Её выдали замуж не потому, что любили.
И не потому, что верили в её будущее.
Её просто… списали.
Грязная, капризная, упрямая — она не прижилась ни в доме, ни в монастыре. Слишком неудобная, слишком «неправильная», слишком… чужая. И потому её отправляют далеко в горы, в обедневший дом, где не ждут ни любви, ни благодарности — только приданое.
Но дорога к новой жизни обрывается ледяной рекой.
И когда девушку вытаскивают из воды, в дом возвращается не та, кого туда привезли.
Она всё та же — и уже совсем другая.
Тише. Внимательнее. Страннее.
Она морщится от запахов, которые раньше не замечала.
Задумывается над вещами, о которых раньше и не слышала.
И иногда ловит себя на мыслях, которые не может объяснить даже самой себе.
Слишком правильных. Слишком… чужих.
В доме, где её считают грязной не только телом, но и душой, перемены начинаются с малого: с чистых рук, тёплого очага и странных решений, которые почему-то работают.
Свекровь наблюдает.
Слуги перешёптываются.
Деревня начинает говорить.
А где-то далеко возвращается мужчина, который даже не знает, какую невесту ему на самом деле отдали.
Но самое опасное — не перемены в доме.
А то, что внутри неё самой постепенно складывается из обрывков, ощущений и чужих мыслей.
И однажды ей придётся понять:
она стала другой…
или всегда была не той, за кого её принимали?
Глава 1
1127 год, Савойские Альпы, дорога к Монревелю
Анна сидела в телеге, поджав под себя ноги в грязных шерстяных чулках, и с таким видом ковыряла ногтем подсохшую корку воска на боковой доске, будто это была не дорога в горы, а скучнейшая из воскресных служб. Телега качалась на камнях, оси стонали, мокрые после ночного дождя еловые ветви царапали брезентовый верх, а от лошадей тянуло паром, навозом и мокрой шкурой. Ветер лез под плащ, бил в лицо холодной сыростью и запутывался в её давно не расчёсанных волосах. Анна не поправляла их нарочно. Пускай висят сосульками. Пускай воняют дымом, салом и старым потом. Пускай мать морщится всякий раз, когда смотрит на дочь, словно та не девка, а корзина протухших яблок.
Это доставляло Анне злую, детскую радость.
Напротив сидела её мать, дама по имени Агнесса, сухая, ровная, как хорошо вытянутая нить, в тёплом тёмно-синем плаще с меховой оторочкой. Мать держала спину так прямо, словно дорога была застлана шёлком, а не разбита копытами и весенними потоками. На коленях у неё лежали чётки, пальцы перебирали костяные бусины быстро, почти сердито. Рядом с ней — маленький дорожный сундук, ларец с бумагами, шкатулка с печатью отца, перевязанная тесьмой. Всё аккуратно. Всё на своём месте. Всё в полном порядке. Кроме дочери.
Отец ехал верхом сбоку от телеги. Его серый конь то и дело фыркал и поднимал голову, встряхивая ремнями уздечки. Этьен Даммар был человеком крепким, с тяжёлой, привычной к деньгам рукой и красным от ветра лицом. Он торговал кожами, сукном, свечным салом, зерном — всем, что могло принести прибыль. У него были две добротные городские лавки, склад, дом с каменным низом и деревянным верхом, погреба, работники, связи с монастырём и священниками. Он привык считать, сколько стоит бочка соли, сколько — добрый мех, сколько — упрямая дочь, которой семнадцать бед на один грязный чепец.
Анне было девятнадцать, и она была его позором.
Не потому, что была дурна лицом. Скорее наоборот. Бог, видимо, посмеялся и дал этой ленивой твари такие черты, за которые иные матери готовы были бы пешком идти в Лион и обратно, только бы пристроить дочь получше. Кожа у Анны, когда её удавалось отмыть, была белой, почти прозрачной. Волосы — светлые, густые, тяжёлые. Глаза — ясные, голубые, как лёд в тени. Черты лица маленькие, кукольные: рот, нос, подбородок. Но всё это портилось тем, что Анна не желала следить ни за собой, ни за одеждой, ни за манерами. Она могла три дня ходить в одной нижней рубахе, уронить жир на подол и даже не попытаться стереть, чесать голову шпилькой на глазах у гостей, жевать корку хлеба, когда за столом читали жития святых, и хохотать там, где следовало склонить голову.
Мать говорила: бесстыдная.
Отец говорил: бесполезная.
Исповедник говорил: душа в лености смердит хуже тела.
Анна на всё это отвечала одинаково — пожимала плечом, кривила рот и делала ещё хуже.
Телега подскочила на камне, сундук ударился углом о борт. Агнесса резко вскинула голову.
— Сиди прямо, — сказала она, глядя не на сундук, а на дочь. — Хоть раз в жизни веди себя как женщина.
Анна лениво повернулась к ней.
— А я кто? Осёл?
— Ты почти им и стала.
— Осла хотя бы не тащат в горы на продажу.
У матери задёргалась тонкая жилка у виска. Этьен, ехавший сбоку, услышал и глухо бросил, не оборачиваясь:
— Закрой рот.
Анна вытянула губы, изображая покорность, и на мгновение действительно замолчала. Только на мгновение. Молчать она не умела так же, как не умела штопать, прясть, молиться без зевоты и держать язык за зубами.
Она высунулась из телеги, чтобы посмотреть вниз, на дорогу. Под колёсами хлюпала грязь, между камнями стекала мутная талая вода. Дальше, за изломом тропы, темнели сосны, а ещё ниже блестела река — быстрая, ледяная, с белыми шапками пены. Весна только-только сдвинулась с места. На тёплых склонах уже проступала молодая трава, но в расщелинах, куда не заглядывало солнце, ещё лежал серый снег. Воздух пах смолой, мокрой корой, конским потом и талой водой. Горы давили сверху, как стены.
Анна ненавидела эту дорогу, ненавидела холод, ненавидела лес, ненавидела всё, что было не городом, не лавкой, не шумным рынком, где можно спрятаться в толпе, подслушать грубые шутки кожевников, улыбнуться чужому молодому рту и сделать вид, что жизнь — длинная, а расплата бывает только в проповедях.
Теперь расплата ехала рядом с ней в образе матери.
Агнесса, будто угадав её мысли, сказала ровно:
— Госпожа Беатриса де Монревель оказала нам честь, согласившись принять тебя в дом.
Анна фыркнула.
— Приданое оказало честь. Не я.
— И это больше, чем ты заслужила.
— Ах, конечно. Я же грязь. Ты это с утра ещё не говорила.
— Я скажу столько раз, сколько потребуется, пока в твою глупую голову хоть что-нибудь войдёт.
— Поздновато. Вы меня уже везёте. В горы. К охотникам, скорнякам и ветру в щелях. Какая теперь разница, что войдёт в мою голову? Мне бы шапку потеплее.
Мать так резко сжала чётки, что костяные бусины скрипнули.
— Не смей издеваться.
— А что мне ещё остаётся? Монастырь меня не взял. Любезный брат Готье из Сен-Мартена так краснел, когда говорил, что мои обеты не будут угодны Господу, будто сам грешил со мной на сеновале.
Этьен осадил коня и повернул голову. На его тяжёлом лице было то выражение, от которого работники в лавке сразу начинали шевелиться быстрее.
— Ещё слово о монастыре, — сказал он негромко, — и я велю заткнуть тебе рот тряпкой до самого Монревеля.
Анна посмотрела на него с холодным, почти ленивым любопытством. В её взгляде не было ни страха, ни уважения — только упрямая, глупая злость человека, который слишком долго думал, что всё сойдёт с рук.
Сошло не всё.
Когда минувшей осенью отец впервые заговорил о монастыре, она расхохоталась. Не потому, что было весело. От неожиданности. Анна всегда думала, что её будут ругать, бранить, тащить к исповеди, запирать, бить, в конце концов. Но чтобы постриг? Чтобы навсегда обрезать волосы, затянуть в грубую шерсть, заставить вставать ночью по колоколу, молчать за столом, шить для чужих, молиться до судорог в коленях и смотреть на мир сквозь решётку?
Нет.
Она тогда так и сказала отцу: лучше сдохнуть.
Отец ответил, что это можно устроить после пострига, если она не уймётся.
Анна была уверена, что найдёт выход. Она всегда находила обходные тропы там, где другие послушно шли по дороге. У неё было мало ума, мало терпения и совсем не было стыда, но хитрости на маленькие пакости хватало. Ей казалось, этого достаточно.
Той же осенью в дом приехал молодой торговец из Гренобля — дальний знакомый отца, с хорошими сапогами, тонкими пальцами и веселыми глазами. Он пробыл три дня, ел за их столом, смеялся над шутками Этьена, щурился на огонь и однажды вечером, когда на дворе уже стемнело, а в сенях пахло мокрой шерстью и яблочной кожурой, слишком долго посмотрел на Анну. Она заметила. Она всегда замечала такие взгляды.
Через два дня она сама пошла туда, куда ходить не следовало.
Не из любви. Не из страсти. Даже не из любопытства, хотя его тоже было немало. Из злой, самоуверенной уверенности, что если станет «нечистой», всё рухнет. Никакого монастыря. Никакого брака. Родители поноют, поплачут, пошипят — и смирятся. Кому нужна девка, которая уже побывала в мужских руках? Кому нужна такая жена? Кто захочет связаться с опозоренной?
Оказалось — захотят.
Сначала был скандал. Мать бледнела, потом краснела, потом молилась, потом шептала на неё такие слова, от которых у Анны звенело в ушах. Отец впервые ударил её не ладонью, а ремнём. Исповедник говорил долго, с тяжёлым отвращением. Потом был разговор в монастыре, куда всё же попробовали её пристроить — на покаяние, на отсечение греха, на закрытые двери. Монастырь отказал. Слишком громкая история. Слишком большой риск. Слишком мало раскаяния. Анна и там умудрилась ответить настоятельнице, что монастырские стены не моют души лучше, чем баня — ноги.
После этого отец будто окаменел. Он больше не кричал. Просто начал искать, куда выгодно и тихо сбыть это несчастье.
И нашёл.
Дом де Монревель стоял высоко в горах, в стороне от больших дорог. Старый род, бедный, но упрямый. Люди там держали овец, снимали шкуры с добычи, выделывали кожу, торговали мехами, охотничьими ножнами, рукавицами, тёплыми плащами. Сын хозяйки, Рено де Монревель, большую часть года проводил в разъездах и на охоте. Дом был нещедрый, ветреный, деревянный, пахнущий дымом и зверем. Зато имя у рода было честное, без позора, а сама Беатриса де Монревель, овдовевшая много лет назад, согласилась принять невестку с хорошим приданым, не задавая лишних вопросов. Или почти не задавая.
Анна тогда поняла: её не спасло даже это.
Её не оттолкнули. Её просто продали дешевле, чем мечтали раньше, но дороже, чем она, по мнению отца, стоила теперь.
Телега качнулась снова. Мать поправила край плаща и посмотрела на дочь долгим, утомлённым взглядом.
— Ты могла бы хоть сегодня быть чистой, — сказала она. — Хоть сегодня.
Анна опустила глаза на свои руки. Под ногтями чернела грязь. На рукаве засохло что-то жирное. Волосы под чепцом сбились в колтуны. Она знала, какой от неё идёт запах. Знала и нарочно не меняла ничего с самого утра, хотя служанка Мари перед отъездом принесла ей таз тёплой воды и чистую сорочку.
Анна вылила воду под лавку.
— Пусть они увидят, кого берут, — сказала она тогда Мари. — Может, передумают.
Не передумали.
Теперь ей оставалось только делать вид, будто и это тоже было её решением.
— А если я чистая, вы сразу полюбите меня? — спросила она у матери. — Или хотя бы оставите в покое?
Агнесса медленно перекрестилась.
— Я бы предпочла, чтобы ты впервые в жизни подумала не о себе.
Анна закатила глаза и откинулась на жесткий мешок с дорожным бельём. От телеги пахло мокрым деревом. Где-то в глубине сундука тихо звякнули серебряные кубки из приданого. Там были скатерти, отрезы хорошего сукна, меха, подсвечники, несколько кусков дорогой окрашенной кожи, сундук белья, серебряная чаша, пара шёлковых лент, иглы, пуговицы, домашняя утварь, даже маленькое распятие в деревянном футляре. Всё, что должно было показать Монревелю: невестка хоть и с придурью, но не с пустыми руками.
Анна зло усмехнулась. Выходит, ценность всё-таки можно было сложить в сундук и перевязать ремнями.
К полудню дорога стала ещё хуже. Колёса вязли в грязи, потом цеплялись за камни. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы слуги подталкивали телегу, а отец ругался на возницу. Сосны стали гуще, небо — уже, воздух — холоднее. Впереди показались крыши нескольких домов, вросших в склон. Из труб тянуло сизым дымом. У забора стояли дети в грубых коротких куртках и смотрели на проезжающих молча, настороженно. Одна старуха в коричневом платке перекрестилась, увидев герб на сундуке.
— Это уже их земли? — спросила Анна.
Никто не ответил.
Она приподнялась, вытянула шею и увидела дальше, на пригорке, длинный деревянный дом под крутой крышей. Крыша была тёмная, местами латанная, тяжёлая от старой смолы. Под навесом висели сушиться шкуры. Возле стены громоздились чурбаки, дрова, какие-то ящики, охотничьи силки. Чуть поодаль тянулся низкий сарай. Всё было серое, крепкое, насквозь продутое ветром. Не дом — большой упрямый сундук, который забыли посреди горы.
Анне стало нехорошо.
Вот сюда.
Сюда её везли.
Из города, где было хоть какое-то движение, хоть какие-то лица, хоть витрины лавок, хоть звон колоколов, хоть мостовая, хоть тёплая пекарня за углом. Сюда, где по вечерам наверняка слышно только собак, ветер и овец.
— Я не выйду, — сказала она вдруг.
Мать даже не моргнула.
— Выйдешь.
— Нет.
— Ещё как.
— Я сказала — нет.
Этьен, не поворачивая головы, крикнул вознице, чтобы тот остановил. Телега дернулась, лошади вскинули морды. Отец подъехал ближе, опустил руку на борт и посмотрел на дочь сверху вниз.
— Ты сейчас выйдешь, — сказал он. — Сама. Или я стащу тебя за волосы.
Анна вскинула подбородок. В этом движении было столько же гордости, сколько глупости.
— Попробуй.
Он действительно попробовал.
Мгновение спустя его тяжёлая ладонь ухватила её за локоть так, что ткань врезалась в кожу. Анна взвизгнула, лягнула доску, зацепилась чулком за щербину и, вырываясь, ударила его свободной рукой по лицу. Удар вышел слабый, больше шумный, чем болезненный, но этого хватило, чтобы у возницы отвисла челюсть, а мать тихо ахнула.
Этьен замер. Потом медленно, с ледяным спокойствием, разжал пальцы.
— Господи, — выдохнула Агнесса. — Дьявол в ней сидит.
— Не дьявол, — сказала Анна, задыхаясь. — Я сама.
Она соскочила с телеги прежде, чем отец успел схватить её снова, и, путаясь в подоле, бросилась вниз по склону, туда, где дорога делала поворот к реке. Под ногами скользили камни и мокрая трава. Плащ цеплялся за кусты. За спиной кто-то закричал — мать, возница, может быть, даже отец, но Анна уже не слушала. Она бежала, ничего толком не видя перед собой, только с одной яркой, дурной мыслью: не туда. Куда угодно, только не туда.
Ветер ударил в лицо сильнее. Снизу ревела вода. Дорога сузилась, слева вырос серый валун, справа обрывался склон. Река неслась внизу, вспененная, злая, холодная. Анна остановилась на мгновение, хватая ртом воздух. Башмаки разъехались в грязи. За спиной послышались быстрые тяжёлые шаги — отец или слуга.
— Анна! — рявкнул Этьен. — Стой!
Она обернулась через плечо и увидела его в нескольких шагах, бледного от ярости. За ним, подбирая юбки, спускалась мать. Ещё выше топтались двое слуг. Всё происходило нелепо, некрасиво, по-скотски. Вот так её и будут тащить дальше — за руку, за волосы, за шиворот, как упирающуюся козу.
Эта мысль и добила её.
— Не пойду! — крикнула Анна, сама не слыша собственного голоса за ревом воды. — Слышишь? Не пойду!
Она шагнула назад — резко, зло, наудачу, будто сам воздух должен был поддержать её упрямство.
Под пяткой оказался не камень, а мокрый мох.
Мир вдруг ушёл из-под ног.
Сначала был короткий, оглушающий миг пустоты, когда тело ещё не поняло, что падает. Потом — удар о ледяную воду, такой страшный, что из груди вышибло и воздух, и крик. Холод вонзился сразу везде: в спину, в шею, под рёбра, в рот, в уши, в глаза. Анна захлебнулась, рванулась вверх, не понимая, где верх и есть ли он вообще. Плащ намок и потянул вниз. Подол опутал ноги. Волосы, тяжёлые и грязные, прилипли к лицу. Вода тащила, крутила, била о камни.
Она барахталась вслепую, в дикой животной панике. Пальцы скребли по чему-то скользкому, не находили опоры. В рот лилась ледяная горечь. В ушах стоял гул, будто рядом звонили все колокола сразу. На миг сквозь пену мелькнуло небо — белёсое, далёкое — и тут же исчезло под чёрной водой.
Анна никогда не умела плавать. Вода пугала её с детства: глубиной, холодом, тем, как тихо и безжалостно она принимает крик. Теперь страх стал телом. Река вошла в неё целиком, забрала дыхание, силу, мысли. Осталось только одно: нет, нет, нет, не хочу, не так, не здесь…
Кто-то схватил её за ворот.
Потом — за волосы.
Боль прострелила кожу головы, резкая, спасительная. Анну рванули вверх, ударили плечом о камень, снова потащили. Она кашляла, захлёбываясь, ничего не видела. Мир был из воды, боли и чужих голосов.
— Держи! — За руку её! — Осторожнее, Господи помилуй… — Тащи к берегу!
Её выволокли на гальку. Тело било крупной дрожью так, что зубы стучали сами по себе. Плащ был тяжёл как мёртвый зверь. Кто-то перевернул её на бок, надавил между лопатками. Изо рта хлынула вода вперемешку с желчью. Анна закашлялась так, будто горло разрывали изнутри.
— Дышит, — сказал мужской голос. — Дышит.
Её трясли, звали по имени, ругались, крестились. Она слышала всё будто издалека, сквозь ватный гул.
Потом стало темно.
А потом — слишком светло.
Сначала она почувствовала запах. Дым. Мокрая шерсть. Смола. Чей-то пот. Ещё — холодную ткань под щекой и острую боль в виске. Где-то рядом скрипели половицы или колёса — нет, не колёса. Дерево. Дом? Сарай? Она лежала на чём-то жёстком. На лавке? На полу? Мир медленно собирался из отдельных кусков и никак не хотел складываться.
Анна открыла глаза.
Над ней был тёмный потолок из деревянных балок, между которыми торчал мох. Из щели у стены тянуло белым светом. У самого лица колыхался огонь — не свеча, слишком рыжий, слишком живой. Очаг. Голоса слышались низкие, чужие. Один женский. Два мужских. Кто-то сказал что-то быстро, на местном наречии, и Анна почему-то не сразу поняла смысл слов, хотя должна была понять.
Она моргнула.
Над ней склонилась незнакомая женщина с вытянутым, строгим лицом. На её голове был тёмный плат, ворот плаща подбит мехом. Женщина смотрела не с материнской тревогой и не со служаночьим испугом — внимательно, цепко, почти настороженно. Позади неё маячили двое мужчин в грубой охотничьей одежде. Один держал в руках её мокрый чепец. Другой — деревянную кружку.
Анна перевела взгляд на собственные руки.
Маленькие. Побелевшие от холода. С посиневшими ногтями. На запястье — красная царапина, которой она не помнила.
Что-то было не так.
Не просто не так — страшно, неправильно, чуждо.
Она резко села, задыхаясь, и увидела вокруг не комнату в отцовском доме, не телегу, не мать, не серый склон над рекой, а низкое помещение с дымным светом, шкурами на стене, железным котлом у огня и незнакомыми лицами, которые смотрели на неё так, будто ждали не слов, а чуда или новой беды.
Анна уставилась на них в немом, ледяном ужасе.
И не поняла, где находится.
Глава 2
2026 год
— Нет, мама, если ты ещё раз скажешь слово «химия», я сама тебя в этот порошок заверну и постираю.
Анна, не поднимая головы, прикусила нитку зубами и резко потянула, отрывая её от кожи. Шов лёг ровно, плотно, как она и хотела. Тонкая полоска тёмно-коньячного меха легла вдоль края мягкой кожаной варежки, и вещь сразу стала выглядеть так, будто её купили не на ярмарке мастеров под дождём, а в дорогом шоуруме, где продавщицы смотрят на тебя с лицом «вы вообще можете себе это позволить?».
— Я не говорю «химия», я говорю — яд, — спокойно ответила женщина у окна и, не оборачиваясь, стряхнула в чашку горсть сушёной мяты. — Ты вообще понимаешь, чем ты дышишь? Чем ты мажешься? Чем моешься?
— Я понимаю, что у меня есть клиентка, которой надо спасти белую дублёнку после вина, мандаринов, двух детей и одного развода, — Анна подцепила ножничками край шва и откинулась на спинку стула. — И если я начну мыть кожу твоим настоем из коры, сена и святого духа, меня потом же этой дублёнкой и задушат.
— Ты смеёшься, а потом будешь болеть печенью.
— Мама, я не нюхаю растворитель ложкой.
— Пока не нюхаешь.
Анна закатила глаза и подняла голову. За окном стоял конец апреля — не тот ласковый, открытка-цветочки, а тот, который вечно в грязи, с холодным ветром и неожиданным солнцем. Во дворе старого дома дрожали от сквозняка пластиковые бутылки, надетые на молодую рассаду. У крыльца темнели ящики с землёй, моток поливочного шланга лежал, как усталая змея, а у сарая стояли две огромные бочки, одна с дождевой водой, вторая — с каким-то травяным настоем, который свекровь гордо называла «живым удобрением», а Анна — «ферментированной пыткой для носа».
Мастерская занимала бывшую летнюю кухню на даче. Когда-то здесь готовили на плитке, варили варенье и сушили яблоки, теперь же вдоль стены стояли стеллажи с рулонами кожи, коробками фурнитуры, банками воска, нитками, ножами, пробойниками, выкройками, молниями, меховыми обрезками, ременными пряжками и пакетами с заказами. У окна — швейная машина, хорошая, тяжёлая, надёжная, рядом — маленькая лампа, увеличительное стекло и чашка остывшего кофе. Запах стоял любимый: кожа, мех, воск, древесная пыль, крепкий кофе, немного железа и — из-за открытой двери — влажная земля и первые побеги укропа.
Анна этот запах любила почти так же, как тишину после сообщения клиента «вау, это лучше, чем было». В такие моменты ей казалось, что мир если и не прекрасен, то хотя бы терпим.
— Ты опять сидишь сутками, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Поясницу сорвёшь.
— Какой трогательный переход от «яд» к «пояснице».
— Я женщина последовательная. Сначала душа, потом спина.
Анна усмехнулась. Со свекровью у них были отношения странные, местами даже смешные. Они не были подругами и, если честно, не стремились к этому. Просто обе были слишком деятельными, слишком уверенными в собственной правоте и слишком упрямыми, чтобы тихо существовать рядом. Первая неделя после свадьбы с Ильёй прошла под лозунгом: «Кто из нас тут хозяйка?» Вторая — под лозунгом: «Почему у вас вся кастрюля сковородок не по размеру?» Третья — под знаком сепарации мусора, когда Анна едва не ушла из дома с пакетами и своим чувством достоинства, а свекровь — с выражением лица «я родила сына, а получила ещё одну больную на голову женщину».
Потом они каким-то чудом договорились. Не о любви — о правилах. Свекровь не лезла в мастерскую с мокрыми тряпками и нравоучениями про «надо было выбрать бухгалтерию, а не кожу». Анна не трогала баночки с сушёными травами, развешанные в доме, и не комментировала фразы вроде «мы теперь хлеб едим только на закваске, дрожжи портят кишечник и карму». Обе соблюдали дистанцию, обе язвили, обе временами были невыносимы, и обе почему-то прекрасно понимали друг друга в главном: дом должен работать, еда — быть вкусной, вещи — полезными, а мужчина в центре этого хозяйственного урагана вечно не догоняет, насколько ему повезло.
— Илья когда приедет? — спросила свекровь.
— Сказал, к вечеру. Если клиент не утопит его в канализации.
— У него руки золотые.
— У него характер кисельный, мама.
— Не кисельный, а мягкий.
— Ты это называешь «мягкий», я — «сыночка-корзиночка». Разница в формулировке.
Свекровь наконец повернулась. Она была сухощавая, подтянутая, с хорошими скулами, прямой спиной и тем видом особенной женщины за пятьдесят, которая умеет и пирог испечь, и человека взглядом обнулить. Волосы собраны в узел, лицо без косметики, руки пахнут мятой, землёй и мылом. Мыло она варила сама — с травами, глиной, маслами, какими-то своими священными ритуалами, и Анна, к собственному изумлению, давно уже пользовалась именно им, потому что оно действительно было хорошим.
— Ты над ним издеваешься, — заметила свекровь.
— Потому что могу.
— Потому что любишь.
— Не драматизируй.
— Я? Это ты три часа выбирала цвет нити для его перчаток.
Анна посмотрела на стол, где лежала почти готовая пара мужских перчаток из мягкой тёплой кожи — серо-коричневых, с тёмно-рыжей подкладкой. Крупная мужская ладонь, длинные пальцы, крепкое запястье. Она делала их не на заказ. Просто так. Потому что прежняя пара у Ильи давно умерла смертью храбрых в подвале какого-то новостроя, а ему было всё равно. Он ходил в этих растянутых, потерявших форму обносках с тем спокойствием мужчины, который и в пакете из супермаркета способен выглядеть так, будто это концептуальный выбор.
Илья вообще был человеком безобидным. Не дурак, не лентяй, не хам. Высокий, плечистый, с хорошими руками сантехника, спокойным взглядом, тёмно-рыжими волосами и привычкой говорить «да ладно, разберёмся» даже тогда, когда всё уже горело. Он не умел ругаться красиво, не любил конфликты, избегал ссор, и иногда Анне хотелось либо поцеловать его, либо слегка придушить чем-нибудь мягким. Потому что мужчине с таким ростом, с такими плечами и с таким лицом грех быть настолько покладистым.
— У него вкус как у бетонной стены, — сказала Анна. — Если я не выберу цвет нити, он наденет что угодно.
— Вот и хорошо. Не придирается.
— Это не хорошо. Это бесит.
Свекровь подошла ближе, посмотрела на перчатки и довольно хмыкнула.
— Красивые.
— Я знаю.
— Скромность сегодня тоже не твоя сильная сторона?
— А зачем? У меня есть сильные стороны поинтереснее.
Свекровь вскинула бровь. Анна невозмутимо взялась за следующую выкройку.
Она любила свою работу до дрожи в пальцах. Любила не только кожу и мех — любила возможность сделать из чужой затёртой, уставшей вещи что-то красивое, удобное, живое. Любила придумывать детали, сочетать фактуры, искать не очевидное. Могла полночи просидеть над одной сумкой, выбирая, какой будет кант, какая пряжка, нужен ли здесь тонкий меховой край или будет слишком. Могла внезапно остановиться посреди ужина, схватить салфетку и начать рисовать, если в голову приходила новая форма клапана или необычный способ соединить кожаные полосы. У неё не было модного образования, громкого имени, дизайнерской студии и глянцевых интервью. Были руки, глаз, вкус и упрямство. Иногда этого хватало больше, чем дипломов.
На стене над столом висели эскизы: жилетка с асимметричным запахом, короткая куртка с меховой спинкой, жёсткая поясная сумка, детские варежки с контрастным отворотом, подушки из грубого льна с кожаными вставками, декоративный короб для дров, плед с широким меховым кантом. На подоконнике лежали сухие веточки лаванды, кусок старого сукна и маленький глиняный горшок с тимьяном. Анна иногда брала травы у свекрови не потому, что внезапно уверовала в натуральное земледелие, а потому что запахи действительно работали. Лаванда в подушках. Мята в шкафу. Полынь от моли. Можжевельник для аромата в прихожей. Кожа, мех, дерево и травы — вместе это звучало так, как не звучал ни один магазинный освежитель воздуха.
Телефон завибрировал на столе. Анна схватила его, взглянула на экран и хмыкнула.
— Ну вот. Явление сантехнического Христа откладывается.
— Что опять?
— У клиента потекло там, где никто не ждал, — прочитала она. — «Зай, задержусь. Не ругайся. Купи, пожалуйста, хлеб». Посмотри, как изящно он вписал хлеб между катастрофой и просьбой о помиловании.
— Купишь.
— Конечно. Я же хорошая жена.
— Ты язва.
— А ты это говоришь с такой теплотой, что мне даже неловко.
Свекровь фыркнула, но улыбнулась в чашку. В этой улыбке было нечто знакомое. Не материнское, не дружеское — скорее уважение к хорошему удару. Они обе любили словесные шпильки. Просто мать Ильи делала это сухо и тонко, а Анна — с азартом и огоньком.
На кухне хлопнула дверь. С улицы тянуло холодом и запахом мокрой земли. Анна потянулась, выгнула спину, чувствуя, как затекли плечи, и вышла вслед за свекровью в дом.
Дача была не дача в классическом смысле слова, а маленький старый дом на участке за городом, купленный ещё отцом Ильи в девяностых. Дом был деревянный, с пристроенной верандой, печью, узким коридором и низкими потолками. В нём не было ничего красивого в журналовом смысле. Но было то, что Анна любила больше: возможность переделывать. Здесь уже исчезли облезлые клеёнки, страшные ковры и тяжёлые, пахнущие пылью шторы. Появились светлые льняные занавески, полки для банок, ящики для хранения, деревянные короба, плетёные корзины, длинные лавки с подушками, новый крючок для трав на кухне, аккуратные банки со специями, сушёные букеты, светлая скатерть и почти незаметные, но очень удобные мелочи, от которых жизнь становилась лучше.
Она обожала такие мелочи. Не великие жесты, не пафосные ремонты. А вот это: сделать короб под картошку красивым, найти старому табурету новую жизнь, придумать, как провести воду к кухне не через вечное «принеси ведро», сшить накидки на стулья, утеплить дверь войлоком так, чтобы не уродливо, а толково. В этом была какая-то честная радость.
На столе уже стояла кастрюля с супом, тарелка с редиской, лук, банка сметаны, миска с тёплым картофелем в укропе. Свекровь шинковала зелень и, не поднимая головы, сказала:
— К вечеру заморозок будет.
— Угу.
— Помидоры укрыть.
— Угу.
— Перцы занести.
— Угу.
— И не забудь лук-севок проверить.
Анна опёрлась бёдрами о столешницу и вздохнула.
— Иногда мне кажется, что ты меня невесткой брала, а сезонным работником.
— И что характерно, не прогадала.
— Ты удивительно романтичная женщина.
— Я практичная. Это надёжнее.
Анна взяла редиску, вытерла о полотенце и откусила. Острая, сочная, с холодком. За окном солнце вдруг вынырнуло из-за облаков и осветило кухню так ярко, что стеклянные банки на полке вспыхнули медовыми, зелёными и янтарными бликами. В воздухе смешались укроп, мята, тёплая картошка, земля, суп, старое дерево и лёгкий запах дегтярного мыла от собственных рук. Ей внезапно стало хорошо. Так хорошо, что даже удивительно.
— Ты на рынок поедешь? — спросила свекровь.
— После обеда.
— Купи смолу.
— Смолу? Зачем?
— Крышу на сарае подмазать.
— Мы же хотели летом.
— Летом ты придумаешь ещё десять вещей. Делать надо сейчас.
Анна усмехнулась.
— Ты меня знаешь лучше, чем я сама.
— Конечно. Я наблюдаю.
— Это угроза?
— Это опыт.
Илья приехал ближе к семи вечера. Сначала послышался звук машины у ворот, потом хлопнула калитка, потом в коридоре затопали тяжёлые шаги. Анна в это время стояла на веранде и перебирала поддоны с рассадой — томаты, базилик, салат, поздние бархатцы, немного лаванды и один ящик с чем-то экспериментальным, что свекровь назвала «попробуем, вдруг взойдёт». Она подняла голову на звук и машинально улыбнулась.
Илья вошёл в дом, пригнувшись под притолокой. Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, пахнущий улицей, металлом, сыростью и чем-то ещё своим, родным. Волосы взъерошены ветром, на щеке — тёмная полоска от грязной ладони, в руке — пакет с хлебом, который он, конечно, всё-таки не забыл.
— О, мои колхозницы, — сказал он, увидев жену и мать. — Чем кормите страну?
— Собой, — ответила Анна. — А ты чем пахнешь? Ты что, опять ползал в каком-то подвале?
— В двух. Один был с сюрпризом.
— Живым?
— Почти. Там трубу прорвало, а хозяин квартиры решил, что это знак свыше и можно не перекрывать воду.
— И как, перекрыл?
— Хозяина — морально. Воду — физически.
Свекровь забрала у сына пакет, погладила его по плечу и ушла на кухню с тем видом, будто этот выросший мужчина всё ещё нуждается в контроле, супе и сухих носках. Анна проводила её взглядом.
— Ты в курсе, что тебя до сих пор считают мальчиком, которого нужно кормить, сушить и укладывать спать?
Илья подошёл ближе, наклонился и быстро чмокнул её в висок.
— А тебя — стихийным бедствием.
— И кто из нас выиграл?
— Я. Я между вами.
— Ну да. На линии огня.
Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, спокойная, чуть виноватая — как у человека, который и рад бы быть суровым добытчиком, но жизнь сделала из него милого сантехника с терпеливым сердцем. Иногда это раздражало. Чаще — трогало.
— Я тебе кое-что сделала, — сказала Анна.
— Опять?
— Почему «опять» таким тоном? Радоваться надо.
Она ушла в мастерскую, вернулась с перчатками и молча сунула ему в руки. Илья развернул, посмотрел, поднял брови.
— Ань…
— Надень.
— Я и старые носил.
— У тебя старые умерли ещё осенью. Надень.
Он натянул одну перчатку, потом вторую. Селявый, рыжеватый мех внутри, мягкая плотная кожа снаружи, ровный шов по пальцам. Перчатки сели так, будто она делала их по гипсовому слепку. Илья сжал кулак, разжал, провёл ладонью по тыльной стороне, потом поднял глаза на жену.
— Очень круто, — сказал он, и в голосе прозвучало то искреннее восхищение, которое никакими фильтрами не заменишь. — Прям очень.
— Я знаю.
— Спасибо.
— Не за что. Просто мне стыдно смотреть на твои прежние руки.
Он рассмеялся, а потом, совершенно не стесняясь матери, которая громко бряцала посудой на кухне, обнял её одной рукой за талию и притянул к себе. От него пахло холодом, железом, мокрой курткой и хлебом. Анна уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза.
Её жизнь не была идеальной. Денег постоянно не хватало так свободно, как хотелось. Клиенты временами выматывали. Свекровь могла за пять минут довести до нервного смеха. Илья иногда бесил своей мягкостью. Но всё это было живое, настоящее, её. Здесь она понимала, кто она, что умеет, зачем работает и за что отвечает. Здесь был смысл. Здесь были руки, запахи, швы, специи, земля, планы на лето, поддоны с рассадой, споры о травяных настоях и тёплая мужская ладонь на пояснице.
Вечером они сидели на кухне втроём. Ели суп, свежий хлеб, сыр, пили чай с мятой и спорили о том, нужно ли проводить воду в летнюю кухню капитально или можно ещё один сезон побегать с вёдрами. Свекровь настаивала на деревянном коробе и нормальном сливе. Анна говорила, что если делать, то сразу толково: с уклоном, с утеплением и не тяп-ляп. Илья жевал и пытался объяснить двум женщинам, что у него вообще-то не восемь рук и на участке уже половина системы требует переделки.
— Не половина, а две трети, — поправила Анна. — И я тебе сто раз говорила, что шланг через весь двор — это не инженерное решение, а бытовое унижение.
— Зато работает.
— До первого нормального холода.
— До первого твоего психа, — уточнила свекровь.
— Это тоже фактор, — согласился Илья.
— Вот видишь, — сказала свекровь. — Даже он уже знает.
Анна улыбалась, спорила, рисовала пальцем на столе схему, как можно завести воду ближе к дому, и сама не замечала, как всё сильнее увлекается. Её всегда захватывали такие вещи — когда можно было представить, придумать, улучшить. Не просто мечтать, а сделать лучше руками. От этого будто включалось всё внутри.
Потом мыли посуду. Свекровь ушла проверить теплицу и укрыть рассаду на ночь. Илья вышел во двор, чтобы забрать из машины инструменты. Анна осталась одна на кухне, вытерла ладони, поставила на плиту чайник и вдруг заметила на подоконнике старую жестяную банку из-под чая, в которой стояли веточки можжевельника.
Она взяла одну веточку в руки, растёрла пальцами. Аромат был терпкий, холодный, лесной.
— Можно в подушки немного добавить, — сказала она сама себе. — И лаванду. И мяту. Будет не так душно.
Сказала — и замерла.
Почему именно так? Откуда? Она, конечно, уже делала ароматические мешочки и саше, но сама мысль пришла так легко, будто за ней стояла целая цепочка других: как сушить, как набивать, как смешивать, как хранить, как лучше положить возле головы, а как у ног. Мелочи. Очень конкретные, слишком уверенные.
Анна нахмурилась. Потом фыркнула. Устала, вот и всё.
Ночью ветер усилился. Деревья за окном шумели, крыша тихо постанывала, где-то скрипела дверь сарая. Анна долго не спала. Лежала рядом с Ильёй, слушала его ровное дыхание, чувствовала тёплую тяжесть его руки на животе и смотрела в потолок. Мысли, как всегда, лезли одна за другой: про заказ на сумку, про смолу для сарая, про лаванду, про рассаду, про то, что хорошо бы придумать новые зимние варежки — не просто обычные, а с меховым отворотом и кожаной вставкой на ладони, чтобы не скользило. Потом вдруг вспомнился дедовский сундук на чердаке, старый овчинный тулуп, который можно распустить и сделать шикарный жилет. Потом — почему-то — мох между брёвнами в стене, будто она видела его совсем близко. Серо-зелёный, влажный, плотно вбитый в щели. Потом — запах сырого дерева, дыма и какого-то холодного зверя.
Она повернулась на бок.
— Не спишь? — сонно спросил Илья.
— Думаю.
— Опять.
— Опять.
— Не думай до утра.
— Гениальный совет.
Он пробормотал что-то неразборчивое, притянул её ближе и уснул окончательно. Анна улыбнулась в темноту. За окном хлопнула ветка о стену. Вдалеке завыл какой-то деревенский пёс.
Утром они собирались ехать на участок пораньше. Свекровь встала раньше всех, уже гремела в кухне чайником и говорила кому-то по телефону про посадки, настой золы и соседскую грушу, которую опять обрезали как попало. Анна лениво сползла с кровати, накинула длинную футболку, заплела волосы в узел, вышла на веранду и вдохнула прохладный сырой воздух.
Земля пахла так вкусно, что хотелось есть её ложкой. Ночь прошла с небольшим дождём, и теперь на досках веранды блестели капли. На краю участка мокли старые яблони, внизу, за забором, тянулась неглубокая канава с весенней водой. Над грядками поднимался пар. Свекровь уже стояла у теплицы, закутавшись в жилет, и ругалась на какого-то слизня с такой яростью, будто он лично оскорбил честь семьи.
Анна улыбнулась и пошла к ней, сунув руки в карманы спортивных штанов.
— Доброе утро, богиня огорода.
— Доброе. Надень сапоги.
— На веранде сухо.
— А дальше грязь.
— Я сильная независимая женщина, я дойду.
— Потом я буду стирать твои носки.
— Аргумент.
Она вернулась в дом, сунула ноги в резиновые сапоги, натянула старую куртку и вышла снова. У теплицы уже стояли поддоны с рассадой. Свекровь строго оглядела их и сказала:
— Сегодня высаживаем часть капусты. Томаты рано.
— Я и не спорю.
— Потому что ты не сумасшедшая.
— Смотря в чём.
Они работали молча, только иногда перебрасывались короткими репликами. Анна любила эти часы. Земля под пальцами, вода в лейке, тяжесть ящика, шорох листьев, солнечные пятна на плёнке теплицы. Всё простое. Всё настоящее. И в этом простом — странное удовольствие. Будто каждое действие что-то выправляло внутри.
Часов в одиннадцать приехал сосед, привёз доски и долго болтал с Ильёй у ворот. Анна в это время перебирала старый ящик в сарае и нашла там рулон грубой льняной ткани, почти забытой, но целой. Под тканью лежал мешочек с сухой лавандой, уже выветрившейся. Она развязала его, вдохнула слабый аромат и неожиданно подумала: если сделать подушки с лавандой и можжевельником, будет лучше спаться. А если простегать шерсть между двумя слоями плотной ткани, получится хорошее одеяло. И если добавить тонкий кожаный кант, края прослужат дольше. И если…
Анна села прямо на перевёрнутое ведро и уставилась в мешочек.
Откуда это шло? Нет, не сами идеи. Идеи — ладно, она ими жила. Но это ощущение… будто в голове на секунду открылся какой-то длинный коридор, полный готовых решений. Слишком бытовых, слишком конкретных, слишком чужих и при этом пугающе своих.
— Ань! — крикнул Илья со двора. — Ты где?
— В сарае!
— Иди сюда, надо посмотреть, как короб под воду лучше пустить.
Она выпрямилась, сунула мешочек под мышку и вышла на улицу. Илья стоял у дома с соседом и палкой чертил на земле линию.
— Если вести отсюда, — говорил он, — зимой может подмораживать.
— Тогда глубже, — сказала Анна прежде, чем успела подумать.
Оба мужчины обернулись.
— Глубже? — переспросил сосед.
— Ну да. И короб сверху. Деревянный. И если ещё утеплить… — она замолчала, потому что фраза сама выросла в голове уже почти законченной. — Ну… чем-нибудь сухим. Опилками, например. Или… — Она нахмурилась, пытаясь поймать мысль. — Или не опилками. Мхом, наверное, тоже можно. Сухим.
Илья удивлённо посмотрел на неё.
— Откуда ты это знаешь?
— В интернете читала, — быстро ответила она и сама услышала, как глупо это звучит. Конечно, читала. Что только не читаешь, когда однажды начинается ремонт, а потом уже не можешь остановиться.
Но странность всё равно осталась. Небольшая, колючая, как застрявшая под кожей заноза.
После обеда они поехали в строительный магазин и на рынок. Анна выбирала смолу, вертела в руках пучки сушёной лаванды, торговалась за грубую шерсть на набивку, покупала банку воска, мешок земли, лук-севок и пакетик семян, хотя свекровь сказала, что они не взойдут, потому что «не климат». На обратной дороге заехали к старому мосту через речку, потому что Илья хотел показать, где можно взять ещё пару хороших досок у знакомого.
Речка была небольшая, но быстрая после дождей. Вода шла мутная, коричневатая, с белой пеной у камней. У берега стояли голые кусты, трава ещё только пробивалась, воздух был резкий, холодный, пахнущий водой и сырой корой.
— Красиво, — сказала Анна, выходя из машины.
— Холодно, — отозвался Илья.
— Тоже красиво.
Они пошли по влажной тропе вдоль берега. Под ногами чавкала земля. Над водой свисали ветки. Где-то наверху по дороге проехал трактор, и звук разнёсся между склонами глухо, тяжело.
Анна остановилась, глядя на воду.
Странное чувство накрыло так внезапно, что ей пришлось сделать вдох поглубже. Будто она уже видела этот берег. Не этот — и этот. Не сейчас — и когда-то. Те же мокрые камни. Тот же холод. Та же вода, слишком быстрая, слишком живая. Сердце на секунду сжалось без причины.
— Ань? — Илья коснулся её локтя. — Ты чего?
— Не знаю…
Она действительно не знала. Воздух вдруг стал слишком острым. Запах воды — слишком сильным. В голове мелькнуло что-то рваное: мокрые волосы на лице, чужой крик, грубая шерсть, дым, резкий женский голос: «Потерпи, к вечеру будешь дома, там хоть отмоешься». Отмоешься. От тела. От души. От чего-то ещё.
Анна моргнула и отступила на шаг.
— Всё нормально, — сказала она быстро. — Голова чуть кружится.
— Ты ела мало, — немедленно отозвалась свекровь, которая как раз вылезала из машины с пакетом. — Я же говорила, не надо на кофе жить.
— Мама, я не на кофе живу.
— На язве и упрямстве.
— Это калорийно.
Свекровь хотела ответить, но Анна уже не слышала. Шум воды вдруг стал громче, ближе. Мир качнулся, как будто она стояла не на земле, а на плохо закреплённой доске. В висках стукнуло. Перед глазами на миг потемнело, потом вспыхнуло слишком ярко.
Илья успел подхватить её за плечи.
— Аня!
Она открыла рот, собираясь сказать, что всё в порядке, просто душно, просто устала, просто надо сесть, — и не сказала ничего.
В лицо ударил ледяной воздух.
Потом — вода.
Нет, не вода. Память о воде. Или сон. Или ужас, надетый на реальность. Её как будто рвануло сквозь что-то холодное, мокрое, темное. На секунду исчезли и Илья, и весенний берег, и машина, и свекровь с пакетом лаванды. Остался только рев, ледяная боль и чужое тело, дрожащее от холода.
Анна зажмурилась.
А когда открыла глаза, увидела не серое апрельское небо и не знакомое лицо мужа.
Над ней склонилась незнакомая женщина в тёмном плате. За её плечом маячили деревянные балки, шкура на стене, дымный рыжий свет. Пахло мокрой шерстью, смолой, потом и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, старым.
Анна судорожно вдохнула и дёрнулась, пытаясь отодвинуться.
От неё пахло.
Господи, как от неё пахло.
Мокрой грязной шерстью, рекой, чужим телом, старым потом, дымом. Под щекой была грубая ткань. Волосы прилипли к лицу липкими, тяжёлыми прядями. Во рту стоял металлический привкус. И этот запах, этот ужасный запах был так близко, будто сидел у неё прямо под кожей.
— Тише, — сказал мужской голос, незнакомый, глухой. — Очнулась.
— Потерпите ещё, госпожа, — буркнул кто-то другой. — К вечеру уже будете дома. Если так не любите вонь, там вас хоть отмоют.
Отмоют.
Слово ударило куда-то глубже кожи.
Анна моргнула, ничего не понимая. Хотела спросить, где Илья, где машина, где свекровь, почему так пахнет дымом и сырой шкурой, почему эти люди говорят с ней, как с кем-то другим, — но язык будто не послушался. В груди поднялась холодная, бессвязная паника.
Она медленно подняла руку, увидела тонкие, посиневшие от холода пальцы, мокрый рукав, чужую ткань, и в полном, оглушённом смятении уставилась на людей вокруг.
Словно не понимая, что вдруг произошло.
Словно что-то внутри неё сдвинулось — и мир вместе с ним.
Глава 3
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
Первым, что Анна поняла, было не то, что вокруг чужие люди. И даже не то, что она лежит в незнакомом доме на жёсткой лавке, под тяжёлым серым одеялом, от которого пахнет старой овчиной и дымом.
Первым она поняла, что её сейчас вывернет.
Запах ударил так сильно, что на глазах выступили слёзы. Мокрая шерсть. Кислый человеческий пот. Старое дерево, годами напитанное дымом. Влажная шкура, сохнущая где-то совсем близко. Капли речной воды в её волосах. Что-то прелое, застрявшее между досками пола. И поверх всего — жирный запах варева, кипящего в котле у очага. Не еда даже, а тёплый тяжёлый пар, в котором жили лук, звериный жир и что-то травяное, горькое.
Анна резко дёрнулась, пытаясь отползти от этого запаха, от чужих лиц, от собственной мокрой одежды, липнущей к телу, и тут же застонала — виски прострелило болью. В груди закололо так, будто река всё ещё стояла в лёгких.
— Не двигайтесь так, — сказал тот же низкий мужской голос, который она уже слышала сквозь туман. — Вы и так еле откашлялись.
Она уставилась на говорившего.
Мужчина был широк в плечах, тёмен от ветра и солнца, в плотной шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На его шее висел маленький деревянный крест. Пахло от него дымом, мокрой собакой и железом. Волосы коротко острижены, нос переломан когда-то давно. На руках — шрамы и въевшаяся в складки кожи чёрная грязь.
Анна моргнула, потом перевела взгляд на женщину в плате. Та стояла ближе всех, сложив руки на груди. Лицо у неё было тонкое, сухое, с прямым носом и крепко сжатыми губами. На вороте тёмного платья серел мех, вытертый, но дорогой. Глаза — внимательные, холодноватые, как вода в медном тазу на рассвете.
Эта женщина смотрела на Анну так, будто та была не пострадавшей девушкой, а сомнительной покупкой, которую привезли в дом сырой и с трещиной по боку.
— Ну? — сказала она наконец. — Узнаёшь меня?
Анна открыла рот.
И не сразу поняла, что знает эти слова. Что должна знать. Что они не чужие. Язык будто запнулся не на смысле, а на чём-то глубже — на самом себе.
— Я… — Голос у неё вышел сиплый, чужой. — Воды.
— Рано. — Женщина и не подумала подать кружку. — Сначала скажи, ты понимаешь, где находишься?
Анна судорожно провела языком по сухим губам. В голове было мутно, как после тяжёлой болезни. Она знала, что надо ответить. Знала, что эти люди ждут чего-то определённого. Но вместо ясной мысли в ней жили только куски: ледяная река, чужие руки, боль в голове, запах дыма, низкий потолок, шкура на стене… и ещё почему-то отчётливая, почти оскорбительная мысль: если немедленно не снять с себя это мокрое, вонючее тряпьё, можно просто умереть от омерзения.
