Когда папа умер, а я во всех смыслах и без всяких сомнений все еще была его дочерью, я начала раз в неделю ездить в городскую оранжерею. Семь раз, по понедельникам, я отправлялась на городском трамвае греться в застекленном здании, где обитало множество растений. Никто не предупредил меня, что тяжелые и горькие потери могут вылиться в самые заурядные неприятности вроде климатического дискомфорта. В книжках я такого не видела, поэтому оказалась не готова к тому, что поток ледяного холода расползется по всем моим венам и по всему телу. Я не знала, что моим траурным одеянием станут лыжные перчатки и флисовая куртка.

Семь понедельников я просидела под сверкающим куполом, под листьями размером с крыло самолета. Я нежилась в лучах зимнего солнца, хоронилась под перистыми ветвями пальм и саговника. Пока я погружалась в себя, вокруг распускалась во всей красе ажурная листва и лианы проникали мне в душу, связывая мое горе. Лепестки и листики шелестели в такт моим мыслям – тихо, тихо.

Семь раз после папиной смерти, по понедельникам, я приходила в этот стеклянный храм, чтобы побыть рядом с растениями и ощутить их насыщенную испарину. Теперь с некоторым удивлением и даже грустью я понимаю, что люди, особенно «неверующие» и не соблюдающие традиционные ритуалы, скорбят в самых неожиданных и даже странных местах. Все мы примерно представляем себе, что бывает, когда умирают наши близкие, однако наши представления зачастую оказываются неверными – по меньшей мере неполными, – ибо каждый скорбит по-своему, а следовательно, по-своему переживает утрату.

Когда папа умер, а я во всех рассказанных им и мною историях всё еще была его дочерью, мне пришлось заняться организацией похорон. Он вернулся ко мне через неделю после смерти, на Рождество, в пурпурном бархатном мешочке. Похоронное бюро отправило прах прямо на кладбище, и он ожидал нас у стойки администрации, в мешочке, настолько напоминающем чехол Crown Royal для игры «Подземелья и драконы», что я бы не удивилась, услышав внутри стук игральных костей. «Посмотрите, пожалуйста», – сказала Мария, наша распорядительница, предлагая мне проверить имя на урне, находившейся в мешке. Да, это мой отец, кивнула я, глаза мои наполнились слезами, и зал с черными стульями, а также сидевшие на них сыновья утратили четкие очертания.

Когда отец покинул эту планету, а я оставалась его дочерью на Земле, к нам приехал из Англии его брат, намного моложе него. Он привез кое-какие новости. На нашей семье лежит проклятие любви, поведал мне дядя Р. Как он сказал, проклятие действует уже шесть поколений. Дяде это сообщила Анита, швейцарский медиум. Если верить Аните, шесть поколений назад один из наших предков сбросил свою жену с утеса. Отсюда духовные проблемы у нас, его потомков. Мы несем бремя его злодеяния, поэтому наш удел – супружеские измены, несчастливые браки, хлопоты с нездоровыми пристрастиями и необходимость терпеть равнодушие близких. Нам всегда будет трудно выражать свои чувства, а наши романы всегда будут нервными и сложными. Следовательно, мы способны любить и быть любимыми лишь ненадолго или на безопасном расстоянии. Умирать, по всей вероятности, нам придется в одиночестве. Проклятие, обрушившееся на головы моего любвеобильного деда и склонного к случайным связям, неугомонного холостяка дядюшку Р., по-видимому, нашло свою нишу еще и у католического священника, которому исповедовался убийца, но на сей раз потомков не осталось.

Дядя прилетел в Торонто на папины поминки. За несколько дней до его приезда из-за рекордных морозов наш котел вышел из строя, отчего лопнули трубы, и пока ремонтники вскрывали стены, мы все сгрудились вокруг переносного обогревателя на пахнувшей рекой кухне. В свете вопросов о жизни и смерти арктический холод в нашем доме казался мелкой неприятностью, но, возможно, я так сильно мерзла именно из-за этих проблем. Я знала, что мой дядя относится к тем, кто верит в призраков, населяющих офисный подвал и оказывающих влияние на работу. Поэтому я ожидала, что он предложит план освобождения от проклятия, пока мы все дрожали от холода. По меткому и грустному выражению Марлона Джеймса, я вступила в «погребальные годы», и, по-моему, неплохо было бы похоронить по всем правилам всё лишнее, что скопилось во мне и моей семье, все повторяющиеся схемы и конфигурации, все травмы и наследие, предшествовавшие моему рождению и с недавних пор включающие генеалогическую тень, которую я, быть может, невольно таскала за собой. Однако дядя расправил у меня на плечах шерстяной плед и перевел разговор на другую тему.