Она посмотрела вниз.
На ней была грубая, тяжёлая от влаги верхняя юбка тёмно-бурого цвета, нижняя рубаха, липнущая к коже, шнурованный корсаж, сбившийся на бок, и шерстяной плащ, который кто-то уже стащил до пояса, но не снял целиком. Всё это намокло, воняло рекой, дымом, потом и старой овчиной. На запястье виднелась ссадина. Под ногтями — грязь.
Грязь.
Анна вскинула руки к голове, зацепила мокрые пряди и замерла. Волосы были длинные. Слишком длинные. Тяжёлые, спутанные, и вовсе не того ощущения, к которому она привыкла. Они липли к щекам, шее, плечам. Чепца на голове не было. Под пальцами — кожа, дрожащая от холода.
Она медленно подняла глаза на женщину.
— Это что? — спросила она шёпотом.
В комнате повисла тишина.
Мужчина с переломанным носом хмыкнул. Другой, помоложе, переступил с ноги на ногу. Женщина в плате даже не моргнула.
— Это мой дом, — ответила она сухо. — И если ты вправду так ударилась головой, что не понимаешь очевидного, то день у меня будет длиннее, чем я думала.
Анна уставилась на неё во все глаза.
И в эту же секунду где-то на самом краю сознания, как тонкий нож, мелькнуло имя.
Беатриса.
Не «госпожа», не «женщина», не «хозяйка». Беатриса.
Имя пришло само, без усилия, без размышления, будто давно лежало внутри и просто поднялось наверх.
Анна вздрогнула.
Женщина заметила это.
— Узнала всё-таки.
Анна медленно кивнула, хотя совершенно не понимала, почему кивает.
— Хорошо. Значит, не окончательная дура, — сказала Беатриса де Монревель. — Мартен, дай ей воды. По чуть-чуть.
Мужчина с переломанным носом подал ей деревянную кружку. Анна взяла её обеими руками и тут же почувствовала ещё один удар странности — кружка была шершавая, тёплая, пахла деревом и дымом, и пальцы знали, как её держать. Но в глубине, очень глубоко, всплыло иное: белая керамика, гладкий край, холод стеклянного графина, чистая вода без запаха…
Мысль мелькнула и исчезла так быстро, что Анна даже не успела удивиться.
Вода оказалась прохладной, с лёгким привкусом дерева и железа. Она выпила жадно, закашлялась и прижала кружку к груди.
Беатриса смотрела, не скрывая неодобрения.
— Я предупреждала твоего отца, — сказала она наконец. — Если мне везут невестку, которая не умеет ходить по дороге, это дурной знак.
Слова были простыми, но в них сквозило раздражение женщины, у которой и без того хватает дел, а тут ей ещё привезли утопленницу с приданым.
Анна медленно перевела взгляд с Беатрисы на мужчин, потом на очаг, потом снова на неё.
Снова — будто острым краем по памяти — мелькнули другие лица.
Мужчина в тёмном плаще, тяжёлые удила, серый конь. Сухая женщина с чётками и губами, поджатыми как нитка. Телега. Грязь. Крик. Склон. Река.
Отец.
Мать.
Она сжала кружку так сильно, что пальцы побелели.
— Где… — Голос снова сорвался. — Где мой отец?
— Уехал, — ответила Беатриса. — И, надеюсь, уже достаточно далеко, чтобы не видеть, как ты приходишь в себя. Ему и без того было не по себе.
Анна нахмурилась.
Не по себе.
Да. Было. Она это вдруг увидела — отца, стоящего у края реки, мокрый плащ, бледное от злости лицо, тяжёлое дыхание. И мать — белая как воск, с глазами, полными не страха даже, а унижения. Потому что всё опять вышло мерзко. Некрасиво. С позором.
С позором.
Мысль резанула неожиданно остро. Анна сама не поняла, отчего ей стало так тесно в груди. Ещё час назад — или день? — или вечность? — всё это, кажется, казалось ей смешным. Упрямством. Победой. А сейчас от одного воспоминания о собственной мокрой, грязной, растрёпанной фигуре на берегу хотелось сгореть со стыда.
Она зажмурилась.
Беатриса подошла на шаг ближе.
— Ты меня слышишь, Анна?
Анна.
Имя тоже было её. И не её. Словно кто-то произнёс его изнутри головы и снаружи одновременно.
Она медленно открыла глаза.
— Слышу.
— Тогда слушай внимательно. — Беатриса говорила ровно, без крика, но так, что у мужчин за её спиной сразу вытянулись лица. — Ты жива. Это уже лучше, чем могло быть. Ты в доме Монревелей. До вечера останешься здесь, в малой комнате. Лечить твою гордость мне некогда, а лечить твою глупость, боюсь, поздно. Но если ты в ближайший час не начнёшь снова шипеть, царапаться и вопить, как до реки, я сочту это добрым знаком.
Мужчина помоложе фыркнул и тут же сделал вид, что кашляет.
Анна медленно посмотрела на него.
Лицо у него было совсем молодое, загорелое, с мягким ещё ртом и веснушками на переносице. Волосы пахли козьим жиром. Башмаки — мокрой землёй. И у него под ногтями, Господи помилуй, тоже была грязь.
Странное раздражение подкатило к горлу.
Не на него даже. На всё. На комнату, на запах, на мокрую ткань, на липкие волосы, на собственное тело, которое дрожало не переставая.
— Мне надо помыться, — сказала она прежде, чем успела подумать, как это прозвучит.
Все трое уставились на неё.
Беатриса вскинула брови.
— Что?
— Помыться, — повторила Анна, уже тише, потому что сама услышала в своём голосе что-то слишком резкое, чуждое этой комнате, этому веку, этим людям. — Мне… мне холодно. И… — Она сглотнула. — Я воняю.
Повисла такая тишина, что слышно стало, как в очаге лопнула смоляная полешка.
Потом молодой прыснул в рукав. Мартен посмотрел на потолок. Беатриса де Монревель медленно, очень медленно опустила взгляд на мокрую юбку Анны, на грязный подол, на спутанные волосы и произнесла с сухим изумлением:
— Надо же. Ты заметила.
Анна почувствовала, как у неё краснеют щёки.
— Это смешно? — спросила она.
— Нет, — ответила Беатриса. — Это неожиданно.
Она отвернулась к мужчинам.
— Жеро, скажи Алис, пусть нагреет два котла воды. И пусть найдёт чистую рубаху. Не праздничную. Просто чистую.
Молодой кивнул и исчез за дверью.
Беатриса снова посмотрела на Анну.
— Только не думай, что я расцениваю это как раскаяние. Возможно, ты просто испугалась, что рыбаки примут тебя за своего улова.
Анна посмотрела на неё несколько секунд — и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, хрипло сказала:
— Рыба хотя бы молчит.
Мартен поперхнулся воздухом.
Беатриса застыла.
Анна сама испугалась своих слов. Они вылетели легко, почти привычно — как будто всю жизнь сидели на кончике языка. Но комната была не та, люди не те, да и она… она не должна была сейчас отвечать так. Не после падения. Не после этого взгляда. Не в чужом доме.
Она уже ожидала окрика.
Вместо этого в уголках губ Беатрисы что-то едва заметно дрогнуло. Не улыбка. Тень её. Быстрый, сухой признак того, что женщина услышала удар и оценила его точность.
— Это мы ещё посмотрим, — сказала она. — Мартен, вынеси отсюда плащ. От него воняет рекой.
«И всем остальным тоже», — хотела сказать Анна, но удержалась.
Комната, куда её перевели, оказалась маленькой, с одной узкой кроватью, сундуком у стены и крошечным оконцем, затянутым пузырчатым стеклом. По углам торчал мох, вбитый между брёвнами. На столике у кровати стояла глиняная миска, гребень с редкими зубьями и пучок сушёной полыни. От пола тянуло холодом, но всё равно здесь было лучше, чем в большой горнице: меньше людей, меньше глаз, меньше чужих запахов.
Когда пришли две женщины с горячей водой, Анна сначала не поняла, что одна из них — служанка, а вторая — дочь ключницы. Просто увидела: одна полная, с красным лицом и руками, разъеденными щёлоком, другая — худощавая, с настороженными глазами и узким ртом. Обе смотрели на неё как на проблему, которая внезапно решила разговаривать человеческим голосом.
— Госпожа сказала отмыть вас, — буркнула полная, ставя медный котёл на скамью. — Только не орите опять.
Анна нахмурилась.
— Я… орала?
Обе переглянулись.
— Ещё как, — сказала худощавая. — Всю дорогу. Будто вас на бойню везли.
Анна села на кровати ровнее.
В голове снова мелькнуло: телега, дорога, собственный крик, упрямый подбородок, отец, мать, проклятая река. И вслед за этим — странное, почти телесное отвращение. Не к ним. К той себе. К той девице, которая скребла ногтем воск, чесала голову шпилькой и наслаждалась тем, как морщится мать.
Анна опустила глаза на собственные руки.
Эти руки были её. Тонкие, светлые, но сейчас грубые от холода, исцарапанные, с грязью под ногтями. И всё же в них будто уже жило иное движение — не ленивое, не капризное. Что-то собранное, быстрое, полезное.
— Я сама могу, — сказала она тихо, когда женщины шагнули к ней, чтобы расшнуровать корсаж.
Полная хмыкнула.
— Вы? Сами?
— Да.
Худощавая скривила губы.
— Вы даже чулки на себя натянуть не любили, госпожа Анна.
Это было сказано без злобы, почти с усталым недоумением человека, который много раз видел одно и то же чудо лени.
Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то острое.
— Значит, сегодня будет день новых впечатлений, — ответила она.
Обе замолчали.
Полная медленно перекрестилась.
— Она точно головой ударилась.
Когда они наконец вышли, оставив за собой чистую рубаху, грубое полотенце и деревянный ковш, Анна стянула с себя мокрую одежду и замерла.
Тело было молодое. Очень молодое. Хрупкое, худое, с тонкой талией, острыми ключицами и маленькой грудью. На бёдрах — синяки, на коленях — старые царапины, на ногах — следы от грубых чулок. Кожа бледная, почти прозрачная, если её отмыть. Волосы, когда она с трудом распутала их и отжала, оказались светлыми, густыми, тянулись ниже пояса.
Она смотрела на себя так, будто увидела чужую девушку, живущую в зеркале воды.
Потом зачерпнула ковшом горячую воду.
Первое прикосновение было почти болезненным. Кожа вспыхнула. Пар пошёл в лицо. Анна зажмурилась, и вдруг — резко, ярко, до подступивших к горлу слёз — вспомнила иной пар.
Белая ванная комната.
Плитка.
Крючок для полотенца.
Флаконы на полке.
Мыло с запахом лаванды.
Чужой голос за стеной: «Ань, ты опять заняла душ на сорок минут?»
Она резко открыла глаза.
Перед ней была не плитка. Серое дерево. Миска. Дымное окно. Грубая ткань.
Анна оперлась ладонью о стену.
Голова закружилась.
Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, откуда взялась эта ослепительно ясная, мучительная картинка. Не понимала, почему её сердце сжалось при слове «душ» — слове, которого здесь никто не говорил и не должен был говорить. Не понимала, почему горячая вода вдруг показалась одновременно привычной до скуки и драгоценной до дрожи.
Она мылась долго. Слишком долго для женщины, которая ещё утром едва не захлебнулась в реке. Тёрла шею, плечи, руки, ногти, волосы. Стирала с кожи запах реки, дороги, старого пота и той противной девицы, чьё прошлое всё ещё сидело в ней осколками. В какой-то момент она поймала себя на том, что осматривает края ногтей, морщится от оставшейся черноты и думает: щёлок бы, золу и жир… Нет. Мягче. Сначала настой трав. Потом жир. Потом… потом что?
Мысль оборвалась.
Анна замерла с мокрым полотенцем в руках.
Что это было?
Она знала. И не знала.
Словно кто-то положил ей в голову целую связку простых, точных решений — и тут же задёрнул занавеску, не дав рассмотреть, кто их принёс.
Когда она вышла из комнаты, завёрнутая в чистую, ещё жёсткую от стирки рубаху и тёмную верхнюю юбку, найденную Алис, в коридоре было пусто. Только из большой горницы тянуло светом, голосами и запахом еды.
Анна сделала несколько шагов — осторожно, потому что ноги ещё были ватными, — и остановилась на пороге.
Дом оказался больше, чем ей почудилось сначала. Длинная горница с низкими балками, потемневшими от дыма. У стены — массивный стол, иссечённый ножами и годами. Лавки. Крючья для шкур. На перекладине сушатся рукавицы и чулки. В углу — сундук, на котором лежат свёрнутые плащи. На полке — глиняные миски, деревянные ложки, толстые свечи из жёлтого воска. Над очагом — чёрный котёл. У самой двери — охапка сырого елового лапника, принесённого, должно быть, для подстилки или растопки.
От дымного света всё казалось жёстким, грубым, но по-своему крепким. Дом не пытался быть красивым. Он просто жил.
Беатриса сидела у стола и разбирала какие-то ремни. При виде Анны она подняла голову.
На секунду в её лице мелькнуло то самое выражение, которое мелькает у женщин, когда они видят: под слоем грязи вещь оказалась куда лучше, чем казалось.
Анна почти физически почувствовала, как изменилась оценка.
Не тёплая. Не ласковая. Но уже и не презрительная до конца.
— Вот так, — сказала Беатриса. — Значит, лицо у тебя всё же было.
Анна опустила взгляд.
На секунду ей захотелось ответить колкостью. Что-нибудь вроде: «Вы тоже ничего, если не смотреть со злостью». Но что-то удержало. Не страх. Скорее осторожность. Новая, непривычная. Умение не лезть грудью на вилы в первую же минуту.
— Благодарю за воду, — сказала она вместо этого.
Беатриса посмотрела на неё с ещё большим удивлением.
— Да ты и вправду чуть не утонула до перемены.
Мартен, сидевший в углу с ножом и ремнём кожи, прыснул в кулак.
Анна медленно перевела на него глаза.
— Я вижу, смех у вас здесь дешёвый.
Мартен поперхнулся.
Беатриса опустила голову, будто рассматривая ремень. Но уголок её рта снова дрогнул.
— Садись, — сказала она. — Раз уж ожила, будешь есть.
Анна села на край лавки.
Перед ней поставили миску густой похлёбки. Пар шёл жирный, луковый, пахнущий мясом и кореньями. Рядом — кусок тёмного хлеба и деревянная ложка.
Она взяла ложку.
И на миг всё внутри словно споткнулось.
Ложка была тяжёлая, грубо вырезанная, тёплая от рук. Но в голове с такой ясностью мелькнула иная картинка, что Анна едва не уронила её: глубокая тарелка из белой керамики, суп с зеленью, блеск металла, смешной магнит на холодильнике, чужой мужской голос: «Мне сметаны положи».
Она зажмурилась.
— Ешь, — резко сказала Беатриса. — Или снова решишь спорить с едой?
Анна открыла глаза и послушно поднесла ложку ко рту.
Похлёбка оказалась горячей, густой, слишком жирной, но вкусной. И сразу пришло понимание, что она голодна так, будто не ела весь день.
Мартен работал ножом. Беатриса разбирала ремни. Ветер трогал ставню. Где-то за стеной мекнула коза. Дом жил своим порядком, не собираясь подстраиваться под её растерянность.
— Рено вернётся к первым снегам, — сказала вдруг Беатриса, не поднимая глаз. — До тех пор ты будешь жить здесь под моей рукой.
Анна подняла голову.
Имя Рено отозвалось в ней новым, неприятным уколом. Сын. Муж. Тот самый, ради которого её сюда и везли. Где-то на краю памяти сразу всплыло: охота, дороги, меха, торговля, чужое мужское лицо, которого она толком не знала.
И рядом — другое, ещё более странное движение мысли: если зимы здесь такие, как я думаю, им нужен более плотный подбой на рукавицы. И войлок на дверь. И тёплые подушки. И воду бы…
Анна замерла.
Воду.
Зачем воде быть в голове сейчас?
— Ты слышала меня? — спросила Беатриса.
— Да.
— Хорошо. Тогда запомни и другое. В моём доме от тебя ждут не красоты и не истерик. Пользы. Сумеешь быть полезной — проживёшь спокойно. Нет — будешь мешать.
Анна медленно положила ложку.
Полезной.
Слово отозвалось неожиданно глубоко. Словно не Беатриса его сказала, а кто-то другой, далёкий, но очень знакомый. И словно это слово давно чего-то в ней ждало.
Она посмотрела на свои руки. Тонкие, пока ещё пустые, бесполезные на вид.
А потом подняла глаза на хозяйку дома.
— Если вы покажете, как здесь всё устроено, — сказала она медленно, выбирая слова, будто нащупывая их в незнакомой ткани, — я мешать не стану.
Беатриса застыла.
Мартен перестал работать ножом.
Анна и сама услышала, как иначе звучит её голос. Не капризно. Не лениво. Не зло. Тихо, ровно, почти по-взрослому.
И в этой тишине каждый, кажется, подумал об одном и том же: река вытащила на берег не совсем ту девушку, которую туда столкнули.
Беатриса первой отвела взгляд.
— Посмотрим, — сказала она. — Сначала научись не падать в воду.
Анна опустила голову к миске.
Но пока ела, пока слышала треск огня, стук ножа о доску, шаги за стеной, пока вдыхала этот дом — дымный, грубый, чужой, — в ней медленно, осторожно, как зверёк из норы, поднималось новое чувство.
Не паника.
Не ужас.
Не даже смирение.
Злое, упрямое, почти обидное желание понять, как здесь всё устроено. Где в этом доме дует. Откуда берут воду. Почему шкуры висят так близко к очагу. Зачем сушить травы прямо над дымом. Почему в комнате так пахнет сыростью. Как они переживают зиму. Что носят на ногах в снег. Где стирают. Чем моют волосы. Почему у Беатрисы ремни лежат вперемешку с иглами. Где они хранят соль. Почему хлеб такой тяжёлый. Почему…
Вопросы шли один за другим.
И все были до странности полезными.
Анна медленно подняла глаза на щели между брёвнами, где тёмным, влажным комком торчал мох.
И почему-то совершенно ясно подумала: если забить плотнее и сверху промазать смолой, будет теплее.
Она замерла.
Ложка застыла у губ.
Беатриса это заметила.
— Что ещё?
Анна перевела на неё взгляд.
Сказать? Не сказать? Она не знала, откуда взялась мысль и почему была такой ясной. Но не сказать — тоже было невозможно. Слова уже стояли на языке.
— У вас в стенах дует, — произнесла она медленно. — Если… если мох плотнее вбить и промазать сверху смолой… будет теплее.
Мартен медленно поднял голову.
Беатриса смотрела на неё долго, очень долго.
Потом спросила:
— И кто тебе это сказал?
Анна опустила глаза на миску, на свои тонкие пальцы, на тяжёлую деревянную ложку.
Она и сама не знала.
Но где-то совсем глубоко, там, куда ещё не доставало ни её понимание, ни страх, ни память, уже шевельнулось что-то новое.
Словно внутри неё открылась щель.
И оттуда вместе с холодом и дымом в этот дом входила другая жизнь.
Глава 4
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
Утро пришло вместе с холодом.
Не мягким, утренним, который можно стряхнуть с плеч вместе с остатками сна, а настоящим, горным, жёстким. Он пролез под одеяло, в щели между брёвнами, в рукава рубахи, в пальцы ног. Анна проснулась ещё до света и долго лежала, не открывая глаз, потому что в первый миг ей показалось, будто она просто уснула на даче, в старом доме, где ночью остывала печь и из коридора тянуло сырым апрелем. Но стоило вдохнуть глубже, как иллюзия треснула.
Здесь пахло не той жизнью.
Здесь пахло золой, овчиной, влажным деревом, старым дымом, шерстью, которую сушили слишком близко к огню, и ещё — чем-то звериным, густым, как сама темнота. Не отвратительно, как вчера, когда от собственного мокрого тела её чуть не вывернуло наизнанку. Но всё равно чуждо. Всё равно слишком плотно. Слишком близко к коже.
Анна открыла глаза.
Сквозь мутное оконце протекал сероватый рассвет. На крышке сундука лежала её вчерашняя мокрая юбка, уже просохшая, но всё ещё жёсткая, будто её шили не для живой женщины, а для палки. На гвозде у двери висел платок. На столике — глиняная миска с водой, рядом кусок хлеба, оставленный с вечера. Под стеной тянуло холодом.
Она села и тут же обхватила себя руками. Рубаха, которую ей дали, была чистой, но грубой. Волосы, не до конца просохшие, тяжёлой волной лежали по спине. Голова почти не болела, только в виске ещё жила тупая, упрямая пульсация.
Вместе с холодом пришла память. Рваная, неровная, как плохо простёганное одеяло.
Телега. Отец. Мать. Грязь под ногтями. Её собственный смех, неприятный до дрожи. Река. Падение. Ледяной удар.
И ещё — как будто сквозь всё это, будто за мутным стеклом, другая жизнь. Ярче. Чище. С ровным светом, тёплой водой, машинным урчанием, запахом кофе и кожи. Она не вспоминалась целиком. Не разворачивалась понятной дорогой. Только давала резкие вспышки, после которых хотелось зажмуриться.
Анна подняла ладони к лицу и долго смотрела на свои пальцы.
Тонкие. Светлые. Вчера чужие. Сегодня — уже чуть меньше.
Снаружи послышались шаги. Скрипнула дверь в большой горнице. Кто-то глухо кашлянул. Лязгнул котёл. Дом просыпался неохотно, как старый большой зверь, которому не до нежностей. Здесь не было утреннего чаепития, мягких шлёпанцев, звона чашек. Здесь утро начиналось с дров, воды, сквозняка и работы.
И ей предстояло встать в это утро — не гостьей, не больной, не обморочной девицей из богатого дома, а той, кого уже здесь терпят с оговорками.
Анна встала, вздрогнула от ледяного пола, быстро надела тёплые чулки, юбку и верхнюю котту, кое-как справилась со шнуровкой и пригладила волосы ладонями. Потом взяла со столика гребень, глянула на него с сомнением — редкие зубья, грубое дерево, не гребень, а орудие пытки — но всё же села и начала распутывать мокрую светлую массу.
Через минуту ей хотелось выть.
— Господи, — пробормотала она сквозь зубы, осторожно продирая узел. — Да кто же так живёт…
Слова вырвались сами. Тихо, почти шёпотом. И тут же по спине пробежал холодок — не от воздуха, а от неожиданности. Это было сказано не так, как сказала бы прежняя Анна. Не капризно. Не для того, чтобы позлить. Скорее с раздражением женщины, которая видит бытовую проблему и уже мысленно решает, как её устранить.
Она замерла с гребнем в руках.
Женщины.
Проблему.
Устранить.
Мысль была ясная, взрослая, почти привычная. И так же привычно за ней потянулась следующая: масло бы на концы. Или хотя бы жир. А лучше настой трав — мягче будет. И отваром потом сполоснуть. Липой? Крапивой? Нет… Что-то ещё…
Анна резко тряхнула головой.
— Перестань, — сказала она себе уже вслух.
На кого она сердилась, было непонятно.
Когда она вышла из комнаты, в большой горнице уже было светлее. У очага возилась Алис — та самая худощавая девушка с насторожёнными глазами. На столе стояли деревянные миски. Мартен чинил сбрую. У двери Жеро натягивал сапоги. А в центре этого серого, дымного утра, как сухой стержень, вокруг которого всё держалось, стояла Беатриса де Монревель.
На ней было тёмное шерстяное платье, поверх — старый, но добротный меховой безрукавник. Волосы под платом убраны безупречно. Лицо умыто холодной водой и потому особенно жёсткое. Она резала ножом кусок копчёного мяса так ровно, будто и мясо, и нож, и утро обязаны были подчиняться её руке.
При виде Анны она не ахнула и не перекрестилась. Только один раз, очень быстро, скользнула взглядом по её волосам.
— Уже лучше, — сказала Беатриса. — Хоть на человека похожа.
Анна села к столу, стараясь не морщиться от жёсткой лавки.
— Доброе утро и вам.
— Не льсти мне. Я пока не уверена, что оно доброе.
Жеро прыснул. Алис опустила голову, скрывая улыбку.
Анна посмотрела на них, потом снова на Беатрису.
— Это у вас вместо молитвы? — спросила она.
В тишине на секунду даже огонь в очаге будто притих.
Беатриса медленно подняла голову.
— А у тебя, вижу, после реки язык отнялся ненадолго.
— Это был отдых, — сказала Анна, сама не успев подумать, стоит ли. — Всему дому полезно иногда побыть в тишине.
Жеро закашлялся в кулак. Мартен оторвал взгляд от ремней. Алис застыла с половником в руках.
Беатриса долго смотрела на Анну, потом положила нож на стол.
— Значит так. Либо ты сегодня и вправду станешь другой, либо к вечеру я решу, что река просто вымыла из тебя страх, а не дурь.
Анна опустила взгляд на свои пальцы, лежащие на столе.
— Страх у меня как раз появился.
— Хорошо. Он полезнее гордости.
Завтрак был быстрым и молчаливым. Тяжёлый хлеб, овечий сыр, жидковатое молоко и густая каша, в которой ложка стояла почти гордо. Анна ела, стараясь не торопиться. Всё было грубое, сытное, простое до обиды. Но голод брал своё. За столом никто не болтал. Мартен и Жеро переглядывались, иногда отвечали Беатрисе коротко и по делу. Алис двигалась быстро, не гремя лишний раз посудой. Дом жил по порядку, который существовал до Анны и без неё.
Беатриса первая нарушила молчание.
— Сегодня ты останешься в доме.
Анна подняла глаза.
— Я и не собиралась бежать.
— После вчерашнего у тебя мог появиться вкус к воде.
— После вчерашнего у меня появился вкус к сухой одежде.
В уголках губ Беатрисы мелькнула тень насмешки.
— Это, пожалуй, разумно.
Она отрезала ещё хлеба и продолжила:
— Мартен с Жеро поедут к нижнему двору. Нужно забрать выделанные шкуры и ремни для охотничьей сбруи. Я буду в кладовой и у сарая. Алис займётся стиркой. Ты…
Она замолчала, будто всерьёз размышляла, существует ли в мире дело, которое можно доверить этой тонкой белокурой особе, ещё вчера пахнувшей как выброшенный мешок с грязным бельём.
Анна почувствовала это колебание почти физически.
И неожиданно для самой себя ей стало неприятно. Не капризно, не обидно, а именно неприятно. Потому что её действительно оценивали как вещь с сомнительной полезностью. Потому что, по правде говоря, до вчерашнего дня она такой вещью и была — в этом мире. Красивой, дурной, неудобной, ленивой, дорого стоящей только из-за приданого. И от осознания этого внутри поднималось что-то упрямое, злое.
Не хочу.
Не буду.
Беатриса наконец договорила:
— Ты поможешь Алис перебрать постельное бельё и вынести старые подушки на просушку. И не смотри на меня так, будто я посылаю тебя в шахту.
Анна нахмурилась.
— Я не умею так смотреть.
— Умеешь. Твоя мать смотрела так же, только молча.
Слова ударили неожиданно больно. В памяти всплыло сухое лицо Агнессы, чётки, ледяной голос. Анна тут же опустила глаза к миске.
— Я вынесу подушки, — сказала она ровно.
— Чудесно. Дом переживёт это потрясение.
После завтрака мужчины ушли почти сразу. Во двор выкатили тяжёлую телегу, прикрытую грубым полотном. Лошади били копытами по мерзлой земле. Утро уже посветлело, но ветер оставался колючим. Анна, накинув плащ, вышла на крыльцо и остановилась, обхватив себя руками.
Вид с холма открылся резко и широко. Ниже по склону теснились серые крыши нескольких домов, дым из труб тянулся ровно. Дальше темнели леса, ещё дальше поднимались горы — с белыми полосами старого снега, с тёмными еловыми гребнями, с таким равнодушием к человеческой возне, что от одного взгляда становилось ясно: если здесь не умеешь быть полезной, тебя просто выдует из жизни, как пепел из очага.
Во дворе висели на жерди шкуры. Под навесом громоздились дрова. У колоды лежали свежесрезанные ветки можжевельника. Рядом — кадка с водой, уже схваченной тонким льдом по краю. У стены сарая стояла большая бочка с дождевой водой. Всё было крепкое, бедноватое, промозглое и живое.
Анна смотрела на это и вдруг с такой ясностью представила другие, совершенно чужие вещи, что у неё перехватило дыхание.
Не кадка — металлическая мойка.
Не бочка — труба.
Не вечное таскание ведер — вода в доме, рядом с рукой, рядом с теплом, под крышей.
Картинка вспыхнула так ярко, будто она когда-то уже ругалась из-за этого, уже рисовала кому-то схему, уже стояла на улице в резиновых сапогах и доказывала, что таскать воду через весь двор — это не порядок, а издевательство.
Анна нахмурилась.
— Госпожа? — тихо позвала Алис. — Вы стоите так, словно впервые увидели небо.
Анна моргнула и обернулась.
Алис держала в руках охапку наволочек и смотрела на неё настороженно, но уже без вчерашнего откровенного презрения. Скорее с любопытством, которое пробуждается у служанок быстрее жалости и почти так же быстро, как злорадство.
— Я впервые увидела, сколько здесь всего криво устроено, — ответила Анна.
Алис приподняла брови.
— А вчера вам это не мешало.
— Вчера мне мешала собственная глупость.
Алис не нашлась, что сказать. Только протянула ей две большие вытертые подушки.
— Тогда пойдёмте сушить. Они отсырели за зиму.
Подушки были тяжёлые, пахли старой шерстью, телом, дымом и чем-то ещё, что нельзя было назвать иначе как застоявшийся сон. Анна прижала одну к себе и чуть не чихнула.
— Господи…
— Что? — сразу насторожилась Алис.
— Их когда-нибудь били? Выбивали? Проветривали?
— Осенью. И после Рождества.
— Этого мало.
Алис фыркнула.
— Для кого?
Анна посмотрела на неё.
— Для человека, у которого есть нос.
Они вынесли подушки на длинную лавку под солнце. Там уже лежали старые одеяла и один меховой плащ. Алис принялась их перетряхивать ловко и быстро. Анна сначала смотрела, потом взяла палку и попробовала сделать то же. Из одной подушки поднялось столько пыли, что обе закашлялись.
— Вот, — сказала Анна, отступая и щурясь. — А вы этим ещё и дышите ночью.
— Мы всем дышим ночью, госпожа. Здесь не монастырь.
Имя ударило в память так же, как вчера вода. Монастырь. Отказ. Позор. Она — растрёпанная, яростная, с дерзкими глазами, почти гордящаяся тем, что стала нечистой. И всё это вдруг показалось таким мелким, таким глупым, таким мерзким, что Анна с силой ударила палкой по подушке ещё раз.
— Осторожнее, — буркнула Алис. — Перо полезет.
— Тогда лучше распороть, перебрать и набить заново.
Алис уставилась на неё.
— Все?
— Хотя бы часть.
— Да мы с ума сойдём.
— Не обязательно все за день.
Алис прищурилась.
— Вы правда это говорите?
Анна уже открыла рот, чтобы съязвить, но осеклась. Потому что сама не понимала, почему говорит так уверенно. Почему видит в уме, как можно вынуть старую набивку, просушить, добавить сухих трав, перетянуть наволочки, простегать. Почему это кажется ей не подвигом, а просто делом, которое давно напрашивалось.
— Я… — Она замолчала. — Не знаю. Но так будет лучше.
Алис смотрела долго.
— Вы вчера из реки вылезли, а сегодня говорите, как ключница.
— Это оскорбление?
— Это удивление.
До полудня Анна успела вынести ещё два мешка белья, помочь разложить его на верёвках у заднего двора, натереть ладони о грубую ткань и окончательно замёрзнуть. Беатриса появлялась то у сарая, то в кладовой, то в погребе. Она не командовала громко — ей не нужно было. Достаточно было одного её взгляда или сухого замечания. Дом держался на ней так прочно, что это было видно в каждом движении: в том, как она пересчитывает мешки с крупой, как проверяет соль, как рукой оценивает толщину ремня, как замечает грязную миску раньше, чем кто-либо другой.
Анна наблюдала. И всё сильнее понимала: здесь не выживают истерикой. Здесь выживают порядком.
К полудню солнце потеплело, но ветер не стих. Алис ушла к ручью полоскать тяжёлые покрывала, Мартен и Жеро ещё не вернулись. Беатриса кликнула Анну в дом.
— Раз уж ты сегодня не падаешь в воду и даже не стонешь от работы, понесёшь мне шерсть.
В кладовой пахло сухо и резко: зерном, сушёными грибами, яблоками, старой мукой, мышами и шерстью. У стены стояли мешки. На полках — круглые сыры, банки с жиром, горшки с солью. Под потолком висели связки чеснока, лука, трав.
— Вон тот мешок, — сказала Беатриса. — И не тяни его по полу.
Анна подошла, взялась за грубую ткань, потянула — и тут же почувствовала, как вес отвечает в плечах. Не неподъёмно, но для её нового худого тела — серьёзно.
Беатриса заметила это сразу.
— Тяжело?
Анна вскинула подбородок.
— Нет.
— Врать после реки ты тоже стала хуже.
— Я доношу.
— Доноси.
Она донесла. Поставила мешок у стола, растирая ладонь. Беатриса уже раскладывала на столешнице куски выделанной кожи — плотной, серо-коричневой, ещё жёсткой.
Анна замерла.
Пальцы словно сами потянулись к поверхности. Гладкой. Чуть жирной. Живой под рукой.
Она провела подушечками по краю.
И вдруг мир опять качнулся — не страшно, не как вчера, а глубоко, до самого нутра. Кожа. Мех. Шов по косой. Подбой. Выкройка. Застёжка. Игла потолще. Кромку воском. Если намочить и вытянуть аккуратно… Если красить, то не так… Если соединять, лучше сначала пробить…
Перед глазами на миг будто вспыхнул другой стол. Светлая лампа. Острые ножницы. Рулетка. Линейка. Куски мягкой кожи. Чьи-то крупные мужские перчатки, лежащие рядом.
Анна отдёрнула руку.
Беатриса не пропустила этого.
— Узнала кожу? — спросила она.
— Я…
— Или впервые поняла, что из зверя бывает не только шкура под ногами?
Слова были колючими, но Анна почти не услышала насмешки. Она смотрела на куски кожи, и внутри поднималось такое знакомое, такое родное чувство, что становилось почти страшно.
Нравится.
Хочется.
Понимаю.
— Её можно размягчить лучше, — сказала она тихо.
Беатриса выпрямилась.
— Что?
Анна медленно подняла взгляд.
— Я не знаю… откуда… но её можно сделать мягче. И кромку ровнее. Тогда шить будет легче. И вещи будут сидеть лучше.
Беатриса несколько секунд молчала.
— Ты шить собралась?
— Нет. — Анна сглотнула. — Не знаю. Может быть.
— Ты прежде иглу держала, только если надо было дырку в чепце проковырять.
Анна вспыхнула от стыда — не своего, прежней Анны, но теперь это уже не имело значения. Стыд всё равно жил в одном теле.
— Значит, сегодня все удивляются.
Беатриса подошла ближе. Так близко, что Анна уловила запах холодного воздуха, овчины и сухих трав на её одежде.
— Слушай внимательно, девочка, — сказала она негромко. — Я не верю в чудеса. Не верю, что река отмывает души. Не верю, что одна ночь делает из ленивой грязнули хозяйку. Но я очень хорошо верю в выгоду. Если в тебе вдруг и вправду проснулось хоть что-то полезное, я это замечу. И использую. Поняла?
Анна встретила её взгляд.
— Поняла.
— Хорошо. Тогда не стой столбом. Перебери шерсть. Сор лучше в одну сторону, чистое — в другую.
Шерсть была колючая, спутанная, с сеном, с репьями, с мусором. Анна села к столу, запустила пальцы в первый ком и через минуту уже не замечала, как движется. Всё это было неприятно, грязновато, но странно успокаивающе. Разбирать, откладывать, оценивать. Руки работали. Глаза подмечали. Мысли бежали быстрее.
Шерсть слишком грубая для нижнего слоя. Но если для набивки — хорошо. А если взять мягче и простегать между двумя плотными полотнищами… Будет теплее. Подушки можно сделать не такими тяжёлыми. И если добавить сухой лаванды… Лаванды нет. Или есть? А можжевельник вот лежит во дворе. И ещё бы чехлы другие. Эти тянут сырость.
Она остановилась.
Лаванда.
Подушки.
Простегать.
Откуда это всё?
Анна сжала шерсть в кулаке.
— Вы опять смотрите так, будто сейчас кого-то убьёте, — сухо заметила Беатриса, не отрываясь от ремня, который резала.
— Я думаю.
— Не привыкай. От этого морщины.
Анна не выдержала и усмехнулась.
— Не вам говорить о морщинах.
Тишина упала тяжело, как крышка сундука.
Анна тут же прикусила язык.
Мартен, только что вошедший с охапкой ремней, замер в дверях.
А Беатриса медленно подняла голову.
Очень медленно.
Анна уже была готова услышать всё, что заслужила. Но Беатриса посмотрела на неё — не со злостью даже, а с холодным интересом — и сказала:
— Если я доживу до старости с таким домом на руках, то каждая моя морщина будет стоить дороже твоего приданого.
Мартен тихо фыркнул.
Анна несколько секунд молчала, а потом, неожиданно для самой себя, кивнула.
— Это справедливо.
Беатриса моргнула.
Наверное, впервые за долгое время её колкость не встретили ни обидой, ни плаксивым молчанием, ни глупым вызовом. Только признанием точности удара.
— Разумеется, — сказала она наконец. — И продолжай работать.
Ближе к вечеру дом зашевелился быстрее. Вернулись мужчины с нижнего двора. Вместе с ними пришёл ещё один человек — высокий, молчаливый, с лохматым рыжим псом у ноги. На телеге лежали свёртки кожи, шкуры и длинный узкий ящик. Воздух во дворе наполнился конским паром, мужскими голосами, запахом мокрой шерсти и дороги.
Анна вышла на крыльцо с охапкой вытряхнутого белья — и остановилась.
Потому что среди мужчин увидела того, кого ещё не видела, но сразу узнала.
Рено де Монревель.
Он спрыгнул с телеги легко, как человек, привыкший к дороге и телу, которое не подводит. Был он выше Мартена, шире в плечах, с густыми рыжевато-каштановыми волосами, перехваченными сзади кожаным ремешком. Лицо — обветренное, смуглое от солнца, без бороды, только с тенью на челюсти. Нос прямой, рот жёсткий, глаза светлые и внимательные. На нём был тёмный дорожный плащ, подбитый мехом, сапоги до колена, ремень с ножом и перчатки, заткнутые за пояс.
Он поднял голову — и увидел её.
Анна почувствовала, как воздух стал холоднее.
Не от страха даже. От того особенного, неприятного напряжения, которое возникает между двумя людьми, один из которых знает о тебе что-то дурное, а второй ещё не решил, как с этим жить.
Рено смотрел недолго. Только достаточно, чтобы отметить: жива. Отмыта. Тише, чем ожидалось.
Потом перевёл взгляд на мать.
— Значит, это и есть моя жена.
Голос у него был низкий, спокойный, без лишнего чувства. Не грубый. Не ласковый. Рабочий голос человека, который привык говорить по делу.
Беатриса подошла к нему ближе.
— Она не умерла, чем уже доставила мне неудобство.
Рено коротко усмехнулся. Потом снова посмотрел на Анну.
Не на лицо сначала — на осанку. На то, как она держит охапку белья. На руки. На волосы. На глаза.
Анне стало жарко, хотя ветер бил по щиколоткам.
Она вспомнила — и не вспомнила — другую сцену. Венчание в маленькой холодной часовне у дороги. Запах воска. Тяжёлый плащ на плечах. Собственные опущенные глаза. Рука этого мужчины рядом — не касаясь, но существуя. Короткий обмен словами. Благословение. И после — ночь в доме, когда он вошёл в комнату и остановился у двери, будто перед ним сидела не жена, а чужая неприятность, которую ему передали вместе с мехами.
Воспоминание ударило так резко, что Анна невольно сжала бельё.
Рено это заметил.
— Голова ещё болит? — спросил он.
Она моргнула.
— Иногда.
— Значит, говорить будешь меньше.
Вот теперь Анна вскинула подбородок.
— Это, я так понимаю, семейная мечта.
Жеро у телеги поперхнулся смешком. Беатриса резко перевела взгляд на сына. Мартен уставился в землю.
А Рено, к удивлению Анны, не разозлился. Только прищурился, будто увидел в привычной картине новый штрих.
— Мать, — сказал он, не отрывая глаз от Анны, — ты уверена, что её действительно вытащили из той же реки?
— Я тоже начинаю сомневаться, — сухо ответила Беатриса.
Рено подошёл ближе. Не вплотную. На расстояние, с которого можно было рассмотреть его лучше. От него пахло дорогой, кожей, конём, холодом и чем-то ещё — не сладким, не приятным, а мужским, честным.
Анна невольно отметила: плечи сильные. Руки большие. Пальцы ободраны на костяшках. Шрам у виска. И глаза очень светлые. Почти серые.
Он сказал:
— Сегодня ночью я уеду.
Эти слова пришли из воспоминания на миг раньше, чем из его рта.
Анна даже вздрогнула.
Да.
Так и было.
Свадьба. Холодный дом. Короткая брачная ночь без близости. И потом отъезд. Тогда эта мысль вызвала у прежней Анны лишь злобу и унижение. А теперь — странное облегчение.
Беатриса кивнула.
— Я знаю.
— К первым ярмаркам вернусь, если не завалит перевал.
— Дом я удержу.
— Я не о доме. — Он на секунду перевёл взгляд на Анну. — Я о том, что ты здесь не одна.
Тишина стала плотнее. Мужчины занимались лошадьми, будто ничего не слышали. Но слышали все.
Анна стояла с охапкой белья и чувствовала, как в ней поднимается сразу несколько чувств: неловкость, раздражение, любопытство и ещё какая-то взрослая, почти сухая оценка.
Не хочет оставаться. Не доверяет. И не собирается делать вид, что всё иначе.
Что ж. Хотя бы честно.
Рено посмотрел на неё ещё раз.
— Мать сказала, ты просила горячей воды и начала замечать, откуда дует.
— Это дурная привычка, — ответила Анна раньше, чем успела прикусить язык. — Замечать очевидное.
На этот раз усмехнулся уже он.
Коротко. Почти незаметно.
— Тогда, может, ты ещё и научишься не падать в реку.
— Если меня не будут толкать к браку, успехи возможны.
Беатриса прикрыла глаза. Мартен отвернулся. Жеро закашлялся, явно пряча смех. А Рено несколько секунд смотрел на Анну с тем самым новым, уже не равнодушным вниманием, которое бывает у человека, привыкшего иметь дело с опасными вещами: руками не хватают, но и спиной не поворачиваются.
— Поставь бельё, — сказал он наконец. — Вечером поговорим.
Вечер опустился быстро. В доме зажгли ещё свечей. На стол поставили ужин — тушёное мясо, сыр, хлеб, тёплое молоко. Мужчины ели быстро и без лишних слов. Рено говорил с матерью о шкурах, о дороге, о перевале, о людях, которые должны были ждать его внизу через два дня пути. Анна почти не вмешивалась. Она слушала.
Так она узнала, что поездка не прихоть и не внезапный каприз охотника. На юге ждали меха, выделанную кожу и ремни. Нужно было успеть до закрытия дорог. Нужно было довезти товар, выменять соль, железо, хорошее полотно, иглы, краски, кое-какие специи. Деньги дому были нужны не меньше, чем тепло.
Это успокаивало и одновременно щемило. Рено уезжал не от неё, а по делу. Но от этого менее чужим не становился.
После ужина Беатриса велела Алис убрать посуду, мужчин выставила во двор к телеге, а сама повела Анну в маленькую комнату у дальней стены.
Там было холоднее, чем в большой горнице, но чище. На кровати лежало два одеяла, у стены стоял сундук, на столике горела свеча.
— Здесь вы проведёте ночь, — сказала Беатриса так спокойно, будто обсуждала просушку шерсти. — Не вздрагивай. Это всё равно должно было случиться. Пусть хоть под крышей, а не в телеге.
Анна сглотнула.
— Я думала…
— Что он уйдёт, даже не поговорив с женой? — Беатриса криво усмехнулась. — Мой сын не трус. Просто не дурак.
Анна опустила глаза.
— И что это значит?
— Это значит, что до его возвращения ты останешься здесь под моим именем и моей крышей. Но одно дело — жена на словах. Другое — жена в доме. Он должен решить, как жить с этим дальше.
Анна провела ладонью по краю сундука.
— А если не захочет?
Беатриса пожала плечом.
— Тогда не захочет. Только не строй из этого трагедию. В нашем доме зима страшнее брачной ночи.
Она вышла, оставив за собой запах меха и холодного воздуха.
Анна осталась одна.
Свеча трещала тихо. За стеной слышались шаги. Где-то во дворе заржал конь. Она стояла посреди комнаты и смотрела на кровать так, будто та могла дать ответ на все вопросы.
Её сердце билось ровно, но часто. Не от девичьего страха. Не от стыда. Скорее от напряжённого ожидания чего-то неприятного, что нужно пережить достойно и без сцен.
Почти взрослое чувство.
Почти чужое.
Она села на край кровати и уставилась на собственные руки.
В памяти поднялся тот первый вечер. Не весь — кусками. Она, тогда ещё прежняя, взвинченная, озлобленная, уверенная, что может управлять чужим отвращением. Тяжёлое венчальное платье. Холод в ногах. Рено, вошедший в комнату уже поздно. Его взгляд — не на грудь, не на лицо, а как на проблему, которую придётся решать. И его слова.
«Я не стану ложиться с женщиной, которая не знает, от чьего семени понесёт».
Прежняя Анна тогда чуть не бросила в него кувшин.
Сейчас же, вспоминая это, новая Анна чувствовала не ярость, а странную, почти болезненную ясность.
Он имел право.
Жестоко. Холодно. Но по его миру — честно.
Дверь открылась.
Рено вошёл, пригнувшись под притолокой, и закрыл за собой дверь. Без плаща, в тёмной рубахе, с распущенными волосами, он казался ещё больше. От него пахло мылом, холодной водой, дорогой и кожей.
Анна медленно встала.
Он тоже не спешил подходить. Сначала посмотрел на неё. Долго. Почти без выражения. И только потом заговорил.
— Сядь. Я не собираюсь на тебя нападать.
Она села. Он остался стоять.
— Мать сказала, ты изменилась.
— После реки это принято отмечать?
— После тебя — да.
Анна опустила глаза на подол.
— Мне жаль.
Слова вышли тише, чем она ожидала.
Рено замолчал.
— Чего именно?
Вот тут она и поняла, что не знает, как объяснить. За что именно ей жаль. За вчера? За весь позор, в который превратила свою жизнь прежняя Анна? За эту комнату? За то, что теперь в ней живут две непонятные памяти? За то, что ей самой противно вспоминать собственную грязь?
— Всего, — сказала она наконец. — И того, что было. И того, что вы получили вместо… — Она замолчала. — В общем, всего.
Рено подошёл ближе и сел на сундук напротив. Пламя свечи выхватило его лицо из полумрака — спокойное, жёсткое, уставшее.
— Мать рассказала, что ты попросила горячей воды, выбила пыль из подушек и решила, что у нас дует из стен.
— У вас дует из стен.
— Не спорю. Я спрашиваю другое. Это ещё одна твоя игра?
Анна подняла на него глаза.
— А вы хотите, чтобы я солгала?
— Я хочу понять, с кем говорю.
Она долго молчала.
И потом сказала честно — настолько честно, насколько могла:
— Я сама ещё не поняла.
Рено смотрел пристально. Не как мужчина на женщину. Как охотник на след. Как человек, который решает, можно ли доверять тому, что видит.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда слушай меня. Этой ночью я не лягу с тобой.
Анна не вздрогнула. И он это заметил.
— Не от благородства, — продолжил Рено. — И не потому, что ты меня пугаешь. Просто я не дурак. Если ты зачнёшь скоро, никто не скажет, чей это ребёнок. Ни я, ни мать такого не примем.
Анна сжала пальцы.
— Я понимаю.
— Правда?
— Да.
— Это тоже новость.
Он сказал это не обидно, скорее устало. И от этой усталости Анне стало вдруг жаль его. Нелепо, не вовремя, но жаль. Мужчина хотел удобную сделку — дом, меха, полезную жену с приданым. Вместо этого получил позорную девицу, упавшую в реку и очнувшуюся совсем другой.
Она тихо спросила:
— Вы уезжаете надолго?
— До первых больших снегов.
— И всё это время ваш дом… — Она запнулась. — Ваш дом будет без вас.
Рено усмехнулся одним уголком рта.
— Мой дом без меня живёт уже много лет. На плечах моей матери.
Анна медленно кивнула. Это она уже поняла.
— А теперь, значит, на ваших.
Он наклонил голову.
— Если сумеешь не мешать.
— Полезность. Да. Я уже слышала.
— Это главное.
— Для вас?
— Для зимы, — поправил он. — Для голода. Для овец. Для мехов. Для женщин в доме. Для соли, которую нужно на что-то купить. Для детей, которые однажды могут здесь родиться. Красота греет плохо, Анна.
Он произнёс её имя спокойно, без ласки. Но именно это простое, рабочее обращение почему-то задело сильнее, чем если бы он повысил голос.
Потому что в нём не было презрения.
Только оценка.
Она выдохнула.
— Я буду полезной.
Рено посмотрел так, словно хотел спросить: «С каких пор?»
Но не спросил.
Вместо этого он снял с пояса перчатки и положил их на сундук. Они были старые, потёртые, но крепкие, с аккуратно зашитыми швами и утолщёнными пальцами. Кожа на них была тёмная, местами лоснилась от частого использования, на сгибах — мягче, почти как ткань.
Анна невольно задержала на них взгляд.
Слишком долго.
Рено это заметил.
— Что? — спросил он.
Она чуть наклонилась вперёд, будто разглядывая ближе, и сама не поняла, как протянула руку. Коснулась перчатки кончиками пальцев.
Кожа была тёплая.
Живая.
И снова — короткий, резкий сдвиг внутри.
Шов здесь можно было сделать иначе. Не так толсто. Тогда пальцы будут гнуться свободнее. И подбой — грубый. Если взять мягче… если сначала вымочить, потом растянуть на форме… если…
Анна резко отдёрнула руку.
— Ничего, — сказала она тихо. — Просто смотрю.
Рено не сводил с неё глаз.
— Слишком внимательно смотришь для той, кто вчера не отличал иглу от вилки.
Она подняла на него взгляд.
— А вы слишком внимательно запоминаете.
— Это помогает выживать.
— Похоже.
Тишина снова легла между ними, но уже не такая тяжёлая, как раньше. Не пустая — настороженная.
Рено взял перчатки, покрутил их в руках.
— И что ты увидела?
Анна колебалась.
Сказать — значит снова выставить себя странной. Не сказать — значит… соврать. Или промолчать там, где внутри уже есть ответ.
— Шов грубый, — произнесла она медленно. — Пальцы будут уставать. И вода будет заходить быстрее.
Рено замер.
Очень коротко.
Потом медленно провёл большим пальцем по тому самому месту.
— И как бы ты сделала?
— Тоньше. — Она сама не заметила, как начала объяснять. — И… не так прямо. Чуть под углом. Тогда кожа ляжет мягче. И… — Она запнулась. — Я не уверена.
Он смотрел на неё долго.
Слишком долго для простого разговора.
— Ты говоришь, как человек, который это делал, — сказал он наконец.
Анна сжала пальцы.
— Я говорю, как человек, который не любит, когда руки устают зря.
— Это разумно.
Он отложил перчатки.
И вдруг — впервые за всё время — в его взгляде мелькнуло не просто внимание.
Интерес.
— Мать не ошиблась, — сказал он тихо. — Река действительно что-то с тобой сделала.
Анна опустила глаза.
— Я не знаю, что именно.
— Это видно.
Он встал.
Прошёлся по комнате, коснулся рукой стены, где между брёвнами торчал мох.
— Здесь правда дует, — сказал он.
— Да.
— И ты хочешь это исправить?
Она подняла голову.
— Хочу.
— Зачем?
Вопрос был задан спокойно, без насмешки.
И именно поэтому оказался сложнее всего.
Анна замолчала.
Потому что ответ не был простым.
Не «чтобы понравиться».
Не «чтобы доказать».
Не «чтобы не ругали».
Глубже.
Тише.
— Потому что холодно, — сказала она наконец. — И потому что это можно исправить.
Рено чуть наклонил голову.
— Всего лишь?
— А нужно больше?
Он хмыкнул.
— Обычно людям нужно больше.
— Мне сейчас — нет.
Снова пауза.
Но уже другая.
Он смотрел на неё, как смотрят на незнакомую дорогу: не зная, куда она ведёт, но уже решая, стоит ли по ней идти.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Попробуй.
Анна моргнула.
— Что?
— Со стенами. С подушками. С чем угодно. Но если начнёшь — доводи до конца.
— Я и собиралась.
— Посмотрим.
Он подошёл к двери, но остановился, не открывая.
— И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Если это всё — не игра… тебе будет тяжело.
— Я уже заметила.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты пока только начала замечать.
Он открыл дверь.
Холодный воздух вошёл в комнату вместе с ним.
— Спи, — бросил он. — Завтра у тебя будет больше работы, чем сегодня.
И вышел.
Дверь закрылась.
Анна осталась одна.
Свеча тихо потрескивала. В углу шевелилась тень. За стеной слышались приглушённые голоса, шаги, стук дерева.
Она медленно выдохнула.
Подошла к стене.
Провела пальцами по мху между брёвнами.
Холод.
Сквозняк.
Живой.
Настоящий.
— Значит, вот так, — пробормотала она.
И вдруг поймала себя на том, что не боится.
Не этой комнаты.
Не этого дома.
Не этого мужчины.
Не даже того, что происходит с ней самой.
Страшно было раньше.
Когда она не знала, что делать.
Теперь — знала.
Пусть не всё.
Пусть кусками.
Пусть странно.
Но знала.
Она вернулась к кровати, села, сняла платок, медленно распустила волосы.
Пальцы автоматически начали разбирать пряди.
И снова — мысль.
Жир. Травы. Тёплая вода.
Потом — подушки.
Потом — стены.
Потом — вода во дворе.
Анна замерла.
Вода.
Не кадка.
Не ведро.
Ближе.
Теплее.
Удобнее.
Мысль была ещё сырой, не оформленной.
Но уже живой.
Она легла, натянула на себя одеяло и закрыла глаза.
Дом вокруг жил своей жизнью.
Ветер бил в стены.
Огонь дышал в очаге.
Где-то скрипнула дверь.
А внутри неё — тихо, осторожно — начинал складываться порядок.
Не чужой.
Уже немного её.
И впервые за долгое время сон пришёл без борьбы.
Тихий.
Глубокий.
Как будто река, забрав старую Анну, оставила этой — шанс.
Глава 5
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
Утро началось раньше, чем она проснулась.
Сначала пришёл звук. Ровный, глухой — будто кто-то бил палкой по плотной ткани. Потом скрип двери. Потом шаги — тяжёлые, мужские. И только потом — холод, который окончательно вытащил Анну из сна.
Она открыла глаза.
Комната была серая, как и вчера. Свет только-только просачивался сквозь мутное стекло. Свеча догорела, оставив тонкую чёрную нить дыма. Одеяло уже не грело так, как ночью.
Анна лежала, не двигаясь.
Сначала — привычка прислушаться.
Дом уже жил.
Где-то во дворе лязгнули железом. Кто-то коротко окликнул лошадь. У очага в большой горнице потрескивали дрова. Скрип половиц — это Беатриса. Шаги ровные, без лишнего звука. Алис — легче, быстрее. Мужские — шире, тяжелее.
И среди них — один новый ритм.
Рено.
Анна медленно выдохнула и села.
Тело отозвалось усталостью, но не той, от которой хочется лежать и стонать. Рабочей. Живой. Плечи помнили мешок с шерстью. Пальцы — грубую ткань. Спина — холодный ветер.
Она провела ладонями по лицу.
— Значит, так, — тихо сказала она себе.
И встала.
Когда она вошла в горницу, все уже были там.
Рено стоял у стола, завязывая ремень на дорожной сумке. Мартен подтягивал упряжь у двери. Жеро проверял ножи. Алис ставила миски. Беатриса — как и вчера — держала центр, не двигаясь лишнего, но видя всё.
При появлении Анны никто не остановился.
Но заметили — все.
Рено бросил короткий взгляд.
Не оценивающий.
Проверяющий.
Анна выдержала его спокойно.
— Доброе утро, — сказала она.
— Если переживём день — будет доброе, — ответила Беатриса.
— Я постараюсь не утопиться до обеда.
Жеро хмыкнул. Мартен даже не попытался скрыть усмешку.
Рено на секунду задержал взгляд.
— Уже лучше, — сказал он.
Анна села.
Завтрак был ещё быстрее, чем вчера. Сегодня в доме чувствовалась дорога. Сбор. Спешка. Всё было чуть резче, чуть громче.
Она ела молча, но смотрела.
Как Рено проверяет ремни — не глядя, руками.
Как Беатриса считает что-то про себя, перекладывая мешочки.
Как Алис двигается быстрее обычного — потому что мужчина уезжает.
Дом жил не просто порядком.
Ритмом.
И Анна впервые поймала себя на мысли, что этот ритм ей понятен.
После еды Рено первым встал.
— Я выезжаю через четверть часа.
— Я знаю, — спокойно ответила Беатриса.
Он кивнул.
Потом посмотрел на Анну.
— Ты остаёшься.
— Я уже поняла.
— Хорошо.
Он не добавил ни слова.
Но взгляд задержался.
На долю секунды дольше, чем нужно.
Анна не отвела глаза.
И в этой короткой паузе было больше, чем в длинных разговорах.
Потом он вышел.
Во двор.
Шум сразу стал громче.
Анна поднялась следом.
— Куда? — спросила Беатриса.
— Смотреть.
— Смотри.
Во дворе было холоднее.
Солнце поднялось, но не грело. Только светило.
Лошади били копытами. Пар шёл из ноздрей. Телега уже была нагружена.
Рено проверял крепления.
Мартен подал ему что-то — короткий кивок.
Жеро поправлял тент.
Рыжий пёс сидел у колеса, не сводя глаз с хозяина.
Анна остановилась у крыльца.
Не подходя ближе.
И снова — то странное ощущение.
Она уже это видела.
Уже стояла.
Уже провожала.
Но тогда — с раздражением.
Сейчас — иначе.
Она смотрела, как он двигается.
Уверенно.
Без лишнего.
Как человек, который знает своё дело.
И вдруг — чётко, без тумана — подумала:
Он не пропадёт.
А вот дом — может.
Если…
Мысль оборвалась.
Рено обернулся.
И увидел её.
Подошёл.
— Что?
— Ничего.
— Ты так не смотришь «ничего».
Анна чуть склонила голову.
— Я думаю.
— Опасное занятие.
— Уже слышала.
Он остановился ближе.
— Скажи.
Она помолчала.
Секунда.
Две.
— У вас вода далеко.
Он моргнул.
Не ожидая.
— Что?
— Вода. Кадка. Ручей. Бочка. Всё снаружи. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Это долго. И холодно. И неудобно.
Рено прищурился.
— И?
— Это можно изменить.
Тишина.
Даже Мартен на секунду замер.
— Как? — спросил Рено.
Анна открыла рот.
И замерла.
Потому что ответ был.
Почти.
Но не до конца.
В голове мелькнули трубы. Уклон. Поток. Желоб. Ведро. Наклон крыши. Сбор воды. Тепло от очага.
Куски.
Не система.
— Я… ещё не понимаю как, — сказала она честно. — Но понимаю, что можно.
Рено смотрел долго.
— Понимаешь — не значит сделаешь.
— Знаю.
— Тогда сначала сделай что-то меньше.
Анна кивнула.
— Сделаю.
Он ещё секунду смотрел на неё.
Потом коротко:
— Не мешай матери.
— Не собиралась.
— И не умничай слишком быстро.
— Постараюсь.
Он усмехнулся.
— Не верю.
И повернулся к телеге.
Через несколько минут они выехали.
Лошади тронулись.
Колёса скрипнули.
Пёс побежал следом.
Анна стояла и смотрела, как телега уходит вниз по склону.
Пока не скрылась за поворотом.
Только тогда она выдохнула.
— Ну что, — сказала за спиной Беатриса, — проводила?
Анна обернулась.
— Он не смотрел назад.
— И не должен.
— Я знаю.
Беатриса прищурилась.
— Уже много знаешь для двух дней в доме.
— Учусь быстро.
— Посмотрим.
Она развернулась.
— Пошли. Работы больше не стало, а вот рук меньше.
И день начался.
Настоящий.
Не как вчера.
Без снисхождения.
Без «она после реки».
Анне дали мешок.
Потом ещё.
Потом ведро.
Потом нож — чистить корни.
Потом снова бельё.
Она работала.
Не быстро.
Но не останавливаясь.
И всё время — смотрела.
Как устроена кладовая.
Где лежит соль.
Как хранят зерно.
Почему в углу сыреет.
Почему доски под окном темнее.
Почему у двери сквозит сильнее.
Почему подушки тяжёлые.
Почему…
К полудню у неё болели руки.
К вечеру — всё тело.
Но внутри — странное, упрямое чувство.
Я справляюсь.
Не идеально.
Не красиво.
Но — не мешаю.
Это было новым.
И неожиданно важным.
К вечеру Беатриса остановилась рядом.
— Хватит.
Анна выпрямилась.
Плечи ныли.
— Всё?
— На сегодня.
— Я могу ещё.
— Можешь. Но завтра тогда встанешь хуже.
Анна кивнула.
Это было… логично.
Она села на лавку.
Руки дрожали.
Не от холода.
От работы.
Беатриса смотрела.
Долго.
— Ты не врёшь.
Анна подняла глаза.
— О чём?
— О том, что хочешь быть полезной.
Она чуть пожала плечами.
— Это выгодно.
— Уже думаешь как хозяйка.
— Пока только как человек, которому холодно.
Беатриса хмыкнула.
— Это начало.
Она развернулась.
— Завтра покажу тебе кладовую лучше.
Анна замерла.
— Зачем?
— Потому что если ты продолжишь смотреть так, как сегодня, ты всё равно туда полезешь.
Пауза.
— Лучше под моим глазом.
Анна медленно кивнула.
— Справедливо.
Беатриса ушла.
Анна осталась сидеть.
Дом гудел тихо.
Вечер опускался.
И в этой усталости, в этом холоде, в этом странном новом порядке она вдруг очень ясно поняла:
Назад — нет.
Вперёд — неясно.
Но впервые в жизни — есть куда идти.
И это было сильнее страха.
На следующее утро снег не пошёл, но воздух был такой, что казалось — ещё немного, и с неба посыплется не вода, а мелкая ледяная крупа. Анна проснулась раньше всех не потому, что выспалась, а потому что замёрзли ноги. Во сне она успела натянуть на себя оба одеяла, свернуться клубком и всё равно чувствовала, как от стены тянет холодом, будто кто-то с другой стороны брёвен тихо и упрямо дышит ей в спину.
Она открыла глаза, полежала несколько секунд, слушая дом, и сразу поняла: Беатриса уже встала. Где-то в большой горнице глухо двигали скамью, брякнула крышка котла, потом скрипнула дверь в кладовую. Алис ещё не шуршала быстро и зло, значит, только собирается. Мужчин не было — и дом без них звучал иначе. Не тише, нет. Жёстче. Женская работа вообще редко бывает тихой. Просто в ней меньше лишнего шума и больше того, что делается сразу, без разговоров.
Анна села, сунула ноги в чулки и, морщась от холода, подошла к стене. Поднесла ладонь к щели между брёвнами. Пальцы сразу поймали струйку ледяного воздуха.
Вот.
Не показалось.
Она медленно провела рукой выше. Потом ниже. Мох между брёвнами был где-то втоптан глубже, где-то высох, где-то съёжился, а местами его и вовсе будто не хватало. Не дом, а решето в красивом меховом воротнике.
— Ничего, — тихо сказала Анна стене. — Я тебя поняла.
Сказала — и сама усмехнулась. Если бы кто-то в её прошлой жизни увидел, как она стоит в чужом средневековом доме и обещает стене войну, её бы, пожалуй, оставили без кофе на неделю для профилактики безумия.
Она заплела волосы, умылась ледяной водой так резко, что перехватило дыхание, и вышла в горницу.
Беатриса стояла у стола, уже в тёмном платье и меховом жилете, и резала крупный круг сыра. У очага парило молоко. На лавке лежали два мешка шерсти, один распоротый по шву. Рядом — старые наволочки и деревянная кадка.
Алис, сонная и хмурая, как недовольная кошка, таскала из кладовой сложенное бельё.
Беатриса, не поднимая головы, сказала:
— Сегодня у тебя руки от вчерашнего не отвалились?
— Пока держатся.
— Хорошо. Значит, сможешь ими работать.
Анна подошла ближе к мешкам.
— Это на подушки?
— На них. И на тюфяки. И на всё, что ты вчера успела обругать глазами, даже если ртом ещё не сказала.
Алис тихо фыркнула.
Анна села на край лавки, взяла клок шерсти, повертела в руках. Та была разная: грубая, мягче, спутанная, с репьями, соломой, сухими травинками, сором. Запах от неё шёл пыльный, тёплый, животный.
И сразу же, почти в ту же секунду, внутри вспыхнуло знакомое: сортировать. Грубое отдельно, мягкое отдельно. Перебрать. Просушить. Распушить. Не валить всё в одну кучу, иначе потом спина проклянёт и ночь, и подушку, и весь род Монревелей до седьмого колена.
Анна нахмурилась, но на этот раз не испугалась. Мысль пришла — хорошо. Значит, будет польза.
— Если это всё набивать вместе, — сказала она, ещё глядя на шерсть, — подушка получится комом.
Беатриса отложила нож.
— Она и сейчас комом.
— Вот именно.
Алис уставилась на неё с таким видом, будто от мешка с шерстью внезапно заговорила коза.
— И что, госпожа, — протянула она, — вы теперь ещё и в шерсти понимаете?
Анна подняла глаза.
— Пока только в том, что на комке спать плохо.
— А раньше вам и на грязи спалось сладко.
Ответ был быстрый, колкий, и в нём жила не столько злость, сколько старая обида человека, который много лет поднимал за госпожой рубахи и подушки, а благодарности не видел даже во сне.
Анна почувствовала, как в ней сначала по старой привычке поднимается резкость. Но потом эта резкость вдруг остыла и стала чем-то другим — почти взрослым пониманием.
Да. Эта девчонка её терпеть не обязана. И любить — тем более.
— Значит, и для тебя сегодня будет день новых впечатлений, — сказала она спокойно.
Алис моргнула.
Беатриса медленно отвела взгляд, будто очень внимательно рассматривала сыр, хотя уголок её рта дрогнул.
После завтрака они вынесли мешки во двор. Солнце вышло холодное, тонкое, без щедрости. На дальних склонах белели полосы старого снега. Возле сарая лежали ветки можжевельника, у колоды сохли полосы кожи, на жерди висели две шкуры — уже почти сухие, но всё ещё пахнущие зверем и дымом.
Анна щурилась от ветра и пыли, пока Алис разрывала старые подушки и вытряхивала сбившуюся набивку на большое полотно.
Работа оказалась мерзкой.
Шерсть из старых подушек свалялась комками, набрала в себя пыль, запах тела, дыма, сырости и всего того, чем люди дышат ночами годами. Анна несколько раз закашлялась, раз чихнула так, что Алис захихикала в рукав, и почувствовала, как у неё начинает чесаться нос и злиться характер.
— Это же не подушки, — пробормотала она, переворачивая очередной свалявшийся пласт. — Это могила для шеи.
— Для чего? — не поняла Алис.
— Для костей, — отмахнулась Анна. — Голова на таком спит — и потом не радуется.
— Голова здесь вообще редко радуется, — заметила Алис.
— Теперь понятно почему.
Они работали рядом, и постепенно между ними установилось то осторожное перемирие, которое бывает у женщин, занятых одинаково неприятным делом. Не дружба. Не близость. Просто обе уже поняли, что быстрее закончить работу можно только вместе.
Анна сортировала набивку. Грубую шерсть — в одну сторону. Мягкую, ещё годную, — в другую. Сено и сор — отдельно. Иногда среди старой набивки попадались сухие веточки, пучки полыни, можжевеловые иглы.
Она подняла один такой высохший комочек, растёрла пальцами, вдохнула.
Аромат был слабый, почти выветрившийся, но терпкий, холодный, лесной.
И в голове сразу всплыло: подушки, мешочки, лаванда, можжевельник, мята, чтобы воздух был суше, чтобы не так тяжело спалось, чтобы запах тела не въедался так быстро, чтобы вши и моль…
Анна резко остановилась.
Потом подняла голову на Беатрису, которая стояла у двери кладовой и разбирала короб с верёвками.
— У вас сушёные травы на подушки кладут специально?
Беатриса посмотрела на неё поверх короба.
— Иногда. Когда есть что сушить и когда женщины в доме не ленятся.
— Мало кладут.
— Это ты по запаху поняла?
— По тому, что почти ничего не осталось.
Беатриса подошла ближе, взяла у неё из пальцев высохшую веточку, потерла.
— Можжевельник. Его обычно хватает ненадолго.
— Значит, надо добавлять чаще.
— Надо, — согласилась Беатриса так спокойно, что Анна подняла глаза.
Хозяйка дома смотрела уже не настороженно, а оценивающе. Не «что с ней стало», а «что из этого выйдет».
Это было странно приятно.
К полудню у них выросли три кучи: сор, грубая шерсть и более мягкая набивка. Анна сидела прямо на перевёрнутом ящике, волосы выбились из-под платка, кончик носа покраснел, руки были в пыли и колючках, но внутри неё жило почти злое удовлетворение.
Так.
Уже лучше.
Она подняла одну из пустых наволочек, развернула, посмотрела на швы.
Грубая ткань, неровно прошитый край, местами протёрто, но не до дыр.
И снова — мысль.
Распороть. Перевернуть. Укрепить угол. Простегать по центру, чтобы набивка не сбивалась. Если пустить тонкую полоску кожи по краю — нет, здесь это лишнее и дорого. Но плотной ниткой пройтись можно. И не так, не через край, а…
— Вы опять так смотрите, — сказала Алис, стоя над ней с охапкой вытряхнутой шерсти. — Словно сейчас соберёте армию и всех нас переставите.
Анна подняла на неё глаза.
— Нет. Пока только подушки.
— А подушки чем виноваты?
— Тем, что они убивают шеи.
— Да что вы всё о шеях…
Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.
Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой — нет.
Беатриса это тоже заметила. И ничего не сказала.
После полудня она велела перенести работу в дом. Ветер усилился, и пыль начинала лететь обратно в лица.
В горнице они расстелили большое полотно у очага. Свет падал неровно, дым слегка ел глаза, но здесь было теплее.
Анна взяла иглу.
Большую, тяжёлую, неуклюжую по сравнению с той, к которой тянулась память её пальцев.
Она повертела её, надела нитку, сложила край наволочки.
Руки будто сами знали, что делать.
Не быстро. Осторожно. Примеряясь к чужому телу, к другой посадке плеч, к иной силе пальцев. Но знали.
Стежок.
Ещё.
Нить ложилась ровнее, чем следовало бы ожидать от девушки, которая, по словам всех в этом доме, прежде способна была разве что выдрать пуговицу и швырнуть её в угол.
Анна шила, почти не дыша.
Боясь спугнуть это странное ощущение.
Будто внутри неё открылся тихий, очень знакомый коридор, по которому уже неслись мысли: ткань слабовата, нужно укрепить угол, набивку не трамбовать слишком плотно, иначе голова будет лежать как на полене, а если чуть рыхлее и с мягким центром…
— Откуда? — тихо спросила Беатриса.
Анна подняла голову.
Хозяйка дома стояла совсем рядом и смотрела не на лицо, а на её руки.
— Что — откуда?
— Это.
Анна посмотрела на иглу, на свои пальцы, на ровный ряд стежков.
— Я не знаю.
И это была правда, такая голая, что в ней даже стыдно не было прятаться.
Беатриса ещё несколько секунд молчала. Потом сказала:
— Не останавливайся.
Алис, сидевшая по другую сторону полотна, вытянула шею и тоже посмотрела на шов.
— Красиво, — нехотя признала она. — Ровнее, чем у меня.
Анна усмехнулась.
— Ну вот. Теперь и ты удивляешься.
— Я не удивляюсь. Я злюсь.
— Это уже почти уважение.
Алис вскинула на неё глаза — и вдруг неожиданно расхохоталась. Коротко, отрывисто, по-девичьи.
Сама испугалась и сразу прикусила губу.
Но было поздно.
Смех уже прозвучал.
И в комнате сразу стало не то чтобы теплее — живее.
Беатриса, конечно, ничего такого не сказала. Только велела Жеро, который как раз втащил охапку дров, не стоять с разинутым ртом и заняться делом. Но Анна заметила: даже Мартен, вернувшийся с заднего двора с мотком верёвки, смотрел на неё уже не как на неприятную новую ношу, а как на любопытное происшествие, которое, возможно, ещё обернётся выгодой.
К вечеру у них были готовы четыре подушки.
Не праздничные. Не прекрасные. Но уже не те пыльные могилы для шеи, с которых всё началось.
Анна собственными руками набила их мягче, добавила между слоями чуть подсушенного можжевельника и полыни, вытянула швы, перевязала края. Когда последнюю положили на лавку у стены, Беатриса подошла, нажала ладонью, потом подняла, встряхнула.
Подушка держала форму.
И пахла не потом и сыростью, а деревом, сухой шерстью, слабой горчинкой трав и чистой тканью.
— Ну? — спросила Анна, сама не замечая, что в голосе прозвучало почти мальчишеское нетерпение.
Беатриса подняла глаза.
— На такой не стыдно спать.
Для другой женщины это могло бы прозвучать как скупая похвала. Для Беатрисы де Монревель это было почти объятием.
Анна почувствовала, как внутри что-то тихо расправилось.
Незаметно.
Но сильно.
После ужина она сама отнесла одну из подушек в свою комнату. Положила на кровать. Сняла старую, свалявшуюся, ещё раз понюхала и чуть не поморщилась.
Нет.
Назад уже не получится.
Она как раз меняла наволочку, когда в дверях появилась Беатриса.
— Завтра займёмся стеной у северного угла, — сказала она без вступлений.
Анна обернулась.
— Той, где дует сильнее?
— Значит, ты тоже поняла.
— Я там сегодня проснулась.
Беатриса кивнула.
— Мартен принесёт смолу. Жеро выбьет старый мох. Посмотрим, не пустая ли там щель глубже.
Анна застыла с наволочкой в руках.
— Вы мне верите?
— Не льсти себе. — Беатриса опёрлась плечом о косяк. — Я верю холоду. И если ты умеешь его замечать раньше других — это полезно.
Анна опустила глаза на подушку.
— Всё равно приятно.
— Что именно?
— Быть не лишней.
Тишина после этих слов стала не неловкой, а глубокой.
Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что Анне даже стало не по себе. Будто она сказала вслух что-то слишком голое, то, чего женщины обычно не признают, пока не прижмёт совсем.
Наконец хозяйка дома произнесла:
— В моём доме лишними долго не живут. Либо становятся своими по делу, либо ломаются.
Анна подняла голову.
— А если сначала ломаются, а потом становятся своими?
— Тогда им приходится работать вдвое больше.
— Справедливо.
— Да.
Беатриса уже собиралась уйти, но вдруг задержалась на пороге.
— Твоя мать, — сказала она не оборачиваясь, — держала себя так, будто вся её жизнь состоит из терпения и стыда. А твой отец — будто всё можно взвесить и спрятать в сундук. Ты, выходит, взяла дурь от обоих.
Анна опустила руки.
Удар был точный.
Больно — не от злости, а от правды.
— Возможно, — сказала она тихо.
Беатриса чуть повернула голову.
— Но если к этой дури добавился ум, я не стану жаловаться.
И вышла.
Анна долго стояла посреди комнаты, сжимая край новой наволочки.
Потом медленно села на кровать.
Новая подушка пахла можжевельником.
Снаружи ветер бил в стену.
Дом дышал.
И где-то глубоко, там, где жила вторая память, всплыла короткая, ослепительно ясная картинка: её руки на тёмной коже, ровный шов, мужская перчатка, лампа, кофе, чужой голос с хрипотцой: «Ань, тебе бы мастерскую побольше».
Она закрыла глаза.
Картинка исчезла.
Осталось только ощущение — тёплое, упрямое, рабочее.
Мастерскую побольше.
Дом потеплее.
Воду ближе.
Подушки чище.
Стены плотнее.
Если начать думать так, то весь этот дом вдруг превращался не в клетку, куда её привезли за приданое, а в большую, холодную, упрямую задачу. Не самую ласковую. Не самую лёгкую. Но задачу. А задачи она, кажется, любила всегда — даже если не сразу это поняла.
На следующее утро они и правда занялись северной стеной.
Мартен выбил старый мох длинным ножом и деревянной лопаткой. Из щели сразу пахнуло ледяным воздухом так, что Алис выругалась сквозь зубы и натянула платок на нос.
— Да там дыра, а не щель, — буркнул Жеро, засовывая в зазор пальцы. — Неудивительно, что зимой все собаки к очагу лезут.
— Собаки умнее некоторых людей, — сухо заметила Беатриса.
Анна стояла рядом, сжав в ладонях ком нового, сухого мха. Он был мягкий, пружинистый, пах лесом и сырой корой.
— Сначала глубже забить, — сказала она. — Не сверху только. И лучше слоями.
Мартен посмотрел на неё через плечо.
— Будто всю жизнь этим занималась.
Анна подала ему следующий пучок.
— Сегодня, видимо, да.
Они работали почти до обеда. Мох забивали деревянной лопаткой, потом шов промазывали смолой, густой, пахнущей горячей сосной. Смола липла к пальцам, пачкала рукава, волосы лезли в лицо, Жеро дважды ругнулся, когда обжёгся о подогретый горшок, Алис ворчала, что теперь полдня будет оттирать инструменты, но дело шло.
И когда последний участок был промазан, а Беатриса велела всем отойти, Анна подошла к стене и поднесла ладонь.
Ничего.
Никакой струйки ледяного воздуха.
Только холод дерева. Нормальный. Терпимый.
Она медленно улыбнулась.
Совсем чуть-чуть.
Но Жеро заметил.
— Ну что? — спросил он. — Победили?
Анна не отвела ладони от стены.
— Пока только одну щель.
— Для начала неплохо, — отозвался Мартен.
— Для начала, — повторила Беатриса и посмотрела на северный угол дома так, будто видела не просто стену, а расходы, дрова, зиму, кашель, недовольные лица и вдруг — маленькую возможность, что в этом году будет хоть немного легче.
Потом перевела взгляд на Анну.
— После обеда разберёшь полку в кладовой, — сказала она. — И посмотрим, не умеешь ли ты ещё что-то, кроме подушек и дерзкого языка.
Анна вытерла смолу с пальцев о грубую тряпку.
— Я бы не была так самоуверенна. Я и язык пока не до конца раскрыла.
Жеро прыснул.
Мартен отвернулся, чтобы скрыть усмешку.
А Беатриса, уже уходя к двери, бросила через плечо:
— Боюсь представить, какой кошмар нас тогда ждёт.
Анна посмотрела на стену ещё раз.
Плотную.
Тёплую.
Уже не продуваемую.
И в ней вдруг так остро, так ясно поднялось чувство, что она едва не рассмеялась вслух.
Это был первый кусочек дома, который сдался.
Совсем маленький.
Почти смешной.
Но теперь она знала наверняка: если взяться правильно, можно переделать и всё остальное.
Глава 6
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
После стены дом будто изменился.
Не сразу. Не так, чтобы тепло разлилось по углам или ветер исчез совсем. Но что-то стало иным. Менее враждебным. Менее равнодушным.
Анна почувствовала это ночью.
Она проснулась на мгновение — по привычке, от холода — и вдруг поняла, что не кутается в одеяло с той отчаянной жадностью, как раньше. Щека лежала на новой подушке, пахнущей можжевельником, и впервые за всё время в этом доме ей не хотелось отодвинуться от собственной постели.
Она закрыла глаза обратно.
И уснула.
Утром это ощущение не исчезло.
Наоборот — стало яснее.
Дом не принял её.
Но и не отталкивал так яростно.
И это было уже достаточно, чтобы в груди появилось тихое, упрямое: можно дальше.
Когда она вошла в горницу, Беатриса уже стояла у стола с открытым мешком зерна. Алис перебирала лук, отделяя мягкие головки от крепких. Мартен точил нож, сидя у окна.
— Подушка не убила? — бросила Беатриса, не поднимая глаз.
— Пока нет. Есть шанс пережить ещё одну ночь.
— Это уже достижение.
Анна села, взяла кусок хлеба.
— Стена держит.
— Держит, — коротко ответила Беатриса. — Сегодня посмотрим южную.
Анна подняла взгляд.
— Там тоже дует?
— В этом доме проще сказать, где не дует.
— Значит, будет чем заняться.
Алис покосилась на неё.
— Вы теперь все стены переделаете?
— Нет. Сначала те, от которых мы мёрзнем.
— А потом?
Анна пожала плечами.
— Посмотрим, кто победит раньше — дом или мы.
Мартен тихо хмыкнул.
После завтрака Беатриса действительно повела её к южной стене. Там щели были меньше, но тянуло всё равно. Они проверяли каждое бревно, каждый стык. Мартен выбивал старый мох, Жеро подносил новый, Анна забивала его плотнее, чем в первый раз, уже увереннее, быстрее.
Руки работали.
И вместе с руками работала голова.
Не так, как раньше — обрывками и вспышками.
Чуть яснее.
Если пройти все стены — станет теплее. Но тепло уйдёт через пол. И через крышу. И через дверь. Значит, стены — только часть. Надо думать дальше.
Мысль была уже не случайной.
Цепочкой.
Анна поймала её — и не отпустила.
К полудню они закончили с южной стороной. Беатриса осмотрела работу, провела ладонью по швам, кивнула.
— Быстрее.
— Руки запомнили.
— Это хорошо.
Она вытерла пальцы о фартук.
— Пойдём в кладовую.
Анна почувствовала, как внутри что-то откликнулось.
Кладовая.
Да.
Они вошли внутрь. Запах был тот же: зерно, мука, сыр, сушёные травы, жир, холод.
Беатриса остановилась у полок.
— Ты вчера смотрела сюда, как волк на овцу. Смотри теперь как человек.
Анна прошла вдоль полок.
Соль — в глиняных горшках. Не закрыта плотно. Сырость доберётся.
Мука — в мешках. Один влажный снизу. Уже.
Сушёные грибы — висят, но слишком близко к стене.
Яблоки — в ящике. Нижние уже мягче.
Она остановилась.
— У вас портится.
Беатриса не обиделась.
— Я знаю.
— Но быстрее, чем должно.
— Знаешь почему?
Анна нахмурилась.
Потому что сырость. Потому что воздух стоит. Потому что нет движения.
— Здесь нет сквозняка, — сказала она.
— Здесь и не должно дуть.
— Дуть — нет. Но воздух должен ходить.
Беатриса скрестила руки.
— И как ты предлагаешь это сделать? Пробить дыру в стене?
Анна огляделась.
Полки.
Стена.
Дверь.
Потолок.
И снова — вспышка.
Отверстие под потолком. Небольшое. С заслонкой. Чтобы выпускать сырой воздух.
Она моргнула.
— Маленькое отверстие, — сказала она медленно. — Наверху. Не большое. Чтобы открывать и закрывать.
Мартен, стоявший у двери, поднял брови.
— Чтобы тепло выпускать?
— Чтобы не гнило.
— И чтобы зимой холод пускать.
— Если сделать с заслонкой — нет.
Беатриса смотрела.
Долго.
— Ты это где видела?
Анна опустила глаза.
— Я… не знаю.
Тишина.
Та самая, когда все понимают, что ответ не полный.
Но достаточный.
— Покажи, где, — сказала Беатриса.
Анна подняла руку, указала на верх стены, где между балками было место.
— Там.
Мартен хмыкнул.
— Работы добавилось.
— Если не сделать — работы потом будет больше, — спокойно ответила Анна.
Он посмотрел на неё внимательнее.
Уже без насмешки.
— Может быть.
Беатриса кивнула.
— Не сегодня. Но подумаем.
Это было почти согласием.
Анна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
Её не просто слушают.
Её учитывают.
После кладовой Беатриса отправила её с Алис к ручью — полоскать покрывала. Вода была ледяная. Руки сразу сводило.
Анна стиснула зубы, опустила ткань в поток.
— Вы раньше бы тут умерли, — буркнула Алис.
— Возможно.
— И сейчас не легче.
— Но сейчас я хотя бы понимаю, зачем.
Алис посмотрела на неё искоса.
— Зачем?
Анна отжала тяжёлую ткань.
— Чтобы было чище. Суше. И не пахло так, будто в доме живут не люди, а овцы.
Алис фыркнула.
— Мы и есть почти овцы.
— Тогда давай будем хотя бы чистыми овцами.
Алис не выдержала — рассмеялась.
И на этот раз не скрыла.
Они работали молча дальше.
Но между ними что-то изменилось.
Не дружба.
Но уже не прежнее «госпожа — обуза».
К вечеру, когда они вернулись, дом встретил их теплом очага и запахом тушёного мяса.
Мартен уже сидел у стола. Жеро чинил упряжь. Беатриса резала хлеб.
Анна поставила ведро, выпрямилась.
Руки дрожали.
Спина ныла.
Но внутри — ровно.
— Завтра, — сказала Беатриса, не глядя на неё, — начнём с пола в северной комнате.
Анна подняла голову.
— Там тоже холодно.
— Там сырость.
Анна кивнула.
— Я заметила.
— Значит, будешь думать.
— Уже думаю.
— Это опасно.
— Для дома?
Беатриса впервые за вечер усмехнулась открыто.
— Для тебя.
Анна опустила глаза к столу.
И вдруг поняла простую вещь.
Раньше её ругали.
Теперь — проверяют.
И это было лучше.
Ночью она снова легла на свою подушку.
Запах можжевельника стал слабее.
Но всё ещё был.
Она закрыла глаза.
И прежде чем сон пришёл, в голове снова вспыхнуло — ярко, чётко:
Комната.
Свет.
Стол.
Чертёж.
Линии.
Вода.
Система.
Не кусками.
Целиком.
Анна резко открыла глаза.
Серый потолок.
Мох между брёвнами.
Тишина.
Она медленно выдохнула.
— Значит, дальше, — прошептала она.
И впервые это «дальше» не пугало.
А звало.
После ужина Беатриса не отпустила её сразу в комнату.
— Не стой столбом, — сказала она, завязывая на ходу платок крепче. — Раз уж у тебя глаза открылись после реки, пойдём, покажу, где именно ты теперь живёшь. А то ходишь по дому, как кошка, которую в мешке принесли и выпустили не там.
Анна подняла брови.
— Очень лестное сравнение.
— Какое заслужила.
— Если я кошка, то, по крайней мере, не беззубая.
— С зубами у тебя, я заметила, всё хорошо. С головой бы ещё подружиться.
Мартен за столом тихо хмыкнул в кружку, а Алис, вытирая руки о передник, отвернулась, чтобы не показать улыбку.
Анна поднялась. Плечи тянуло после воды, поясницу ныло, пальцы всё ещё помнили ледяной ручей, но любопытство тут же вытеснило усталость. Она накинула плащ и пошла за Беатрисой.
Дом Монревелей вечером выглядел иначе, чем днём. Днём он казался просто большим, тёмным, дымным, грубым. Теперь же, в дрожащем свете свечей и огня, в нём проступала своя тяжёлая, упрямая красота. Не та, что радует глаз нарочно, а та, что рождается из пользы, долгого труда и привычки жить в месте, где любая слабость быстро выходит боком.
Большая горница тянулась вдоль дома, как хребет. Потемневшие балки под низким потолком были иссечены временем, дымом и ножами не одного поколения. Между брёвнами виднелся мох — где тёмный, спёкшийся, где свежий, ещё зеленоватый после их сегодняшней работы. У очага висел чёрный котёл, над ним на перекладине сушились рукавицы, полосы ткани и пучки трав. На стене — крючья для плащей, связки ремней, деревянные чаши, свёрнутые сети, старый охотничий рог. Возле одной стены стоял длинный стол, гладкий от множества ладоней, с зарубками, пятнами воска и следами от ножей. Лавки — тяжёлые, широкие, без малейшего желания быть удобными. Под ними — корзины, деревянные короба, мешки с чем-то сухим. В углу — сундук, такой массивный, что, если бы его захотели украсть, пришлось бы звать трёх сильных мужчин и одного святого на подмогу.
— Это горница, — сказала Беатриса, будто Анна сама не догадалась. — Здесь едят, чинят, спорят, живут и мерзнут. Вон там — место Мартена. Он любит сидеть ближе к окну, будто от этого делается моложе. Там обычно шьёт Алис, когда не ворчит. Возле очага — моё. Если кто без нужды лезет к котлу, я узнаю. Если кто трогает мои ножи, я тоже узнаю.
— Даже если это святой?
— Особенно если святой. Я таким не доверяю.
Анна невольно усмехнулась. Беатриса заметила, но виду не подала. Только махнула рукой дальше.
Они прошли к узкому проёму за горницей. Там начинался коридор, если эту тесную полосу между стеной и кладовой можно было назвать таким словом. Пол был неровный, тёмный, местами отполированный сапогами и юбками до мягкого блеска. Откуда-то снизу тянуло сыростью, смешанной с запахом старой древесины.
— Под домом каменный низ, — сказала Беатриса. — Не везде, но здесь держит. Иначе давно бы всё уплыло к чертям в весеннюю кашу. В кладовую уже заглядывала. Ещё раз без меня полезешь — получишь по рукам, даже если они у тебя вдруг стали полезными.
— А если я полезу не без вас, а с очень умным лицом?
— Тогда получишь позже.
Анна тихо фыркнула.
По другую сторону коридора была дверь в ту самую малую комнату, где она ночевала. Беатриса толкнула её первой и подняла свечу выше.
— Смотри.
Комната была действительно маленькая, но теперь, когда Анна смотрела на неё не с головной болью и ужасом утопленницы, а внимательнее, в ней проступали детали. Кровать стояла вдоль стены — грубая, широкая, с высоким деревянным изголовьем, исцарапанным чем-то острым внизу, будто здесь когда-то коротали вечера не только с молитвой, но и с ножом от скуки. Поверх тюфяка — два шерстяных одеяла, одно старое, колючее, второе новее, потяжелее. Подушка теперь лежала её, пахнущая можжевельником, и на фоне всего остального выглядела почти вызывающе приличной. У стены — сундук с коваными уголками, не особенно большой, но крепкий. На крышке — глиняная миска, гребень, складной ножичек, кусок свечного воска. Под крошечным оконцем — столик, неровный, с одним подточенным углом. Окно было узким, с пузырчатым стеклом, сквозь которое мир снаружи казался то ли сном, то ли взглядом из-под воды. В углу на гвозде висел платок и запасная шерстяная накидка. На полу — тёмная домотканая дорожка, уже вытертая, но всё равно спасавшая ноги от ледяных досок.
Стены здесь были темнее, чем в горнице. В одном месте бревно дало мелкую продольную трещину. В другом мох подсел. У северного угла и впрямь тянуло, пусть и слабее после недавней работы.
Анна подошла ближе к кровати, провела ладонью по столбику в изголовье.
— Это комната для гостей?
— Не льсти себе, — отозвалась Беатриса. — Для жён. Для вдов. Для тех, кому нужен угол и дверь, которую можно закрыть. Когда Рено дома, ты спала бы здесь всё равно, если бы не обстоятельства.
Анна обернулась.
— Уютно сказано.
— Это горы, а не стихи.
— Жаль. Я уже почти расчувствовалась.
— Не начинай.
Но Анна всё же продолжала смотреть. Не капризно, не разочарованно — оценивающе. Куда поставить ещё одну лавку. Можно ли заменить эту дорожку чем-то плотнее. Если поднять кровать чуть выше над полом, будет суше? Если за изголовьем проложить ещё слой ткани, не потянет ли меньше? Вешалка у двери низкая. Сюда бы короб для мелочей. У окна — небольшой ставень изнутри, плотнее, чем просто тряпка.
Мысли шли так быстро, что она даже задышала чаще.
— Вот, — сухо сказала Беатриса. — Опять это лицо.
— Какое?
— Будто ты уже мысленно разобрала комнату и собрала заново.
Анна медленно перевела на неё взгляд.
— Я пока только спорю с тем, что здесь холодно.
— Поспорь ещё с крышей. У неё характер хуже, чем у тебя.
Они вышли обратно в коридор. Дальше Беатриса открыла ещё одну дверь — и Анна оказалась в комнате побольше. Здесь стояли две узкие кровати, одна у стены, другая ближе к окну. Между ними — сундук, на котором лежало сложенное бельё. Над одной кроватью висела простая деревянная иконка, над другой — полоска ткани с вышитым краем. Пахло льном, мылом, сухими травами и немного женским телом.
— Здесь спят Алис и старая Маро, когда та не уходит к дочери в нижний дом, — пояснила Беатриса. — Маро сейчас больна в деревне, потому Алис одна и ходит кислее уксуса.
— Я бы тоже ходила кислая, если бы у меня кровать стояла так близко к окну.
— А я бы сначала посмотрела, не дует ли из щелей, и только потом жаловалась.
Анна покосилась на неё.
— Вы сейчас меня передразнили?
— Неужели вышло похоже?
Следом Беатриса показала хозяйственную каморку — узкую, заставленную корзинами, коробами, ведрами и пучками сухих веток. Отсюда шёл запах золы, щёлока, старого мыла, сушёного белья и того особенного домашнего беспорядка, который кажется хаосом только чужаку, а хозяйке служит лучше любой книги.
— Здесь стирают мелкое, хранят мыло, золу, щёлок, ветошь, тряпки, старые наволочки, всё то, что мужчины не замечают, пока оно не исчезнет, — сказала Беатриса. — Исчезнет — и тогда сразу начинается конец света.
— Мужчины вообще нежные создания, — буркнула Анна. — Особенно когда не находят носки.
Беатриса замерла на секунду.
— Носки?
Анна прикусила язык так быстро, что чуть не охнула.
— Чулки. Я хотела сказать чулки.
— А я уж подумала, ты выдумала новую муку Господню.
Анна поспешно отвела взгляд, но губы всё равно дрогнули.
Потом они вышли во двор.
И вот тут Анна впервые увидела дом Монревелей по-настоящему.
Не обрывком, не со страха, не с дрожью после ледяной реки.
Дом стоял длинный, тяжёлый, вытянутый вдоль склона, с высоким крутым кровом из тёмной дранки, местами уже перелатанной более свежими, светлыми кусками дерева. Крыша была такой крутой, будто нарочно сбрасывала снег с плеч, не желая терпеть его дольше положенного. С одного края дом опирался на каменный низ, с другого почти врастал в землю. Стены — тяжёлые брёвна, потемневшие от времени, дыма, дождей и ветров. Здесь не строили для красоты. Здесь строили так, чтобы выстоять.
Под навесом вдоль одной стороны громоздились чурбаки, вязанки дров, ящики, кадки, обрезки кожи, связки лыка, старые сани, перевёрнутые на бок до зимы. Чуть дальше — сарай, низкий, крепкий, пахнущий сеном, шерстью, животным теплом и навозом. Возле него — загон, где в полумраке шевелились овцы, две козы и какой-то особенно недовольный баран с рожищами, достойными личной вражды к человечеству. По другую сторону двора стояла длинная жердь для сушки шкур. Сейчас на ней висели две лисьи и одна большая волчья, расправленные, тёмные, с уже подсыхающим мехом.
От дома вниз шёл вытоптанный спуск к нижнему двору и деревне — цепочка серых крыш, заборов, дымов, людей и собак. Дальше — ельник, почти чёрный в вечернем свете. Ещё дальше — горы, бледные от старого снега, холодные, равнодушные, красивые так, что хотелось ругаться.
Воздух был чистый до боли. Пахло дымом, смолой, влажной древесиной, навозом, холодным камнем, шерстью, сушащимися шкурами и далёкой водой.
Анна стояла посреди двора, прижав плащ на груди, и медленно поворачивала голову.
— Ну? — спросила Беатриса. — Насмотрелась?
— Я думаю, — тихо ответила она.
— Опять.
— А что вы хотели? Вы меня вывели к целому клубку проблем и ждёте, что я скажу только «как мило»?
Беатриса хмыкнула.
— И что же ты видишь, кроме проблем?
Анна посмотрела на дом.
На крышу.
На стены.
На навес.
На бочку с водой у стены, уже обмёрзшую по краю.
На тропу, по которой женщины, наверное, носили ведра зимой в снегу по колено.
На двор, где сено лежало слишком близко к сырой земле.
На сарай, где дверь перекосило.
На шкуру, которую сушили почти на ветру.
И вдруг — очень ясно, почти до злости — поняла: это не просто дом. Это тяжёлый, упрямый организм, в котором всё держится на людях. Стоит одному месту ослабнуть — холод, сырость, голод, кашель, испорченная шерсть, больные животные, сломанные спины и ругань до небес.
— Я вижу, что у вас всё работает на силе рук, — сказала она медленно. — И почти всё — через лишний труд.
Беатриса долго смотрела ей в лицо.
— Это горы, девочка. Здесь любой труд лишний, пока не сделан.
— Нет. — Анна покачала головой. — Есть труд тяжёлый. А есть глупый.
Алис, вышедшая во двор с охапкой мокрых тряпок, так и застыла на пороге.
— Ого, — пробормотала она. — Сейчас кого-то съедят.
Беатриса, однако, не разозлилась. Наоборот — прищурилась с тем самым холодным интересом, который у неё появлялся, когда вместо привычной жалобы она слышала что-то стоящее.
— И что здесь глупо? — спросила она.
Анна выдохнула.
— Вода далеко и на ветру. Сено у земли. Под навесом половина добра лежит так, что сначала надо всё перекопать, потом найти нужное. Шкуры сушатся там, где ветер их мучает больше, чем помогает. И… — она кивнула на спуск, — если зимой кто-то понесёт ведро оттуда, обратно вернётся либо святой, либо вдова.
Жеро, тащивший через двор охапку жердей, вскинул голову и расхохотался.
— Вот это сказала!
— А разве нет? — резко обернулась к нему Анна.
— Есть такое, — признал он, всё ещё улыбаясь. — Святых у нас мало.
— Вдов тоже, — сухо добавила Беатриса. — Потому что женщины у нас крепче святых.
Анна коротко усмехнулась. Но глаза её всё ещё бегали по двору.
Тут бы помост.
Тут — крюк.
Здесь — короб.
Дверь сарая перевесить.
Воду бы собирать с крыши.
Не сейчас. Но можно.
Можно.
— Завтра покажу нижний двор, — сказала Беатриса, словно услышав половину её мыслей. — Если к тому времени не надоест смотреть.
— Мне? — Анна вскинула брови. — Я только начала сердиться.