Больше о проклятии не вспоминали. Через несколько дней мой мистически ориентированный дядюшка вернулся в Сассекс, первые ласточки прилетели на южное побережье Британии на месяц раньше, чем обычно, и воздух наполнился ароматами преждевременно распустившихся цветов, подрывая сохранившуюся еще кое у кого веру в предсказуемость смены времен года.

Когда мой отец умер, а я всё еще была его дочерью, несмотря на все проклятия и благодати, я размышляла о любви.

Когда мой отец умер, а я всё еще была его дочерью, задававшей вопросы о любви, я превратилась в детектива. Моей задачей было, хоронясь под папоротником, докопаться до корней проклятия страшной привязанности, и я полагала, что это имело какое-то отношение к тайне моей бабки по отцу, ирландки Карлинн Мэри Галлахер, которая не дожила до старости и о чьей жизни мы мало что знали. Отец, выросший в приюте, почти никогда о ней не говорил. На все мои расспросы о его детстве он отвечал: «Давай поболтаем о чем-нибудь другом». Всё, чем я располагала, – это ее имя, фотография величиной с квадратик шоколадки и кое-какие разрозненные комментарии моего дяди и папиной ныне покойной приемной матери. В частности, у меня в памяти сохранилась одна фраза, которую дядя повторил во время своего недавнего визита. Она была в депрессии. У нее были проблемы. Что-то было не так.

Не зная ничего о бабушке, я ощущала волнующую близость с ней, чуть ли не больше, чем с кем-либо еще. Она стала для меня воплощением всего неизвестного, всего клубка чувств, который надо было размотать до конца, если я хотела разобраться в истории своей семьи и происхождении наших призраков.

Я начала работу по восстановлению родословной, чтобы придать форму призраку матриарха и вытащить его из безмолвия, стершего из нашей семейной памяти стольких женщин. В былые времена я бы корпела над микрофильмом, копалась бы в старых коробках, соскребала бы грязь с легендарных надгробий. В наши дни ничего не стоит стать детективом, раз – и готово. За несколько часов я разыскала бабушкины свидетельства о браке и смерти, а также узнала, что она не всегда была призраком, чьи отношения со счастьем складывались нелегко. Когда-то она была ребенком (Челмсфорд, 1904), старшим из трех детей, причем из двух младших лишь один достиг взрослого возраста; ребенком, который превратился в девушку, которая превратилась в женщину; женщиной, которая влюбилась, забеременела (1929), вышла замуж по необходимости (Паддингтон, 1929), родила сына – моего отца (1929), меняла подгузники, ухаживала за ним, когда он тяжело болел свинкой, ее бросил бабник-муж, всячески скрывавший факт своего брака и наличие у него ребенка, она отдала сына в чужую семью на воспитание (1933), замуж больше не выходила, других детей не имела и в возрасте сорока пяти лет скончалась (Сент-Панкрас, 1959).

Самые что ни на есть голые факты биографии. Может, она любила джаз, пикули Branston, непрактичные дорогущие туфли и детективные романы. При столь скудной информации моей следующей целью было найти кого-нибудь, возможно по фамилии Галлахер, кто мог бы ее знать. Хотелось бы получить эпизод из жизни, воспоминание, еще одну фотографию, а также ответ на вопрос: есть ли хоть крупица правды в небрежном замечании моего дяди об ее душевном здоровье? И можно ли найти в этой истории что-нибудь о тех парах депрессии/тревожности, которые, вероятно, проникли в наши гены и передались моему отцу, мне и моему младшему сыну?

Когда мой отец умер, а я всё еще оставалась его дочерью, скорбящей и задающей вопросы, я размышляла о слове. Слово это, югэн (в японском оно описывает состояние «смутной», «внутренней» тайны), вызывает тревогу, которая время от времени возникала у меня еще в детстве. Наша семья являла собой маленькую группку со странными обычаями. Раз в несколько лет мои родители складывали пожитки в минивэн и переезжали на новое место, под стать беглым преступникам. Когда мне было четыре года, мы покинули Англию, за одну ночь ликвидировав свое прошлое и друзей. Что вынуждало семью вести такой образ жизни, будто ей необходимо исчезнуть? Почему мы всегда так себя вели – игнорируя общепринятые правила? Я не знаю. Повзрослев, я предположила, что людей формирует и питает нечто, чего они четко не осознают, что невидимо и неслышно передается через атмосферу семьи.

Когда мой отец умер, а я всё еще была его не ведающей сомнений дочерью, передо мной лежала белая картонная коробочка. Я получила набор для анализа ДНК с инструкцией и договором, включавшим условия соблюдения тайны персональных данных и следующий пункт: «Воспользовавшись нашими услугами, вы можете узнать о своей семье нечто новое, что невозможно будет изменить». В конце января 2019 года я плюнула в пластиковую пробирку и положила ее обратно в коробочку.