— Вот и хорошо. Иногда от злости больше пользы, чем от смирения.
На следующий день после обеда Беатриса сдержала слово.
Они спустились ниже по склону по дороге, вытоптанной копытами, сапогами и временем. Дорога петляла между серых валунов, пятен старого снега, кустов можжевельника и кривых елей. Земля под ногами была тяжёлая, влажная, местами ещё подмёрзшая в тени. Анна придерживала юбки, чтобы не забрызгать подол окончательно, и то и дело поднимала голову — слишком уж просторным здесь был воздух. Он будто не входил в грудь, а сразу пробирал до самых костей.
Нижний двор оказался не отдельным домом, а целой маленькой хозяйственной площадкой под защитой склона. Здесь стояли сараи для сена, низкая коптильня, мастерская для выделки кожи и ещё один длинный навес. Сразу ударило в нос — сырая шкура, дубильный отвар, дым, жир, мокрая шерсть, старая кровь, холодная вода. Запах не для слабонервных. Но Анна, к собственному удивлению, не отшатнулась. Только моргнула чаще.
Под навесом двое мужчин скребли натянутую шкуру широкими тупыми ножами. Рядом, в деревянных чанах, мокли полосы кожи. У стены стояли кадки с известью, корой, какими-то тёмными отварами. Чуть дальше мальчишка лет двенадцати, красный от холода, тянул вязанку прутьев. Собака с белой мордой лежала у двери и даже не подняла головы.
— Вот здесь твой отец надеялся получить прибыль, — сказала Беатриса. — А я — невестку, которая хотя бы не подожжёт нам всё с обиды.
— Надежды у всех были роскошные, — буркнула Анна.
— Особенно у тебя, насколько я поняла.
Анна промолчала. Потому что память о прежней Анне здесь, среди запаха мокрых шкур и дыма, ударила особенно резко. Та девчонка морщилась бы, кривилась, плевалась, делала лицо, будто её привели не во двор Монревелей, а в преисподнюю.
Новая Анна стояла и видела другое.
Как тяжело это всё даётся руками.
Какой холодной должна быть вода.
Как быстро дубеют пальцы.
Как не хватает полок, крючьев, порядка.
Как всё можно было бы сделать хоть немного легче, если…
Она резко остановилась.
Опять это «если».
— Не хмурься, — сказала Беатриса. — Так у тебя лицо становится ещё моложе и ещё злее. Вид неприятный.
— Я думаю, куда здесь первым делом влезть.
— Только не в чан. Доставать тебя второй раз у меня желания нет.
Анна обвела взглядом мастерскую. Над одним чаном не было никакого навеса — только небо. У стены мокрые полосы кожи лежали почти на земле. Инструменты были свалены в один короб вперемешку. У двери — лужа, по которой ходили все подряд.
— Здесь бы настил, — сказала она, указывая на землю. — Хотя бы доски. Чтобы не месить это ногами каждый день.
— Доски не растут на дороге, — отозвалась Беатриса.
— Знаю. Но если всё месить в грязи, потом половину дома вы носите на сапогах.
— И это ты тоже заметила.
— Это трудно не заметить, когда у вас даже грязь трудолюбивая. Она везде.
Беатриса не выдержала и всё же усмехнулась.
— Дорогой Господь, за что ты послал моему дому девицу с глазами хозяйки и языком базарной торговки?
— Чтобы вам не скучно было.
— С этим ты справляешься лучше, чем со своим приданым.
Анна уже хотела ответить, но тут её внимание привлекла длинная полоса кожи, перекинутая через жердь. Тёмная, плотная, ещё влажная, но уже податливая на вид.
Она подошла ближе.
Провела пальцами по краю.
И снова — будто кто-то открыл дверь в голове.
Не страшно. Не резко. Наоборот — глубоко, почти сладко. Знакомство. Узнавание. Плотность. Толщина. Здесь бы тянуть иначе. Здесь край неровный. Здесь можно было бы смягчить. А если выровнять кромку и потом…
— Госпожа? — окликнул один из кожевников, мужчина с красными от холода руками и седой щетиной. — Не испачкайтесь. Это ещё сырое.
Анна отдёрнула руку, но слишком поздно. На пальцах остался запах мокрой кожи и дубильного отвара.
И этот запах вдруг не оттолкнул.
Наоборот.
Она вдохнула его ещё раз.
И увидела — на мгновение — другой стол. Светлый. Чистый. Острые ножницы. Тяжёлую хорошую машинку. Кусок темно-коньячной кожи под ладонью. И свои пальцы, уверенные, быстрые, живые.
Сердце стукнуло так сильно, что она даже закрыла глаза.
— Тебе дурно? — сразу спросила Беатриса.
— Нет.
— Лицо у тебя такое, будто ты сейчас увидела ангела. Или цену на соль.
— Скорее второе, — пробормотала Анна и открыла глаза. — Я просто… думаю.
— Опять.
— Да.
На обратной дороге она почти не говорила. Слишком много было увидено, слишком многое встало на место и одновременно рассыпалось. Дом. Двор. Кожа. Работа. Порядок. Всё это было чужим и страшно знакомым.
Когда они поднялись обратно, солнце уже клонилось. Верхушки елей чернели на фоне бледного неба. Из трубы шёл густой дым. Возле крыльца Жеро колол поленья. Каждое падало с сухим, крепким звуком. Алис развешивала тряпки. Мартен точил что-то у двери сарая.
И всё это вдруг показалось Анне не просто картиной, а узлом, в который вплелась и она.
Беатриса остановилась на крыльце.
— Ну? — спросила она. — Теперь увидела всё, что хотела?
Анна медленно повернулась к дому.
Длинная крыша.
Тёмные стены.
Навес.
Дым.
Шкуры.
Горы за спиной.
Собака у колоды.
Свет в мутном оконце.
— Нет, — сказала она честно. — Теперь я только поняла, сколько ещё не увидела.
Беатриса кивнула.
— Вот это уже больше похоже на умного человека.
Анна поднялась по ступеням, потом оглянулась через плечо.
— А вы сами когда отдыхаете?
Беатриса посмотрела на неё так, будто вопрос был почти неприличным.
— Когда умру.
— Очень обнадёживающе.
— В нашем доме на пустых надеждах не спят.
— Зато на новых подушках уже можно.
Беатриса вскинула бровь. Потом всё-таки фыркнула. И зашла в дом.
Анна вошла следом.
В горнице было тепло, темновато и по-своему красиво. Огонь дышал красным светом. На столе стояла миска с тестом под полотном. На перекладине сохли полосы ткани. В углу тихо бормотала Алис, раскладывая бельё. Мартен разговаривал с Жеро о дороге. Пахло мясом, дымом, хлебом, шерстью, мылом, можжевельником из её подушки, смолой от недавно промазанных щелей и чем-то ещё — новым. Почти незаметным. Но уже существующим.
Её присутствием.
Анна медленно сняла плащ.
И вдруг очень ясно поняла: она больше не чувствует себя здесь утопленницей, которую случайно откачали и положили обсохнуть у чужого огня.
Она была всё ещё чужой.
Но уже не случайной.
А это — в её положении — было почти чудом.
Глава 7
1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей
Утро началось с инея на корыте.
Анна увидела его, когда вышла во двор ещё до полного света — тонкую белую кромку по краю воды, будто кто-то ночью прошёлся по дереву холодным серебром и оставил знак: не обольщайтесь, весна здесь только притворяется доброй. Воздух был острый, прозрачный, синие тени лежали под навесом, из труб тянуло дымом, а горы над домом стояли белёсые, далёкие, как лицо у строгой монахини: красивые, но без малейшего желания согреть.
Во дворе уже шевелилась жизнь. Жеро тащил охапку тонких жердей, подмышкой у него торчала верёвка, а сапоги были так забрызганы глиной, будто он ночью не спал, а вёл тайную войну с болотом. У сарая блеяли овцы. Где-то внизу, у нижнего двора, коротко залаяла собака. Из приоткрытой двери горницы тянуло кашей, старым дымом, тёплым молоком и той особенной утренней сухостью дома, который ещё не успел прожить новый день, но уже приготовился к нему всем своим деревянным, тёмным телом.
Анна остановилась на крыльце, крепче затянула шерстяной платок и медленно посмотрела на дом.
Теперь, когда глаза перестали видеть в нём только чуждость, он раскрывался ей слоями.
Кровля — тёмная, крутая, с чуть выгнутой линией у середины, будто много зим лежало на ней и каждая оставила после себя память. Под свесом висели связки трав и тонкие полосы кожи, а с одного угла ещё капало после ночного тумана. Стены были из тяжёлых брёвен, местами гладких от времени, местами исцарапанных, местами потемневших так, будто дерево впитало в себя все прежние годы до последнего снежного шороха. У двери — толстый порог, истёртый сапогами. У северного угла, который они недавно промазали смолой, шов уже почернел, стал плотным и казался крепче. Анна невольно почувствовала к нему почти детскую гордость.
Под навесом всё по-прежнему лежало слишком тесно. Короба, кадки, пучки прутьев, старые лыжи, обрезки досок, мешки, корзины. Полезное добро, сложенное не так, как хотелось бы, а так, как успевали. Это раздражало её почти физически. Хотелось развесить, переставить, поднять с земли, обозначить, вычистить, выровнять. Будто дом сам всё время подталкивал её локтем: ну? ты видишь? так делай.
— Вы на него смотрите, как на красивого грешника, — заметил за спиной Жеро.
Анна обернулась.
Он стоял с жердями на плече, рыжеватый, растрёпанный от ветра, с носом, покрасневшим от утреннего холода, и ухмылялся во весь свой молодой, лукавый рот.
— На кого именно? — спросила Анна.
— На дом. Так обычно смотрят либо на мужа после удачной ночи, либо на вещь, которую собираются переделать.
— Мужа у меня здесь нет, — сухо ответила она. — А дом, увы, не убежит.
Жеро засмеялся, перехватил жерди удобнее.
— Вот и я говорю: бедный дом.
— Бедный? — Анна вскинула бровь. — Это ещё посмотрим, кто здесь бедный. Пока что я вижу дом, который слишком долго терпели.
— Терпели? — переспросил он весело. — Мы, выходит, с ним как с дурной тёткой жили? Из вежливости?
— Скорее как с больным зубом. Пока ноет — терпите. Когда раздуло щёку — начинаете бегать и креститься.
Жеро так фыркнул, что одна жердь чуть не съехала ему на сапог.
— Господи, спаси и сохрани, — сказал он. — Она и утром кусается.
— Это не кусаюсь. Это проснулась.
— Тогда к вечеру вы нас всех сожрёте.
— Если будете мешать, — спокойно сказала Анна и вошла в дом.
В горнице было теплее, сумрачнее и почти уютно. Очаг уже разгорелся, на стенах дрожал красноватый свет, а дым поднимался под балки ровно, без вчерашнего злого клубления. Беатриса стояла у стола и резала хлеб. На ней было тёмное платье, поверх — тот же меховой жилет, у ворота засел один светлый овечий волос, но стояла она так, будто весь дом держала не на плечах, а на одной прямой спине. Алис, с поджатыми губами и растрёпанной косой, перебирала на лавке бельё: отделяла то, что ещё можно было назвать белым, от того, что уже давно жило собственной серой жизнью.
— Ты чего застыла во дворе? — спросила Беатриса, даже не глядя на Анну. — Там ничего нового за ночь не выросло.
— Ошибаетесь. Выросло раздражение.
— Это у тебя полезное состояние, я заметила.
Анна села к столу.
— А у вас полезное — язвить натощак?
— Лучше натощак, чем после обеда. Тогда лениво.
Анна взяла кусок хлеба, вдохнула запах тёплого зерна, дыма и вчерашней смолы, въевшейся в рукава. В этом доме даже еда пахла так, будто сначала пережила зиму.
Завтрак прошёл почти спокойно. Почти — потому что Жеро всё ещё хмыкал себе под нос, вспоминая «красивого грешника», а Алис дважды так взглянула на него, что даже баран во дворе, будь он рядом, понял бы: ещё слово — и его шкура пойдёт на новую сумку.
После каши и молока Беатриса отложила ложку.
— Сегодня с утра в доме работы и без тебя полно, — сказала она Анне. — Потому сначала разберёшь полку у западной стены в кладовой. Потом посмотришь на короба под навесом. И если у тебя по дороге опять появятся великие мысли, сначала говори, потом делай.
— Какой ужас, — отозвалась Анна. — Меня почти стали пускать думать вслух.
— Не наглей.
— Уже поздно.
Мартен, только что вошедший с улицы, снял шапку и посмотрел на Анну с той тихой насмешкой, которая в нём теперь стала почти привычной.
— Ещё немного, — сказал он, — и госпожа решит, что здесь всё её.
Анна повернулась к нему.
— Упаси Бог. Я пока ещё не настолько безумна.
— Пока? — уточнил Жеро.
— Не подсказывай, — буркнула Беатриса. — Иди лучше в нижний двор. Кожа сама себя не повесит.
День шёл своим порядком. Анна перебирала полку в кладовой, сортировала сухие яблоки, переставляла горшки с жиром, морщилась на отсыревшие мешки и всё время думала. Где поднять полку выше. Как проветривать. Что можно уложить плотнее. Как сделать так, чтобы за каждой мелочью не рылись, как сороки в тряпках. Руки работали сами, голова выстраивала линии.
В какой-то момент она заметила, что Беатриса наблюдает из дверей. Молча. Не мешая. Просто смотрит.
Анна не подала виду, но внутри это отозвалось странно: будто её не стерегут, а уже взвешивают иначе. Не как бедствие. Как силу. Непонятную, спорную, но силу.
Потом был навес. Короба, верёвки, старые крюки, два разбитых ведра, один целый деревянный ящик, который уже полгода, по словам Алис, никто не открывал, потому что там «или гвозди, или крысы, а радости одинаково мало».
Анна как раз вытаскивала этот ящик, когда услышала тихий, надорванный кашель.
Не взрослый. Маленький.
Она замерла.
Кашель был откуда-то из дальнего конца дома, за стеной, где, как ей казалось, шли только крохотная каморка для запасной утвари и узкий проход к задней двери. Короткий, сухой, будто ребёнок старался кашлять тише, чтобы никто не заметил.
Анна выпрямилась.
Снова.
Теперь — ещё тише.
Как будто из-под одеяла.
Она повернула голову к Алис, которая как раз несла бельё через двор.
— У вас в доме кто-то болен?
Алис остановилась так резко, что край простыни едва не упал в грязь.
И сразу отвела глаза.
— Кто? — переспросила она, слишком быстро.
— Не изображай святую простоту, — отрезала Анна. — Я не глухая. Кто там кашляет?
Алис поджала рот, потом обернулась на дверь, потом снова на Анну.
— Никто, госпожа.
— Вот ведь удивительно. Никто кашляет, а я слышу.
— Вам послышалось.
— А тебе сейчас послышится, как я иду смотреть сама.
Анна шагнула к дому. Алис рванулась за ней почти с испугом.
— Не надо!
Анна обернулась.
Девушка стояла с мокрым бельём на руках, взъерошенная, сердитая и вдруг по-настоящему встревоженная.
— Почему?
Алис молчала две секунды слишком долго.
Потом тихо, будто сама не хотела, сказала:
— Потому что это девочка.
Анна не сразу поняла.
— Какая девочка?
Алис отвернулась.
— Его.
— Чья?
Алис подняла на неё глаза. И в них было не злорадство, не дерзость — неловкость.
— Господина Рено. Внебрачная.
Слова повисли в холодном воздухе.
Анна медленно выпрямилась.
Где-то внизу двора закричала коза. Ветер качнул край навеса. От корыта пахнуло ледяной водой.
— Сколько ей? — спросила Анна.
— Шестой год.
Шестой.
Ещё маленькая. Уже всё понимает.
— Почему она здесь прячется?
Алис прикусила губу.
— Она не прячется. Она… живёт здесь.
— В той каморке?
— Это не каморка. Там маленькая комнатка за задней стеной. Тёплая. Ну… не тёплая, конечно. Но не совсем чулан.
— Поразительная роскошь, — сказала Анна так тихо, что Алис вздрогнула.
Она уже развернулась к дому, когда Алис шёпотом бросила ей вслед:
— Не ходите сердитой. Она вас боится.
Анна остановилась.
— С чего вдруг?
— Ей сказали, что вы — жена её отца.
Это прозвучало так, будто этим было сказано всё. И, наверное, для ребёнка так и было.
Жена отца. Значит, чужая женщина. Та, которая может оттолкнуть. Выгнать. Ударить. Отправить в монастырь. Не заметить. Велеть молчать.
Анна медленно выдохнула.
— Кто ей это сказал?
Алис пожала плечом.
— Да все понемногу. Она не дура.
— Это я уже поняла.
И вошла в дом.
За большой горницей, мимо кладовой и коридора, действительно был ещё один узкий проход, который Анна прежде почти не замечала. Дальше — низкая дверца, такой нелепой высоты, будто её нарочно делали для того, чтобы взрослый человек входил туда с ощущением собственной вины. Из-за неё и донёсся новый кашель.
Анна постучала.
Внутри всё стихло.
Она подождала.
Потом постучала ещё раз, уже мягче.
— Я войду, — сказала она спокойно.
И толкнула дверь.
Комнатка была крошечной, но не чуланом. Скорее отгороженным углом дома, где нашли место для ещё одной жизни. Под самым окном стояла узкая кровать с потемневшим от времени деревянным бортом. На кровати — две подушки, одна почти плоская, другая сбитая комом, серое шерстяное одеяло и лоскутное покрывало, когда-то, видно, яркое, а теперь выцветшее до цвета осенних листьев. У стены — маленький сундук с треснувшей крышкой. На нём лежала тряпичная кукла без одного глаза и деревянная лошадка с отбитым ухом. В углу висела детская накидка, слишком тонкая для этого холода. Под окном — глиняная миска с водой и кружка.
И на кровати, поджав ноги под одеяло, сидела девочка.
Маленькая. Худая. Слишком тихая.
Волосы у неё были светлые, но не золотистые, как у самой Анны, а скорее пепельные, тонкие, чуть вьющиеся у висков. Чёлка, неровно подрезанная, прилипла ко лбу. Глаза — большие, серо-голубые, на слишком бледном лице ещё больше кажущиеся огромными. Нос вздёрнутый, рот маленький, обиженный от природы. На щеках — лихорадочный румянец, не детский, а нехороший. Она прижимала к груди куклу и смотрела на Анну так, будто та могла в любую минуту превратиться в волчицу.
Анна прикрыла за собой дверь.
— Здравствуй.
Девочка молчала.
Глаза её метнулись к двери и обратно.
— Меня зовут Анна.
Девочка сглотнула.
— Я знаю.
Голос у неё был хрипловатый, слабый.
Анна подошла ближе, но не слишком. Остановилась возле сундука, чтобы не нависать.
— А тебя?
— Матильда.
Имя ей шло. Тонкое, почти звонкое, как фарфоровая чашка в грубых руках этого дома.
— Красивое имя.
Матильда не ответила. Только сильнее вцепилась в куклу.
Анна посмотрела на миску у окна. Вода не тронута. На блюдце — кусок хлеба. Тоже почти целый. На покрывале — мокрые от пота пятна у шеи. И кашель. И этот румянец.
— Ты давно кашляешь?
Матильда сразу насторожилась.
— Нисколько.
— Очень убедительно, — сказала Анна.
Девочка моргнула.
Видимо, ожидала другого.
— У тебя жар, — продолжила Анна спокойнее. — Можно я подойду?
Матильда замотала головой так резко, что тут же закашлялась. Сухо, надрывно, до слёз в глазах.
Анна подождала, пока приступ пройдёт.
— Тебе кто-нибудь давал отвар?
— Алис давала.
— И?
Матильда пожала одним плечом.
Жест был взрослый. Слишком взрослый для шестилетней.
Анна почувствовала, как внутри поднимается тихая злость. Не на девочку. На весь этот дом. На холод. На равнодушную горную жизнь, в которой ребёнок с жаром сидит в маленькой комнате и старается кашлять потише, чтобы никому не мешать.
— Где твоя мать? — спросила она мягко.
Матильда уставилась на куклу.
— Уехала.
— Давно?
— Когда я была маленькая.
— Ты и сейчас маленькая.
Девочка впервые посмотрела прямо на неё. И в этом взгляде было не детское кокетство, а сухая, почти старая серьёзность.
— Тогда ещё меньше.
Анна невольно сжала пальцы.
— А отец?
— Приезжает.
Сказала — и тут же добавила, будто защищая его заранее:
— Он приносит мне ленты. И яблоки. Когда есть.
Это прозвучало так просто и так больно, что Анна едва удержалась, чтобы не выругаться вслух.
Приезжает. Приносит ленты и яблоки. Хороший отец по меркам ребёнка, которому объяснили, что благодарным надо быть даже за крошки.
— Можно я потрогаю твой лоб? — спросила она.
Матильда замялась. Губы её дрогнули.
— Вы… не будете меня бить?
Анна так и замерла.
— Что?
— Мне сказали… — Девочка сглотнула. — Если вам не понравится, вы можете велеть меня отдать.
— Куда?
Матильда молчала.
И это молчание было красноречивее любого ответа.
Монастырь.
Или куда-нибудь ещё, где ненужные дети исчезают тихо и без удобств.
Анна села на край сундука медленно, чтобы не спугнуть её.
— Слушай меня внимательно, Матильда. Я никому не собираюсь тебя отдавать. И бить — тоже. Я хочу понять, насколько ты больна. Всё. Больше ничего.
Девочка смотрела долго. Слишком долго для такого крошечного лица. Потом едва заметно кивнула.
Анна подошла.
Приложила ладонь ко лбу.
Горячая. Не страшно, но серьёзно. Кожа сухая. Губы пересохли. На шее под тонкой сорочкой — испарина. Пахло от ребёнка не грязью, а жаром, шерстью, подушкой и слабым кислым дыханием болезни.
— Ты мёрзнешь?
Матильда шёпотом ответила:
— Ночью.
Анна огляделась.
Щель у окна. Тонкое покрывало. Одеяло тяжёлое, но сырое по краю. Подушка старая. Воздух в комнате застойный, тёплый только от её собственного жара.
— Конечно ты мёрзнешь, — пробормотала Анна себе под нос.
Потом встала и вышла.
В горнице Беатриса как раз пересчитывала сушёные травы. Алис месила тесто. Мартен, сидя у двери, чинил ремень.
Анна вошла быстро.
— У девочки жар.
Беатриса даже не подняла головы.
— И?
— И она кашляет.
— Я слышала.
— И что вы с этим делаете?
Теперь Беатриса медленно подняла глаза.
— То, что делаем всегда. Даем отвар. Следим, чтобы пила. Ждём.
— Чего ждёте?
— Воли Божьей.
Анна уставилась на неё.
— Прелестно. А если Божья воля — чтобы взрослые не были идиотами?
Алис застыла с руками в тесте. Мартен тихо выдохнул сквозь зубы, но не вмешался.
Беатриса выпрямилась.
— Осторожнее, девочка.
— Нет, это вы осторожнее, — ответила Анна, сама чувствуя, как её голос становится ниже и жёстче. — У неё жар, холодная комната и кашель. Она ребёнок, а не овца, которая либо выживет, либо нет.
— Здесь не город, чтобы слать за лекарем на каждый хрип.
— Я и не прошу лекаря. Я прошу перестать смотреть на это как на погоду.
Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что даже огонь в очаге будто начал трещать тише.
— И что ты предлагаешь? — спросила она наконец.
Анна уже открыла рот — и слова пришли сами. Не паникой. Не чудом. Спокойной, жёсткой цепочкой.
— Тепло. Сухое одеяло. Горячий питьё, а не чуть тёплая вода. Подушка новая. Щели у окна забить сегодня же. Горло смотреть. Ноги держать в тепле. И не оставлять её одну лежать и кашлять в холоде, как ненужный свёрток.
Алис подняла голову.
Мартен перестал шить ремень.
Беатриса сжала в пальцах пучок сушёного чабреца.
— Ты говоришь, как знахарка.
— Я говорю как человек, у которого есть глаза.
— И слишком длинный язык.
— Это тоже помогает.
Мартен вдруг кашлянул в кулак, пряча смешок.
Беатриса бросила на него быстрый взгляд, потом снова на Анну.
— Хорошо. Делай. Если уж Господь вытащил тебя из реки не просто так, посмотрим, зачем именно.
Анна не дала себе даже секунды на удивление. Просто кивнула.
— Алис, — сказала она, уже разворачиваясь, — принеси горячей воды. Не кипяток. И сухую рубаху для девочки. Самую мягкую, если у вас здесь вообще существует такое слово.
Алис моргнула.
— Сейчас?
— Нет, через Рождество. Конечно сейчас.
Алис вскочила так быстро, что едва не уронила миску.
— Есть, госпожа.
— И можжевельник с полынью. Немного. И новую подушку.
— Ту, что мы…
— Да.
Алис уже бежала к кладовой.
Анна повернулась к Мартену.
— Ты.
Он поднял брови.
— Я?
— Да, ты. Там щель у окна и, кажется, у порога. Мне нужно, чтобы через час эта комната перестала дуть так, будто в ней поселился северный ветер.
Мартен посмотрел на Беатрису. Та чуть кивнула.
— Понял, госпожа.
— И ещё что-нибудь под кровать. Хоть доску, хоть сухие ветки, хоть святую кость, лишь бы от пола меньше тянуло.
— Святую кость в хозяйстве не держим, — буркнул он, вставая.
— Удивительно бедный дом.
И ушла обратно к Матильде.
Девочка всё так же сидела на кровати, только теперь без куклы — та сползла на покрывало. Она явно прислушивалась. Лицо её было ещё более напряжённым, чем прежде.
— Вы… ругались? — спросила она тихо.
Анна села рядом, но не слишком близко.
— Не ругалась. Разговаривала убедительно.
— Бабушка Беатриса сердится?
— На меня? Да. Это её обычное лицо.
Матильда невольно моргнула, потом вдруг тихо, хрипло фыркнула. Почти смех. Почти.
— Можно я тебя разую? — спросила Анна.
Девочка кивнула.
Башмачки у неё были холодные. Чулки сырые у ступней. Ноги ледяные. Анна сжала зубы. Ещё немного, и она действительно начала бы ругаться не как приличная жена, а как портовый грузчик из другой жизни.
Она осторожно растёрла маленькие ступни через ткань. Матильда напряглась, но не отдёрнулась.
— Ты всегда такая тихая? — спросила Анна.
— Нет.
— А какая?
Девочка подумала.
— Когда отец дома — не такая.
— А какая тогда?
Матильда впервые чуть оживилась.
— Он разрешает мне сидеть у лошади. И смотреть, как чистят ножи. И один раз дал мне маленький ремешок.
Анна кивнула.
— Щедрый человек.
— Он строгий, — серьёзно сказала девочка. — Но справедливый.
Это прозвучало так, будто она повторяла не чужие слова, а собственный важный вывод.
— Кто тебе так сказал?
— Все.
Матильда понизила голос:
— Мартен говорит, если бы господин Рено был злой, меня бы давно отдали в монастырь. А он не дал. Сказал, я останусь в доме.
Анна отвела глаза.
Хорошо. Очень хорошо. Не нежный. Не тёплый. Но не подлец. И это — в его мире — уже многое.
Вошла Алис с водой, сухой рубахой, подушкой и маленьким горшочком, от которого шёл травяной запах.
Следом Мартен притащил пучки мха и дощечку.
Комнатка сразу стала тесной, живой, полной движения.
— Всё, выметайтесь по одному, — сказала Анна. — Иначе здесь воздуха не останется.
— С каких это пор вы командуете? — спросил Мартен, но уже без раздражения.
— С тех самых, когда взрослые решили ждать воли небес, а ребёнок горит.
Он покосился на неё, потом крякнул и занялся окном.
Алис помогла переодеть Матильду. Девочка стеснялась. Кожа на ней была тонкая, рёбра чуть проступали, плечи острые, как у маленькой птицы. Но когда сухая рубаха легла на разгорячённое тело, а под спину положили новую подушку с можжевельником, ребёнок выдохнул так тихо и благодарно, что Анна почувствовала это почти в сердце.
— Лучше? — спросила она.
Матильда кивнула.
Алис принесла тёплый отвар. Девочка скривилась.
— Горький.
— Жизнь вообще подлая штука, — сказала Анна. — Пей.
Матильда уставилась на неё круглыми глазами.
— Это вы мне как ребёнку сказали?
— Это я тебе как человеку сказала.
И Матильда — к изумлению Алис — послушно выпила.
Потом начался день. Настоящий, тяжёлый, наполненный мелочами, от которых и зависит, вытащишь ли ребёнка из простуды или отдашь её на растерзание холодной комнате и сырому одеялу.
Анна сидела рядом, давала пить, слушала кашель, трогала лоб, велела принести ещё сухих полотенец, заставила Алис поменять покрывало и вынести старое проветрить. Мартен, бурча себе под нос, забил щель у окна, потом подтащил под кровать ещё одну доску. Жеро, узнав в чём дело, приволок маленький кованый крючок и прибил его к стене, чтобы накидка Матильды не валялась в углу.
— А то так и живёте, будто ребёнок у вас сам по себе растёт, как гриб после дождя, — бросила Анна.
— Грибов у нас меньше хлопот доставляет, — отозвался Жеро.
— Потому что они молчат.
— А вы за двоих говорите.
— Зато толк есть.
Беатриса заходила дважды. Первый раз — молча посмотреть. Второй — с новым отваром и тем самым лицом, на котором, кажется, можно было различить всё, кроме нежности. Но когда Матильда, сонная от жара, потянулась к кружке не сама, а дала Анне придержать её голову, Беатриса остановилась в дверях чуть дольше, чем следовало.
— Если к вечеру жар не спадёт, — сказала она, — будем греть камни и класть к ногам.
Анна подняла взгляд.
— Уже думаете не только о Боге?
— Не дерзи.
— Поздно.
Но внутри у неё вдруг стало легче. Потому что Беатриса не спорила больше. Не стояла стеной. Она включилась. По-своему, сухо, без слов, но включилась.
К вечеру Матильда начала потеть. Хорошо. Жар ещё держался, но уже не так зло. Кашель всё ещё рвал горло, зато между приступами девочка стала смотреть яснее.
Анна сидела рядом, когда она вдруг тихо спросила:
— А вы правда не отдадите меня?
Анна повернулась к ней.
Сумерки ложились на комнату мягкой серостью. В окне плавал бледный кусок неба. От новой подушки шёл запах трав. На стене дрожала тень от огня из большой горницы.
— Нет, — сказала Анна. — Пока я здесь, никто тебя никуда не отдаст без шума на весь дом.
Матильда моргнула.
— А вы шумная?
Анна усмехнулась.
— Я? Нет. Я просто выразительная.
Девочка чуть-чуть улыбнулась. Самыми уголками рта. И сразу стала похожа на отца — не лицом, нет, а этим упрямым, сдержанным движением.
Позже, когда Матильда наконец уснула — вспотевшая, обмякшая, с одной рукой поверх одеяла и куклой под боком, — Анна вышла в горницу.
Дом жил вечерней жизнью. В очаге трещали дрова. На столе стояли миски с похлёбкой. Алис шинковала лук. Мартен вытягивал из ремня кривую пряжку. Жеро ел так быстро, будто его кто-то завтра собирался лишить рта.
Беатриса сидела у очага и перебирала сушёные травы.
— Жар падает, — сказала Анна.
Беатриса кивнула.
— Вижу.
Анна удивлённо вскинула бровь.
— Вы туда заходили?
— Это мой дом.
Сказано было таким тоном, что уточнять стало даже как-то неловко.
Анна села за стол.
Руки у неё дрожали от усталости. Волосы выбились из-под платка. Щека горела там, где она днём подперла её ладонью у детской кровати.
Жеро оторвался от миски.
— Госпожа, а вы, выходит, и детей лечите?
— Нет, — сухо ответила Анна. — Только уговариваю болезнь уйти, пока не начну её бить палкой.
Жеро расхохотался.
Алис фыркнула.
Даже Мартен улыбнулся в ремень.
— Отец её, — сказал он через минуту уже серьёзнее, — этого не забудет.
Анна подняла голову.
— Я делаю это не для памяти её отца.
— Ясно, — кивнул Мартен. — Но он всё равно не забудет.
Анна ничего не ответила. Только взяла ложку.
Потом, уже позже, когда ужин был съеден, посуда убрана, а дом стал оседать в ночную тишину, Беатриса остановила её у двери в комнату.
— Идём.
— Куда ещё?
— На воздух. Пока ты окончательно не слилась с этим домом в одну ворчливую тень.
Они вышли во двор.
Ночь была холодная, прозрачная, с редкими звёздами между разорванных облаков. Из труб шёл дым. Внизу в деревне мелькали два огонька. Возле сарая тихо переступала коза.
Беатриса остановилась у северного угла дома, где стена уже не дышала холодом, как прежде.
— Ты хорошо сделала с девочкой, — сказала она.
Анна повернулась к ней.
— Это признание? Мне лучше сесть?
— Не переоценивай себя.
— Жаль. Я уже почти возгордилась.
Беатриса смотрела не на неё, а на тёмный склон.
— Матильда здесь не по вине ребёнка, — сказала она. — Но и не по моей воле. Её мать была красивая, глупая и слишком жадная до лёгкой жизни. Сына моего любила не сильнее, чем новую ленту. Родила, пожила здесь год, поняла, что меха и горы не похожи на весёлый праздник, и уехала. Девчонку оставила. Я бы её не взяла, если бы Рено не сказал: она останется.
Анна молчала.
— Он мог отдать её в монастырь, — продолжала Беатриса. — Или пристроить куда подальше. Но не отдал. И правильно сделал. Только дети в доме не становятся легче от того, что их решили не выбрасывать. Они всё равно болеют, плачут, растут, боятся, требуют глаз и рук.
Анна тихо сказала:
— Я уже заметила.
— Хорошо. Значит, не совсем глупая.
Они стояли рядом, и ветер трогал их юбки, как злая старая сплетница.
— Она тебя боялась, — сказала Беатриса.
— Да.
— А теперь?
Анна посмотрела в сторону маленького оконца за задней стеной, где уже не было видно света.
— Теперь, думаю, не знает, что обо мне думать.
— Это уже шаг.
Анна чуть улыбнулась.
— В мою сторону или к спасению души?
— Не наглей.
Пауза.
Потом Беатриса произнесла, уже тише:
— Ты вошла в этот дом, как бедствие. А сейчас смотришь на него так, будто хочешь удержать всё разом — стены, ребёнка, подушки, травы, воду, холод… Это тяжёлая привычка.
Анна медленно выдохнула.
— Я знаю.
— Нет. Пока не знаешь.
Она повернулась к ней.
— Но если уж Господь или дьявол вложил тебе в голову этот упрямый порядок, пользуйся. Только помни: в доме держатся не только брёвна и крыша. Люди тоже.
Анна кивнула.
И только потом, уже лёжа ночью в своей комнате на новой подушке, пахнущей можжевельником, с тишиной дома за стеной и слабым теплом под одеялом, она поняла, что именно изменилось сильнее всего.
Раньше она всё время думала, как выжить здесь самой.
Теперь — как удержать это всё вместе.
Дом.
Ребёнка.
Холод.
Людей.
И от этой мысли стало не страшнее.
Тяжелее — да.
Но и правильнее.
А за стеной, в маленькой комнате, впервые за всё время Матильда спала ровно. Без сухого, рвущего грудь кашля. И Анна, уже проваливаясь в сон, успела подумать, что завтра надо будет посмотреть окно ещё раз, дать девочке тёплого молока с травами, вынести на солнце старое покрывало, а заодно проверить, не дует ли у порога сильнее, чем кажется.
Потом сон накрыл её сразу.
И в эту ночь дом уже не казался ей чужим.
Глава 8
Утро в доме Монревелей больше не начиналось с растерянности.
Оно начиналось с движения.
Анна проснулась ещё до того, как в горнице зашевелились голоса. В комнате было прохладно, но уже не холодно — под кроватью лежала доска, у окна плотнее сидел мох, и одеяло больше не тянуло сыростью по краям. Она провела ладонью по подушке — запах можжевельника стал слабее, смешался с её собственным теплом, и это почему-то показалось ей правильным.
Она села, опустила ноги на пол и на секунду замерла.
Тишина.
Не пустая. Живая.
Где-то в доме уже скрипнула дверь. За стеной тихо кашлянула Матильда — уже не надрывно, а глухо, остаточно. И это был лучший звук за последние сутки.
Анна быстро оделась, пригладила волосы, накинула платок и вышла.
Горница встретила её знакомым полумраком и запахом утра: дым, хлеб, молоко, шерсть, чуть-чуть сырости и что-то свежее — будто вчерашние изменения ещё не улеглись, а продолжали жить в стенах.
Алис уже была у стола, месила тесто, но теперь её движения были быстрее, увереннее. Не дерганые. Будто кто-то внутри неё перестал оглядываться на каждое слово.
— Она спала, — сказала она сразу, даже не повернув головы. — Почти не кашляла.
Анна кивнула, снимая плащ.
— Хорошо.
— И потела.
— Ещё лучше.
Алис мельком посмотрела на неё.
— Вы… правда знаете, что делаете?
Анна на секунду задумалась.
— Я знаю, что не делаю глупостей.
— Это уже больше, чем обычно.
— Спасибо за доверие.
Алис фыркнула, но уголок рта всё-таки дёрнулся.
Вошёл Мартен, стряхивая с плеч редкие снежные крупинки — ночью, видно, слегка припорошило. Он посмотрел на Анну и, не говоря ни слова, кивнул.
Просто кивнул.
И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то тихо, но уверенно сдвинулось.
Не одобрение.
Принятие.
Жеро ввалился следом, громко, с холодным воздухом за спиной.
— Если вы сегодня не придумаете ничего нового, я начну скучать, — заявил он.
— Не волнуйся, — ответила Анна. — У тебя нет на это времени.
— Вот и я говорю — тяжёлая у нас жизнь.
— Ты сам себе её усложняешь.
— Это талант.
— У тебя их мало, береги.
Жеро расхохотался, сел за стол и тут же начал есть, как будто боялся, что его миску сейчас отберут за чрезмерное веселье.
Беатриса вошла последней.
Как всегда — тихо, но так, что её присутствие чувствовалось сразу. Она оглядела комнату, задержала взгляд на Анне чуть дольше обычного, потом прошла к столу.
— Как девочка?
— Лучше, — ответила Анна. — Сегодня нужно продолжать.
— Будем.
Сказано было просто. Без споров.
Анна кивнула.
И именно в этот момент поняла: вчерашний день был переломом.
Не громким.
Но настоящим.
После завтрака Анна сама пошла к Матильде.
Дверь в её комнату теперь уже не казалась чужой. Она постучала — коротко, спокойно — и вошла.
Комната выглядела иначе.
Не потому, что стены изменились. А потому что в ней появилось движение. Подушка лежала ровнее. Одеяло не было скомкано в один тяжёлый ком. На сундуке стояла кружка, уже пустая. И воздух — пусть всё ещё тёплый и плотный — не был таким застоявшимся.
Матильда сидела, опершись спиной о стену.
Щёки всё ещё горели, но глаза были яснее.
Она сразу посмотрела на Анну — настороженно, но уже без той панической готовности спрятаться.
— Доброе утро, — сказала Анна.
— Доброе.
Голос был слабый, но ровный.
Анна подошла ближе.
— Как ты?
— Лучше.
— Врёшь.
Матильда моргнула.
— Немного.
— Вот это уже честно.
Девочка чуть улыбнулась.
Анна присела рядом.
— Будем лечиться дальше.
— Вы будете опять заставлять пить горькое?
— Буду.
Матильда вздохнула.
— Тогда я выздоровею быстрее.
— Вот видишь, как мы с тобой договорились.
Анна коснулась её лба. Жар есть, но уже не злой. Тело отдало часть болезни. Значит, идём правильно.
— Сегодня ты будешь сидеть днём, не лежать всё время, — сказала она. — Но укутанная.
— Можно с куклой?
— Обязательно с куклой. Она, кажется, главная в этом лечении.
Матильда серьёзно кивнула.
— Её зовут Лиз.
— Хорошее имя.
Анна встала.
— Я приду позже. Если станет хуже — зови.
Матильда замялась.
— А… если я буду звать тихо?
Анна посмотрела на неё.
— Тогда я всё равно услышу.
Девочка снова кивнула.
И в этом кивке было уже что-то доверительное.
День развернулся быстро.
Сегодня Анна пошла не в кладовую.
Сегодня — в нижний двор.
Мастерская встретила её тем же запахом: мокрая кожа, дубильные отвары, дым, холодная вода. Но теперь она не морщилась.
Она смотрела.
Внимательно.
Считая.
Оценивая.
Жеро уже работал — тянул кожу, упираясь всем телом. Мартен проверял чан. Ещё один парень, которого Анна раньше не замечала, перебирал прутья.
— Ну, — сказал Жеро, не поднимая головы, — пришли переделывать мир?
— Начну с вашего угла, — ответила Анна.
— Слава Богу, — буркнул он. — Мир подождёт.
Анна прошла вдоль навеса.
И остановилась.
Теперь, после вчерашнего, она видела не просто беспорядок.
Она видела потери.
Здесь мокнет лишнее.
Здесь тратится время.
Здесь портится материал.
Здесь уходит труд.
— Сколько у вас кожи уходит в брак? — спросила она.
Мартен поднял голову.
— Что?
— Сколько портится?
— По-разному.
— Это не ответ.
Он поморщился.
— Каждую десятую — точно.
Анна тихо выдохнула.
Много.
Слишком много.
— А если не портить?
Жеро фыркнул.
— Если не портить, мы станем богатыми и ленивыми.
— Ленивыми — вряд ли, — спокойно сказала Анна. — А вот богатыми — возможно.
Он поднял голову.
— Вы сейчас серьёзно?
Анна подошла к одной из кож.
Провела рукой по краю.
— Здесь вы тянете неровно.
— Потому что она уже такая.
— Нет. Потому что вы начинаете тянуть раньше, чем надо.
Жеро прищурился.
— Это кто вам сказал?
— Руки.
Он посмотрел на неё внимательно.
Без насмешки.
— И что вы предлагаете, госпожа с руками?
Анна обернулась.
— Навес.
— Он у нас есть.
— Нет. У вас есть видимость навеса. Половина кожи мокнет.
Мартен тихо сказал:
— Это правда.
— Второе, — продолжила Анна, — настил.
— Доски, — буркнул Жеро. — Которые не растут.
— Которые можно найти, обменять или снять с того, что у вас сейчас просто гниёт.
Он усмехнулся.
— Вы и гниль заметили?
— Я вчера заметила всё.
Пауза.
— И третье, — сказала она уже медленнее, — порядок.
Жеро закатил глаза.
— Сейчас начнётся.
— Нет, — спокойно ответила Анна. — Сейчас закончится. Потому что вы сами устали искать инструменты в куче.
Мартен тихо хмыкнул.
— Тут она права.
Жеро посмотрел на него.
— Ты на чьей стороне?
— На стороне тех, кто не хочет искать нож полчаса.
Анна сложила руки.
— Я не буду вас учить работать. Вы умеете. Я хочу, чтобы ваш труд не уходил в грязь.
Тишина.
Потом Жеро медленно сказал:
— Если вы сейчас скажете, что всё это ради денег, я вам поверю.
— Это ради того, чтобы вы не работали, как проклятые, и всё равно теряли.
Он усмехнулся.
— Вот это звучит честно.
Мартен кивнул.
— Давай попробуем.
— Что?
— Её способ.
Жеро посмотрел на него, потом на Анну.
— Если получится, я вам сам новую подушку сделаю.
— Лучше сделай полки, — ответила она. — Подушки у меня уже есть.
Он рассмеялся.
К обеду в мастерской стало иначе.
Не идеально.
Но уже иначе.
Появились две жерди выше — для сушки. Кожа больше не лежала у земли. Один из коробов разобрали и использовали под инструменты. Мартен прибил крючья. Жеро ворчал, но делал.
Анна не командовала.
Она направляла.
И это работало.
Когда она вернулась в дом, солнце уже клонилось.
Горница была залита мягким светом. На столе стояли миски. В воздухе пахло похлёбкой и хлебом.
Матильда сидела на лавке.
В платке.
С куклой.
И смотрела.
Не испуганно.
Ждала.
— Ну? — спросила Анна.
— Я не кашляла долго.
— Это подвиг.
— Я старалась.
— Это тоже видно.
Матильда улыбнулась.
И эта улыбка была уже детской.
Настоящей.
Анна села рядом.
— Завтра выйдешь на воздух.
Глаза девочки расширились.
— Правда?
— Если не испортишь всё сегодня.
— Я не испорчу.
— Тогда договорились.
Вечером разговор зашёл сам.
Жеро, как всегда, начал.
— Если господин Рено увидит это, — сказал он, кивая в сторону двора, — он подумает, что мы тут сами работать научились.
— Он подумает, что вы ленились раньше, — отозвалась Анна.
— Мы не ленились!
— Вы просто привыкли.
Мартен добавил:
— Он заметит.
Анна подняла взгляд.
— Что?
— Всё.
Пауза.
— Он всегда замечает.
Алис тихо сказала:
— Он строгий.
Жеро кивнул.
— Но справедливый.
Анна чуть усмехнулась.
— Я это уже слышала.
Мартен посмотрел на неё.
— И это правда.
— Он приедет скоро? — спросила Анна.
— Может, через неделю. Может, позже, — ответил он. — Дороги сейчас плохие.
Анна кивнула.
И вдруг поймала себя на том, что ждёт.
Не из страха.
Из интереса.
Как смотрят на сильного противника перед встречей.
И от этой мысли в груди стало чуть горячее.
Не тревожно.
Живо.
Ночью она стояла у окна.
Дом дышал тишиной. Где-то тихо переступало животное. Ветер трогал крышу. Вдали темнели горы.
За спиной — тепло.
В доме — люди.
В маленькой комнате — ребёнок, который больше не боится её.
Во дворе — работа, которая начала меняться.
И где-то далеко — мужчина, который ещё не знает, какой дом его ждёт.
Анна провела ладонью по раме.
И тихо, почти беззвучно, сказала:
— Ну что… посмотрим, кто кого.
И впервые за всё время улыбнулась не дому.
Будущему.
Ночью ей снилась кожа.
Не река. Не телега. Не белое лицо матери и не тяжёлый взгляд отца. Не даже Рено, которого в доме сейчас не было, но о котором всё чаще говорили так, будто он мог войти в любую минуту просто потому, что слишком уж явно здесь всё держалось на памяти о нём.
Ей снилась кожа.
Тёплая под ладонью, мягкая, будто живая. Запах воска, ровный свет, ножницы, тёмный стол, её собственные руки — быстрые, уверенные, уже знающие, где натянуть, где отпустить, где сгладить шов, где сделать вещь не просто крепкой, а красивой. Во сне это было так ясно, что Анна даже чувствовала кончиками пальцев край перчатки, плотную линию сгиба, упругость хорошо выделанного куска. И там же, совсем рядом, звучал голос. Мужской. Тёплый, спокойный, чуть насмешливый.
«Ань, ты это руками понимаешь лучше, чем я головой».
Она во сне усмехнулась, не видя лица.
А потом проснулась.
Комната была тёмная, маленькое оконце только-только серело, а в доме стояла тишина того особенного предутреннего часа, когда даже сквозняк движется осторожнее. Подушка пахла можжевельником и немного ею самой. От одеяла шёл сухой шерстяной запах. Под кроватью доска не давала холодному полу так яростно тянуть сыростью.
Анна открыла глаза, полежала немного, глядя на мутную серость потолка, и сердце у неё билось быстрее обычного.
Не от страха.
От досады.
Потому что сон был слишком ясен. Потому что руки и впрямь знали. А голова — нет. Будто кто-то нарочно дразнил её кусками собственной жизни, не давая сложить целое.
— Да чтоб тебя, — пробормотала она в подушку. — Либо вспоминайся нормально, либо не мучай.
Сказала — и невольно хмыкнула. Вот уж поистине королевская беседа: взрослая женщина ругается шёпотом на собственную память в доме XII века.
Но раздражение не ушло. Оно пошло с ней дальше — в холодную воду для умывания, в тугую косу, в завязанный платок, в первые шаги по горнице, где ещё только разгорался очаг.
Алис уже была на ногах. Она стояла у стола, кутаясь в шерстяную накидку поверх рубахи, и крошила в котёл сушёные коренья.
— Вы рано, — сказала она, услышав шаги.
— Я и сама это заметила.
— Опять думали?
Анна посмотрела на неё.
— У тебя что, новое развлечение — следить за моими мыслями?
Алис пожала плечом.
— Нет. Просто когда вы думаете, у вас лицо такое, будто вы сейчас весь дом переставите по-новому.
— Пока только половину.
Алис тихо фыркнула.
Теперь, когда между ними не было прежней колючей настороженности, в девчонке стала заметнее молодость. Не только худоба и быстрые руки, но и то, как легко у неё менялось лицо: то угрюмое, то лукавое, то почти детское. Она, видно, и сама не ожидала, что однажды будет болтать с госпожой как с живым человеком, а не как с бедствием в юбке.
— Матильда уже не горит, — сказала Алис тише. — Я заходила. Спит ещё.
У Анны внутри сразу стало легче.
— Хорошо.
— Ещё кашляет.
— Это не за один день проходит.
— Я знаю. — Алис помедлила. — Но она вчера впервые ела без слёз.
Анна ничего не ответила. Только подошла к очагу и протянула руки к теплу.
Потом вошла Беатриса.
И сразу стало понятно: сегодня день будет тяжёлым.
Не потому, что хозяйка была в дурном настроении — напротив, слишком собранной, слишком деловой. На ней было тёмное платье поплотнее обычного, меховой жилет, поверх — старый, но хороший шерстяной плат с узором по краю. Волосы убраны туже, чем всегда. Лицо умыто до холодной свежести. Она уже держала в руках связку ключей, мешочек и два свёртка пергамента.
— После завтрака спускаемся в нижний двор, — сказала она вместо приветствия.
Анна подняла глаза.
— Зачем?
— Поговорить с дубильщиками. Посмотреть остатки кожи. И выяснить, не ты ли вчера свела с ума обоих моих работников.
— Они выглядели почти счастливыми.
— Это и пугает.
Жеро, как назло, ввалился в горницу в ту же минуту и радостно подтвердил:
— Счастья не обещаю, а вот работать теперь правда удобнее.
— Ты меня разочаровываешь, — сухо сказала Беатриса. — Я надеялась, что хотя бы ты будешь упираться до последнего.
— Я и упирался. Пока не понял, что она права.
— Вот видишь, — невозмутимо сказала Анна, садясь за стол. — Даже чудеса случаются.
— Не привыкайте, госпожа, — сказал Жеро. — Я всё ещё считаю, что вы нас загоните.
— Если только к хорошей работе.
— Это и есть самое страшное.
Мартен, вошедший следом, молча сел за стол, но у него на лице было то редкое выражение, которое у спокойных мужчин появляется, когда они уже приняли решение и спорить больше не видят смысла.
Он ел, не торопясь, и один раз только сказал:
— Если кожа меньше портиться будет, к зиме это всем впрок.
Беатриса посмотрела сначала на него, потом на Анну.
— Значит, сегодня и поговорим.
Анна взяла ложку, но внутри у неё вдруг тихо качнулось.
Вот оно.
Не просто стены. Не только подушки. Не ребёнок. Теперь — дело. Настоящее. То, что может изменить не только тепло в комнатах, но и деньги в сундуке, и уважение в доме, и то, как её будут видеть, когда Рено вернётся.
Мысль о Рено пришла неожиданно чётко и с какой-то новой тяжестью.
Не потому, что она мечтала.
Не потому, что боялась.
А потому, что вдруг слишком ясно поняла: когда он войдёт в этот двор, он увидит всё сразу. И стены. И мастерскую. И ребёнка. И порядок. И её.
А значит, лучше, чтобы к тому времени ей было что показать, кроме длинного языка и счастливой случайности.
После завтрака они втроём — Беатриса, Анна и Мартен — пошли в нижний двор. Жеро уже был там. День стоял холодный, но светлый. Солнце било по мокрым доскам, по чёрным чанам, по шкурам, которые теперь висели выше и ровнее, чем раньше. Под навесом и впрямь стало легче дышать. Не чище — до этого было далеко, — но понятнее. Инструменты лежали не грудой, а по местам. Полосы кожи не валялись у земли. Даже лужа у входа стала меньше, потому что вчера Жеро с Мартеном, бурча и ругаясь, кинули туда старые доски.
— Вот, — не без гордости сказал Жеро, ткнув сапогом в настил. — Теперь грязь хотя бы знает, где ей лежать.
— Удивительно, — ответила Анна. — Ещё вчера вы говорили, что всё это лишнее.
— Я и сейчас так говорю. Просто лишнее, как оказалось, удобнее.
Мартен усмехнулся в бороду.
Беатриса ничего не сказала. Она медленно прошла вдоль навеса, трогая взглядом всё: крюки, жерди, кожу, доски, ящики. Не так, как праздная женщина, которую решили впечатлить. Так смотрят люди, у которых в голове сразу переводится всё увиденное в пользу, затраты и потери.
У одного из чанoв стоял старый дубильщик — Гуго, сухой, как вымоченный корень, с плечами, въевшимися в вечную работу, и лицом, которое больше времени провело на ветру, чем в тепле. Он поклонился Беатрисе, потом посмотрел на Анну не без любопытства.
— Это она, что ли? — спросил он, не понижая голоса.
— Я, — ответила Анна раньше Беатрисы. — Можешь перекреститься.
— Я и так уже понял, что что-то неладно, — буркнул старик. — Ребята тут вчера полдня ворчали, а к вечеру ходили довольные, как после хорошего торга.
— Значит, день был не зря, — сказала Беатриса. — Показывай остатки.
Остатков было больше, чем хотелось.
В отдельном углу навеса лежали куски кожи, слишком жёсткие, неровно высушенные, с перекошенной кромкой, с пятнами, с местами испорченным верхом. Не совсем брак — но и не то, что легко продать за добрую цену.
Анна смотрела, и внутри у неё всё сжималось.
Потеря.
Труд.
Чьё-то время.
Чьи-то руки.
Она присела рядом с одним куском, взяла его в ладони, провела большим пальцем по кромке. Сразу почувствовала, где кожа пересушена, где тянули рывками, где пошёл перелом волокна.
И опять — это знание не пришло, а будто уже сидело в ней.
— Вот этот, — сказала она, поднимая кусок, — ещё можно пустить на малое.
Гуго поднял брови.
— На что это на малое?
Анна посмотрела на него.
— На мелочь. Ремешки. Клапаны. Детские рукавицы. Вставки. Не всё же здесь либо плащ, либо мусор.
Гуго хмыкнул.
— Слушай-ка. А думает.
— Редкое зрелище, — сухо вставила Беатриса.
Анна даже не повернула головы.
— А вот этот, — она взяла другой кусок, — лучше сразу не жалеть. Тут пойдёт трещина. И продавать такое стыдно.
— Мы его и не собирались, — буркнул Жеро.
— Тогда зачем он лежит здесь с видом наследства?
— Госпожа! — возмутился он почти радостно.
— Что? У него лицо хуже твоего по утрам.
Мартен фыркнул.
Беатриса, не скрывая уже интереса, спросила:
— И что ты предлагаешь делать с таким?
Анна выпрямилась. В руках у неё был тёмный кусок кожи, тёплый от пальцев.
— Сначала — разбирать сразу. Не валить всё в одну кучу. Хорошее отдельно. Среднее — отдельно. То, что только на ремешки и мелочь, — отдельно. Тогда не придётся потом стоять над этим, как над покойником, и думать, кто именно виноват.
— Все, — тут же ответил Гуго. — Виноваты все.
— Прекрасно. Значит, и исправлять всем.
Потом она огляделась.
Под навесом стоял низкий верстак — тяжёлый, заляпанный, заваленный всем подряд: ножи, шилья, обрезки, шпагат, старые кости для разглаживания, восковой ком, две потрескавшиеся деревянные формы, которые Анна сначала не поняла, а потом застыла.
Формы.
Для ладони.
Пусть грубые. Пусть старые. Но формы.
Она подошла ближе.
Взяла одну в руки.
И мир чуть качнулся.
Тёмная мастерская. Но другая. Светлая лампа над столом. Ножницы. Запах кофе и кожи. Эти формы — уже гладкие, современные, точные. Чьи-то большие мужские перчатки рядом. И её голос — смеющийся, живой:
«Не трогай, я ещё шов не закрыла».
Анна так резко вдохнула, что Гуго обернулся.
— Вам дурно, госпожа?
— Нет.
Но голос подвёл — вышел чуть ниже и хриплее.
Беатриса смотрела внимательно.
— Что?
Анна заставила себя положить форму обратно.
— Ничего. Просто… — Она замолчала, подбирая слово, которое здесь было бы честным. — Просто это мне знакомо.
Гуго хмыкнул.
— С каких это пор?
— С тех, о которых я не обязана тебе докладывать.
Старик даже не обиделся. Только посмотрел на неё уже иначе — как на вещь редкую, но, возможно, полезную.
Беатриса медленно подошла к верстаку.
— Можно из этого сделать деньги? — спросила она безо всякой мягкости.
Анна повернулась к ней.
Вот в этом вся Беатриса. Не «ах, как странно». Не «какой дар». Не «что на тебя нашло». Нет. Можно ли это обратить в пользу?
И в этот момент Анна вдруг с неожиданной теплотой подумала, что уважает её всё сильнее.
— Можно, — сказала она. — Но не сразу сундук золота. Сначала — порядок. Потом — мелочь. Хорошую. Добротную. Не из жалости проданную, а такую, за которую не стыдно просить цену.
— Какую мелочь?
— Всё, что берут часто. Детские рукавицы. Малые кошели. Чехлы под ножи. Женские ремешки потоньше. Мягкие подкладки. Можно… — Она запнулась, потому что в голове мелькнули ещё вещи. Знакомые. Чёткие. Почти готовые. — Можно делать простое, но лучше, чем у других.
Жеро присвистнул.
— Сразу, значит, лучше, чем у других.
— А ты предпочитаешь хуже, чем у всех?
— Нет, но вы говорите это так спокойно, будто уже всё видите.
Анна на секунду прикрыла глаза.
Видела.
И это пугало не меньше, чем помогало.
— Я вижу, — сказала она медленно, — что у вас руки хорошие. А вот привычки дурные.
Гуго расхохотался так, что закашлялся.
Мартен отвернулся, пряча улыбку.
Жеро развёл руками.
— Бейте, госпожа. Мы уже лежим.
Даже Беатриса не удержала сухого, короткого смешка.
Но почти сразу снова стала серьёзной.
— Ладно. С этим подумаем, — сказала она. — А пока мне нужно понять, сколько у нас уйдёт на обмен и сколько можно придержать.
Они ещё почти час разбирали кожу, считали, спорили, откладывали. Анна не лезла туда, где не понимала всех тонкостей торговли, но видела достаточно, чтобы осознать главное: дом Монревелей жил не впритык к нищете, но и без запаса. Любая удачная сделка давала воздух. Любая потеря — забирала его у всех.
На обратном пути к дому Беатриса шла молча. Анна тоже. Только Жеро где-то позади насвистывал так беспечно, будто не целый час возился с кожей, а сходил на ярмарку за пирогом.
У самого крыльца Беатриса остановилась.
— Если это у тебя не минутная блажь, — сказала она, не глядя на Анну, — то вечером покажешь мне, что именно ты имеешь в виду под «добротной мелочью».
Анна подняла глаза.
— Из чего?
— Вот об этом и скажешь. У меня нет привычки ждать, пока мысль созреет до старости.
— У меня тоже.
— Хорошо. Значит, после ужина.
И ушла в дом.
Анна осталась на крыльце на секунду дольше.
После ужина.
Покажешь.
Она вдруг почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.
Не потому, что боялась Беатрисы.
Потому что боялась себя.
Того, что руки окажутся умнее головы.
И что это заметят все.
Матильда сидела в горнице, когда Анна вошла. Завёрнутая в платок, с куклой на коленях и чашкой тёплого молока. Щёки у неё уже были не лихорадочно красные, а просто розовые от тепла. Волосы приглажены. Вид всё ещё хрупкий, но уже не болезненно жалкий.
— Ты на лавке? — спросила Анна.
— Бабушка Беатриса сказала, мне можно, если не бегать.
— А ты собиралась бегать?
Матильда подумала.
— Немножко.
— Значит, пока только мечтай.
Девочка очень серьёзно кивнула.
Потом тихо добавила:
— Алис сказала, вы сегодня ссорились с кожей.
Анна села рядом.
— Это не ссора. Это трудные отношения.
Матильда посмотрела на неё огромными глазами.
— Она вас не слушается?
— Иногда. Но я упрямая.
— Я тоже.
— Я заметила.
Матильда чуть придвинула к ней куклу.
— Хотите подержать Лиз?
Анна взяла куклу осторожно. Та была тряпичная, потертая, с косо пришитым ртом и одним стеклянным глазом. Второй заменяла пуговица. Пахла кукла лавандой, пылью и детскими ладонями.
— Очень красивая дама, — сказала Анна.
Матильда просияла так внезапно, что у Анны внутри что-то мягко дрогнуло.
— Папа привёз ей ленту, — шепнула девочка. — Красную.
Анна посмотрела на куклу внимательнее. И правда — на шее у неё была повязана красная, уже чуть вытертая ленточка.
Рено.
Опять его тень в доме. В вещах. В словах. В памяти ребёнка.
Не громкая. Но вездесущая.
— Он скоро приедет? — спросила Матильда так просто, будто читала её мысли.
Анна подняла голову.
— Надеюсь, да.
— Я тоже.
В этом коротком «я тоже» было так много, что Анна на секунду замолчала.
Потом осторожно вернула куклу.
— Тогда выздоравливай быстрее. Не встретишь же отца с носом краснее ленты.
Матильда потрогала себя за нос и тихо рассмеялась.
И этот смех — ещё слабый, но живой — был, пожалуй, лучшим звуком дня.
После ужина Беатриса действительно велела очистить стол.
На середину положили три куска кожи — один мягче, другой плотнее, третий почти ломкий, но всё ещё годный на малое. Принесли иглы, нож, воск, шнур, костяную гладилку, старую деревянную форму. Жеро и Мартен не ушли. Алис тоже замешкалась у лавки с бельём и явно осталась не по делу, а из чистого женского любопытства.
Анна стояла у стола, смотрела на всё это и чувствовала, как по спине ползёт холодок.
Беатриса заметила.
— Сейчас сбежишь? — спросила она.
Анна выдохнула.
— Поздно. Свидетелей слишком много.
— Тогда начинай.
— С чего?
— С того, о чём говорила днём.
Анна молча взяла мягкий кусок кожи.
Пальцы сами прощупали край.
Плотность.
Эластичность.
Сгиб.
Слишком много памяти в ладонях. Слишком мало — в голове.
Она медленно сказала:
— На большие вещи это не пойдёт. А вот на детскую рукавицу — да.
— На Матильду? — спросила Алис.
— Хоть на козу, лишь бы руке было тепло.
Жеро фыркнул.
— Коза оценит.
Анна не ответила. Она уже думала. Не как госпожа. Не как невестка. Не как попаданка, утопленница, чужая душа в чужом теле. А как человек, который стоит у стола и видит вещь ещё до того, как она возникла.
Вот здесь палец.
Здесь сгиб.
Здесь оставить чуть больше.
Шов увести.
Не так грубо.
Не топорно.
Она взяла нож.
И в комнате стало очень тихо.
Даже огонь трещал осторожнее.
Анна резала медленно, но уверенно. Руки будто вспоминали не движение — музыку движения. Поворот запястья. Давление. Плавный край. Потом — примерка на деревянную форму. Потом — шов. Потом ещё.
Алис подалась вперёд.
Жеро перестал улыбаться.
Мартен следил как охотник за зверем, который неожиданно вышел на свет.
Беатриса стояла прямо. Не моргая.
Анна не смотрела на них.
Она смотрела на кожу.
Потому что только так могла не спугнуть то странное, глубокое ощущение, которое накатывало на неё каждый раз, когда пальцы занимались правильным делом. Словно она не шила заново, а возвращала себе то, что давно умела.
Когда первая маленькая рукавица была готова — ещё без пары, без украшений, просто вещь, — в комнате всё ещё стояла тишина.
Анна положила её на стол.
Рядом с деревянной формой.
Рядом с куском кожи.
И только теперь поняла, как сильно у неё бьётся сердце.
Жеро первым подошёл ближе.
Взял рукавицу.
Пощупал.
Вывернул шов.
Потом покосился на неё.
— Господи, — сказал он очень серьёзно. — Так она и правда не только языком работает.
Алис тут же шлёпнула его тряпкой по плечу.
— Дурак.
Но сказала это с таким восхищением, что Жеро только расплылся в улыбке.
Мартен взял рукавицу у него из рук. Посмотрел дольше. Провёл пальцем по шву.
— Тёплая будет, — сказал он. — И сидит лучше.
Беатриса подошла последней.
Взяла вещь.
Подержала в ладони.
И Анне вдруг стало почти больно от ожидания.
Не потому, что она хотела похвалы.
Потому что слишком многое сейчас висело на этом молчании.
Наконец Беатриса подняла глаза.
— Завтра сделаешь пару.
Анна моргнула.
— Это всё?
— Нет. — Беатриса положила рукавицу обратно. — Если вторая будет такой же, как первая, мы попробуем ещё. И если это не случайность, то, возможно, ты наконец начнёшь приносить в дом не только споры, но и прибыль.
Жеро хохотнул. Алис тут же шикнула на него.
Анна же почувствовала, как у неё по телу разливается не тепло — жаркая, живая, почти девчоночья радость.
Не хвалите, значит. Хорошо.
Но попробуем ещё.
А это в устах Беатрисы де Монревель почти как благословение.
Она уже хотела что-то ответить — наверняка колкое, чтобы скрыть слишком явное удовлетворение, — но тут у двери горницы послышался стук сапог, и в дом вошёл мальчишка из нижнего двора. Щёки красные от ветра, волосы мокрые, в руке — палка, а на лице тот особенный вид, который бывает у людей, принесших новость раньше собственного дыхания.
— Госпожа! — выпалил он, глядя на Беатрису. — С перевала видели людей! Едут от южной дороги! Говорят, через день, если не занесёт, будут здесь!
В горнице как будто сразу стало теснее.
Беатриса выпрямилась.
Мартен поднял голову.
Жеро тихо свистнул.
А Матильда, сидевшая тихо у стены с куклой, вдруг так резко сжала пальцы на её тряпичном платье, что побелели костяшки.
Анна почувствовала, как где-то под сердцем что-то сжалось и тут же горячо разжалось.
Через день.
Если не занесёт.
Будут здесь.
И весь дом — стены, подушки, кожа, ребёнок, запах дыма, смолы и можжевельника — вдруг словно выпрямился вместе с ней навстречу тому, кто должен был это увидеть.
Глава 9
Снег пришёл ночью.
Не бурей, не метелью — тихо, упрямо, как всё в этих горах. Утром двор был белый, ровный, будто его заново выровняли под линейку, и только чёрные следы сапог у сарая да у навеса показывали, что жизнь здесь не останавливается ни ради красоты, ни ради чьих-то удобств.
Анна стояла у окна в горнице и смотрела.
Свет был холодный, но ясный. Дым из трубы поднимался ровно. Крыша лежала под снегом тяжело, но уверенно. Под навесом темнели шкуры. И всё это — дом, двор, люди — выглядело иначе.
Не чужим.
Своим.
Она провела пальцами по оконной раме, по грубой древесине, по шероховатости, которая уже перестала казаться ей недостатком.
И вдруг поймала себя на том, что думает не о том, как здесь выжить.
А о том, как здесь жить.
— Госпожа, вы опять разговариваете с домом? — раздался за спиной голос Жеро.
Анна даже не обернулась.
— Нет. Я пытаюсь понять, почему он до сих пор стоит, несмотря на вас.
— Мы его любим.
— Вы его мучаете.
— Это одно и то же.
Она усмехнулась.
— Тогда неудивительно, что он скрипит.
Жеро хмыкнул, прошёл мимо и с грохотом поставил у стены ящик.
— Сегодня они могут уже спуститься ниже, — сказал он. — Если дорогу не заметёт.
Анна медленно обернулась.
— Ты это уже третий раз говоришь.
— Потому что третий раз проверяли.
— И каждый раз надеешься, что я начну нервничать?
— Я надеюсь увидеть, как вы побледнеете.
— Разочарую тебя. Я не из тех, кто падает в обморок от мужчины.
— Посмотрим, — весело бросил он.
Но в его голосе уже не было прежней насмешки.
Там было ожидание.
Как и у всех.
День шёл напряжённо.
Не внешне — работа была обычной: кормить, топить, разбирать, сушить, носить. Но внутри дома стояла та едва уловимая натянутость, которая появляется перед приездом хозяина.
Даже воздух был другой.
Собранный.
Алис не роняла миски. Мартен проверял дверь у сарая дважды. Жеро ругался тише. Даже баран, казалось, перестал смотреть на всех с привычным презрением и просто жевал.
Беатриса была спокойнее всех.
Но это было то спокойствие, за которым скрывается контроль.
Она ходила по дому, не торопясь, но ни одна мелочь не ускользала: где грязь, где складено плохо, где щель, где тряпка висит не так. И если раньше она просто замечала — теперь она говорила.
— Это убери.
— Это передвинь.
— Здесь грязно.
— Это можно лучше.
И никто не спорил.
Анна наблюдала за ней.
И вдруг поняла: это не напряжение.
Это подготовка.
Дом собирался.
Как человек перед встречей.
К обеду в мастерской стало ещё чище.
Настил закрепили. Шкуры висели ровнее. Инструменты лежали на местах. Даже Гуго перестал ворчать на каждом шагу и только иногда бурчал себе под нос, но уже без злости.
Анна стояла у верстака.
Перед ней лежала пара рукавиц.
Готовая.
Она провела пальцами по шву.
Ровный.
Чёткий.
Красивый.
Не просто вещь.
Работа.
Её.
И в этот момент что-то внутри щёлкнуло.
Не громко.
Но так, что мир на секунду словно сместился.
Запах.
Тот же.
Но другой.
Кожа.
Но не эта.
Гладкая. Тёплая. Дорогая.
Свет — ярче.
Руки — быстрее.
И голос.
— Ань, ты опять за ночь сделала больше, чем я за неделю.
Она резко вдохнула.
Мастерская исчезла.
Перед глазами — стол.
Современный.
Чистый.
Кожа — идеально выделанная.
Нож — другой.
Лёгкий.
Точный.
Её руки.
Не эти.
Другие.
Но те же.
— Ты не просто шьёшь, ты… чувствуешь.
Она моргнула.
И снова — холод, дым, шерсть, голоса.
Жеро.
Мартен.
Гуго.
Дом.
Но внутри уже не было пустоты.
Внутри была память.
Резкая.
Живая.
Не обрывки.
Целое.
Она пошатнулась.
— Госпожа? — сразу сказал Мартен.
Анна схватилась за край стола.
— Всё нормально.
Но голос был не её.
Слишком тихий.
Слишком далёкий.
— Сядьте, — сказал он уже жёстче.
— Не надо.
Но тело не слушалось.
Она всё-таки села на лавку.
Руки дрожали.
Перед глазами всё ещё стоял другой свет.
Другой мир.
Её мастерская.
Её работа.
Её жизнь.
Она знала.
Теперь знала.
Не просто чувствовала.
Помнила.
Она — не просто женщина, попавшая в чужое тело.
Она — мастер.
Кожевник.
Создатель.
Человек, который работал руками и жил этим.
И это знание ударило сильнее, чем сама река.
— Воды, — коротко сказала она.
Алис уже несла кружку.
Анна сделала глоток.
Холодная.
Настоящая.
Здесь.
Она закрыла глаза.
И медленно выдохнула.
— Всё, — сказала она через минуту. — Прошло.
Жеро смотрел на неё внимательно.
— У вас лицо было такое, будто вы видели дьявола.
Анна открыла глаза.
— Хуже.
— Что может быть хуже?
Она посмотрела на рукавицы.
— Себя.
Мартен не стал спрашивать.
Он просто кивнул.
И это было лучше любых слов.
В доме она появилась позже.
И сразу почувствовала — что-то изменилось.
Не в доме.
В ней.
Она шла по горнице и видела всё иначе.
Не просто как хозяйка.
Как человек, который знает цену работе.
Каждому шву.
Каждой вещи.
Каждому движению.
Матильда сидела у стола.
Уже без платка.
С куклой.
И рисовала чем-то на доске.
Анна остановилась.
— Что это?
— Это дом, — серьёзно сказала девочка.
— Наш?
— Да.
Анна посмотрела.
Криво.
Просто.
Но с трубой.
С дверью.
И с маленьким человечком рядом.
— А это кто?
Матильда пожала плечами.
— Я.
Потом подумала.
И дорисовала ещё одного.
— А это вы.
Анна не сразу ответила.
— Почему я такая большая?
— Потому что вы… — девочка замялась. — вы всё делаете.
Анна тихо выдохнула.
— Понятно.
Вечером Беатриса позвала её.
Не в горницу.
В свою комнату.
Там было темнее.
Тише.
И пахло иначе — сушёными травами, воском и старым деревом.
На столе лежал пергамент.
Чернила.
Перо.
— Сядь, — сказала Беатриса.
Анна села.
— Я пишу письмо, — продолжила она. — Твоим родителям.
Анна подняла брови.
— С какой целью?
— Поблагодарить.
Тишина.
— За что?
Беатриса посмотрела на неё.
И впервые — без насмешки.
— За невестку.
Анна замерла.
— Это шутка?
— Нет.
— Тогда это… неожиданно.
— Мне тоже.
Она взяла перо.
— Я напишу, что ты оказалась не тем, чем тебя считали.
Анна усмехнулась.
— Они удивятся.
— Пусть.
Перо заскрипело по пергаменту.
Медленно.
Уверенно.
Анна сидела молча.
И вдруг представила.
Дом.
Там.
Тот.
Где её считали грязной.
Глупой.
Ненужной.
Мачеха.
Отец.
Лица.
И письмо.
Читают.
Медленно.
Сначала недоверие.
Потом — пауза.
Потом — взгляд друг на друга.
— Это… о ней?
— О ней.
— Не может быть.
Анна тихо хмыкнула.
— Может.
Беатриса, не поднимая головы, сказала:
— Ты смеёшься.
— Я представляю.
— Что?
— Как у них лица вытянутся.
— Это будет полезно.
Анна кивнула.
— Очень.
Пауза.
Перо скрипело.
Свеча тихо трещала.
— Завтра отправим, — сказала Беатриса.
— Хорошо.
Она отложила перо.
И посмотрела на Анну.
— Ты изменилась.
Анна спокойно ответила:
— Нет.
— Нет?
— Я стала собой.
Тишина.
Беатриса медленно кивнула.
— Тогда посмотрим, как это выдержит дом.
Анна встала.
— Уже выдерживает.
И вышла.
Ночью она снова стояла у окна.
Снег.
Тишина.
Дым.
Дом.
Но теперь она знала.
Кто она.
Не до конца.
Но достаточно.
И где-то там, за перевалом, ехал человек.
Который скоро это увидит.
Анна улыбнулась.
— Вот теперь будет интересно.
И это было правдой.
Она не легла сразу.
Комната уже не казалась ей просто местом, где можно переждать ночь. Теперь она видела её — по-настоящему.
Низкий потолок, закопчённый у балки. Грубые доски стен, между которыми всё ещё тянуло холодом, несмотря на заткнутые шерстью щели. Кровать — широкая, но жёсткая, с матрасом, набитым неравномерно, так что тело проваливалось в одном месте и упиралось в другом. На лавке у стены — сундук с одеждой, тяжёлый, тёмный, с потёртыми углами. У окна — узкий стол, на котором лежали сложенные куски ткани, иглы, моток ниток и нож.
Её нож.
Анна подошла ближе и провела пальцами по лезвию.
Хороший.
Но можно лучше.
Она тихо выдохнула и села на край кровати.
Теперь всё было иначе.
Не просто «надо сделать», а — как сделать.
В голове выстраивались линии, движения, решения. Где усилить, где заменить, где переставить. Где люди тратят силы зря. Где можно сделать проще.
Где можно заработать.
Она откинулась назад, закрыла глаза… и не заметила, как уснула.
Проснулась она резко.
От звука.
Не громкого — сдавленного, как будто кто-то пытался не кричать.
Анна открыла глаза.
Темно.
Свеча почти догорела.
Сначала она не поняла.
Потом — ещё звук.
Из глубины дома.
Детский.
Срывающийся.
Она уже была на ногах.
Босиком по холодному полу, не думая, только чувствуя.
Дверь.
Коридор.
Темнота.
И снова — тот звук.
Матильда.
Анна толкнула дверь.
Комната девочки была меньше, чем её. Почти без мебели — кровать, лавка, маленький сундук. Окно затянуто тканью. В углу — кукла, брошенная на пол.
И на кровати — ребёнок.
Скрученный.
Сжавшийся.
Лицо красное, губы сухие, волосы прилипли ко лбу.
— Тише… тише… — шептала она сама себе, не ребёнку, а будто удерживая пространство.
Матильда дёрнулась, открыла глаза — мутные, испуганные.
— Не надо… — прошептала она. — Я не мешаю… я тихо…
Анна остановилась.
Вот это.
Не боль.
Страх.
Она медленно подошла.
— Ты не мешаешь, — тихо сказала она. — Ты болеешь.
— Меня… не будут ругать?
Анна присела рядом.
— Нет.
Девочка не поверила.
Это было видно.
Анна протянула руку.
Не сразу.
Медленно.
Чтобы не спугнуть.
Коснулась лба.
Горячо.
Слишком.
Она сжала губы.
— Давно?
Матильда закрыла глаза.
— Я не знаю…
Ложь.
Но не потому что хочет обмануть.
Потому что привыкла терпеть.
Анна резко выдохнула.
— Ладно.
Она поднялась.
— Жеро! — крикнула она уже громче.
Шаги.
Скрип.
Голос:
— Что случилось?!
— Воды. Горячей. Быстро.
Он не стал спрашивать.
Это уже было показателем.
Через минуту в комнате стало тесно.
Алис, растрёпанная, с глазами, полными паники.
Мартен — молча, но напряжён.
— Что с ней? — прошептала Алис.
— Жар, — коротко сказала Анна. — И давно.
— Я… я не знала…
— Ты не смотрела.
Жёстко.
Но без злости.
Факт.
Алис опустила глаза.
Жеро принёс воду.
Пар поднимался вверх, наполняя комнату теплом.
Анна уже действовала.
Без пауз.
Без сомнений.
— Тряпки.
— Чистые.
— Быстро.
Алис метнулась.
— Снимите с неё это, — Анна указала на тяжёлое одеяло. — Она варится.
— Но так же теплее…
Анна резко посмотрела.
— Она не мёрзнет.
Она горит.
Тишина.
Мартен первым подошёл и помог.
Матильда застонала, но не проснулась.
Анна намочила ткань, отжала и положила на лоб.
Девочка вздрогнула.
— Ш-ш-ш… — тихо.
Руки двигались сами.
Точно.
Чётко.
Как тогда.
Как раньше.
Она знала.
Не из книг.
Из опыта.
Из памяти.
— Нужно отвар, — сказала она. — Где у вас травы?
— У госпожи… у Беатрисы…
— Позови.
Алис замерла.
— Она… не любит, когда…
— Позови.
Голос стал ниже.
И в нём было что-то такое, от чего спорить не хотелось.
Через несколько минут в дверях появилась Беатриса.
Не сонная.
Собранная.
Как будто и не ложилась.
Она посмотрела на девочку.
На Анну.
На мокрую ткань.
На воду.
— Что происходит?
— Ребёнок болен, — спокойно сказала Анна. — И давно.
Беатриса не изменилась в лице.
— Здесь нет лекарей.
— Мне не нужен лекарь.
Пауза.
— Ты уверена?
— Да.
Беатриса медленно подошла ближе.
Посмотрела на Матильду.
Коснулась её руки.
Секунда.
Две.
— Жар сильный.
— Я знаю.
— И ты берёшься?
Анна подняла на неё глаза.
— Да.
— Если она умрёт…
— Она не умрёт.
Слишком быстро.
Слишком уверенно.
Но это была не бравада.
Это было знание.
И Беатриса это почувствовала.
Она выпрямилась.
— Травы в сундуке.
Слева.
— Какие?
— Сама посмотришь.
Анна кивнула.
— Хорошо.
Беатриса не ушла.
Она осталась.
Стояла в стороне.
Смотрела.
Не вмешиваясь.
Но не отводя глаз.
Травы пахли резко.
Горько.
Сухо.
Анна перебирала их руками.
И память снова шла.
Не вспышками.
Потоком.
Это — от жара.
Это — для дыхания.
Это — осторожно.
Это — не сейчас.
Она отобрала нужное.
— Вода кипит?
— Да.
— Давай сюда.
Жеро подал котелок.
Она бросила травы.
Перемешала.
— Немного настоится.
Она вернулась к девочке.
Тряпка уже нагрелась.
Снова — в воду.
Снова — на лоб.
На шею.
На запястья.
Матильда тихо всхлипнула.
— Я… не буду мешать…
Анна наклонилась.
— Ты уже помогаешь.
— Как?
— Ты дышишь.
Девочка едва заметно кивнула.
И впервые — не сжалась.
Часы тянулись медленно.
Но никто не уходил.
Алис сидела в углу.
Мартен стоял у двери.
Жеро — у стены.
Беатриса — рядом с окном.
И только Анна — двигалась.
Проверяла.
Меняла.
Следила.
Когда отвар был готов, она остудила его.
— Немного.
По чуть-чуть.
Она приподняла девочку.
Матильда не сопротивлялась.
Пила.
С трудом.
Но пила.
— Хорошо.
— Умница.
Слова выходили сами.
И это было странно.
И правильно.
Ближе к утру жар начал спадать.
Не резко.
Но заметно.
Дыхание стало ровнее.
Лоб — не такой горячий.
Анна сидела рядом.
Уже без сил.
Но не отходила.
Беатриса подошла.
Тихо.
— Жива будет.
Анна кивнула.
— Да.
Пауза.
— Ты не врала.
— Я и не собиралась.
Беатриса посмотрела на неё дольше, чем обычно.
— Интересно.
— Что?
— Кто ты.
Анна устало улыбнулась.
— Вам точно не понравится ответ.
— Я уже к этому привыкла.
Она развернулась.
И ушла.
А Анна осталась.
С девочкой.
С теплом.
С этим домом.
Который уже не был чужим.
И где теперь… было за кого бороться.
К утру дом словно выдохнул.
Не весело, не свободно — осторожно, будто после долгой ночи ещё не верил, что можно ослабить плечи. За мутным оконцем уже серел снег, крыши и двор лежали под тонкой белой коркой, а в комнате Матильды пахло горячей водой, мокрой тканью, травяным отваром и детским жаром, который, слава Богу, наконец-то перестал быть злым.
Анна сидела на низкой лавке у кровати, согнувшись так, что ломило спину. Волосы выбились из косы, платок съехал на плечи, пальцы пахли чабрецом, мятой и чем-то горьким, въевшимся в кожу. Глаза резало от бессонной ночи. Но Матильда дышала ровнее. Не с надрывом. Не с тем сухим, рвущим горло кашлем, от которого у Анны каждый раз поднималась внутри холодная злость на весь мир сразу. Девочка спала тяжёлым послеболезненным сном, влажная, бледная, с ресницами, слипшимися у внешних уголков, и кукла Лиз опять оказалась притиснута под бок, будто ребёнок уже бессознательно искал что-то привычное и живое.
Анна протянула руку, осторожно коснулась лба.
Тепло ещё держалось, но уже не жгло.
— Ну вот, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала. — Уже не дурацкий костёр.
— Кого ты дурой назвала, ребёнка или болезнь? — сухо спросила из-за двери Беатриса.
Анна подняла голову.
Свекровь стояла в проёме, высокая, прямая, в тёмном платье и толстом сером плате поверх плеч. На её лице не было ни сна, ни жалости — только усталость женщины, которая тоже не ложилась толком и теперь не собиралась устраивать из этого подвиг. В руках у неё была маленькая миска и ломоть хлеба.
— Болезнь, — так же тихо ответила Анна. — Девочка здесь пока самая разумная из всех.
— Это ненадолго. Дети быстро портятся, если им потакать.
Но сказала Беатриса это без яда. Почти по привычке.
Она вошла в комнату, поставила миску на сундук, подошла к кровати и посмотрела на Матильду. Несколько мгновений просто смотрела. Анна видела этот взгляд впервые таким: без хозяйственного прищура, без сухого расчёта, без вечной готовности к неприятностям. Не мягкий — нет, Беатриса не была из мягких. Но человеческий. Тот редкий, короткий взгляд, который женщины позволяют себе только над спящими детьми или мёртвыми.
— Если к полудню не поднимется снова, значит, вытащили, — сказала она.
— Поднимется немного, — ответила Анна, поднимаясь с лавки и чувствуя, как немеют ноги. — Но уже не так. Надо будет ещё поить и следить, чтобы не вспотела зря под одеялом.
— Ты говоришь, как лекарь.
Анна потёрла затёкшую шею.
— Я говорю, как человек, которому не нравится, когда ребёнок горит, а взрослые стоят вокруг с лицом «ну, на всё воля Божья».
Беатриса скользнула по ней взглядом.
— Если бы я стояла с таким лицом, ты бы уже искусала мне всю душу.
— Вот именно. Пришлось бы работать.
На секунду в уголке губ Беатрисы дрогнуло. Не улыбка. Но её тень.
— Ешь, — сказала она, кивнув на миску. — На голодный желудок даже умные женщины делаются ещё злее.
— Я и сытая не сахар.
— Это заметно.
Анна взяла миску. Там была густая каша с тёплым молоком, чуть присоленная, как любили в этом доме. Простая, тяжёлая, дающая силу. От неё шёл пар, и вместе с ним в нос ударил вдруг такой знакомый, домашний запах еды, что Анна на миг закрыла глаза.
Кухня. Не эта. Другая. Плита. Чайник. Чужая рука у неё на талии. Смех. Утро.
Картинка мелькнула — и исчезла.
Анна медленно выдохнула.
Нет. Сейчас не туда. Сейчас — здесь.
Она ела, стоя у сундука, и смотрела на Матильду. На тонкую шею. На мягкие светлые волосы, мокрые у висков. На маленькую ладонь поверх одеяла. И вдруг так ясно увидела всю нелепость этого дома, всей этой эпохи, всей этой упрямой, суровой жизни, где шестилетний ребёнок уже умеет кашлять тише, чтобы не быть в тягость, что у неё заломило под рёбрами.
— Кто придумал держать её в этой комнате? — спросила она негромко.
Беатриса, стоявшая у окна и трогавшая край ткани, закрывающей стекло, даже не обернулась.
— Я.
Анна подняла глаза.
— Почему?
— Потому что здесь она не слышит мужиков, когда те приходят поздно и пахнут шкурами, дорогой и вином. Потому что здесь она не путается под ногами в горнице. Потому что здесь ей спокойнее.
— И холоднее.
— Да.
— И страшнее.
Теперь Беатриса всё-таки повернулась.
— Не всегда можно выбрать сразу всё, Анна.
Голос был ровный. Спокойный. И от этого упрёк в нём прозвучал сильнее, чем если бы она огрызнулась.
Анна опустила взгляд на кашу.
— Знаю.
— Нет, — тихо сказала Беатриса. — Пока ещё нет. Ты думаешь, что если видишь недоделанное, его можно исправить, и будет хорошо. Иногда можно. Иногда нет. Иногда приходится выбирать, какой холод терпеть. И кого от него прятать.
Анна медленно кивнула.
— Тогда мы сделаем здесь теплее.
— Сделаем.
И это короткое «мы» прозвучало почти оглушительно.
Анна подняла голову.
Беатриса уже смотрела на Матильду и, кажется, сама не заметила, что сказала.
Но слово было сказано.
И назад уже не заберёшь.
К полудню дом вернулся к жизни, но не к обычной. К той жизни, которая идёт тише после тяжёлой ночи. Жеро ругался уже не так звонко. Алис стучала посудой осторожнее. Мартен, проходя мимо комнаты Матильды, сбавлял шаг. Даже баран во дворе, по мнению Анны, блеял с меньшей злобой, хотя, возможно, она уже просто начинала очеловечивать скотину от недосыпа.
Она вышла в горницу, умыла лицо холодной водой так, что защипало кожу, поправила волосы и впервые за весь день оглядела дом не глазами сиделки, а хозяйки.
Свет сегодня был другой. После ночного снега он падал в окна гуще, холоднее, будто отражался от всего сразу. На столе лежала серая шерстяная ткань, рядом стояли две её вчерашние детские рукавицы — уже пара, ровная, добротная, без лишнего украшательства, но ладная. Возле очага на перекладине сохли полотенца. Над ним же висели пучки сушёных трав — полынь, чабрец, мята, ещё что-то горькое, густо пахнущее зимой и лечением. Вдоль стены, где раньше торчали кое-как засунутые вещи, теперь висели крюки, и на них было развешано всё так, что даже глазу становилось легче. Под лавкой стояли короба. У двери лежала новая толстая дорожка из грубой ткани, чтобы грязь не тащили по всему дому.
И всё же этого было мало.
Теперь, когда в ней проснулась и память, и вкус к делу, дом уже не просил — требовал продолжения.
— У тебя такое лицо, — сказал Жеро, входя с улицы, — будто ты сейчас начнёшь перестраивать стены.
— Не стены. Людей.
— Это сложнее.
— Я уже заметила.
Он посмотрел на неё внимательнее, потом кивнул в сторону комнаты Матильды.
— Как она?
— Живее тебя.
— Тогда всё хорошо.
Анна облокотилась о стол.
— Скажи мне лучше, сколько у вас внизу годных обрезков кожи.
Жеро моргнул.
— Вы сейчас про что?
— Про то, что если я ещё день буду смотреть на эти остатки без толку, у меня начнётся дурной нрав.
— Он у вас и так уже начался.
— Не спорю. Так сколько?
— Много. А что?
— Будем делать мелочь.
— Какую?
Она подняла одну рукавицу.
— Такую, за которую не стыдно взять деньги.
Жеро тихо свистнул.
— Госпожа, вы опасная женщина.
— Нет. Я просто не люблю, когда материал умирает зря.
— Кожа умерла сильно раньше.
— Не умничай.
Он расплылся в улыбке.
— Вот теперь я вас узнаю.
Но в глазах у него уже было не мальчишеское зубоскальство, а интерес. Тот самый, который появляется у людей, когда они вдруг понимают: затея не пустая, а может обернуться деньгами, теплом и меньшей усталостью.
После обеда Беатриса позвала её к себе.
Не в свою комнату. В кладовую.
Там пахло мукой, старым деревом, сушёными яблоками и холодом, который всегда живёт среди запасов. На столе у стены лежал пергамент, уже высохший после чернил.
— Прочти, — сказала Беатриса, подавая письмо.
Анна взяла лист.
Почерк был жёсткий, ровный, без излишеств. И в этих нескольких строках было столько сдержанного удара, что ей пришлось стиснуть губы, чтобы не улыбнуться слишком по-детски.
Беатриса благодарила Этьена Даммара за дочь, которая, по её словам, «оказалась не только красивее, чем было видно под дорожной грязью, но и полезнее, чем можно было ожидать». Дальше шло о том, что дом доволен, девочка прижилась, руки у неё не пустые, голова неожиданно на месте, а сам род Монревелей, видимо, получил больше, чем рассчитывал.
Анна дочитала и медленно подняла глаза.
— Это жестоко.
— Это честно.
— Для них это почти оскорбление.
— Тем лучше. Может быть, в следующий раз будут смотреть на дочь раньше, чем на сундук.
Анна прислонилась к столу плечом и, к своему стыду, всё-таки представила это.
Отцовский дом. Тяжёлый стол. Мать — сухая, ровная, как натянутая нить, с тем самым лицом, на котором годами жило одно только умение стыдиться за других. Отец — красный, сильный, уверенный, что людей можно считать как тюки с товаром. Письмо. Печать. Чтение. И пауза.
Та самая, когда обоим кажется, что над ними смеются, но возразить нечего.
У Анны даже в груди потеплело от этого зрелища.
— Ты сейчас наслаждаешься, — констатировала Беатриса.
— Совсем немного.
— Лгунья.
— Ничего подобного. Я наслаждаюсь сильно.
Беатриса коротко фыркнула.
— Я отправлю с попутным человеком вечером. Завтра к ним письмо не дойдёт, но путь уже начнёт.
Анна сложила лист обратно.
— Пусть читают медленно. Так полезнее.
— Не сомневаюсь.
Помолчав, Беатриса добавила:
— Если Рено увидит эти рукавицы и не будет дураком, он поймёт, что их можно пустить дальше.
Анна перевела на неё взгляд.
— Вы уже думаете, как продавать.
— Я всегда думаю, как продавать. Иначе этот дом давно бы ел одну кору.
— Я хочу посмотреть всё, что осталось внизу. Не только годное. Всё.
— Зачем?
— Затем, что из половины вашего «почти никуда не годится» можно делать малое. Если хорошо подать.
Беатриса прищурилась.
— Что значит «подать»?
Анна на секунду замялась, потому что слово было из той, другой жизни. Из ярмарок, заказов, клиентов, витрин. Но мысль уже пошла.
— Сделать так, чтобы вещь выглядела не как остаток, а как задумка, — медленно сказала она. — Не жалкая мелочь из того, что не вышло, а полезная вещь. Которую хочется взять.
Беатриса смотрела очень внимательно.
— Ты и правда видишь это.
— Да.
— И давно?
Анна медленно выдохнула.
Вот он, момент, которого она и ждала, и боялась.
— Со вчерашнего дня — ясно. До этого было… как будто руки знают раньше головы.
— А теперь?
— Теперь я помню.
Тишина в кладовой стала густой. Слышно было, как где-то за стеной Жеро роняет что-то тяжёлое и ругается сквозь зубы. Как в сенях проскрипела дверь. Как в углу тихо шуршит мышь или мука осыпается с мешка.
Беатриса не отвела взгляд.
— Что именно?
Анна посмотрела на свои ладони.
Тонкие. Светлые. Сейчас — немного красные от горячей воды и шерсти. Но уже не чужие.
— Я работала с кожей. Шила. Делала вещи. Хорошие. На заказ. И не только на заказ. — Она подняла глаза. — В моей… прежней жизни.
Беатриса молчала.
— Не спрашивайте, как это всё случилось, — тихо сказала Анна. — Я не отвечу. Не потому что не хочу. Потому что сама до конца не понимаю. Но то, что я умею, — настоящее. И это не игра.
Беатриса стояла очень прямо. Потом медленно кивнула.
— Хорошо.
И только.
Ни креста. Ни «Господь милуй». Ни «дьявол тебя подменил». Ни паники.
Анна моргнула.
— Хорошо?
— А что ты хотела? Чтобы я побежала к священнику? — В голосе Беатрисы даже прозвучала лёгкая усталость. — У меня дом, ребёнок, кожа, люди и снег на крыше. Если Господь решил прислать мне невестку с памятью о ремесле, я не настолько глупа, чтобы жаловаться.
Анна смотрела на неё несколько секунд. Потом не выдержала и тихо рассмеялась — хрипло, от усталости, но искренне.
— Вы страшная женщина.
— Зато полезная.
— Это уж точно.
— Иди вниз, — сказала Беатриса. — Пока я не передумала и не решила, что всё это сон от недосыпа.
Анна кивнула и вышла.
У двери она вдруг остановилась. Обернулась.
— Почему вы мне верите?
Беатриса подняла на неё тяжёлый, спокойный взгляд.
— Потому что ты не просишь у меня поклонов. Ты просишь кожу, время и возможность работать. Лжецы просят не этого.
И снова занялась письмом.
В нижнем дворе было холоднее, чем наверху. Снег здесь уже затоптали, и он превратился в грязноватую кашу, в которой тонули сапоги. Из мастерской тянуло дубильными отварами, мокрой шкурой, дымом и мужской работой.
Жеро уже ждал, опираясь плечом о косяк.
— Ну что? — спросил он. — Нас ждёт богатство?
— Нас ждёт труд, — ответила Анна.
— Вот почему я вас боялся.
Гуго вынес короб с обрезками. Потом ещё один. И ещё.
И Анна увидела, сколько у них добра умирало просто потому, что никто не смотрел на него как следует. Полосы мягкой кожи. Куски потоньше. Плотные спинки. Небольшие почти идеальные лоскуты, которые не подходили на крупное, но были прекрасны для малого.
Она встала над этим богатством, как жадный полководец над новой землёй.
— Господи, — пробормотал Жеро. — У неё опять это лицо.
— Не мешай, — отрезала Анна. — Я считаю.
— Что?
— Ваше спасение.
Гуго засмеялся.
— Ну считай, госпожа. Мы посмотрим.
До самого вечера они перебирали, откладывали, сортировали. Анна велела принести шнуры, проверить тонкие иглы, найти ещё две формы для ладони поменьше, достать плотное полотно для подкладок. Мартен, не споря, приносил. Жеро подшучивал, но делал. Гуго ворчал, но уже с тем стариковским уважением, которое дороже похвалы.
И чем дольше она работала, тем яснее видела дорогу вперёд.
Не огромную. Не сказочную. Реальную.
Сначала малое. Потом лучшее качество. Потом — ярмарка. Потом — имя. Не её. Дома.
Монревелей.
К вечеру, когда пальцы уже ныли, а спина требовала лечь и умереть красиво, Анна подняла первую готовую вещь нового замысла.
Небольшой детский кошель на шнурке.
Мягкий. Добротный. С ровным швом. С аккуратно обрезанным краем. Ничего лишнего. Но в нём уже была та самая ладность, от которой вещь хочется взять в руки и не выпускать.
Жеро присвистнул.
— Это уже на продажу.
— Конечно.
— И кто купит?
— Любая женщина, у которой есть дочь или мелкие монеты.
Гуго взял кошель, потёр большим пальцем шов, взвесил в руке.
— За такое и цену спросить не стыдно.
Анна почувствовала, как внутри разливается тихое, тяжёлое удовольствие.
Да.
Вот это и было её.
Не просто латать. Создавать.
На обратной дороге наверх она едва держалась на ногах от усталости. Снег под сапогами скрипел. Над двором стояла синяя зимняя темнота. В окнах дома теплился свет.
И вдруг, когда она уже поднималась по ступеням крыльца, из-за ворот донёсся звук.
Не громкий.
Но такой, от которого весь двор будто вскинул голову.
Конский фырк.
Потом — скрип полозьев или колеса по смерзшейся дороге.
Потом — мужской голос, короткий, низкий, едва различимый из-за ветра.
Жеро замер.
Мартен, вышедший с поленом из сарая, резко выпрямился.
А из горницы, словно и не ждала, но всё это время слышала иначе, вышла Беатриса.
Она не побежала. Не ахнула. Просто встала на крыльце рядом с Анной.
И сказала очень спокойно:
— Похоже, ждать осталось недолго.
Анна не шевельнулась.
Но сердце у неё ударило так сильно, что она почувствовала этот удар в горле.
За воротами снова послышался голос.
Теперь ближе.
Ещё не сам Рено.
Но уже весть о нём. Уже дорога, уже люди, уже дыхание возвращения.
Дом Монревелей будто весь собрался в одну точку.
И Анна, стоя на крыльце среди холода, дыма, снега и собственного неожиданно жаркого волнения, вдруг с такой ясностью поняла, что следующая встреча уже не будет той, прежней, что даже пальцы похолодели.
Тогда он видел позор, грязь и невесту, от которой ждали неприятностей.
Теперь он увидит дом, который начал меняться.
Ребёнка, который выжил.
Кожу, которая стала приносить смысл.
И её.
Совсем другую.
Беатриса чуть повернула голову и, не глядя на Анну, сказала:
— Только не вздумай сейчас упасть в обморок. Я этого не люблю.
Анна усмехнулась, не отрывая глаз от ворот.
— Поздно. Я уже выбрала более достойный способ опозориться.
— Хотелось бы знать какой.
— Пока не решила. Но у меня есть ночь.
И Беатриса, к удивлению Анны, тихо, очень коротко рассмеялась.
А за воротами опять фыркнула лошадь.
Глава 10
Ворота открылись не сразу.
Сначала — голос.
Короткий, низкий, с тем самым спокойным весом, который не требует повышать тон, чтобы его услышали.
Потом — скрип.
Дерево тяжело подалось внутрь, снег с верхней перекладины ссыпался вниз.
И только после этого во двор въехали лошади.
Анна стояла на крыльце.
Холод уже не чувствовался — только напряжение, которое держало её ровно, словно за спину поставили невидимую доску.
Сначала она увидела людей.
Двое впереди — дорожная грязь, усталость, плечи в снегу. За ними — телега. И уже потом…
Он.
Рено.
Лошадь под ним была тёмная, почти чёрная, с паром у морды. Он сидел ровно, будто не ехал сутки по горной дороге, а только что вышел из дома. Плащ тяжёлый, потемневший от снега, ворот поднят. Волосы чуть длиннее, чем она помнила, прилипли к вискам. Лицо — резче. Жёстче.
И взгляд.
Он не искал.
Он сразу нашёл.
Анну.
И остановился на ней так, будто между ними не было ни двора, ни людей, ни месяцев.
Анна не опустила глаза.
И не шагнула вперёд.
Она просто стояла.
И смотрела в ответ.
Секунда.
Две.
Тишина во дворе стала плотной, как мокрый снег.
— Вы долго ехали, — сказала она первой.
Голос вышел ровный.
Даже слишком.
Рено не ответил сразу.
Он медленно спешился.
Снег скрипнул под сапогами.
Он подошёл ближе.
Не быстро.
Но и не медленно.
И с каждым шагом становилось ясно — это не тот человек, которого можно встретить с привычной улыбкой и пустыми словами.
Он остановился на расстоянии вытянутой руки.
Слишком близко для чужих.
Слишком далеко для мужа.
— А вы… — сказал он тихо, — не похожи на женщину, которую я оставил.
Анна чуть приподняла подбородок.
— А вы не похожи на мужчину, которого я помню.
Пауза.
Едва заметная.
Но важная.
В глазах Рено что-то мелькнуло.
Не злость.
Интерес.
Острый.
— Значит, мы оба изменились, — сказал он.
— Возможно, — спокойно ответила она.
Он посмотрел на неё ещё внимательнее.
Сверху вниз.
Но не оценивая.
Считывая.
Лицо.
Плечи.
Руки.
Поза.
И остановился на руках.
Анна не спрятала их.
Наоборот — чуть сильнее сжала пальцы, будто показывая: да, смотрите.
Он заметил.
Конечно.
— Вы работаете, — сказал он.
— Да.
— Это… ново.
— Это полезно.
Он чуть склонил голову.
— Я вижу.
И только теперь отвёл взгляд.
На двор.
На дом.
На людей.
И это был момент, когда напряжение во дворе стало ещё сильнее.
Потому что он видел всё.
Чистоту у входа.
Разложенные вещи.
Сушёную траву.
Шкуры под навесом — аккуратно, не в кучу.
И людей.
Которые смотрели на Анну… иначе.
— Мать, — сказал он, не повышая голоса.
Беатриса уже стояла рядом.
— Ты приехал.
— Вижу, дом не развалился.
— Не дождёшься.
Он кивнул.
— Похоже.
И снова — короткий взгляд на Анну.
— Даже больше.
Беатриса чуть заметно усмехнулась.
— Я тебе писала.
— Я прочёл.
— И?
— Я не поверил.
— Теперь?
Он не ответил.
Потому что смотрел на Анну.
И в этом взгляде уже не было сомнения.
Было другое.
Проверка.
Глубже.
Опаснее.
В доме стало тесно.
Не от людей.
От него.
Рено вошёл, не снимая сразу плащ, и воздух будто стал плотнее. Запах дороги, кожи, холодного металла и мужского тела, которое не знало покоя, пока не доехало.
Анна стояла у стола.
И чувствовала его спиной.
Каждое движение.
Каждый взгляд.
Он снял перчатки.
Медленно.
Бросил на лавку.
Провёл рукой по столу.
Пальцы задержались на ткани.
— Это новое.
— Да.
— И это.
Он кивнул на рукавицы.
Анна не ответила.
Он взял одну.
Повернул.
Проверил шов.
И вдруг — сжал.
Сильнее, чем нужно.
Как будто проверяя не вещь.
А её.
— Это вы сделали.
Не вопрос.
Факт.
— Да.
Он поднял глаза.
И в них уже не было ни тени прежнего отношения.
Ни брезгливости.
Ни раздражения.
Только интерес.
И что-то ещё.
— Вы всегда умели это?
Анна выдержала паузу.
— Нет.
— Тогда откуда?
Он сделал шаг ближе.
Слишком близко.
Анна почувствовала тепло от его тела, несмотря на холодный воздух.
— А вы всегда задаёте столько вопросов? — тихо сказала она.
Он чуть склонился.
Ещё ближе.
— Только когда ответы важны.
И вот теперь напряжение стало физическим.
Осязаемым.
Между ними почти не было воздуха.
Анна не отступила.
Хотя могла.
И это он тоже заметил.
— Вы не боитесь меня, — сказал он.
— А должна?
— Обычно — да.
— Я не «обычно».
Пауза.
Он медленно выдохнул.
И отстранился.
Но не далеко.
Ровно настолько, чтобы не касаться.
— Это я уже понял.
— Господин, — тихо сказал Мартен, — девочка…
Рено обернулся резко.
— Что?
— Она болела.
И вот теперь — впервые — в его лице что-то изменилось.
Не резко.
Но глубоко.
— Где она?
— В комнате.
Он уже шёл.
Быстро.
Без лишних слов.
Анна не двинулась.
Но следила.
Слышала шаги.
Скрип двери.
Тишину.
Долгую.
Потом — голос.
Тихий.
Не тот, что во дворе.
Другой.
И это было неожиданно.
Через несколько минут он вышел.
Лицо снова стало прежним.
Но глаза — нет.
Он посмотрел на Анну.
— Вы.
— Да.
— Это вы?
— Да.
Пауза.
— Почему?
Анна спокойно ответила:
— Потому что она ребёнок.
Он смотрел на неё дольше, чем до этого.
— Вы могли не делать этого.
— Могла.
— Но сделали.
— Да.
Он чуть кивнул.
И это было больше, чем благодарность.
Это было признание.
Вечер наступил быстро.
Дом наполнился голосами, движением, звуками.
Но всё это шло фоном.
Потому что между ними уже было другое.
Анна стояла у очага, когда он подошёл снова.
Без лишних слов.
— Вы изменили дом, — сказал он.
— Нет.
— Нет?
— Я просто начала делать то, что никто не делал.
Он усмехнулся.
— Это и есть изменение.
Она повернулась к нему.
И снова — слишком близко.
— Вам не нравится?
— Мне… интересно.
Пауза.
Огонь треснул в очаге.
Свет лег на его лицо.
Сильное.
Жёсткое.
И живое.
— Вы будете мешать? — спросила она.
Он чуть наклонился.
— А вы позволите?
Анна не отвела взгляд.
— Попробуйте.
И вот теперь это уже было не разговором.
Это было началом.
Того самого.
Которое не требует слов.
И не терпит слабости.
Он не ушёл.
Анна это почувствовала не по звуку — по тишине за спиной. По тому, как воздух остался напряжённым, словно струна, которую не отпустили до конца.
Она не обернулась сразу.
Сняла с крюка полотенце, вытерла руки, поправила рукав. Медленно. Не потому что тянула время — потому что знала: если обернётся резко, это будет слабость.
— Вы всегда делаете вид, что не замечаете, когда за вами наблюдают? — тихо спросил он.
Голос уже был ближе.
Слишком.
Анна повернулась.
Рено стоял почти вплотную к столу. Без плаща. В одной тёмной рубахе, плотной, с мокрыми от снега пятнами у плеч. Волосы ещё не высохли, пряди падали на лоб. И в этом виде он был не «господином издалека», а человеком, который только что приехал домой.
И который сейчас смотрел не на дом.
На неё.
— Я замечаю, — спокойно ответила Анна. — Просто не считаю нужным реагировать на всё сразу.
— А на что считаете?
— На то, что имеет значение.
Он сделал шаг.
Совсем небольшой.
Но расстояние сократилось ещё.
— И что из происходящего сейчас имеет значение?
Анна чуть наклонила голову.
— Пока не решила.
Он усмехнулся.
Коротко.
Без веселья.
— Вы изменились.
— Вы уже это говорили.
— Я повторяю, потому что до конца не понимаю — как.
— А вам обязательно понимать?
Он не ответил.
Просто смотрел.
И это было хуже любых слов.
Анна почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение. Не страх. Совсем нет. Это было… внимание. Острый, собранный интерес к человеку перед ней. К его движениям. К тому, как он держит плечи. Как ставит ноги. Как не отводит взгляд.
Она поймала себя на том, что тоже его рассматривает.
И не как «мужа по договору».
Как мужчину.
Сильного. Жёсткого. Уставшего. И очень живого.
— Вы смотрите, — сказал он тихо.
— Да.
— Смело.
— А вы не любите, когда на вас смотрят?
— Я люблю понимать, зачем.
Анна чуть улыбнулась.
— Я оцениваю.
— Меня?
— Всё.
Он замер на долю секунды.
И это было заметно.
— И каков ваш вывод?
— Вы не тот, кого можно обмануть.
— Это комплимент?
— Это предупреждение.
Он чуть склонился.
Ближе.
Теперь между ними оставалось совсем немного — тепло его дыхания уже ощущалось на коже.
— Вы меня предупреждаете?
— Я вас информирую.
Пауза.
Тяжёлая.
Он медленно выдохнул.
И вдруг — протянул руку.
Не резко.
Но уверенно.
И коснулся её запястья.
Не хватая.
Просто… положил пальцы.
Анна не дёрнулась.
Но тело отреагировало.
Мгновенно.
Тепло от его руки прошло вверх, по коже, по плечу, где-то в груди стало теснее.
Он тоже это почувствовал.
Потому что чуть сильнее сжал пальцы.
— Вы не отступаете, — сказал он тихо.
— А вы ожидали?
— Да.
— Ошиблись.
Он провёл большим пальцем по внутренней стороне её запястья.
Медленно.
Почти лениво.
Но в этом движении было столько контроля, что Анна невольно задержала дыхание.
— Интересно, — сказал он.
— Что именно?
— Где заканчивается ваша смелость.
Анна подняла на него глаза.
— Хотите проверить?
Он чуть прищурился.
— Уже проверяю.
И на секунду показалось, что он наклонится ещё ближе.
Слишком.
Опасно.
Но в этот момент в горнице раздался звук.
Лёгкий.
Тихий.
Детский.
— Папа?..
Оба обернулись.
В дверях стояла Матильда.
Бледная, в длинной рубашке, с растрёпанными волосами, босая. Она держалась за косяк, будто не была уверена, что сможет дойти.
И смотрела.
На него.
С осторожностью.
И надеждой, которую сама боялась показать.
Рено отпустил руку Анны сразу.
Как будто и не держал.
— Матильда, — сказал он.
И голос снова изменился.
Стал ниже.
Мягче.
Но не слабым.
Он подошёл к ней.
Не резко.
Чтобы не спугнуть.
Опустился на корточки.
— Почему ты встала?
— Я… проснулась…
— Ты должна лежать.
— Я хотела посмотреть…
Она не договорила.
Но и так было понятно.
Анна осталась у стола.
Не вмешивалась.
Но наблюдала.
Рено осторожно коснулся плеча девочки.
— Ты горячая ещё.
— Уже меньше…
— Кто сказал?
Матильда кивнула в сторону Анны.
— Она.
Пауза.
Он обернулся.
На мгновение.
И этого взгляда было достаточно.
Там не было слов.
Но было признание.
И ещё что-то.
Более сложное.
Он снова посмотрел на девочку.
— Тогда будем слушать её.
Матильда осторожно шагнула ближе.
— Ты останешься?
— Я уже здесь.
— Надолго?
— Да.
Она выдохнула.
И почти незаметно прислонилась к нему.
Не полностью.
Только плечом.
Будто проверяя, можно ли.
Рено не отстранился.
Наоборот.
Чуть притянул её ближе.
— Пойдём.
Он поднялся, взял её на руки.
Легко.
Хотя по движению было видно — устал.
Анна следила.
Как он держит ребёнка.
Как поддерживает голову.
Как не торопится.
И вдруг поняла:
он не чужой ей.
Он просто… не умеет иначе.
Они ушли в комнату.
Дверь закрылась.
И в горнице стало тише.
Но не пусто.
Анна медленно выдохнула.
И только теперь почувствовала, как сильно бьётся сердце.
Она посмотрела на свою руку.
Ту, за которую он держал.
Провела по запястью пальцами.
И усмехнулась.
— Вот же…
Она не договорила.
Потому что знала.
Это только начало.
Когда он вернулся, в доме уже горели все свечи.
Тени ложились на стены, огонь в очаге трещал, запах еды наполнял пространство. Всё было как обычно.
И совсем не как раньше.
Рено остановился у стола.
— Она спит.
— Хорошо.
— Вы дали ей ещё отвар?
— Да.
— Правильно.
Короткий обмен.
Но в нём было больше, чем в длинных разговорах.
Он снял рубаху у воротника, провёл рукой по шее.
— Мне нужно поговорить с вами.
Анна кивнула.
— Говорите.
— Не здесь.
Пауза.
Она посмотрела на него.
Прямо.
— Хорошо.
Он чуть склонил голову в сторону коридора.
Анна пошла первой.
Чувствуя его за спиной.
И это ощущение было… слишком заметным.
Комната встретила их теплом и тишиной.
Она закрыла дверь.
Повернулась.
И снова — он близко.
— Теперь, — сказал он.
— Теперь что?
— Вы расскажете.
— Что именно?
— Кто вы.
Тишина.
Анна не отвела взгляд.
— А если не расскажу?
Он сделал шаг.
— Тогда я сам узнаю.
— Попробуйте.
Он остановился прямо перед ней.
Смотрел.
Долго.
И вдруг — протянул руку.
Но не к запястью.
К лицу.
Пальцы коснулись её щеки.
Тепло.
Медленно.
Будто он проверял — настоящая ли она.
Анна замерла.
Не от страха.
От ощущения.
— Вы не та, — сказал он тихо.
— Я знаю.
— И мне это…
Он не договорил.
Потому что в этот момент его пальцы скользнули ниже.
К подбородку.
И чуть приподняли её лицо.
Анна вдохнула.
Глубже.
— Продолжайте, — тихо сказала она.
Он смотрел на её губы.
Не скрывая этого.
И это было уже не вопросом.
А выбором.
Который они оба чувствовали.
И пока ещё… не сделали.
Он не поцеловал её.
И это было хуже.
Потому что ожидание осталось висеть между ними, натянутое, как тетива, которую не отпустили.
Рено медленно убрал руку.
Но не отступил.
Они стояли так близко, что Анна чувствовала тепло его тела даже сквозь ткань. Слышала его дыхание. Видела, как чуть напряглась линия челюсти, будто он сдерживает не движение — решение.
— Вы играете, — сказал он тихо.
— Нет, — так же спокойно ответила она. — Я работаю.
— Со мной?
— С тем, что есть.
Пауза.
Он усмехнулся.
— Смело.
— Практично.
Он провёл рукой по волосам, откинул влажную прядь назад и вдруг резко шагнул в сторону, отдаляясь.
Как будто оборвал.
— Садитесь, — сказал он.
Анна не сразу двинулась.
— Это приказ?
— Это просьба. Пока.
Она чуть приподняла бровь, но села на край кровати.
Он остался стоять.
Ходил по комнате медленно, как человек, который собирает картину по кускам и не хочет упустить ни одной детали.
— Вы не боитесь моей матери, — сказал он.
— Нет.
— Вы не боитесь дома.
— Уже нет.
— Вы не боитесь меня.
Анна посмотрела на него прямо.
— Нет.
Он остановился.
— Это либо глупость… либо уверенность.
— А вы как думаете?
Он сделал шаг ближе.
— Я думаю, что вы знаете что-то, чего не знаю я.
— Возможно.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже не нравится, когда я чего-то не знаю.
— Но вы, похоже, к этому привыкли.
Анна усмехнулась.
— В последнее время — да.
Он сел напротив.
Не рядом.
Напротив.
И это было правильно.
Потому что теперь между ними была не только телесность.
Разговор.
— Начнём с простого, — сказал он. — Что вы сделали с домом.
— Ничего особенного.
— Ложь.
— Хорошо. Я начала наводить порядок.
— И люди вас слушают.
— Потому что им удобно.
— Потому что вы заставили.
— Я не заставляю. Я показываю.
Он чуть наклонился.
— И это работает.
— Да.
— Почему?
Анна пожала плечами.
— Потому что раньше никто не думал.
— А вы думаете.
— Да.
Он смотрел на неё долго.
— Это не та женщина, которую мне описывали.
— А вы ожидали именно ту?
— Я ожидал проблему.
— Вы её получили.
Он усмехнулся.
— Похоже.
Пауза.
Тяжёлая.
Но уже не напряжённая.
Глубже.
— Девочка, — сказал он.
— Да.
— Почему вы это сделали.
— Вы уже спрашивали.
— Я хочу услышать ещё раз.
Анна не отвела взгляд.
— Потому что она ребёнок.
— И этого достаточно?
— Для меня — да.
Он кивнул.
Медленно.
— Для меня тоже.
И это было важнее всего.
Они поняли это одновременно.
Позже, когда они вышли обратно в дом, всё уже двигалось своим ходом.
Алис разливала похлёбку. Жеро спорил с Гуго у двери. Мартен таскал дрова. Беатриса сидела у стола, как всегда, прямая и спокойная.
Но теперь в доме было другое.
Он вернулся.
И это чувствовали все.
— Садись, — сказала Беатриса сыну.
Он сел.
Анна — напротив.
И это было… странно.
Не как раньше.
Не как чужие.
Но и не как близкие.
Пока.
— Я видел мастерскую, — сказал он.
— И? — спокойно спросила Беатриса.
— Там порядок.
— Это тебя удивляет?
— Меня удивляет, что это сделала она.
Он кивнул в сторону Анны.
— Меня тоже, — сухо ответила Беатриса.
— И вы не вмешались?
— Я не мешаю, когда результат меня устраивает.
Он посмотрел на Анну.
— И что дальше?
Анна спокойно взяла ложку.
— Дальше — работа.
— Какая?
— Малые изделия.
— Зачем?
— Чтобы было, что продавать.
Он чуть прищурился.
— Вы уже думаете о продаже?
— Я думаю о пользе.
— Это не одно и то же.
— В вашем доме — одно.
Пауза.
Жеро тихо хмыкнул в углу.
Рено услышал.
Но не отреагировал.
Он смотрел на Анну.
Дольше, чем нужно.
— Вы планируете.
— Да.
— На сколько вперёд?
— На столько, чтобы не замёрзнуть следующей зимой.
Он откинулся на спинку лавки.
И вдруг — улыбнулся.
Настояще.
— Мне это нравится.
Анна не ответила.
Но уголок губ дрогнул.
После ужина дом не успокоился сразу.
Слишком много было энергии.
Слишком много движения.
Слишком много нового.
Анна вышла на крыльцо.
Воздух был острый, холодный, чистый. Снег скрипел под ногами. Небо — тёмное, с редкими звёздами.
Она вдохнула глубже.
И только сейчас позволила себе остановиться.
День.
Ночь.
Слишком много всего.
И он.
Она усмехнулась.
— Вот же…
— Что именно?
Она не вздрогнула.
Хотя он появился тихо.
Рено стоял рядом.
Без плаща.
Как будто холод его не касался.
— Вы всегда так ходите? — спросила она.
— Как?
— Без предупреждения.
— Только когда хочу увидеть реакцию.
— И?
— Вы не реагируете.
— Это вас расстраивает?
— Это меня интересует.
Он подошёл ближе.
Снова.
Но теперь — спокойнее.
Без той острой проверки.
— Вы думаете, что контролируете ситуацию, — сказал он.
— А вы думаете, что нет?
— Я думаю, что пока мы оба не знаем, что происходит.
Анна посмотрела на него.
— Это честно.
— Да.
Пауза.
Снег тихо скрипнул под его шагом.
— Вы замёрзнете, — сказал он.
— Нет.
— Упрямая.
— Практичная.
Он чуть наклонился.
— Вы всё время возвращаетесь к этому слову.
— Потому что оно работает.
— А чувства?
Анна выдержала паузу.
— Они мешают.
Он усмехнулся.
— Вы уверены?
— Да.
Он посмотрел на неё так, что внутри стало теплее.
И опаснее.
— Я — нет.
Тишина.
Долгая.
И в ней уже было не только напряжение.
Что-то ещё.
Глубже.
— Тогда посмотрим, кто из нас ошибается, — тихо сказала она.
Он чуть кивнул.
— Посмотрим.
И на этот раз он не ушёл сразу.
Они стояли рядом.
Слишком близко.
Слишком спокойно.
И слишком вовлечённо, чтобы делать вид, что это ничего не значит.
Дом за их спинами дышал теплом.
Внутри — свет, люди, жизнь.
Снаружи — холод, ночь и тишина.
А между ними — начало.
Которое уже нельзя было остановить.
Глава 11
Утро в доме началось раньше, чем обычно.
Не потому что кто-то крикнул, не потому что что-то случилось — просто всё как будто само сдвинулось на полшага вперёд. Даже воздух в горнице был другим: плотным, тёплым, с запахом хлеба, дыма и ещё чего-то нового, едва уловимого.
Присутствия.
Анна проснулась от света.
Он пробивался через окно, ложился на пол, на край кровати, на её руки. На секунду она не поняла, где находится. Потом — вспомнила.
Дом.
Снег.
Рено.
Она села, провела ладонью по лицу и тихо усмехнулась:
— Вот и началось…
Комната выглядела иначе, чем в первый день.
Не потому что сильно изменилась — а потому что теперь она видела её полностью.
Сундук уже не казался просто тяжёлым ящиком — она знала, как его переставить, чтобы не мешал. Стол — не просто доска у окна, а место, где можно работать при свете. Даже кривизна пола уже не раздражала — она отмечала её как задачу.
Она встала, накинула тёплую накидку и вышла.
Горница встретила её шумом.
Алис уже бегала между столом и очагом, но не с той нервной суетой, что раньше — быстрее, чётче.
Жеро сидел на лавке, что-то жуя, и лениво наблюдал за происходящим.
— О, проснулась, — сказал он. — А я уж думал, ты решила сбежать, пока господин не проснулся.
— Сбегают от вас, — спокойно ответила Анна, проходя к столу. — От него — наоборот.
Жеро фыркнул.
— Смело.
— Правдиво.
Алис едва не уронила миску, сдерживая улыбку.
— Осторожно, — бросила Анна. — Если разобьёшь, будешь есть из ладоней.
— Я не разобью!
— Ты это уже говорила.
— Госпожа!
— Что?
— Вы… — Алис замялась, потом всё-таки выпалила: — вы сегодня какая-то… весёлая.
Анна посмотрела на неё.
— Это тебя пугает?
— Немного.
— Привыкай.
Жеро тихо засмеялся.
— Теперь я точно уверен, что господин не заскучает.
— Ты бы за своим языком следил, — спокойно сказала Анна, наливая себе воды. — А то он у тебя быстрее головы работает.
— Зато живой.
— Ненадолго.
— Вот сейчас мне стало страшно.
— Поздно.
И всё это — легко, без напряжения, с той самой живой насмешкой, от которой дом вдруг начинает дышать иначе.
— Мать уже встала? — спросила Анна.
— С рассветом, — ответил Мартен, входя с охапкой дров. — И уже успела всем объяснить, как мы живём неправильно.
— Значит, всё в порядке.
— У неё да.
Анна кивнула и направилась в кладовую.
Беатриса была там.
Как и всегда — прямая, собранная, будто ночь для неё не существовала.
Она перебирала мешки с зерном, проверяя что-то на ощупь.
— Доброе утро, — сказала Анна.
— Если ты проснулась — значит, да, — ответила та, не оборачиваясь.
— Я надеялась на более тёплый приём.
— Ты его вчера получила.
Анна усмехнулась.
— Это был допрос.
— Это была проверка.
— И как я её прошла?
Беатриса обернулась.
Окинула её взглядом.
— Пока не провалилась.
— Уже достижение.
— Не радуйся раньше времени.
Анна подошла ближе, опёрлась рукой о стол.
— Нам нужно поговорить.
— Мы уже говорим.
— О деле.
— Это интереснее.
Анна кивнула в сторону мешков.
— Сколько у нас запасов до весны?
— Если ничего не менять — хватит.
— А если менять?
— Тогда хватит с запасом.
— Значит, будем менять.
Беатриса чуть прищурилась.
— Ты уже решила?
— Я уже начала.
— Я вижу.
Пауза.
— И?
— Мне это нравится.
Анна улыбнулась.
— Вот это вы сейчас сказали или мне показалось?
— Не привыкай.
— Поздно.
Беатриса чуть усмехнулась.
— Ты слишком быстро осваиваешься.
— Я просто не люблю жить плохо.
— А кто любит?
— Некоторые привыкают.
— Это не про меня.
— Я заметила.
И снова — этот тон.
Не борьба.
Не вражда.
А… столкновение характеров, где никто не уступает, но оба уже начинают получать от этого удовольствие.
Когда Анна вернулась в горницу, он уже был там.
Рено стоял у окна.
Спиной к ней.
Свет падал на его плечи, подчёркивая силу фигуры, спокойствие в движении.
Он не обернулся сразу.
Но сказал:
— Вы рано встаёте.
— Я не люблю терять день.
— Это тоже новое.
Анна прошла к столу.
— Для вас многое новое.
Он повернулся.
И посмотрел на неё так, будто снова видел впервые.
Но теперь — внимательнее.
Глубже.
— Вы разговаривали с моей матерью.
— Да.
— И остались живы.
— С трудом.
Он усмехнулся.
— Это хороший знак.
— Для кого?
— Для вас.
— А для неё?
— Она любит тех, кто не ломается.
Анна чуть наклонила голову.
— Тогда у нас есть шанс договориться.
— Уже есть.
Пауза.
Он сделал шаг ближе.
— Вы изменили дом.
— Я уже это слышала.
— Но вы не слышали, что я думаю об этом.
— И что вы думаете?
Он остановился перед ней.
Снова близко.
Но теперь в этом не было проверки.
Было… внимание.
— Я думаю, что вы сделали то, что должен был сделать я.
Анна замерла на секунду.
— Тогда у вас есть повод злиться.
— Есть.
— И?
— Я не злюсь.
— Почему?
Он чуть наклонился.
— Потому что результат мне нравится.
Пауза.
Тихая.
Но важная.
— Вы опасны, — сказал он.
— Я полезна.
— Это не одно и то же.
— В этом доме — одно.
Он усмехнулся.
— Вы быстро учитесь.
— Я давно умею.
Он смотрел на неё.
Дольше, чем нужно.
И вдруг — совершенно спокойно сказал:
— Сегодня вы покажете мне мастерскую.
— Покажу.
— И объясните, что вы собираетесь делать.
— Объясню.
— А потом…
Он сделал ещё полшага.
— …мы продолжим разговор.
Анна не отступила.
— Какой именно?
Он посмотрел на её губы.
Коротко.
Но этого хватило.
— Тот, который мы вчера не закончили.
И вот теперь это уже было не намёком.
А обещанием.
Анна чуть улыбнулась.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Я люблю заканчивать начатое.
Он кивнул.
— Я тоже.
Когда он вышел, Анна осталась у стола.
И впервые за всё утро позволила себе выдохнуть.
Медленно.
Глубоко.
— Ну что, — пробормотала она. — Скучно точно не будет.
— Госпожа? — осторожно подала голос Алис.
— Что?
— Вы… — она замялась, — вы его не боитесь?
Анна посмотрела на неё.
И усмехнулась.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Жеро с лавки хмыкнул:
— А зря.
Анна повернулась к нему.
— Это мы ещё посмотрим.
И в этом было всё.
Игра.
Напряжение.
Интерес.
И начало того, что уже невозможно будет остановить.
Он не заставил себя ждать.
Анна успела только допить тёплую воду, поправить волосы и проверить, чтобы в мастерской всё выглядело так, как она хотела — не «чисто для вида», а действительно удобно для работы.
Она спустилась вниз раньше него.
И это было правильно.
Она стояла у верстака, когда он вошёл.
Без шума.
Но она почувствовала.
Не оборачиваясь.
— Вы пришли, — сказала она, проводя рукой по разложенным кускам кожи.
— Вы не сомневались, — ответил он.
— Нет.
— Почему?
Анна повернулась.
— Потому что вам интересно.
Он чуть склонил голову.
— Вы слишком уверены.
— Вы тоже.
Пауза.
Он прошёлся взглядом по мастерской.
Медленно.
Не спеша.
Как человек, который привык замечать не только результат, но и путь к нему.
Под навесом висели шкуры — теперь ровно, с расстоянием между ними. На столе — разложенные обрезки, рассортированные по толщине. Инструменты лежали не кучей, а на своих местах. Даже свет, падающий из окна, теперь использовался — рабочая поверхность была повернута так, чтобы руки не уходили в тень.
Он подошёл ближе.
К столу.
Провёл пальцами по краю.
— Это вы сделали.
— Да.
— Зачем повернули стол?
— Чтобы видеть шов.
Он посмотрел на неё.
— И раньше этого никто не заметил?
— Раньше никто не смотрел.
Он хмыкнул.
— А вы смотрите.
— Я работаю.
Он взял один из кусочков кожи.
Потёр между пальцами.
— И что вы из этого сделаете?
— Кошели. Перчатки. Детские ремешки.
— Из обрезков?
— Из материала.
Он поднял бровь.
— Вы упрямы.
— Я практична.
Он усмехнулся.
— Вы снова это слово.
— Оно вас раздражает?
— Оно вас защищает.
Анна на секунду замолчала.
Потом спокойно ответила:
— Возможно.
Пауза.
Он подошёл ближе.
Теперь уже не к столу.
К ней.
— Покажите, — сказал он тихо.
— Что именно?
— Как вы это делаете.
Анна не отступила.
Взяла кусок кожи.
Нож.
Села.
Он остался стоять.
Рядом.
Слишком близко.
Она чувствовала его взгляд на своих руках.
Не на лице.
Не на теле.
На работе.
И это было… неожиданно приятно.
Она провела линию.
Ровно.
Без лишних движений.
Отрезала.
Повернула.
Сделала второй срез.
— Вы не торопитесь, — сказал он.
— Я не люблю переделывать.
— Значит, делаете сразу правильно.
— Стараюсь.
Он наклонился чуть ближе.
Смотрел.
— Руки не дрожат.
— А должны?
— У многих дрожат, когда на них смотрят.
Анна подняла глаза.
— У меня нет привычки работать плохо из-за чужого взгляда.
Он чуть улыбнулся.
— Я это вижу.
Она продолжила.
Прокол.
Шов.
Движение за движением.
Ровно.
Чётко.
И вдруг он сказал:
— Это красиво.
Анна замерла на секунду.
Потом продолжила.
— Это полезно.
— И красиво.
— Это побочный эффект.
Он тихо усмехнулся.
— Вы всё время уходите от прямого.
— Я не люблю лишнее.
Он сделал ещё шаг.
Теперь стоял почти за её плечом.
Так, что если бы она чуть откинулась назад — коснулась бы его.
Она это понимала.
И не отодвинулась.
Он наклонился.
Совсем чуть-чуть.
— Вы понимаете, что это можно продавать?
— Да.
— И уже думаете, кому?
— Да.
— И за сколько?
— Конечно.
Он выпрямился.
— Вы меня удивляете.
— Это уже не новость.
— Нет.
Он посмотрел на неё иначе.
Не как на загадку.
Как на партнёра.
— Вы думаете, как человек, который знает цену вещам.
— Я знаю цену работе.
— Это редкость.
Анна пожала плечами.
— Это необходимость.
Пауза.
Он обошёл стол.
Сел напротив.
Теперь они были на одном уровне.
— И что вы предлагаете? — спросил он.
— Начать с малого.
— Это понятно.
— Проверить качество.
— Логично.
— Найти, где продать.
Он чуть наклонился.
— Где?
— Ближайшая ярмарка.
— Это далеко.
— Зато выгодно.
Он усмехнулся.
— Вы уже считали?
— Да.
— И?
— Нам нужно больше.
Он кивнул.
— Я могу это обеспечить.
Анна посмотрела на него.
— Я знаю.
Пауза.
И в этой паузе было больше, чем разговор о коже.
— Вы не спрашиваете разрешения, — сказал он.
— Я предлагаю.
— Это почти одно и то же.
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы можете сказать «нет».
Он чуть улыбнулся.
— И что будет?
— Я найду другой способ.
Он тихо засмеялся.
— Вы действительно опасны.
— Я полезна.
— Да, я уже слышал.
Он смотрел на неё.
И вдруг сказал:
— Подойдите.
Анна не двинулась сразу.
— Зачем?
— Подойдите.
Она встала.
Подошла.
Он протянул руку.
— Дайте.
Она дала ему свою ладонь.
Он перевернул её.
Провёл пальцами по коже.
По мозолям.
По тонким порезам.
Медленно.
Внимательно.
И это было… слишком.
Тихо.
Слишком близко.
— Это не от сегодняшнего дня, — сказал он.
— Нет.
— Вы работали.
— Да.
Он поднял на неё глаза.
— И много.
— Да.
Пауза.
Он не отпускал её руку.
— Вы не та, кем кажетесь.
— Я уже это слышала.
— Но теперь я понимаю это лучше.
Анна тихо сказала:
— И что вы с этим будете делать?
Он чуть сжал её пальцы.
— Пока — наблюдать.
— А потом?
Он наклонился ближе.
— Посмотрим.
И в этом «посмотрим» было столько всего, что у неё внутри стало теплее.
И опаснее.
Когда они вышли из мастерской, солнце уже клонилось к закату.
Снег на дворе стал серым, воздух — холоднее.
Дом ждал.
Как будто чувствовал, что внутри него что-то меняется.
— Сегодня будет ещё разговор, — сказал Рено, когда они поднялись на крыльцо.
— Я помню.
— Вы не передумали?
Анна посмотрела на него.
— Нет.
— Хорошо.
Он открыл дверь.
Пропустил её вперёд.
И это было мелочью.
Но важной.
Анна вошла.
И улыбнулась.
Потому что теперь она точно знала:
игра началась всерьёз.
И ни один из них уже не собирался останавливаться.
Дом встретил их теплом, светом и тем особенным вечерним гулом, который бывает только в большом жилом доме, где все уже устали, но день ещё не отпустил никого до конца. В горнице пахло тушёным мясом, луком, дымом, шерстью, воском и хлебом. На столе уже стояли миски. Алис, с засученными рукавами и красными от горячей воды руками, вытирала ложки полотенцем так яростно, будто лично мстила им за весь сегодняшний день. Жеро, привалившись плечом к косяку, что-то тихо говорил Мартену и оба тут же замолчали, едва увидели, что Анна и Рено вошли вместе.
Замолчали не потому, что были дураками.
А потому, что были не дураками.
Анна это заметила сразу.
И Рено заметил тоже.
Он не подал виду. Просто снял с плеч тёплый плащ и бросил его на скамью у стены так, будто делал это каждый вечер и ни один человек в доме не должен был придавать этому значения. Но значение всё равно было. Теперь каждый взгляд, каждое их короткое молчание, каждый шаг рядом сразу начинали жить отдельной жизнью.
— Что у вас лица, как у двух кур на исповеди? — сухо спросила Беатриса, не поднимая головы от котла.
Жеро первым пришёл в себя.
— Мы молчим от уважения, госпожа.
— Ты молчишь только когда жуёшь, — отрезала она. — А если уж заговорил, значит, опять зря.
Анна опустила взгляд, чтобы скрыть улыбку.
Рено посмотрел на мать.
— Всё спокойно?
— Настолько, насколько может быть спокойно в доме, где за три недели переставили половину вещей, заткнули щели, вытряхнули подушки, вылечили ребёнка и начали делать товар из того, что у нас годами валялось под ногами, — ровно сказала Беатриса. — Так что, нет. Не спокойно. Но терпимо.
Жеро хмыкнул в кулак.
— Она вас хвалит, — тихо бросил он Анне, пока нёс миски.
— Я всё слышу, — сказала Беатриса.
— Именно потому и шепчу.
— Шёпот у тебя как у пьяного осла.
— Зато искренний.
— Пошёл вон за хлебом.
Жеро расплылся в улыбке и, кивнув Рено, исчез в кладовой. Мартен молча сел у края стола и занялся ремнём, который, по мнению Анны, уже давно был просто предлогом сидеть в тепле и наблюдать за чужой жизнью с видом человека, которому всё равно. Ему, разумеется, не было всё равно. И это делало его почти симпатичным.
Матильду принесли не сразу. Она вышла сама — в новой тёплой накидке, бледная ещё, но уже без той стеклянной ломкости во взгляде, которая была вчера ночью. Волосы ей, видно, заплела Алис: две тонкие косички, чуть кривоватые, но старательные. Девочка увидела отца и остановилась, будто вдруг снова засомневалась, можно ли подойти.
Рено встал первым.
Не позвал.
Просто раскрыл руку.
Матильда секунду смотрела, потом пошла к нему. Не бегом. Не с визгом. Осторожно. Но уже без прежнего испуга. И когда он посадил её рядом с собой на лавку, придерживая за спину большой тёплой ладонью, в доме что-то стало на место.
Анна заметила, как Беатриса мельком перевела взгляд на сына, потом на внучку, потом на неё. И в этом взгляде было целое предложение, которое хозяйка дома, конечно, вслух не произнесла бы никогда: ну вот, теперь смотри, что ты натворила, девчонка; люди у меня тут, глядишь, ещё начнут чувствовать.
За ужином говорили мало. Не из неловкости — из усталости. Но молчание было уже не тяжёлым. Рено спрашивал про дорогу, про нижний двор, про овец, про соль и кожу. Мартен отвечал спокойно, по делу. Жеро вставлял свои замечания, половину из которых хотелось бросить в суп, но от этого стол только оживлялся. Алис, разнося еду, то и дело ловила слова на лету и делала вид, что вообще не слушает, хотя уши у неё, казалось, вытягивались с каждым новым предложением.
— Сколько ушло кожи в негодное? — спросил Рено.
— Меньше, чем прежде, — ответил Мартен.
— Потому что госпожа теперь на нас смотрит так, будто шкура ей лично исповедалась, — вставил Жеро.
— И что же шкура тебе наговорила? — сухо спросила Анна.
— Что жить с вами тяжело.
— Ты ещё не пробовал.
Матильда тихо прыснула в кружку, но быстро спрятала лицо.
Рено это заметил.
И тоже заметил, что девочка смеётся не одна, а на Аннины реплики.
Он поднял глаза на жену. Взгляд был короткий. Но достаточно долгий, чтобы Анна снова ощутила под кожей то странное, слишком живое тепло, которое весь день мешало ей думать ровно.
После ужина Беатриса отправила Алис с девочкой в комнату.
— Хватит ей на сегодня впечатлений, — сказала она. — А то ночью опять будет кашлять не от болезни, а от веселья.
— Я не кашляю от веселья, — тихо возразила Матильда.
— Ещё не хватало, чтобы начала, — буркнула Беатриса и поправила на ребёнке накидку так резко, будто хотела скрыть сам факт заботы.
Когда девочка ушла, дом сразу стал взрослее. Пустее. Даже огонь в очаге будто задышал иначе.
Жеро и Мартен поднялись, собираясь во двор — проверить собак, лошадей, закрыть сарай как следует на ночь. Рено, не глядя, сказал:
— Останьтесь потом. Поговорим о ярмарке.
— О большой? — сразу встрепенулся Жеро.
— О той, где можно продавать, а не только пить, — сухо ответил он.
— Вот это вы сейчас очень обидно.
— Значит, попадание точное.
Жеро поклонился так картинно, что даже Беатриса фыркнула.
Когда мужчины вышли, Анна поднялась собрать пустые миски, но Рено остановил её одним словом:
— Оставьте.
Не приказом. Не грубостью.
Просто голосом человека, привыкшего, что его слушают.
Анна обернулась.
— Почему?
— Потому что сейчас их уберут не вы.
— А кто? Святые?
— Нет. Алис. Или Жеро, если мать захочет его наказать.
— Тогда, возможно, стоит и правда оставить, — сказала Анна и снова села.
Беатриса, снимавшая с крюка котёл, оглянулась.
— Не надейся. Жеро я накажу иначе. А Алис и без того сегодня ног не чувствует.
Анна встала всё-таки, взяла две миски и понесла к бочке с водой у стены.
— Вот потому ваш дом и держится, — бросила она через плечо. — Потому что у вас все друг друга жалеют, но так, чтобы никто не заметил.
Беатриса замерла на полшага.
— Кто тут кого жалеет?
— О, конечно, никто. Просто девочка в новой накидке, Алис не стоит без сна вторую ночь, а Жеро до сих пор жив, хотя давно напрашивается.
— Последнее — упущение, — пробормотала Беатриса.
Рено сидел у стола и смотрел на них обеих. Молча. Очень внимательно.
Анна сполоснула миски, вытерла руки о полотенце и только теперь почувствовала, как сильно устала. День тянулся с рассвета, а мышцы между лопатками ныли так, будто там поселился особенно злой бес. Хотелось сесть, вытянуть ноги, закрыть глаза и хоть пять минут не быть никому нужной.
Она села у края стола.
И именно тогда Рено спросил:
— Когда вы спите?
Анна подняла на него взгляд.
— В промежутках между чужими несчастьями и вашими вопросами.
— Это не ответ.
— Это очень хороший ответ.
— Вы устали.
— А вы только заметили?
— Я заметил раньше. Просто хотел услышать, соврёте вы или нет.
Она склонила голову.
— И как? Соврала?
— Нет.
— Разочарование.
Он не улыбнулся.
Но в глазах вспыхнуло то самое живое, тёплое, опасное.
Беатриса, будто почувствовав, как меняется воздух, подхватила котёл и сказала:
— Я спать. Если кто-то из вас решит этой ночью сжечь дом от избытка чувств, будьте добры сделать это после рассвета. Мне нужно выспаться.
Анна уставилась на неё.
Рено медленно поднял бровь.
— Мать, — сказал он с тем самым тоном, в котором сразу слышались и привычка, и сдержанность, и тихое, почти сыновнее бессилие перед её языком.
— А что «мать»? — невозмутимо ответила Беатриса. — Думаешь, я ослепла? Мне не пятнадцать лет и не монастырь за плечами. Я вижу, когда взрослые люди смотрят друг на друга не как на корзину с репой. Спокойной ночи.
И ушла, оставив после себя запах дыма, воска и чистой победы.
Анна сидела неподвижно ещё несколько секунд.
Потом медленно закрыла лицо ладонью.
— Господи.
Рено тихо рассмеялся.
Низко. Почти себе под нос. Но этого было достаточно, чтобы у Анны отняло дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.
— Вам смешно? — спросила она, всё ещё не убирая рук.
— Очень.
— Я сейчас серьёзно подумаю, не уехать ли мне в монастырь самой.
— Не успеете.
Она опустила руки и посмотрела на него.
Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и огонь из очага ложился на его лицо тёплыми отсветами. Сильный нос, упрямый рот, светлые глаза, в которых обычно жила холодная внимательность, а теперь — живая, насмешливая теплота. И от этого он казался ещё опаснее.
— Вы всё время уверены, — сказала она.
— Не всё время.
— А когда нет?
— Сейчас.
Она замерла.
— Сейчас?
— Да.
Он выпрямился.
— Я не знаю, что с вами делать.
— Удивительно, — тихо сказала Анна. — Я как раз думала то же самое о вас.
Он поднялся.
Не торопясь. Но и не медленно. Просто встал, обошёл стол и остановился рядом. Не прикасаясь.
Анна тоже не двигалась.
Воздух между ними снова стал тесным.
— Вы сказали, — произнёс он негромко, — что любите заканчивать начатое.
— Было дело.
— Я тоже.
Она подняла голову.
— И?
— И я всё ещё помню наш вчерашний разговор.
— Какой именно?
— Тот, который вы не дали закончить у очага.
Он стоял так близко, что ей уже не нужно было всматриваться, чтобы видеть, как движется у него под кожей жила у виска. Она слышала его дыхание. Видела, как он смотрит — не только в глаза, не только на лицо. На рот. На шею. На руки, лежащие на столе.
И впервые за всё это время внутри у неё не просто потеплело.
Потянуло.
Живым, взрослым, совершенно не девичьим желанием сделать шаг самой.
Она не сделала.
Но и не отступила.
— Вы всегда так медлите? — спросила она тихо.
Он чуть склонился к ней.
— Только когда не хочу ошибиться.
— А я думала, вы не из осторожных.
— С вами — из осторожных.
— Это оскорбительно или лестно?
— Это правда.
Он поднял руку. Коснулся пряди волос, выбившейся у её виска. Пальцы были тёплые, жёсткие от дороги и работы. Провёл этой прядью по костяшкам, будто тоже тянул время. И Анна вдруг поняла: он не холоден. Не медлителен. Просто слишком собран. Слишком привык сначала решать, а потом делать. И сейчас его сдерживает не равнодушие.
Контроль.
Она тихо сказала:
— Вы опять проверяете, не шарахнусь ли я.
— Да.
— Напрасно.
— Я хочу знать наверняка.
— Тогда хватит хотеть.
И сама подалась к нему совсем немного. Едва заметно. Настолько, что другой, возможно, и не увидел бы. Но Рено увидел.
Глаза его потемнели не цветом — вниманием.
И вот тогда он наконец поцеловал её.
Без нежности. Без жестокости. Без долгой прелюдии, которая была бы здесь смешна. Просто взял её лицо ладонью и коснулся рта так, будто уже давно принял решение и теперь не собирался притворяться, что это ошибка.
Поцелуй был коротким.
Первый.
Но от него у Анны сразу стало тесно в груди, как будто воздух в горнице вдруг закончился.
Он отстранился всего на дюйм.
Смотрел.
И в этот миг она поняла, что если сейчас скажет хоть одно насмешливое слово, то всё испортит — не между ними, а в себе самой.
Поэтому просто подняла руку, положила ему на шею и поцеловала в ответ.
Вот тогда всё изменилось окончательно.
Потому что второй поцелуй уже не был проверкой.
Он стал признанием.
Рено притянул её ближе — без резкости, но так, что она почувствовала всю силу его тела, всё тепло, всё напряжение, которое он держал в себе с самого вечера. Анна не думала. Не анализировала. Не сравнивала. Она просто отвечала, и от этого становилось только яснее: да, вот это — живое. Настоящее. Взрослое. Не игра.
Когда он оторвался от её губ, она уже стояла между его колен, а его ладони лежали у неё на талии, тяжёлые и тёплые даже сквозь ткань.
— Вот теперь, — хрипло сказал он, — я верю, что вы не боитесь.
Анна дышала чуть чаще обычного.
— Слишком поздно для открытий.
Он коротко усмехнулся.
Потом медленно провёл пальцами по шнуровке на её боку.
Не развязывая. Просто чувствуя ткань.
— Я помню, — сказал он совсем тихо, — нашу первую ночь.
Анна замерла.
— Я тоже.
Он поднял на неё взгляд.
— Нет. Не так, как я.
В голосе не было упрёка. Только память. Тяжёлая. Неприятная.
— Тогда, — продолжил он, — в эту комнату вошла женщина, которая смотрела на меня так, будто хочет плюнуть мне в лицо. Я решил, что передо мной беда, привязанная к дому за приданое. И не ошибся.
Анна опустила глаза.
— А теперь?
Он помолчал.
Потом сказал:
— Теперь передо мной беда, от которой я не хочу отходить.
Она не удержалась и тихо рассмеялась, уткнувшись лбом ему в плечо.
— Удивительно лестно.
— Я не умею иначе.
— Я уже поняла.
Он коснулся губами её виска, потом щёки. Не торопясь. Словно теперь, когда первый барьер рухнул, ему хотелось узнать её не только взглядом. Анна чувствовала и его осторожность, и сдержанное, почти злое желание. И это сочетание сводило с ума сильнее любой поспешности.
Она отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в лицо.
— Вы опять собираетесь остановиться? — спросила она.
Он улыбнулся одним уголком рта.
— А вы этого хотите?
— Нет.
Честно.
Прямо.
Без жеманства.
Рено закрыл глаза на секунду. Потом встал.
И когда выпрямился во весь рост, Анна снова остро почувствовала, какой он большой, сильный, тесный для этой комнаты и для её спокойствия.
Он провёл ладонью по её спине.
Ниже.
Медленно.
Потом остановился.
— Тогда пойдём, — сказал он так, будто речь шла о чём-то совершенно простом и давно решённом.
— Куда?
— В мою комнату.
Анна подняла брови.
— А я думала, вы теперь осторожный.
— Я и так слишком долго был осторожным.
Это было сказано так ровно, что у неё внутри всё отозвалось горячо и сразу.
Он не тащил её. Не торопил. Просто взял за руку и повёл через коридор. И от этого короткого, тёплого прикосновения ладони к ладони было больше интимности, чем если бы он подхватил её на руки.
Его комната оказалась не слишком больше её собственной. Просто иначе устроенной. Здесь пахло кожей, снегом, лошадью, мылом и мужчиной, который редко бывал дома, но всё равно оставался здесь хозяином. Кровать — шире. У стены — сундук с коваными углами. На крюке — плащ. У окна — стол, на котором лежали нож, ремень, маленькая деревянная чаша и какие-то бумаги. Всё просто. Ничего лишнего. Но порядок здесь был его — жёсткий, ясный, почти суровый.
Анна успела отметить это одним взглядом. Потом Рено закрыл дверь.
И больше она уже не рассматривала комнату.
Он подошёл к ней не сразу. Снял ремень с ножом, бросил на стол. Снял через голову шерстяную рубаху, и Анна невольно задержала дыхание. Не от девичьего смущения. От того, что тело у него было именно таким, каким и должно быть у мужчины, который живёт не в песнях. Широкие плечи, плотные руки, тёмная дорожка волос на груди, шрам у ребра, ещё один — выше бедра. Всё настоящее. Без украшений. Без мягкости.
Он увидел, как она смотрит.
— Что? — спросил негромко.
— Вас много, — честно ответила она.
Он рассмеялся.
Низко. Глухо.
— Боюсь, это уже не исправить.
— Я и не прошу.
Она сама подошла ближе. Коснулась пальцами шрама у ребра. Провела осторожно. Кожа под ладонью была тёплая, живая.
— Это от чего?
— Кабан. Три зимы назад.
— У вас странные развлечения.
— У вас, как я вижу, тоже.
Рука его легла ей на затылок. Не жёстко. Уверенно. И в следующую секунду он снова поцеловал её — уже глубже, без остатка прежней сдержанности.
Больше они не разговаривали.
Почти.
Только отдельные слова, выдохи, короткие резкие реплики между поцелуями и одеждой, которая внезапно оказалась слишком сложной, лишней, мешающей.
— Стойте.
— Не хочу.
— Здесь узел…
— К чёрту узел.
— Вы невежливы.
— А вы медлите.
— Я? Это вы…
И снова поцелуй.
И смех — короткий, сбитый дыханием.
И всё это было именно тем, чем и должно было быть между мужем и женой, которые слишком долго смотрели друг на друга через лёд, недоверие, дом, людей, прошлое и собственную гордость.
Не нежная сказка.
Не робкое начало.
Столкновение двух взрослых, сильных людей, которые уже устали делать вид, что их не тянет друг к другу.
Когда он уложил её на постель, Анна успела только вцепиться пальцами ему в плечи и подумать, что вот теперь всё действительно изменится — не в доме, не в мастерской, не в отношениях со свекровью, а глубже, куда уже не доберётся никакая ирония.
Рено двигался без суеты. Не потому, что был холоден. Потому что всё делал основательно, даже в этом. И в этой взрослой, спокойной уверенности было столько силы, что у Анны кружилась голова не от страха, а от того, как правильно всё ощущалось. Его вес. Его руки. Его рот у неё на шее. Его тихое, почти злое дыхание у виска.
Он один раз остановился, посмотрел ей в лицо.
— Анна.
Просто имя.
Но так, будто спрашивал не разрешения, а правды.
Она подняла на него взгляд.
— Да.
Больше слов не понадобилось.
Когда всё закончилось, она лежала, слушая, как у неё в ушах стучит кровь, и чувствовала себя не усталой, а словно наконец-то пойманной самой собой в моменте, где не нужно было ничего объяснять. Ни прошлую жизнь. Ни новый дом. Ни умение работать руками. Ни страхи. Ни надежды.
Рено лежал рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё так открыто, что это было почти труднее выдержать, чем весь предыдущий час.
Анна повернула голову.
— Что?
— Смотрю.
— Это я уже заметила.
— И?
— И если вы будете смотреть так дальше, я решу, что хорошо справилась.
Он усмехнулся.
— Вы и в постели не перестаёте спорить.
— Я последовательная.
— Это я тоже заметил.
Он протянул руку, провёл костяшками по её щеке, по линии шеи.
— Теперь шаблон не сходится совсем, — сказал он тихо.
Анна приподняла бровь.
— Какой шаблон?
— Той женщины, которую мне отдали.
Она помолчала.
Потом ответила так же тихо:
— Её и не было никогда. Не по-настоящему.
Он долго смотрел ей в лицо.
— Я хочу знать о вас всё.
— Это опасное желание.
— Для кого?
— Для вас.
— Поздно.
Он сказал это без улыбки, и от этого слово прозвучало не как игра, а как решение.
Анна отвела взгляд в сторону тёмного потолка.
— Не сегодня.
— Хорошо.
Он не настаивал.
Просто притянул её ближе, и она неожиданно легко устроилась у него под рукой, как будто её тело уже решило за неё всё самое важное.
За стенами дома стояла зимняя ночь. Где-то под навесом скрипнуло дерево. Во дворе тихо переступила лошадь. Дом дышал. Жил. Хранил в себе людей, тайны, тепло, шерсть, кожу, ребёнка с выздоравливающим горлом, сухую язвительность Беатрисы и теперь ещё это — новую, горячую, опасную близость, о которой утром все, конечно, будут молчать, но поймут всё сразу.
Анна усмехнулась в темноту.
— Если ваша мать увидит моё лицо, она меня съест.
— Не успеет.
— Вы так уверены?
— Я вырос с ней в одном доме.
— Тогда, может быть, мне всё-таки лучше в монастырь.
Он тихо рассмеялся, прижимая её крепче.
— Нет. Слишком поздно.
И на этот раз она была с ним совершенно согласна.
Глава 12
Утро было уже не зимним.
Не по календарю — по ощущениям.
Снег ещё лежал, но не скрипел под ногами, а мягко проседал, влажный, рыхлый. С крыши тянулись тяжёлые капли, падали с глухим звуком в бочки и на утоптанный двор. Воздух стал другим — в нём чувствовалась вода, земля, жизнь, которая вот-вот полезет наружу.
Анна стояла на крыльце, закутавшись в тёплый платок, и смотрела на двор.
Смотрела и считала.
Не вслух.
В голове.
Сколько мешков кожи ушло. Сколько осталось. Сколько изделий уже готово. Сколько можно взять с собой на ярмарку. Сколько — оставить под заказ.
Сколько они могут заработать.
И сколько — потерять, если ошибутся.
— Ты опять считаешь? — раздался за спиной голос Рено.
Она не обернулась сразу.
— Да.
— И что на этот раз?
— Сколько мы стоим.
Он вышел на крыльцо, встал рядом.
— И?
— Дороже, чем месяц назад.
— Это радует.
— Но всё ещё дешевле, чем можем.
Он усмехнулся.
— Жадность?
— Точность.
Он посмотрел на неё.
Не как раньше.
Теперь в этом взгляде было… спокойствие.
Привычка.
И тихое удовольствие от того, что она рядом.
— Покажешь? — спросил он.
Анна кивнула.
Они спустились во двор.
Под навесом уже кипела жизнь.
Жеро, с закатанными рукавами, ругался на иглу, которая, по его мнению, специально гнулась в самый неподходящий момент. Мартен сидел за столом и шлифовал край ремня, медленно, почти медитативно. Алис раскладывала готовые изделия — аккуратно, по размеру, по паре, по качеству.
И всё это уже выглядело не как хаос.
Как работа.
Настоящая.
— Не трогай эту стопку! — сразу крикнула Анна Жеро.
— Я даже не думал!
— Ты дышишь в её сторону — этого достаточно.
— Я оскорблён.
— Живи с этим.
Мартен тихо хмыкнул.
Рено наблюдал.
Не вмешивался.
Но видел всё.
И именно это было важно.
Анна подошла к столу.
Взяла одну пару перчаток.
Тонкая кожа. Мягкая. Шов — почти невидимый. Пальцы — вытянутые, аккуратные.
— Это вчерашние, — сказала она.
— Для кого? — спросил Рено.
— Пока ни для кого.
— Значит, для кого угодно.
— Нет.
Она посмотрела на него.
— Для нужного человека.
Он чуть прищурился.
— И где ты его возьмёшь?
Анна усмехнулась.
— Найду.
И словно по заказу, со стороны дороги донёсся звук.
Сначала — глухой.
Потом — отчётливый.
Копыта.
Много.
Не одна лошадь.
Не две.
Отряд.
Жеро первым поднял голову.
— Кто это ещё?
Мартен встал.
Рено шагнул вперёд, ближе к выходу со двора.
Анна не двинулась.
Она уже знала.
Это шанс.
Ворота открылись не сразу. Один из людей впереди ударил в них кулаком.
— Есть кто?!
Жеро рванулся открывать.
Рено вышел вперёд.
Анна — за ним.
Но на полшага позади.
Не прячась.
И не вылезая вперёд.
Ворота распахнулись.
Во двор въехали всадники.
Чистые.
Хорошо одетые.
Не солдаты.
Дворяне.
Охота.
На первом — мужчина лет сорока, с прямой спиной, дорогим плащом и взглядом человека, который привык, что ему открывают двери раньше, чем он стучит.
Он окинул двор взглядом.
Задержался на Рено.
Потом — на Анне.
И снова на Рено.
— Вода для лошадей, — сказал он спокойно.
Не просьба.
Констатация.
— Будет, — ответил Рено.
Жеро уже тащил вёдра.
Алис — за ним.
Мартен держался чуть в стороне, но внимательно.
Анна сделала шаг вперёд.
Рено бросил на неё короткий взгляд.
Она его выдержала.
И вышла.
— Господин, — сказала она ровно, — вы далеко от основного тракта. Здесь редко кто бывает случайно.
Мужчина перевёл на неё взгляд.
— А вы редко задаёте лишние вопросы?
— Только когда это может принести пользу.
Он чуть улыбнулся.
— И какую пользу вы видите сейчас?
Анна подняла руку.
С перчатками.
— Вы охотитесь.
— Очевидно.
— Ваши руки мёрзнут.
Он посмотрел на свои пальцы.
Без перчаток.
Потом — на её.
— И?
— Попробуйте.
Пауза.
Короткая.
Но важная.
Жеро перестал дышать.
Алис замерла с ведром.
Рено стоял неподвижно.
И не вмешивался.
Мужчина протянул руку.
Взял перчатки.
Натянул.
Медленно.
Сначала одну.
Потом вторую.
Провёл пальцами.
Сжал кулак.
Разжал.
И снова посмотрел на Анну.
Уже иначе.
— Чьи?
— Наши.
— Вы шьёте?
— Мы делаем.
— Из чего?
— Из того, что другие выбрасывают.
Он усмехнулся.
— И продаёте как то, что другие не могут себе позволить?
— Именно.
Рено едва заметно повернул голову.
Смотрел на неё.
И в этом взгляде было… уважение.
Чистое.
Без сомнений.
Мужчина снял одну перчатку.
Осмотрел шов.
Провёл ногтем.
— Сколько?
Анна не ответила сразу.
Посмотрела ему в глаза.
— Для вас — подарок.
Жеро чуть не выронил ведро.
Рено медленно выдохнул.
Мужчина приподнял бровь.
— Подарок?
— Да.
— Почему?
— Потому что вы их наденете при других.
Пауза.
И вот теперь он рассмеялся.
Коротко.
С интересом.
— Вы дерзки.
— Я практична.
Он кивнул.
— Как вас зовут?
— Анна.
— Анна…
— Просто Анна.
Он снова улыбнулся.
— Хорошо, просто Анна.
Он снял вторую перчатку.
Достал из седельной сумки монету.
Не маленькую.
Бросил ей.
Она поймала.
— Я не беру деньги за подарки, — сказала она.
— А я не беру подарки бесплатно.
Пауза.
Он наклонился чуть вперёд.
— Я надену их.
— Я знаю.
Он кивнул Рено.
— У вас хорошее хозяйство.
— Стараемся, — коротко ответил тот.
— Продолжайте.
И развернул коня.
Отряд двинулся дальше.
Через несколько секунд двор снова опустел.
Только следы на снегу.
И ощущение, что только что произошло что-то важное.
Жеро первым взорвался:
— Ты с ума сошла?!
Анна повернулась к нему.
— Нет.
— Ты подарила?!
— Да.
— Ты… ты…
Он махнул руками.
— Это была лучшая пара!
— Я знаю.
— И ты…
— Он вернётся.
Жеро замер.
— Почему?
Анна подняла монету.
— Потому что он уже заплатил.
Тишина.
Мартен тихо сказал:
— И потому что ему понравилось.
Анна кивнула.
Рено подошёл ближе.
Посмотрел на неё.
Долго.
— Это было рискованно.
— Да.
— И правильно.
— Я знаю.
Он чуть наклонился к ней.
Тихо.
Так, чтобы слышала только она:
— Ты сейчас продала не перчатки.
— Я знаю.
— Ты продала нас.
Она повернула голову.
И тоже тихо ответила:
— Наконец-то.
Он посмотрел на неё так, что у неё по спине прошёлся тёплый, знакомый уже холодок.
— Ты становишься опасной, Анна.
Она улыбнулась.
— Я уже.
Он не стал спорить.
Просто провёл пальцами по её запястью.
Легко.
Коротко.
Но так, что ей снова стало тесно дышать.
И в этот момент она вдруг ясно поняла:
это только начало.
Не дома.
Не работы.
Не торговли.
А их.
И теперь уже никто из них не будет делать вид, что это можно остановить.
Жеро ходил по двору кругами.
Не быстро.
Но и не медленно.
Так, как ходит человек, у которого в голове не укладывается, что только что произошло, и тело пытается это переварить за него.
— Подарила, — бормотал он. — Просто взяла и подарила…
— Если ты ещё раз это скажешь, я начну брать деньги с тебя за воздух, — спокойно бросила Анна, не поднимая головы от стола.
Она уже снова работала.
Игла в пальцах двигалась уверенно, быстро, без лишних движений. Кожа ложилась ровно. Шов тянулся тонкой линией, почти незаметной.
Но теперь в её движениях появилось другое.
Уверенность, подкреплённая результатом.
Мартен сидел напротив, молча.
Иногда поднимал взгляд на неё.
Потом — на Рено.
И снова на работу.
Он не задавал вопросов.
Он видел достаточно.
Рено стоял у столба под навесом, скрестив руки на груди.
И смотрел.
Не на работу.
На Анну.
И этот взгляд уже нельзя было перепутать ни с чем.
— Ты правда думаешь, что он вернётся? — не выдержал Жеро.
Анна не остановилась.
— Нет.
Жеро победно фыркнул.
— Вот!
— Я не думаю, — продолжила она. — Я знаю.
Он застыл.
— Откуда?
Она подняла глаза.
— Потому что такие люди не носят плохие вещи.
Мартен тихо усмехнулся.
— А эти — хорошие.
— Эти — лучшие, — спокойно ответила Анна.
Рено оттолкнулся от столба.
Подошёл ближе.
— Сколько времени?
— День. Два. Максимум три.
— Почему так точно?
Она отложила иглу.
Повернулась к нему всем корпусом.
— Потому что он уже принял решение.
— Когда?
— Когда не снял их сразу.
Пауза.
Рено кивнул.
Медленно.
— Верно.
Жеро перевёл взгляд с одного на другого.
— Вы сейчас о чём вообще говорите?
— О деньгах, — коротко ответила Анна.
— Тогда говорите громче, я хочу участвовать!
— Ты будешь участвовать, когда научишься держать язык за зубами, — сухо сказал Рено.
— То есть никогда.
— Именно.
Алис, проходя мимо с корзиной, тихо прыснула.
Жеро показал ей язык.
Она показала ему два пальца.
Жизнь продолжалась.
Но уже на другом уровне.
Он вернулся на второй день.
Не один.
С ним было трое.
И ещё двое слуг.
И это уже был не случайный заезд.
Это был визит.
Жеро увидел их первым.
— Едут!
Анна даже не подняла головы сразу.
Закончила стежок.
Откусила нить.
Только потом встала.
— Всё готово? — спросила она.
— Да, — ответил Мартен.
— Тогда несите.
Рено уже был у ворот.
Когда они открылись, всадники въехали спокойно.
Без крика.
Без спешки.
Как люди, которые точно знают, куда едут.
Тот же мужчина.
В тех же перчатках.
Он остановил коня прямо перед Рено.
— Я говорил, что надену, — сказал он.
— Я видел, — ответил Рено.
Мужчина перевёл взгляд на Анну.
— И вы были правы.
Она кивнула.
— Я редко ошибаюсь.
— Это заметно.
Он спешился.
Подошёл.
Снял перчатки.
Протянул ей.
— Хочу ещё.
Анна не взяла их сразу.
— Какие?
— Лучше.
— Уже лучше не будет.
— Тогда другие.
Она чуть улыбнулась.
— Это возможно.
Он оглянулся на своих людей.
— Покажите.
Один из них вышел вперёд.
Снял плащ.
Под ним — добротный, но обычный кожаный жакет.
— Это, — сказал мужчина, — меня не устраивает.
Анна подошла ближе.
Осмотрела.
Провела пальцами по шву.
По плечу.
По вороту.
— Жёстко.
— Да.
— Плохо сидит.
— Да.
— Делали быстро.
— Да.
Она подняла на него взгляд.
— Вам нужно не просто тепло.
— Нет.
— Вам нужно, чтобы на вас смотрели.
Он улыбнулся.
— Именно.
— Тогда снимайте мерки.
Жеро подавился воздухом.
— Прямо здесь?!
Анна даже не повернулась к нему.
— Да.
Рено стоял рядом.
И не вмешивался.
Но его присутствие ощущалось.
Чётко.
Ясно.
Как стена.
Как опора.
Мужчина развёл руки.
— Делайте.
Анна подошла ближе.
Достала ленту.
И начала работать.
Спокойно.
Без суеты.
Без лишних движений.
Но очень близко.
Плечо.
Грудь.
Спина.
Руки.
И каждый раз, когда её пальцы касались ткани, мужчина чуть задерживал дыхание.
Не потому, что смущался.
Потому что чувствовал уровень.
Работы.
Уверенности.
Контроля.
— Вы давно этим занимаетесь? — спросил он.
— Достаточно, — ответила она.
— Где учились?
— В жизни.
— Хорошее место.
— Не жалуюсь.
Она закончила.
Сделала пометки.
— Через пять дней.
Он поднял бровь.
— Быстро.
— Вы же не любите ждать.
Он усмехнулся.
— Не люблю.
— Тогда не будем.
Пауза.
Он достал мешочек.
Бросил на стол.
Тяжёлый.
— Это аванс.
Анна не притронулась.
— Сначала работа.
— Это за скорость.
— Тогда после.
Он посмотрел на неё внимательно.
Очень внимательно.
— Вы странная.
— Я выгодная.
Рено тихо хмыкнул.
Мужчина услышал.
Перевёл на него взгляд.
— Вам повезло.
— Я знаю, — спокойно ответил Рено.
И в этом «знаю» было столько уверенности, что Анна даже не посмотрела на него — почувствовала.
Мужчина кивнул.
— Хорошо.
Он снова сел в седло.
— Я вернусь.
— Я буду готова, — ответила Анна.
Отряд уехал.
Тишина вернулась.
Но уже другая.
Тяжёлая.
Насыщенная.
Жеро медленно повернулся к Анне.
— Ты сейчас…
Он не договорил.
Просто развёл руками.
— Да, — сказала она.
— Мы богаты?
— Пока нет.
— Но будем?
Она посмотрела на него.
И улыбнулась.
— Если не испортим.
Мартен кивнул.
— Не испортим.
Рено подошёл ближе.
Взял мешочек.
Взвесил в руке.
Положил обратно.
— Это уже не ремесло, — сказал он тихо.
— Нет, — ответила Анна.
— Это дело.
Она подняла на него взгляд.
— Наше.
Он кивнул.
И на этот раз не удержался.
Провёл рукой по её спине.
Медленно.
Тепло.
Жеро закатил глаза.
— Ну всё, пошло.
— Завидуй молча, — бросила Анна.
— Я не завидую!
— Тогда работай.
— Вот это уже обидно.
Алис засмеялась.
Мартен тихо покачал головой.
Рено не убрал руку сразу.
И Анна не отстранилась.
И в этом коротком, простом жесте было больше, чем во всех словах за последние дни.
Потому что теперь это было не случайно.
Не вспышка.
Не ошибка.
А то, что осталось.
И будет дальше.
И именно с этим они пойдут к концу.
Не выживать.
А жить.
Пять дней прошли не как пять дней.
Как один длинный, плотный, насыщенный кусок жизни, в котором не было ни одного лишнего движения.
Анна почти не выходила из-под навеса.
Сначала — работа.
Потом — ещё работа.
И только ночью — короткий, тёплый, почти жадный отдых, в котором уже не было неловкости, осторожности или проверок. Только привычка тянуться друг к другу, как к чему-то своему, необходимому.
Днём Рено практически не отходил далеко.
Он не стоял над душой.
Не вмешивался.
Но всегда был где-то рядом — в поле зрения, в шаге, в ощущении.
И это меняло всё.
— Нет.
Анна резко отодвинула кусок кожи.
Жеро вздрогнул.
— Что опять?!
— Криво.
— Да где?!
— Здесь.
Она ткнула пальцем в шов.
— Это не криво, это… это живое!
— Это плохо.
— Это индивидуально!
— Это брак.
— Ты безжалостная женщина.
— Я практичная.
Жеро уронил голову на стол.
— Я больше не могу.
— Можешь.
— Нет.
— Можешь.
— Почему?
— Потому что мы почти сделали.
Он поднял голову.
— Правда?
Она кивнула.
— Правда.
И в этот момент даже он замолчал.
Потому что понял.
Это не просто заказ.
Это шаг.
И если они его сделают правильно — назад уже не будет.
Мартен подошёл ближе.
Взял готовый рукав.
Осмотрел.
— Хорошо.
Анна коротко кивнула.
— Должно быть не хорошо.
— Лучше?
— Должно быть так, чтобы он не захотел снимать.
Пауза.
Мартен усмехнулся.
— Тогда да. Это так.
Анна позволила себе короткую, почти незаметную улыбку.
— Значит, продолжаем.
К вечеру пятого дня жакет был готов.
Не идеальный.
Но такой, каким должен быть.
Тяжёлый, мягкий, плотный.
Сидящий.
Дышащий.
Живой.
Анна провела ладонью по плечу.
По шву.
По вороту.
— Всё, — сказала она тихо.
Жеро выдохнул так, будто держал дыхание весь день.
— Всё?!
— Всё.
Он сел прямо на землю.
— Я выжил.
— Пока.
— Ты ужасный человек.
— Я полезный.
Мартен аккуратно повесил жакет.
Рено подошёл.
Долго смотрел.
Не трогал сразу.
Потом всё-таки провёл рукой по коже.
— Это… — он замолчал.
— Да, — сказала Анна.
— Это уже не то, что было.
— Нет.
Он повернулся к ней.
— Ты это сделала.
— Мы.
— Ты.
Она не стала спорить.
Потому что в его голосе не было преувеличения.
Только факт.
Он приехал утром.
Как и обещал.
Но на этот раз — иначе.
С ним было больше людей.
И ещё один всадник впереди.
Моложе.
Одет ярче.
Слишком ярко.
И слишком внимательно смотрящий по сторонам.
Анна сразу поняла.
Это уже не просто клиент.
Это внимание.
Рено встал чуть впереди.
Жеро — рядом.
Мартен — за спиной.
Алис — у двери.
Анна вышла.
Спокойно.
С жакетом в руках.
Мужчина спешился первым.
Подошёл.
— Я не сомневался.
— И правильно делали, — ответила она.
Он улыбнулся.
— Покажите.
Она протянула жакет.
Он взял.
Повернул.
Провёл рукой.
Натянул.
И замер.
Плечи легли ровно.
Рукав — точно.
Ворот — как надо.
Он сделал шаг.
Повернулся.
Сжал кулак.
Разжал.
И впервые за всё время не сразу заговорил.
Потому что почувствовал.
— Это… — он медленно выдохнул. — Это моё.
Анна кивнула.
— Да.
Он посмотрел на неё.
Долго.
Очень внимательно.
— Вы понимаете, что сделали?
— Да.
— Вы меня изменили.
— Я вас одела.
Он рассмеялся.
— Нет. Вы меня сделали заметным.
— Вы и так были.
— Теперь — иначе.
Он снял жакет.
Аккуратно.
Как вещь, которая уже имеет цену.
Не только в деньгах.
— Сколько?
Анна посмотрела на него.
И назвала.
Не скромно.
Не осторожно.
Честно.
Жеро за её спиной чуть не умер.
Мартен даже не моргнул.
Рено не двинулся.
Мужчина замер.
Потом медленно улыбнулся.
— Дорого.
— Да.
— Смело.
— Да.
— И стоит.
Пауза.
Он достал мешок.
Не тот.
Больше.
Тяжелее.
Положил на стол.
— Я возьму ещё три.
Анна не ответила сразу.
— Не возьмёте.
Он прищурился.
— Почему?
— Потому что я не сделаю три сразу.
Пауза.
Теперь молчал он.
— Тогда сколько?
— Один.
— И потом?
— Потом ещё.
Он усмехнулся.
— Вы не любите большие деньги?
— Я люблю правильные.
Рено тихо выдохнул.
Почти незаметно.
Но Анна почувствовала.
Мужчина кивнул.
— Хорошо.
Он надел жакет обратно.
— Тогда я буду приходить.
— Я буду ждать.
Он посмотрел на неё.
— Вы опасны.
— Мне уже говорили.
Он перевёл взгляд на Рено.
— Берегите её.
— Это не нужно, — спокойно ответил тот.
— Почему?
— Потому что она сама.
Пауза.
Мужчина кивнул.
— Верно.
Он сел в седло.
— До встречи, Анна.
— До встречи.
Отряд уехал.
И на этот раз тишина была другой.
Глубокой.
Сильной.
Жеро медленно повернулся.
— Ты…
Он не нашёл слов.
Просто сел.
— Я теперь точно богат?
Анна посмотрела на мешок.
Потом на него.
— Теперь — да.
Он закрыл лицо руками.
— Я люблю тебя.
— Работай.
— Это не мешает.
Мартен тихо усмехнулся.
Алис уже считала монеты.
Рено стоял рядом.
Смотрел на Анну.
Долго.
Потом сделал шаг.
Подошёл ближе.
— Ты понимаешь, что теперь будет?
— Да.
— Они пойдут.
— Да.
— Много.
— Да.
Он наклонился.
Тихо.
Только для неё:
— Ты сейчас открыла дверь, которую уже не закроешь.
Она посмотрела ему в глаза.
— Я и не собиралась.
Он провёл рукой по её щеке.
Медленно.
Тепло.
— И я.
Она чуть улыбнулась.
— Тогда работаем дальше.
Он усмехнулся.
— И живём.
Она не ответила.
Потому что это уже было понятно.
Глава 13.
Весна пришла в горы не цветами.
Сначала — водой.
Она шла отовсюду: с крыши, с камней, из-под снега, из чёрной земли, которая наконец-то перестала быть твёрдой, как старый сапог. Весь двор Монревелей теперь жил под звон капель, под шорох оседающего снега, под сырую тяжесть воздуха, в котором уже не было зимней злости, но ещё не было мягкости настоящего тепла. Крыша темнела от влаги, дорожка к нижнему двору превратилась в вязкую бурую полосу, а бочки стояли почти полные — вода набиралась сама, будто и впрямь решила послушаться Анниных мыслей и прийти в дом ближе, чем прежде.
Анна стояла под навесом и смотрела, как с края крыши в большой деревянный жёлоб падает струя. Не сильная — пока только с одной стороны, потому что вторую ещё не успели укрепить как следует. Но уже работающая. Вода стекала в бочку, не разбрызгиваясь по земле, не пропадая впустую. Жеро вчера полдня ворчал, что «вся эта ваша затея с небесной водой похожа на колдовство для бедных», однако сегодня первым подошёл проверить, сколько набралось.
— Ну? — спросила Анна, не оборачиваясь.
Жеро заглянул в бочку, перегнулся так глубоко, что ещё немного — и пришлось бы вытаскивать его за ноги.
— Живая, — сообщил он с торжественным видом. — Не убежала.
— Удивительно. А я боялась, что вода испугается тебя и уйдёт обратно в небо.
— Ты зря смеёшься. Если бы я был водой, я бы от тебя тоже держался подальше.
Анна повернулась к нему.
— Слишком умная мысль для человека, который вчера дважды забыл молоток в сарае.
— Я не забыл. Я… распределил.
— По разным местам, чтобы потом дольше искать?
— Именно. Это развивает память.
— И злость, — сухо заметила Алис, выходя из дома с корзиной белья. — Мою.
Она была румяная от работы, в подоткнутой юбке, с выбившимися из косы волосами, и уже не выглядела той колючей девчонкой, которая смотрела на Анну как на наказание от Господа. Теперь в ней появилось что-то иное — хозяйственная собранность и почти насмешливое удовольствие от того, что дом вокруг меняется, а она меняется вместе с ним.
— Где госпожа Беатриса? — спросила Анна.
— В горнице. С письмами и лицом, будто хочет кого-нибудь продать, — ответила Алис.
— Значит, всё как обычно.
Жеро осклабился.
— Если когда-нибудь настанет день, когда госпожа Беатриса не будет выглядеть так, будто хочет продать или закопать кого-то, я решу, что мы все умерли.
— А ты и после смерти будешь болтать, — сказала Анна.
— Конечно. Иначе как люди поймут, что мне там не нравится?
Анна уже хотела ответить, но из большой горницы вышел Рено.
Он шёл быстро, но без суеты, как человек, которому не нужно доказывать, что дом живёт его движением. На нём была тёмная дорожная куртка — их работы, уже вторая из тех, что сделали после удачного заказа. Сидела она на нём так, будто и вправду была задумана только для его плеч и его рук. Волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась на лоб. В руке — свёрнутый пергамент.
Анна сразу поняла: что-то приехало в дом не с дорогой, а с прошлым.
Он посмотрел на неё, потом на Жеро с Алис.
— Идите работать.
— А мы что, стоим для красоты? — немедленно обиделся Жеро.
— Ты — да, — сказал Рено. — Алис хотя бы пользу приносит.
Жеро схватился за сердце.
— Удар ниже пояса.
— Это ещё был щадящий.
Алис фыркнула и утащила корзину в сторону верёвок. Жеро, бормоча себе под нос про несправедливость мира и неблагодарных господ, всё же отправился к нижнему двору. Анна осталась.
Рено подошёл ближе.
— Письмо.
— От кого?
Он протянул пергамент.
Печать была сломана, но оттиск ещё читался — чужой, не из этого дома. Анна развернула лист. Почерк был мелкий, нервный, с длинными, почти раздражёнными хвостами букв. Женская рука.
Прочитав первые строки, она поняла.
И не подала виду.
Только дочитала до конца, сложила письмо обратно и подняла глаза.
— Вот и праздник.
Рено смотрел внимательно.
— Ты не удивлена.
— Я удивлена только тому, что она писала так долго.
— Ты понимаешь, кто это?
— Мать Матильды.
Он кивнул.
Анна снова развернула пергамент. Там было много слов и мало правды. Жалобы на судьбу, на бедность, на болезнь, на несправедливость жизни. Осторожные, но очень понятные намёки на то, что ребёнка ей бы стоило вернуть, раз уж он «всё равно рожден от её крови», а она, бедная женщина, теперь осталась почти одна, без защиты, без средств, без приличного приюта. И в самом конце — не написанная, но жирно проступающая мысль: если уж не девочку, то хотя бы деньги.
— Она едет? — спросила Анна.
— Уже в дороге.
— Смело.
— Глупо, — поправил он.
— Это не всегда одно и то же.
Рено скользнул взглядом по её лицу.
— Ты спокойна.
— А нужно биться головой о стену?
— Нет.
— Вот и хорошо. Голова мне ещё пригодится.
Он не улыбнулся, но в уголке рта мелькнуло знакомое движение.
— Мать сказала, ты так и ответишь.
— Ваша мать умная женщина. Иногда даже страшно.
— Мне ли не знать.
Анна перевела взгляд на письмо.
— Матильда знает?
— Нет.
— И не надо пока.
— Согласен.
Она сложила лист ещё раз.
— Она приедет одна?
— С человеком. Может, с двумя. Больше ей не по карману.
— Значит, шум будет. Без силы, но с криками.
— Скорее всего.
— Люблю предсказуемых дур.
— Ты не злишься?
Анна медленно посмотрела на него.
— Я не успела. Пока только прикидываю, за что именно.
Он сделал ещё полшага ближе.
— За что именно?
— За то, что ребёнок для неё — либо узел на шее, либо способ дотянуться до вас. А я таких женщин плохо переношу.
Рено долго смотрел ей в лицо. Потом тихо сказал:
— Ты говоришь о ней так, будто уже видела.
Анна хмыкнула.
— Таких? Да. В каждой эпохе они одинаковые.
Он не переспросил.
Это было хорошо.
Потому что иногда его молчание было лучшей формой понимания.
К полудню весь дом знал, что кто-то едет.
Не имя. Не подробности. Но воздух уже был натянут.
Матильда, слава Богу, ничего не чувствовала, кроме того, что в доме говорят тише и чаще смотрят в сторону дороги. Она уже совсем оправилась после болезни: волосы блестели, глаза снова были живыми, щеки порозовели не от жара, а от детского движения. Теперь она всё время таскалась за Алис или сидела у навеса с куклой Лиз, при этом внимательно слушая разговоры взрослых с тем выражением лица, которое было у неё удивительно похожим на отцовское: не лезть, но знать всё.
Анна видела её из окна, когда шла в комнату за полотном. Девочка устроилась на перевёрнутом ящике, болтала ногами и с серьёзнейшим видом заворачивала Лиз в клочок меха, будто готовила её к зимней экспедиции.
— Не туго, — сказала Анна, проходя мимо. — Задушишь даму.
Матильда тут же ослабила узел.
— Я делаю ей плащ.
— Тогда делай с капюшоном. Здесь ветер.
Матильда подняла голову.
— Вы мне потом покажете?
— Покажу.
— Настоящий?
— Если будешь слушаться и не лезть под ноги, когда приедут чужие.
Девочка насторожилась.
— Кто приедет?
Анна уже открыла рот, но Беатриса появилась в дверях так внезапно, будто вырастала из стен по мере необходимости.
— Люди по делу, — сказала она раньше Анны. — Тебе это ни к чему. Иди лучше к Алис, помоги ей клубки держать.
Матильда хотела что-то ещё спросить, но увидела выражение лица бабки и послушно соскользнула с ящика.
Когда девочка убежала, Анна тихо сказала:
— Это ненадолго.
— Знаю.
— Надо, чтобы она не столкнулась с этой женщиной одна.
— Знаю.
— И…
Беатриса повернула к ней голову.
— Я уже сказала: знаю.
Анна прищурилась.
— Вам никто не говорил, что вы иногда бесите до священного желания помолиться о вашем смирении?
— А тебе никто не говорил, что ты быстро нахваталась лишней смелости?
— Мне, кажется, вы сами её и выдали. Вместе с мхом, иглами и характером.
Беатриса коротко фыркнула.
— Не льсти себе. Характер ты и без меня привезла. Просто раньше он у тебя лежал в грязи.
Анна невольно усмехнулась. Вот за это она Беатрису и уважала всё сильнее: та никогда не сюсюкала, не гладила лишний раз по голове, но и не забирала правду обратно, если уже сказала.
— Нам надо решить сразу, — сказала Анна. — Где будет девочка, когда она приедет.
— Не в горнице.
— И не в своей комнате. Если та полезет туда…
— Не полезет, — отрезала Беатриса. — При мне — нет.
— А если при Рено?
Беатриса помолчала.
Потом сухо произнесла:
— Тогда я встану рядом с Рено.
Это прозвучало так просто, что Анна поняла: да, вот эта женщина может стоять против любой дряни, даже если та явится под видом раскаяния, материнских чувств и мокрых глаз.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда я возьму девочку к себе.
— В твою комнату?
— Да.
— На весь день?
— На столько, на сколько понадобится.
Беатриса медленно кивнула.
— Разумно.
И ушла, а Анна осталась стоять с тканью в руках, думая о том, как удивительно всё перевернулось. Совсем недавно она сама была здесь чужой женщиной, которую в этом доме терпели как неудобную сделку. А теперь готовилась защищать чьё-то место в доме так, будто сама выросла под этой крышей.
Во второй половине дня приехал человек с нижней дороги — не тот, кого ждали, а вестовой. Молодой, весь в грязи до бровей, на запалённой лошади. Он только и успел сказать, что женщина будет к вечеру, если не сломает себе шею на подъёме.
— Не сломает, — буркнул Жеро, когда человек уже пил воду у колодца. — Такие живут назло приличным людям.
— Ты её видел? — спросила Алис.
— Нет. Но характер уже не нравится.
— Удивительно редкое совпадение, — сказала Анна.
Рено стоял рядом, слушал молча.
Чем ближе становился вечер, тем тише делался он. Не холоднее. Просто собраннее. Так бывает с мужчинами, которые привыкли решать дело один раз и без шума, но понимают, что шум всё равно будет.
Анна поймала его у навеса, когда он проверял нож на ремне, хотя едва ли собирался вонзать его в кого-то из гостей.
— Ты собираешься её вышвырнуть прямо с двора? — спросила она.
Он поднял голову.
— Зависит от того, как войдёт.
— Значит, не исключаешь.
— Нет.
Анна подошла ближе. Ветер с гор шевелил ей выбившуюся прядь у виска.
— Она будет кричать.
— Пусть.
— И, скорее всего, лезть к тебе.
— Не страшно.
— А мне, может, неприятно.
Он посмотрел на неё так внимательно, что на секунду ей самой стало неловко от собственной прямоты.
— Ревнуешь?
Она скрестила руки на груди.
— Нет. Я заранее злюсь.
В его глазах мелькнуло тепло.
Он шагнул ближе.
— Это почти лучше.
— Почему?
— Потому что ты не из тех, кто плачет в подушку.
— Не люблю сырость без пользы.
Он тихо хмыкнул. И в следующий миг, пользуясь тем, что под навесом никого не было, положил руку ей на талию и притянул к себе.
Коротко. Сильно. Так, будто ему самому нужен был этот миг перед чужим шумом.
— Ты понимаешь, — сказал он совсем тихо, — что она ничего не значит?
Анна подняла на него глаза.
— Для тебя — да. Для дома — пока не знаю. Для меня — тем более не знаю. Вот и посмотрим.
Он провёл большим пальцем по её боку поверх ткани.
— Ты злая.
— Я справедливая.
— Это ещё хуже.
— Для кого?
— Для тех, кто тебе не нравится.
Она не успела ответить.
Со двора донёсся голос Жеро:
— Едут!
Рено отпустил её сразу.
И оба вышли к крыльцу так, будто между ними только что не было ничего, кроме делового разговора о погоде.
Женщина приехала не одна.
С ней был пожилой слуга — тощий, раздражённый, с лицом человека, который жалеет о каждом прожитом дне, — и тележка с двумя маленькими сундуками. Уже по этому было видно: приехала она не просто «поговорить». Она приехала устраиваться.
Сама она была красива.
Даже слишком по-лёгкому красива для этого двора.
Тонкое лицо, тёмные волосы, уложенные старательно, но без вкуса к здешней погоде, губы ярче, чем хотелось бы, плащ хорошего сукна, но городского кроя, в котором на этой дороге было неуместно всё — от цвета до подбитого меха. На сапогах налипла грязь, но она держалась так, словно снег и навоз обязаны были расступиться перед ней из уважения.
Она увидела Рено — и лицо её мгновенно ожило.
Как будто всё заранее отрепетированное страдание уступило место старой привычке очаровывать.
— Рено…
Имя прозвучало слишком мягко для этого воздуха.
Анна, стоявшая на крыльце рядом с Беатрисой, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось не от ревности — от брезгливой ясности. Вот она. Та самая женщина, которая могла бросить ребёнка, а теперь входит в дом так, будто ей здесь что-то должны.
Рено даже не шагнул вперёд.
— Ты поздно приехала, Изабель.
Так вот как её звали.
Изабель соскользнула с тележки, подхватив юбки.
— Я ехала, как могла. Ты не понимаешь, в каком я положении…
— Мне уже не нравится начало, — тихо сказала Беатриса.
Анна не повернула головы.
— Мне — ещё с ворот.
Изабель услышала. Конечно услышала. Её взгляд метнулся к крыльцу. Сначала — к Беатрисе, и в этом взгляде проступил старый, знакомый страх перед хозяйкой дома. Потом — к Анне. И тут же задержался.
Медленно.
Оценивающе.
Как женщины оценивают женщин, которых не ждали, но уже хотят ненавидеть.
— Значит, это она, — сказала Изабель, и голос у неё стал тоньше.
Анна ничего не ответила.
Рено тоже.
Беатриса же произнесла с убийственной вежливостью:
— Если ты приехала стоять столбом, так и стой снаружи. Если говорить — выбирай слова. Здесь тебе не трактир.
Изабель вспыхнула.
— Я приехала к своей дочери.
— Нет, — спокойно сказал Рено. — Ты приехала ко мне.
Тишина во дворе стала такой плотной, что даже капли с крыши зазвучали громче.
Изабель вскинула подбородок.
— Я имею право видеть её.
— Видеть — возможно. Забрать — нет.
— Ты даже не выслушал меня!
— Мне достаточно письма.
Она шагнула к нему.
— У меня нет средств! Я одна! Я не могу…
— Могла, когда уезжала.
Он сказал это без крика. И от этого фраза прозвучала так, что Жеро даже опустил глаза.
Изабель побледнела.
— Я была молода.
— И сейчас не стара.
— Мне обещали другое!
— Кто?
— Ты.
Рено смотрел на неё, не меняясь в лице.
— Нет.
Она открыла рот. Закрыла. Потом вдруг резко вскинула руку, будто готова была схватить его за рукав.
И тут Анна сошла с крыльца.
Медленно.
Не спеша.
Но с такой прямой спиной, что даже Беатриса чуть перевела на неё взгляд.
Анна подошла на расстояние, с которого могла вмешаться, если понадобится. И сказала ровно:
— Руки при себе.
Изабель обернулась.
— Простите?
— Я сказала: руки при себе. Он и так тебя слышит.
В глазах Изабель вспыхнуло то самое женское бешенство, которое всегда рождается не от обиды, а от унижения. Особенно когда унижает не мужчина, а другая женщина.
— Ты мне приказываешь?
Анна чуть склонила голову.
— Пока нет. Пока только напоминаю, где ты стоишь.
— В доме моего ребёнка!
— В доме, который ты бросила.
Вот теперь удар был точным.
Изабель побелела так резко, что даже краска на губах стала выглядеть вульгарнее.
— Ты ничего не знаешь!
— Я знаю достаточно. Девочка болеет и боится, что её отдадут. Тебя здесь не было. Этого мне уже хватает, чтобы не слушать про материнское сердце.
Изабель развернулась к Рено.
— Ты позволишь ей так со мной говорить?
Он перевёл взгляд с одной на другую.
И ответил совсем спокойно:
— Я не вижу здесь лжи.
Этого Изабель явно не ожидала.
Она отступила на шаг.
Потом сразу же попыталась сменить тон — мягче, тише, почти плаксиво:
— Рено, ты же знаешь, как мне было тяжело… я была одна… без защиты… я не думала, что всё сложится так…
— А как ты думала? — вдруг спросила Анна.
Изабель зло обернулась.
— Что?
— Как ты думала, это сложится? — Анна смотрела на неё ровно. — Что ты уедешь, а ребёнок останется здесь, как забытая лента, а потом, когда тебе станет трудно, ты вернёшься и тебя впустят обратно с благодарностью? Интересно устроено у тебя в голове.
Жеро за спиной Анны закашлялся так подозрительно, что Алис пнула его в сапог.
Рено не сводил с жены взгляда.
Изабель же теперь смотрела на Анну так, будто хотела или ударить, или расплакаться, а лучше — всё сразу.
— Ты… — выдохнула она. — Ты просто боишься, что я заберу то, что должно было достаться мне!
— О, — сказала Анна, — вот теперь ближе к правде.
Беатриса сошла с крыльца. Неторопливо. Но от её приближения двор стал как будто уже.
— Хватит, — сказала она. — Будешь кричать — уедешь сейчас же. Хочешь говорить о ребёнке — говори. Хочешь говорить о деньгах — тоже говори прямо. Но не разыгрывай передо мной дурной театр. Я слишком стара, чтобы платить за такую пьесу.
Изабель повернулась к ней.
— Вы всегда меня ненавидели!
— Нет. — Беатриса даже не повысила голос. — Для ненависти нужно уважение. Я просто сразу поняла, что ты любишь себя больше любого дома.
Изабель задрожала. Уже не от холода. От ярости и бессилия.
— Я хочу видеть дочь, — сказала она наконец.
Рено ответил раньше всех:
— Нет.
И на этот раз в его голосе было не просто спокойствие.
Сталь.
— Пока ты не успокоишься и не вспомнишь, что здесь не ты ставишь условия.
Она уставилась на него.
— Ты не имеешь права!
— Имею.
— Я её мать!
— На словах.
Тишина.
Потом она сделала то, чего Анна, наверное, и ждала, но всё равно презирала сильнее всего: расплакалась.
Не красиво.
Не трогательно.
Зло.
Слёзы пошли вместе с перекошенным ртом, с дрожью, с надсадным дыханием. И в этом не было раскаяния. Только ярость человека, которого лишили власти над тем, что он считал своим.
— Я не уеду! — выкрикнула Изабель. — Слышишь? Не уеду! Я имею право! Я буду ждать! Я останусь здесь, пока она сама не выйдет ко мне! Я…
— Ты останешься, — вдруг сказал Рено.
Все замолчали.
Анна перевела на него взгляд.
Беатриса — тоже.
Изабель всхлипнула, не сразу поверив.
— Что?..
— Ты останешься, — повторил он. — На одну ночь. В комнате над кладовой. Утром поговорим. Если за это время ты устроишь хоть одну сцену, полезешь к девочке или начнёшь шептать людям в доме, тебя выведут с рассветом.
Изабель часто заморгала.
Поняла. Не победа. Передышка.
Но всё равно ухватилась за это, как за милость.
— Хорошо, — быстро сказала она. — Хорошо. Я… я могу подождать. Конечно.
Рено кивнул Мартену.
— Проводи.
Потом посмотрел на Жеро.
— Сундуки наверх. И чтобы она не бродила.
— Понял, господин.
Изабель бросила ещё один взгляд на Анну — ядовитый, почти звериный. Но ничего не сказала. Может, поняла, что сейчас это будет ошибкой. Может, просто выдохлась.
Когда она ушла, двор словно разом опустел.
Анна медленно перевела дух.
— Ты это серьёзно? — спросила она у Рено.
— Да.
— Зачем?
Он посмотрел на неё прямо.
— Чтобы завтра закончить это раз и навсегда.
Она хотела ещё спорить. Уже чувствовала, как слова собираются в горле. Но увидела его лицо — усталое, жёсткое, сосредоточенное — и удержалась.
Потому что поняла: он не колеблется. Он решает.
Это было не всегда приятно.
Но это можно было уважать.
— Хорошо, — сказала она.
Беатриса бросила на сына долгий взгляд.
— Если к утру она не свалится с лестницы, это будет исключительно из милости Божьей, — сухо заметила она.
— Мать.
— Что «мать»? Я стараюсь быть христианкой, но не волшебницей.
Жеро уткнулся лицом в ворот, чтобы не заржать.
Анна всё-таки не выдержала.
— Если она свалится, — сказала она, — я, пожалуй, сначала проверю, не дышит ли. И только потом спрошу, не сама ли.
Рено посмотрел на неё.
И вдруг — несмотря ни на что — в его глазах мелькнула та самая теплая, темная насмешка, от которой у нее всякий раз сбивалось дыхание.
— Я очень надеюсь, — тихо сказал он, — что этой ночью ты не будешь ходить по дому.
— Это почему ещё?
— Потому что я тебя знаю.
— Вот как? Уже?
— Достаточно.
Беатриса, разворачиваясь к дому, буркнула:
— Господи, избавь меня от взрослых людей с характером и дай вместо них мешок репы. Репа хотя бы молчит.
— Вретёте, — сказала Анна. — Репа в вашем доме тоже бы начала огрызаться.
— И ты бы её научила.
— Конечно.
Беатриса фыркнула и ушла.
Матильду в тот вечер пришлось отвлекать.
Анна забрала её к себе, усадила на кровать, дала Лиз, кусок новой мягкой кожи и шнурок — «делать седло для куклы, если руки очень чешутся лезть в чужие разговоры». Девочка чувствовала, что в доме не так. Но не знала как именно. И Анна, глядя на тонкое серьёзное лицо, на уже выздоровевший, живой взгляд, вдруг особенно остро поняла: нет, эту девочку никто не будет дёргать туда-сюда, как неудобную вещь. Ни мать. Ни судьба. Ни прошлое.
— Она красивая? — вдруг спросила Матильда, глядя на кожаный лоскут в руках.
Анна застыла.
— Кто?
Девочка не смотрела на неё.
— Та женщина. Которая приехала.
Вот оно.
Слуги могли молчать. Беатриса — не договаривать. Но дом всё равно дышал новостью, и ребёнок это считал, как считывал раньше кашель, злость и чужие шаги у своей двери.
Анна села рядом.
Не слишком близко, чтобы не испугать.
— Да, — сказала она честно. — Красивая.
Матильда кивнула.
— Я помню.
Сказано было спокойно. Без слёз. Но слишком взрослым тоном.
Анна тихо спросила:
— Ты хочешь её видеть?
Матильда пожала плечами.
Жест отцовский.
— Не знаю.
— Это тоже честно.
Девочка наконец повернулась к ней.
— А если она захочет забрать меня?
Анна взяла из её пальцев кусок кожи и отложила в сторону.
— Тогда ей придётся сначала поговорить со мной.
— И с папой?
— И с папой.
Матильда посмотрела в окно, за которым уже темнело.
— А вы будете ругаться?
Анна невольно усмехнулась.
— Скорее всего.
— Сильно?
— Как понадобится.
Матильда подумала.
Потом вдруг, почти шёпотом, спросила:
— А вы меня оставите здесь?
Анна повернулась к ней всем телом.
— Я?
Девочка кивнула.
— Нет, Матильда. Я тебя отсюда не гоню. И никто не гонит. Ты дома.
Матильда долго смотрела на неё. Потом вдруг придвинулась ближе. Совсем чуть-чуть. Не в объятие. Просто ближе. И это маленькое движение сказало Анне больше любой благодарности.
Она осторожно погладила девочку по волосам.
— А теперь, — сказала она, — если уж мы обе не собираемся плакать, покажи, как ты собиралась делать седло. Пока Лиз не уехала к чёрту на голой лошади.
Матильда фыркнула.
И Анна поняла: всё, ночь можно пережить.
Но спокойной она не стала.
Позднее, когда девочка уснула прямо поверх одеяла, с Лиз под рукой и кожаным «седлом» у носа, Анна вышла в коридор. Дом был тихий, но не спящий. Внизу у очага ещё тлели угли. Где-то в сенях скрипнула дверь. Наверху — там, где поселили Изабель, — было тихо. Слишком тихо.
Она стояла в коридоре, сложив руки на груди, когда из тени шагнул Рено.
— Я знал, что ты не ляжешь сразу.
— И что, рад этому?
— Нет.
— Врёшь.
Он подошёл ближе. На нём была тёмная домашняя рубаха, волосы распущены, и от него пахло дымом, кожей и чем-то тёплым, от чего у неё самой делалось не теплее — опаснее.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да.
— На меня?
Она прищурилась.
— Чуть-чуть.
— За то, что я оставил её до утра?
— За то, что я вынуждена с этим соглашаться.
Он кивнул.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты её знаешь как прошлое. А я вижу её как беду, которая уже встала ногой на наш порог и думает, нельзя ли устроиться удобнее.
Слово наш прозвучало само.
И оба это услышали.
Рено медленно поднял руку, коснулся её затылка, притянул ближе.
— Именно поэтому я и оставил её до утра.
— Чтобы что?
— Чтобы она поняла: это уже не её место. И не её дом. И не её ребёнок по праву прихоти. Если выгнать сразу — будет вопль и дорога назад. Если дать ночь — утром она сама услышит, что здесь всё без неё. Поймёт лучше.
Анна всмотрелась в его лицо.
И поняла, что да.
Он действительно так и мыслит.
Не мягче.
Но глубже, чем сгоряча.
— Это умно, — нехотя сказала она.
— Я стараюсь.
— Ненавижу, когда ты прав.
— Неправда.
— Иногда.
Он тихо усмехнулся.
Потом, не отпуская её, прижал к стене. Не грубо. Но так, что спорить стало труднее. И поцеловал — без спешки, без той первой остроты, которая была у них в ночь возвращения. И именно поэтому поцелуй оказался ещё сильнее. В нём уже была привычка. Право. Узнавание.
Анна ответила сразу.
Руки сами легли ему на плечи. Он целовал её так, словно знал теперь и её рот, и дыхание, и то, как она сдерживается даже в этом — только чтобы не дать ему удовольствия видеть, как сильно он действует на неё. И именно эта её сдержанность, как уже поняла Анна, сводила его с ума сильнее любой покорности.
Он отстранился на мгновение.
— Пойдём.
Она выдохнула:
— У тебя вечный ответ на всё?
— Нет. Только на главное.
Она уже хотела сказать колкость, но вместо этого просто пошла за ним.
На этот раз в его комнате было теплее. Может, из-за очага. Может, потому, что теперь для неё это место уже не было чужим. Плащ висел на том же крюке. На столе лежали бумаги, нож, ремень. На сундуке — снятая днём куртка их работы. На кровати — тяжёлое одеяло и та самая взрослая, спокойная память о прошлой ночи, которая встретила её не неловкостью, а ожиданием.
Рено закрыл дверь и, не тратя времени на слова, развязал у неё платок.
— Ты всё ещё злая, — сказал он, снимая с неё накидку.
— Я же говорила.
— Хорошо.
— Что хорошего?
— Ты живая.
Он сказал это так просто, что она замолчала. А он уже целовал её шею, ключицу, медленно спуская руки по спине. И в этом было не столько желание, сколько какое-то почти мужское упрямство — удержать её, снять с неё этот день, эту злость, эту напряжённость, в которой она жила с полудня.
Анна и не заметила, как сама начала гладить его по волосам, по плечам, по линии спины. Он был тёплый, сильный, настоящий — и в его объятиях всё лишнее, всё постороннее на время переставало иметь значение. Даже Изабель наверху.
— О чём думаешь? — тихо спросил он, чувствуя, что она на секунду отвлеклась.
— О том, что если твоя бывшая любовница услышит нас, это будет хороший урок.
Он коротко рассмеялся ей в шею.
— Ты безжалостна.
— Я практична.
— Опять.
— Всегда.
Он уложил её на постель осторожнее, чем в прошлый раз. И от этой осторожности у Анны вдруг сжалось сердце сильнее, чем от самых жадных прикосновений. Потому что желание она уже знала. А вот эту неожиданную нежность — нет. И именно она была опаснее всего.
Он заметил.
Конечно заметил.
— Что? — тихо спросил он, склонившись над ней.
Анна качнула головой.
— Ничего.
— Не лги.
— Ты стал… мягче.
Он замер на долю секунды.
Потом провёл пальцем по её щеке.
— Только с тобой.
Ответ прозвучал так, что у неё перехватило дыхание. И все слова, которые можно было бы сказать язвительно, умно или с защитой, вдруг показались пустыми.
Она просто потянулась к нему сама.
Эта ночь была другой.
Не более страстной. Не более долгой. Но глубже. Уже не столкновение двух сильных людей, которым слишком тесно в одном воздухе. А близость, в которой они наконец позволили себе не только хотеть, но и беречь.
Позже, уже лежа у него под рукой, Анна слушала, как он дышит, как потрескивают угли за стенкой очага, как в старом доме шевелится ночная тишина. И впервые за долгое время не думала ни о деле, ни о коже, ни о продажах, ни о чужой женщине под их крышей.
Просто лежала.
И это было новым покоем.
Рено шевельнулся рядом, коснулся губами её виска.
— Завтра будет шумно.
— Я знаю.
— Не лезь первой.
Она повернула голову.
— Это сейчас был приказ?
— Просьба.
— Подозрительно разумная.
— Я умею.
— Иногда.
Он усмехнулся.
Потом добавил уже серьёзнее:
— Мне важно, чтобы она услышала отказ от меня. Не от тебя. Не от матери. От меня.
Анна долго смотрела в потолок.
— Хорошо.
— Ты согласна?
— Да. Но если она полезет ко мне, я не обещаю христианского терпения.
— И не надо.
После этого они замолчали. Но молчание было полным, не пустым. И Анна, засыпая, уже знала: утро будет тяжёлым. Но теперь у неё было то, чего не было раньше.
Не только дом.
Не только работа.
Не только право на место.
У неё был он.
А это меняло всё.
Глава 14
Весна в Монревеле началась не подснежниками и не пением птиц.
Она началась с воды, света и работы.
С крыши длинного дома теперь не просто текло — вода шла туда, куда её направили. С тёмных досок, ещё пахнущих старой смолой и мокрым деревом, она стекала по широкому жёлобу в две большие бочки у стены. Под навесом уже не было прежней путаницы из ящиков, верёвок и шкур, сваленных так, будто дом жил не людьми, а бурей. Всё висело, лежало и стояло по местам. У входа в мастерскую положили дощатый настил, и сапоги больше не месили грязь до самого порога. На жердях сушились шкуры, между ними оставили просветы, и ветер теперь работал на людей, а не против них. Даже двор стал выглядеть иначе: не богаче, нет, но собраннее. Упрямее. Так, словно сам дом выпрямил спину и решил, что больше не будет делать вид, будто ему всё равно.
Анна вышла на крыльцо босиком, придерживая на груди лёгкую шерстяную накидку, и сразу ощутила утро всей кожей.
Доски под ногами были ещё прохладными. Воздух — влажный, чистый, с запахом мокрой земли, тающего снега, дыма и выделанной кожи. Где-то внизу, за изгибом тропы, глухо шумела вода. Из сарая донеслось сонное блеяние овец. Под навесом тихо стукнуло что-то деревянное — видно, Жеро опять начал день с того, что уронил нужную вещь и сделал вид, будто так и было задумано.
Она медленно обвела взглядом двор.
Слева — дом. Длинный, тёмный, с крутой крышей, по которой стекали серебристые струи. Под окнами уже не было грязной полосы талой воды: там лежал ровный настил из камня и досок. Возле северной стены, где когда-то тянуло так, что ночью можно было замёрзнуть под двумя одеялами, мох теперь сидел плотно, смола блестела тонкой чёрной линией, и воздух больше не свистел в щелях. У заднего крыльца стояли кадки с водой — не просто брошенные, а поставленные в ряд, с крышками. На одной из них сохло выстиранное полотенце. Справа тянулся навес — сердце новой работы. На столах лежали кожи, уже рассортированные по плотности и цвету. На крюках висели готовые изделия: две пары перчаток, мужской дорожный кошель, детский меховой капюшон для холодной дороги, короткий кожаный жакет, ещё не отданный заказчику. В самой глубине, у стены, виднелись аккуратно составленные деревянные формы для рук и рукавов. Вся эта картина была не красивой в обычном смысле слова. Она была правильной.
Анна улыбнулась.
И в этот момент сзади её обняли.
Не резко. Не так, чтобы напугать. Просто две тёплые ладони легли на талию, и мужское тело прижалось к спине. Рено всегда двигался тихо для человека таких плеч и такого роста, но она уже научилась узнавать его ещё до прикосновения — по теплу, по запаху чистой кожи, железа, дыма и чего-то ещё, что было уже только его.
— Опять считаешь? — спросил он у самого виска.
— Считаю, насколько ты мне мешаешь думать.
— И много?
— Очень.
Он тихо усмехнулся, не убирая рук.
На нём была только тёплая домашняя рубаха, распахнутая у горла, и шерстяные штаны, волосы ещё влажные после умывания. Щетина за ночь чуть потемнела, и от этого лицо казалось жёстче, чем в темноте постели. Но глаза были сонные. Спокойные. И от этого у Анны всякий раз внутри становилось легче, как будто мир, может, и не стал добрее, но по крайней мере перестал быть чужим.
— Ты опять вышла без башмаков, — сказал он, глядя вниз.
— Я только на крыльцо.
— Пол мокрый.
— Я не сахарная.
— И к сожалению.
Она повернула голову к нему.
— Что значит “к сожалению”?
— То и значит. Тебя даже ласково не поупрекаешь — сразу кусаться начинаешь.
— Я? Ласково? Да я тебя балую.
— Это вот этим? — он чуть сильнее сжал пальцы у неё на талии. — С утра пораньше оскорблениями?
— Конечно. Это и есть любовь для взрослых.
Он рассмеялся тихо, уже не скрывая.
Потом развернул её к себе, и утро сразу стало теснее.
Анна до сих пор не привыкла к тому, как быстро между ними исчезло всё лишнее. Сначала были недоверие, осторожность, злость, потом — желание, потом — зрелая, почти удивительная для неё самой нежность, которая не делала их мягкими, но делала близкими. Они не сюсюкались, не говорили друг другу сладкой бессмыслицы. Просто теперь он поправлял ей платок, если ветер поднимал край, а она, не думая, убирала волосы с его лба или запоминала, когда у него болит старая рана в плече после долгой дороги. И это было сильнее любых признаний.
Рено наклонился и коротко поцеловал её в губы.
— Теперь иди надень башмаки, — сказал он. — Иначе мать решит, что я держу в доме не жену, а лесную дурочку.
— Твоя мать и без того обо мне многое решила.
— Зато теперь ей нравится её решение.
Анна фыркнула.
— Она скорее откусит себе язык, чем скажет это.
— Скажет не это. Но я пойму.
Он отпустил её, и она действительно пошла в дом. На ходу. босыми ступнями чувствуя каждую доску, каждый гвоздь под деревом, каждую знакомую щель. Дом уже жил.
В большой горнице Беатриса стояла у стола и проверяла хлеб. Не резала — давила пальцами сверху, слушая, как пружинит корка. На ней было тёмно-зелёное шерстяное платье, на плечах — старая, но чистая накидка из серой овчины. Волосы убраны так строго, будто даже сон не имел права их растрепать. Она подняла глаза на Анну и сразу заметила босые ноги.
— Господи, — сказала она. — И это я когда-то боялась, что в дом привезут ленивую грязнулю. Привезли безумную.
— Доброе утро и вам, — ответила Анна, надевая башмаки у порога.
— Было бы доброе, если бы вы оба не таскались по двору полураздетыми. У меня в доме теперь, похоже, две беды: весна и любовь.
Анна села на лавку, чтобы зашнуровать обувь.
— Вы говорите так, будто это разные вещи.
Беатриса посмотрела на неё поверх хлеба.
— Для приличных людей — разные.
— А для нас?
— Для вас пока обе шумные.
Анна тихо засмеялась.
Вот так Беатриса и хвалила — через колкость, через притворное раздражение, через такое выражение лица, будто все чужие чувства лично мешают ей считать крупу. Но в последнее время в её голосе стало меньше сухого льда. Может, потому что дом и правда изменился. Может, потому что ей больше не нужно было держать оборону от всего на свете сразу.
Алис в это время замешивала тесто у очага, уже не с тем нервным усердием, как раньше, а с уверенным хозяйским движением. Девчонка вытянулась, окрепла, перестала смотреть на жизнь как на вечную череду чужих приказов. Даже щеки у неё порозовели. Матильда сидела тут же, на низком табурете, и очень серьёзно сортировала по цвету обрезки кожи для кукольной одежды. На ней была короткая тёплая курточка из мягкой коричневой кожи с подкладкой из овечьего меха — первая вещь, которую Анна сшила ей не просто “чтобы не мёрзла”, а по-настоящему красиво. Волосы девочки были заплетены в две тонкие косы, лоб открыт, глаза внимательные, уже не настороженные, как раньше. Увидев Анну, она подняла один особенно маленький обрезок.
— Этот на ворот можно?
— Можно, — сказала Анна. — Только не пришивай его к штанам Лиз, пожалуйста. Она и так у тебя как мелкий барон.
Матильда насупилась.
— У неё будет дорожный костюм.
— С карманами? — с серьёзным видом уточнила Анна.
— С двумя.
— Тогда ладно. Настоящая женщина.
Беатриса фыркнула.
— Вот. И тут ты их портишь.
— Это не порча, это воспитание.
— У тебя всё, что не бедствие, называется воспитанием.
Рено вошёл в горницу уже одетым для двора: тёмная рабочая куртка их работы сидела на нём как влитая, пояс с ножом привычно лёг на бёдра, волосы были перехвачены ремешком на затылке. Матильда, увидев отца, мгновенно приосанилась и, не вставая, пододвинула свои обрезки, освобождая ему место.
Он сел рядом и коротко взъерошил ей волосы.
— Что это за великая работа?
— Плащ для Лиз.
— У неё уже был плащ.
— Это дорожный. Другой.
— Тогда извиняюсь.
Матильда кивнула так серьёзно, что Жеро, входивший в эту минуту с бадьёй воды, захохотал.
— Всё, господин, — сказал он. — Вы потеряны. Ещё немного, и у нас в доме будет две хозяйки вместо одной.
— У нас уже сейчас больше женщин, чем порядка, — сухо бросила Беатриса. — И не болтай, а ставь воду.
— Госпожа, вы как всегда умеете убить человеку радость.
— Её у тебя и так с избытком. Поделись с лошадьми, они трудятся молча.
К полудню дом уже жил тем напряжённым, но приятным ритмом, который бывает, когда дело идёт. Под навесом работали втроём: Анна, Рено и Мартен. Жеро метался между ними и нижним двором, изображая незаменимость. Алис шила подкладки в горнице и одновременно поглядывала за Матильдой. Беатриса составляла список того, что нужно выменять у следующего торговца: хорошие иглы, тонкую шерстяную ткань, ещё смолы, ещё соли, хорошую синюю краску, если повезёт.
Под навесом было прохладнее, чем в доме, но уже не сыро. Свет падал косо, золотя пыль в воздухе и тонко подсвечивая ворс меха на готовых перчатках. Кожа лежала на столе тёплыми, глубокими пятнами: коньячная, медовая, тёмно-коричневая, почти чёрная. От неё шёл запах масла, воска, дыма и чего-то живого, от чего Анне всякий раз становилось хорошо, как другим становится от вина.
Она работала стоя, чуть склонившись над столом. Рено с другого конца выправлял жёсткий край на мужском дорожном кошеле. Руки у него были большие, сильные, но двигались удивительно точно, когда дело касалось мелкой работы. Не так ловко, как у неё. Но упрямо и чисто.
— Слишком сильно тянешь, — сказала Анна, не поднимая головы.
— Я только начал.
— Потому и говорю. Если пойдёшь так дальше, испортишь край.
— Ты всегда такая ласковая?
— Только с теми, кто мне дорог.
Он усмехнулся, не отрываясь от работы.
— Значит, мне повезло.
— Пока да.
Мартен молча улыбнулся в ремень, над которым работал.
Под навесом вообще стало легче дышать после того, как в доме сошлись не только дело, но и близость. Никто не говорил об этом прямо. Но все видели. Не по поцелуям же у стены — на это Анна, слава Богу, мозги ещё не потеряла. А по тому, как Рено теперь смотрел на неё, как рукой убирал нож чуть дальше от края, если она работала рядом, как она неосознанно искала его глазами, если нужно было решить что-то сразу.
Взрослые люди в доме всё понимали.
Матильда — тоже.
Но девочка принимала это самым разумным способом из всех возможных: теперь она иногда не только садилась к Анне под бок, но и спокойно лезла к Рено на колени, когда тот садился за стол вечером. И это было лучшим знаком, чем любые слова.
Анна как раз закончила шов на паре тонких женских перчаток, когда у ворот залаяла собака.
Не по-дорожному, не зло.
Настороженно.
Потом послышались голоса. Несколько. Незнакомых.
Жеро сразу выпрямился.
— Кто это ещё?
Рено положил нож.
— Посмотри.
Жеро сорвался с места с таким выражением лица, будто всегда подозревал, что мир без него не справится.
Анна подняла голову и невольно поправила волосы. Не от волнения. От привычки: незнакомые люди в этот дом теперь приезжали всё чаще, а значит, каждый такой приезд мог обернуться или хлопотами, или деньгами, или бедой. Иногда — всем сразу.
Через минуту Жеро влетел обратно с глазами шире обычного.
— К вам, — сказал он Анне.
— Ко мне?
— К вам. И… господин… там… — Он перевёл дух. — Родители госпожи.
Тишина стала плотной, как старый войлок.
Анна замерла.
Рено медленно повернул к ней голову.
— Кто?
Но она уже поняла. Ещё до того, как Жеро выпалил:
— Отец. И мать. С двумя слугами и видом, будто они сами не знают, зачем приехали.
Анна не пошевелилась. Только пальцы на краю стола сжались сильнее.
В груди поднялось странное чувство. Не страх. Уже нет. Не ярость. Не даже обида. Что-то гораздо тише и тяжелее.
Прошлое.
Оно приехало к воротам не в лице красивой дряни, которая хотела забрать дочь. Нет. Гораздо опаснее. В образе тех, кто знал её дольше всех и всё равно не увидел.
Беатриса вышла из дома первой.
Услышав последние слова Жеро, она не ахнула, не заохала, не перекрестилась. Просто вышла, вытирая руки о передник, и остановилась на крыльце с таким видом, будто если на пороге стоят люди, их всё равно сначала надо оценить: на соль годятся или нет.
— Ну что ж, — сказала она. — Похоже, Господь сегодня решил собрать все долги разом.
Анна выпрямилась.
Рено подошёл к ней вплотную.
Тихо. Так, чтобы слышала только она.
— Хочешь, я сам?
Она посмотрела на него.
— Нет.
— Уверена?
Она медленно кивнула.
— Да.
И только после этого двинулась к дому.
Они стояли у ворот так, как и в тот день, когда её привезли сюда.
Но всё теперь было иначе.
Отец — Этьен Даммар — всё ещё казался крепким человеком, привыкшим держать руки на деньгах, поводьях и людях. Но теперь в нём было больше седины, чем она помнила, а плечи опустились на самую малость — настолько, что чужой не заметил бы, а дочь увидела сразу. На нём был хороший дорожный плащ тёмного сукна, сапоги в глине по щиколотку, меховой ворот сдвинут набок. Мать — Агнесса — как и раньше, прямая, строгая, аккуратная до обиды. Только лицо стало суше. И морщины у рта глубже. Плат тёмно-синий, перчатки на руках, глаза — цепкие, тревожные, стыдливо-гордые одновременно.
Оба они увидели её — и замерли.
Не потому, что не узнали.
Потому, что узнали.
И не узнали.
Анна стояла на крыльце, опираясь рукой о перила. На ней была тёплая домашняя юбка цвета сухой вишни, поверх — тёмный жилет из мягкой кожи с меховой отделкой у горла и рукавов, волосы убраны не по-девичьи, а по-хозяйски — красиво, но так, чтобы работать не мешали. Ни грязи, ни злобной растрёпанности, ни того нарочитого небрежения собой, которым прежняя Анна пыталась колоть мир из-за собственной обиды.
Она спустилась сама.
Спокойно.
Не торопясь.
По двору пахло талой водой, кожей, дымом и хлебом. За спиной был её дом. Её люди. Её работа. Всё то, чего у неё не было тогда, когда они вытаскивали её, как неудобный свёрток, из телеги.
— Отец. Мать, — сказала она ровно.
Агнесса раскрыла губы первой.
Но слов не нашла.
Этьен снял перчатку. Снова надел.
И только потом хрипло выговорил:
— Анна.
Вот и всё.
Ни “дочь”. Ни “дитя”. Ни “господи, ты ли это”. Просто имя. Тяжёлое от всего, что в нём было.
Беатриса спустилась следом и остановилась рядом с невесткой.
— Раз уж вы приехали, — сказала она сухо, — входите. Стоять столбами на дворе — занятие для чужих. А я, как ни странно, больше не считаю вас совсем чужими.
Агнесса заметно вздрогнула от этого “больше не считаю”. Этьен же перевёл взгляд с Беатрисы на дочь, потом на Рено, который стоял чуть сзади, но настолько явно рядом с Анной, что даже слепой понял бы, на чьей он стороне.
Отец прочистил горло.
— Мы… получили письмо.
— Я помню, что умею писать, — сказала Беатриса. — Входите уже.
Горница встретила гостей жаром, запахом хлеба, кожи и темно-золотым светом от огня и свечей. После сырой дороги это тепло било в лицо почти физически. Агнесса вошла первой и невольно огляделась — быстро, но жадно. Этьен медленнее. И оба тут же увидели то, что невозможно было не увидеть.
Дом жил.
Не выживал.
Не дотягивал до следующей зимы.
А жил.
На лавке у стены лежали готовые изделия — не кучей, а аккуратно, как товар, а не тряпьё. На столе — чистая скатерть, но без глупой роскоши. У очага сохли связки трав и детский меховой капюшон. У окна на подоконнике стояла глиняная чашка с ранней зеленью — Алис вырастила её на пробу, чтобы потом высаживать ближе к теплу. Под стеной — новые короба. На крюке — мужская куртка прекрасной выделки. И над всем этим не висела усталость разрухи.
Анна видела, как мать замечает каждую мелочь. Видела, как её взгляд цепляется за хорошую работу, за ткань, за порядок, за отсутствие той пошлой суетливой роскоши, которой так часто пытаются прикрыть нищету.
— Садитесь, — сказала Беатриса. — Алис, не стой. Неси горячее.
Алис, уже не шарахающаяся от каждого взгляда, поставила перед гостями миски с похлёбкой и хлеб. И именно это — не торжественная встреча, не чинные речи, а нормальный приём усталых людей в доме, где умеют кормить и держать спину — почему-то добило Агнессу сильнее всего.
Она села.
Медленно.
И всё не сводила глаз с Анны.
— Ты… — начала она и опять запнулась.
— Жива? — подсказала Анна. — Да. Как видишь.
— Я не это хотела сказать.
— Конечно.
Этьен посмотрел на дочь с неожиданной прямотой.
— Письмо было… неожиданным.
Беатриса сухо ответила:
— Для меня тоже. Но я не привыкла скрывать выгоду, если она пришла в дом сама.
— Госпожа Беатриса… — начал он.
— Нет, — она отрезала хлеб коротким движением ножа. — Сейчас вы не будете говорить мне вежливости. Сначала поешьте. Потом скажете, зачем приехали. Я слишком стара, чтобы разводить любезности на пустой желудок.
Жеро, возившийся у двери с ремнём, сдавленно кашлянул, пряча смех. Алис тут же ткнула его локтем в бок.
Анна села напротив родителей. Рено рядом с ней.
Это тоже было важно.
Этьен начал с еды. Как всегда, когда не знал, что сказать. Агнесса не могла. Только держала ложку в пальцах и смотрела то на дочь, то на Рено, то на Беатрису, как человек, внезапно вошедший в комнату, где без него давно всё решено.
Наконец она тихо сказала:
— Ты изменилась.
Анна посмотрела на мать.
— Да.
— Как?..
— Жизнь помогла.
Агнесса моргнула. И вдруг в её лице проступило что-то почти болезненное.
— Мы… думали…
— Что меня хватит на пару недель позора? — спокойно подсказала Анна.
— Нет! — слишком резко ответила она. — Не так.
Анна чуть склонила голову.
— А как?
И вот тут мать опустила глаза.
Тяжело. Медленно.
— Мы думали, — сказала она уже тише, — что либо ты совсем пропадёшь, либо наконец научишься. Но… не так.
Это было, пожалуй, максимально честно, на что Агнесса была способна.
Этьен поставил ложку.
— Я приехал посмотреть, — сказал он прямо. — Своими глазами.
Анна кивнула.
— И?
Он молчал долго.
Потом, к её удивлению, ответил тоже прямо:
— И мне стыдно.
Тишина в горнице стала такой, что слышно было, как у очага лопнула смоляная полешка.
Жеро замер. Алис подняла глаза. Даже Беатриса ничего не сказала сразу.
Анна почувствовала, как у неё внутри что-то шевельнулось.
Не жалость.
Не прощение.
Но что-то человеческое.
Потому что такого ответа она не ждала.
Агнесса медленно закрыла глаза, словно эти слова ударили и по ней тоже.
Этьен смотрел на дочь.
— Не за то, что выдал тебя замуж. Это было бы всё равно. За другое. За то, что я смотрел на тебя — и видел только беду, которую надо пристроить. А надо было раньше понять, что ты просто… не там росла.
Анна не сразу нашла голос.
— Поздно для мудрости, отец.
— Поздно, — согласился он. — Но не поздно признать.
Беатриса сухо сказала:
— Вот и признали. Теперь хоть суп не остывает зря.
Это спасло момент от слёз. И Анна была ей за это благодарна.
После еды Беатриса сама повела Агнессу по дому.
Не как хозяйка, хвастающаяся. Как женщина, которая показывает другой женщине, что дом теперь держится иначе. Анна слышала их голоса из горницы, пока Этьен разговаривал с Рено о дороге, соли, ярмарке и заказах.
Агнесса вернулась иной.
Не мягкой. Не тёплой. Но иной.
На её лице ещё держалась привычная сдержанность, но в глазах уже не было той ледяной уверенности в собственном праве судить.
— Это всё ты сделала? — спросила она у дочери, окинув взглядом мастерскую у навеса.
Анна стояла как раз там, где любила больше всего — у стола, под хорошим светом. На столе лежал почти готовый женский жакет из мягкой тёмной кожи с тонкой синей подкладкой, заказ для супруги того самого аристократа, что первым оценил их работу.
— Не всё, — ответила Анна. — Но многое.
Агнесса подошла ближе. Осторожно коснулась пальцами шва.
— Ровно, — сказала она почти шёпотом.
Анна невольно улыбнулась.
— Это и есть моя профессия.
Мать подняла глаза.
— Ты всегда это умела?
— Нет. Но всегда умела работать. Просто никто не догадался дать мне дело по рукам, а не позор по лицу.
Агнесса отвела взгляд.
И в этом движении было больше признания, чем в словах.
Беатриса стояла чуть в стороне, скрестив руки.
— Я, когда увидела её после реки, решила, что Господь подменил мне невестку, — сказала она. — Теперь думаю, что Господь просто наконец-то привёл её в чувство.
— Вы говорите о моей дочери так, будто сами её родили, — сухо заметила Агнесса.
— Нет, — ответила Беатриса. — Родили вы. А вот человеком в доме она уже стала здесь.
Две женщины долго смотрели друг на друга.
Потом Агнесса неожиданно сказала:
— Спасибо.
Анна даже выпрямилась.
Беатриса моргнула один раз.
— Не преувеличивайте, — сказала она. — Я из неё святую не делала. У меня на это ни времени, ни желания.
— И всё же, — тихо повторила Агнесса.
Беатриса вскинула подбородок.
— Ладно. Принято. Но второй раз не повторяйте, а то я решу, что мы подружились.
Анна зажала губы.
Но Алис за спиной не выдержала и прыснула.
Этьен же удивил её ещё сильнее.
Прежде чем уехать, он попросил Рено показать нижний двор и мастерскую. Не из праздного любопытства. Как человек, который начинает понимать цену не на словах.
Они ушли вдвоём. Вернулись через час.
Отец выглядел уставшим, испачканным в грязи по сапоги и неожиданно — довольным.
— Хорошо устроено, — сказал он, глядя на Анну уже совсем иначе. — Не богато. Но с умом.
— Это комплимент? — спросила она.
— Это редкость, — ответил он.
Потом помялся, что для Этьена Даммара вообще было почти подвигом.
— Если тебе нужна будет тонкая кожа… я могу прислать. Не как отцу. Как делу.
Анна замерла.
Рено перевёл взгляд с неё на тестя.
Беатриса, услышав это, даже не стала скрывать интереса.
— Хорошую? — спросила она сразу.
— Хорошую, — ответил Этьен.
— Не дешёвую.
— Конечно.
— Тогда присылайте.
Он усмехнулся краем рта.
— А вы, госпожа Беатриса, и правда страшная женщина.
— Потому и дом стоит.
Анна смотрела на отца.
И вдруг ясно поняла: это и есть примирение. Не слёзы. Не объятия. Не “прости меня, дочка”. А предложение дела. Признание через то, что он умеет лучше всего — через товар, дорогу, выгоду.
Для него это было почти как сказать “я горжусь”.
И этого было достаточно.
Они уехали к вечеру.
Не быстро. Не радостно. Но уже без того камня, с которым приехали.
Матильда, стоя у окна, шёпотом спросила:
— Это были твои отец и мать?
Анна кивнула.
— И они теперь хорошие?
Анна подумала.
Потом ответила честно:
— Они стараются.
Матильда серьёзно кивнула.
— Это уже немало.
Рено, стоявший рядом, перевёл взгляд на дочь.
— Кто тебя научил так говорить?
— Бабушка Беатриса, — без тени сомнения ответила девочка.
Из горницы донеслось сухое:
— Неправда. Я просто говорю громко, а вы запоминаете всё лишнее.
И весь дом расхохотался.
Лето пришло быстро.
Не плавно. Не нежно.
Однажды утром они просто вышли во двор и увидели, что трава уже стоит густая, зелёная, яркая, а под стеной дома цветёт дикая мята, которую ещё недавно никто не замечал. Бочки больше не ловили талую воду — теперь в них собирался дождь. Окна распахивали настежь. Под навесом работали в закатанных рукавах. На тропе к нижнему двору стало сухо. И запахи изменились: меньше дыма, больше травы, кожи, горячего дерева и солнца.
Дом окончательно ожил.
Под навесом теперь висели уже не только перчатки и кошели, но и первые короткие дорожные жакеты, тонкие женские жилеты на меховой подкладке, мужские ножны из мягкой, но крепкой кожи, поясные сумки, детские капюшоны. Они не делали много. Не могли. И не пытались. Каждая вещь шла через руки, через взгляд, через упрямство. За ними теперь ездили специально. Не толпой. Не криком ярмарки. Точно. По рекомендации.
Анна именно так и хотела.
Эксклюзив. Не лавка на каждом углу.
Когда во двор въезжал новый заказчик, Жеро всегда первым делом расправлял плечи и ходил с таким видом, будто лично изобрёл весь этот достаток. Алис уже умела без подсказки различать, кто приехал “просто посмотреть”, а кто — платить. Мартен больше не ворчал на каждую новую идею и сам однажды предложил сделать для дорогих заказов клеймо дома — маленький знак на подкладке.
Рено работал рядом с ней. Не как хозяин над душой, а как равный. И это было самым сильным доказательством того, кем она стала здесь.
По вечерам они иногда сидели на крыльце вдвоём, глядя, как над горами густеет синий летний сумрак. Матильда спала в доме, уткнувшись в Лиз. Из горницы доносился голос Беатрисы, которая по привычке бранила Жеро за всё сразу, даже если тот был виноват только в половине. И Анна в такие минуты думала, что никогда не знала такого простого счастья.
Не лёгкого.
Не безоблачного.
Настоящего.
Однажды, в один из таких вечеров, когда весь двор пах тёплым сеном и кожей, Рено вдруг спросил:
— Ты замечала, что мать стала с тобой мягче?
Анна тихо фыркнула.
— Если это мягкость, то я боюсь представить, какой она была до моего приезда.
— Хуже.
— Я заметила.
— Нет. Не заметила.
Он обнял её одной рукой, притягивая ближе.
— Когда ты только приехала, она смотрела на тебя так, будто заранее примеряла, сколько дров уйдёт на твою глупость.
— А теперь?
— А теперь она вчера спорила с Гуго, потому что тот назвал тебя “хитрой бабой” вместо “умной”.
Анна повернулась к нему всем телом.
— Ты сейчас врёшь.
— Нет.
— Она правда за меня спорила?
— Почти подралась.
Анна несколько секунд молчала. Потом тихо засмеялась и уткнулась лицом ему в плечо.
— Господи. Я растрогана до слёз.
— Не надо. Мать этого не любит.
— Я тоже. Но, кажется, уже поздно.
Он поцеловал её в макушку.
— Поздно, — согласился он.
Осень пришла густая, золотисто-ржавая, с запахом яблок, дыма, сырой коры и земли.
И вместе с ней пришло ещё одно знание.
Анна поняла это не сразу.
Сначала — слабость по утрам. Потом — странная тошнота от запаха сырой овчины, которую она прежде переносила спокойно. Потом — желание спать днём. Потом — задержка.
Она сидела тогда на краю кровати, держа в руках собственный пояс, и смотрела в окно на мокрый двор так, будто там должен был быть написан ответ.
Рено вошёл без стука — как всегда — и сразу остановился.
— Что?
Анна подняла голову.
— Я… думаю.
— Опять?
— На этот раз по делу.
Он подошёл ближе.
Сел рядом.
Посмотрел ей в лицо.
И вдруг его взгляд изменился ещё до слов.
— Ты уверена?
Она медленно кивнула.
— Почти.
Пауза.
Потом он взял её руку.
Очень осторожно.
Будто боялся спугнуть.
— Почти — это уже много, — сказал он тихо.
Анна нервно засмеялась.
— Я, кажется, впервые в жизни не знаю, радоваться мне или ругаться.
— Сначала можешь ругаться. Потом порадуешься.
— Очень мужской подход.
— Практичный.
Она уставилась на него.
— Ты это сейчас у меня украл?
— Всё лучшее — от жены.
И вот тогда она всё-таки рассмеялась по-настоящему. С облегчением. С дрожью. И только потом, уже через смех, почувствовала, как глаза щиплет.
Рено притянул её к себе.
Без слов.
Просто крепко.
И в этой тишине она поняла: да. Что бы ни было дальше — оно уже не страшно.
Когда Беатриса узнала, она сначала молчала так долго, что Анна успела мысленно выстроить целую речь о праве женщин на собственное тело, дом и ошибки. Потом свекровь встала, подошла ближе, положила ладонь ей на живот — коротко, почти деловито — и сказала:
— Значит, теперь мне надо успеть научить тебя не только зарабатывать, но и сидеть спокойно.
— Я не умею сидеть спокойно.
— Значит, начнёшь. Ради разнообразия.
Потом повернулась к сыну:
— А ты не стой дубом. Порадуйся как-нибудь. Только не глупо.
Рено, к изумлению Анны, действительно улыбнулся. Так открыто, что даже Матильда, стоявшая у двери, ахнула и сразу зажала себе рот ладонью.
— Я могу сказать? — спросила она.
— Говори, — разрешила Беатриса, уже заранее с видом женщины, которая готовится к очередной неожиданной правде из детского рта.
Матильда торжественно объявила:
— Я буду старшая.
Анна рассмеялась сквозь слёзы.
— Да, будешь.
— И Лиз тоже.
— Ну это уж как она заслужит, — пробормотала Беатриса.
Зима пришла мягче прежней.
И дом встретил её не так, как год назад. Стены не свистели. Углы не дышали ледяной сыростью. Подушки были плотные, тёплые, пахнущие травами. В кладовой стояли запасы, уложенные с умом. Под навесом ждали отправки два дорогих заказа. На крюках висели дорожные куртки, уже по рисунку узнаваемые как “работа Монревелей”. У ворот лежал плотный настил. Вода была ближе. Тепло — лучше. Люди — спокойнее.
И в середине этого дома была Анна.
Не девчонка, которую привезли в горы с позором, не растерянная чужая душа в чужом теле, не временная невестка с характером.
Женщина, на которой всё теперь держалось не меньше, чем на самой Беатрисе.
Роды начались ночью.
Не бурно.
Тяжело.
Долго.
Дом не спал. Матильду забрали к Алис. Жеро дважды чуть не умер от тревоги на дворе и был отправлен колоть дрова, чтобы не путаться под ногами. Рено сначала метался, потом сжал зубы и делал всё, что ему говорили. Беатриса была рядом всё время — жёсткая, спокойная, страшная в своей сосредоточенности, как сама судьба, если бы у неё были сильные руки и острый язык.
Анна потом плохо помнила многое. Боль. Пот. Тяжёлое дыхание. Руку Рено в своей ладони. Голос Беатрисы: “Не смей сейчас сдаваться, я в тебя слишком много вложила”. Смех сквозь слёзы. И вдруг — крик. Новый. Тонкий. Яркий. Такой, от которого весь дом как будто распахнулся изнутри.
— Девочка, — сказала Беатриса через мгновение, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то хрупкое. — Упрямая. Хорошая. Наша.
Анна плакала и смеялась одновременно.
Рено сидел рядом, белый как мел, и смотрел на ребёнка так, будто видел чудо, которое почему-то решили доверить именно ему.
Матильду пустили утром. Она вошла тихо, с Лиз под мышкой, посмотрела на свёрток в руках Беатрисы и шёпотом сказала:
— Она маленькая.
— И слава Богу, — пробормотала Беатриса. — Хватит нам в доме одного Жеро.
— Она красивая, — добавила Матильда.
Анна улыбнулась.
— Это ты из вежливости?
— Нет. Просто она на тебя похожа. И немножко на папу. Значит, красивая.
Рено рассмеялся и наконец-то поцеловал Матильду в макушку.
Беатриса посмотрела на всех сразу. На сына. На внучку. На новорождённую. На Анну, бледную, вымотанную, счастливую.
И вдруг сказала то, чего от неё не ждал бы никто:
— Ну вот. Теперь совсем дом.
Никто не ответил.
Потому что добавить было нечего.
Позже приехали родители Анны.
Не сразу после родов — чуть позже, когда дорога стала проходимой и можно было не бояться, что телега увязнет в снегу. Они вошли в дом осторожнее, чем в прошлый раз. Уже не как люди, приехавшие проверить чужую судьбу. А как те, кто понял: их дочь живёт не просто хорошо. По-настоящему.
Агнесса увидела ребёнка первой. Замерла. Потом медленно перекрестилась и, к удивлению самой себя, заплакала. Не горько. Тихо.
Этьен долго стоял у колыбели. Потом подошёл к Анне и, неловко, почти грубо от смущения, положил на стол маленький свёрток.
— Это… не подарок, — сказал он. — Это вклад.
Анна развернула.
Тонкая кожа. Лучшее, что у него было.
Она подняла на него глаза.
Он кашлянул.
— На будущее. Для дела. И для неё.
Анна улыбнулась.
Не детской улыбкой, которой когда-то пыталась от них чего-то добиться. Женской. Спокойной.
— Спасибо, отец.
Он кивнул.
И этого было достаточно.
Агнесса же, глядя, как Беатриса держит младенца уверенно и строго, вдруг тихо сказала:
— Я думала, её здесь сломают.
Беатриса перевела на неё взгляд.
— А я думала, она нас всех сломает. Как видишь, мы договорились.
Анна закашлялась от смеха так, что Рено сразу подал ей воду.
Матильда, сидевшая рядом с колыбелью, шёпотом рассказывала Лиз, что теперь в доме есть ещё одна дама и надо вести себя приличнее.
И именно в эту минуту Анна вдруг увидела всё сразу.
Не кусками.
Не через страх.
Не через борьбу.
А целиком.
Дом.
Большой стол.
Свет от огня на брёвнах.
Шкуры и тёплая кожа под навесом.
Запах хлеба, молока, можжевельника и дыма.
Беатриса с ребёнком на руках — суровая, довольная, не признающая этого вслух.
Этьен, стоящий в стороне так, будто сам до конца не верит, что гордится.
Агнесса, наконец-то смотрящая на дочь без стыда.
Матильда у колыбели.
Рено — рядом с ней, так близко, что даже в тишине чувствуется его тепло.
И она сама — не в центре сцены, а в центре жизни, которую когда-то считала наказанием.
Она больше не была лишней.
Не была чужой.
Не была той девчонкой, которую везли в горы как неудобный груз.
Она стала сердцем этого дома.
И он — этот упрямый, дымный, суровый, живой дом Монревелей — принял её окончательно.
Рено коснулся её пальцев под столом.
Тихо.
Незаметно для других.
Она переплела свои с его.
Беатриса тут же, не поднимая глаз, сказала:
— Не шушукайтесь руками, я и так всё вижу.
Анна рассмеялась.
И весь дом — большой, тёплый, уже совсем свой — словно выдохнул вместе с ней.
Потому что всё наконец стало на место.
***
Эпилог
Прошло три года.
Дом больше не казался большим.
Он стал… своим.
Не в том смысле, что к нему привыкли.
А в том, что он уже не был местом, где живут.
Он был местом, где держится жизнь.
Утро начиналось шумно.
Не с тревоги, как когда-то.
Не с тяжёлого ожидания.
С детей.
— Мама! Она опять! — раздалось с порога.
Анна даже не открыла глаза.
— Кто “она”?
— Она! — возмущённо повторил тот же голос. — Съела моё!
— Что “моё”?
— Всё!
Анна медленно выдохнула.
И только потом открыла глаза.
Комната уже была залита светом. Летним, тёплым, мягким, с золотистой пылью в воздухе. Окно распахнуто, занавесь чуть колышется, и в комнату тянет запахом травы, солнца и тёплого дерева.
Рядом было пусто.
Конечно.
Она усмехнулась.
— Мамааа!
— Иду, — отозвалась она.
Поднялась.
Потянулась.
И на секунду замерла.
В отражении в полированном куске металла, который заменял зеркало, на неё смотрела женщина.
Не та.
Не прежняя.
Сильная.
С мягкими линиями лица, но твёрдым взглядом. Волосы светлые, собраны быстро, но аккуратно. На шее — тонкая цепочка, которую она когда-то сделала сама, просто из желания попробовать. Руки — уже не просто ловкие. Рабочие. Сильные.
И — спокойные.
— Мама!
— Я сказала, иду!
Она вышла в коридор.
И сразу попала в жизнь.
На полу — разбросаны кусочки ткани. На лавке — две маленькие фигурки, похожие как отражение в воде. Одинаковые светлые головы, одинаково нахмуренные брови, одинаково задранные носы.
И одинаково упрямые.
— Она взяла мою ленту!
— Это моя лента!
— Ты вчера её уже брала!
— А ты сегодня!
Анна остановилась в дверях.
И просто посмотрела.
Близнецы.
Её.
Светлые, голубоглазые, с этими смешными, почти дерзкими морщинками на носах, когда они злились.
Иногда она ловила себя на мысли, что это почти нечестно.
Вот так.
Две.
Сразу.
И обе — такие.
— Стоп, — сказала она спокойно.
Девочки замерли.
Медленно повернули головы.
— Мама.
— Что происходит?
— Она…
— Я…
— Я слышу только шум, — перебила Анна. — По очереди.
Одна сразу показала пальцем.
— Она взяла мою ленту!
— Она врёт! Это моя!
Анна подошла ближе.
Присела перед ними.
Взяла ленту.
Повернула.
— Это новая.
— Да!
— Я её нашла!
— Я её первая увидела!
Анна посмотрела на них.
И вдруг усмехнулась.
— Потрясающе.
— Что?
— Вы сейчас спорите как взрослые.
— Мы не взрослые!
— Пока нет.
Она поднялась.
И, не глядя, разделила ленту ножом на две ровные части.
Девочки замерли.
— Вот, — сказала она. — Теперь у каждой своё.
Пауза.
— Но она будет такая же!
— Конечно.
— Это нечестно.
— Это жизнь.
Они переглянулись.
И вдруг… согласились.
— Хорошо.
— Тогда нормально.
Анна едва сдержала улыбку.
Беатриса, стоявшая у очага, не сдержала.
— Это не дети, — сказала она. — Это наказание за характер.
— Мой или их?
— Ваш общий.
Анна усмехнулась.
— Тогда я понимаю, откуда это.
— Не наглей.
— Я учусь у лучших.
Беатриса фыркнула.
Но в её взгляде было тепло.
Спокойное.
Уже не скрываемое.
Во дворе было светло.
Сухо.
Тепло.
Работа шла.
Не суетливо.
Уверенно.
Под навесом висели изделия — не много, но каждое было таким, что за ним приезжали.
Жеро спорил с каким-то молодым помощником, доказывая, что он “с самого начала знал, что всё так и будет”.
— Ты тогда вообще ничего не знал!
— Я чувствовал!
— Ты ел!
— Это тоже часть процесса!
Алис только закатила глаза и продолжила шить.
Мартен молча проверял швы.
Рено стоял у стола.
И, как всегда, чувствовал её раньше, чем видел.
Он поднял голову.
И их взгляды встретились.
Без слов.
Но этого было достаточно.
Он подошёл.
— Ты опять делишь имущество?
— Я предотвращаю войну.
— Получается?
— Пока да.
Он посмотрел на девочек, которые уже мирно сидели рядом и что-то шептали друг другу.
— Ненадолго.
— Я не питаю иллюзий.
Он усмехнулся.
И провёл рукой по её спине.
Легко.
Привычно.
Как будто это было всегда.
Анна поймала его пальцы.
На секунду.
Сжала.
И отпустила.
— У нас сегодня заказ, — сказал он.
— Я знаю.
— Большой.
— Я видела.
— Ты довольна?
Она посмотрела вокруг.
Дом.
Люди.
Работа.
Дети.
Он.
И вдруг поймала себя на том, что не ищет подвоха.
Не ждёт, что это исчезнет.
Не сравнивает.
Просто…
живёт.
— Да, — сказала она тихо.
— Это редкость.
— Теперь нет.
Он посмотрел на неё.
И в этом взгляде было всё.
Гордость.
Спокойствие.
И то самое — взрослое, глубокое чувство, которое не нужно называть.
Иногда, по вечерам, когда дом затихал, когда дети уже спали, а огонь в очаге дышал ровным теплом, Анна ловила себя на странных мыслях.
О прошлом.
Не с болью.
С удивлением.
Она вспоминала ту себя.
Ту девчонку.
Капризную.
Резкую.
Недовольную всем.
И иногда — смеялась.
— Ты чего? — спросил однажды Рено.
Она покачала головой.
— Вспомнила, какой была.
— И?
— Ужас.
— Не был.
— Был.
— Нет.
— Ты меня тогда не знал.
— Я и сейчас не всё знаю.
Она фыркнула.
— Повезло тебе.
— Да.
Он притянул её к себе.
— И мне.
Анна закрыла глаза.
И вдруг поняла.
Она больше не хочет назад.
Не потому что там было плохо.
А потому что здесь — её.
С её ошибками.
С её характером.
С её жизнью.
И даже если иногда внутри просыпается та прежняя — капризная, недовольная, резкая — она уже не страшна.
Потому что теперь она умеет жить.
По-настоящему.
И выбирать.
Каждый день.
Оставаться.
И быть.
— Мама, смотри!
Анна обернулась.
Одна из девочек стояла на крыльце, держала в руках криво сшитую кукольную курточку и сияла.
— Я сама!
Анна подошла.
Присела.
Провела пальцами по шву.
Неровно.
Смешно.
Живо.
— Хорошо, — сказала она.
— Правда?
— Правда.
Девочка расплылась в улыбке.
Та самая морщинка на носу.
Та самая упрямость в глазах.
Анна улыбнулась в ответ.
И подумала:
да.
Вот теперь — всё правильно.
И это уже не изменить.
Никогда.