Не могу представить, чтобы я выражала фетишистские восторги по поводу своей этнической принадлежности и генетических предшественников. Я не испытывала ни малейшего желания «[определить] точные ингредиенты» моего «европейского генетического коктейля» (Джошуа Уайтхед) и вовсе не тосковала «об аристократических корнях» (Саидия Хартман). Я выросла в семье, где национальности смешаны, и взрывоопасные идеи расовой чистоты с шовинистическими рассуждениями о родовом единстве были мне чужды. С малых лет я замечала, что японцы не воспринимают меня как полноправную японку с легко узнаваемой идентичностью, не считают меня своей. Белые, замечала я, видели во мне «настоящую азиатку». Я привыкла к противоречивым реакциям. Это было повсеместно. Если у нас, полукровок, и есть какая-то выдающаяся способность, так это способность к боковому зрению, умение считывать второй план биографий и рыскать по обочинам индустрии наследственности с чересчур узким взглядом на мир. Нам известно, что мир это непрерывное множество противоположностей и слова «мой народ» и «мои корни» порой перемешиваются в вавилонском столпотворении.

Я отослала коробочку со своим заплеванным запросом. Заказ был предоплачен. Я не ждала ничего из ряда вон выходящего. И ни на секунду не задумалась, что могут быть пересмотрены незыблемые, как я полагала, факты истории о моем происхождении и обо мне самой.

Когда мой отец умер, а я всё еще оставалась его дочерью в будни и выходные, я уехала в горы пожить в одиночестве. То, что мне предстояло проверить, кинули в мой почтовый ящик, когда я находилась в комнате одна, на высоте 4500 футов над уровнем моря. То, что я увидела, являло собой разделенный пополам кружок. Я унаследовала по половине набора ДНК от каждого из родителей, но в отцовской половине не оказалось ничего общего с генетической историей моего отца – во всяком случае, с той, о которой мне говорили.

Это ошибка, решила я. Компьютерный глюк. Я несколько раз бездумно обновила страницу, словно курсор был кнопкой «крутить барабан» в игорном автомате и можно было рано или поздно выстроить ряды вишенок, шоколадок и лимончиков в том или ином порядке. Страница своего вида не поменяла.

Маме нравилось рассказывать мне, как она нашла плывущего по реке младенца – меня. Я лежала в огромном румяном персике, и когда я появилась – потерянная, перепачканная крошка, – мама просто обязана была отнести меня домой и вымыть.

Она пересказала мне эту историю раз десять, а то и двадцать, прежде чем я поняла, что это сказка о Момотаро, одна из самых известных в японском фольклоре, мукаси банаси. В той легенде Момотаро является на землю, чтобы стать сыном бедных бездетных супругов, которые денно и нощно сетовали на свою судьбу оттого, что остались без ребеночка. И вот благодаря Момотаро состарившиеся уже муж с женой вновь помолодели и обрели счастье. От радости они совсем потеряли голову, не знали, за что хвататься и куда присесть.

Из этой истории – единственной связанной с моим рождением, которую мама мне рассказала, – я узнала: семья может образоваться по воле случая, как результат чьих-то удивительных проделок. По случайному стечению обстоятельств ребенок может оказаться у любых дверей. В некоторых сказках явно чувствуется рука человека, но эту, думала я, должен был написать фруктовый сад. Лишь однажды я вслух спросила, как это – родиться на свет столь чудесным образом, как Момотаро: Мама, а Момотаро не страшно было плыть неизвестно куда по быстрой реке в персиковой косточке, в полной темноте?

«Вот именно, позвольте мне с ним поговорить», – думала я, слушая диалог домовых воробьев, заблудившихся в павильоне пальм. Я снова пришла в оранжерею, на забронированную несколько месяцев назад индивидуальную экскурсию. Мое прошлое обваливалось, обнажая корни, неплохо было бы закрепить его в почве.

Подняв голову, я посмотрела на стеклянный потолок и представила себе пожар 1902 года, языки пламени, пожиравшие прежний купол. В течение нескольких минут «за причудливым перезвоном тысяч разбитых стекол, которые летели вниз с потолка, не был слышен треск огня», писала тогда Ottawa Journal. Многие растения сгорели дотла, а само строение превратилось в «груду обломков». В 1910 году оранжерея опять открылась, и новые зеленые жильцы стали мало-помалу пускать корни.

Пришел старший садовник – мускулистый, коротко стриженный мужчина с дежурной улыбкой, – и на этот раз хорошо накачанные руки ему пригодились для того, чтобы объяснить, каким образом к павильону пальм пристроили боковые оранжереи. Я проследовала за ним в павильон тропического ландшафта, где он показал мне редкий экземпляр саговника. Затем – в павильон засушливого пояса, где меня познакомили с ферокактусом пурпуровым и денежным деревом, которые соседствуют вот уже полвека. Я старалась сосредоточиться на его речи, но блики света, проникающего с белого неба сквозь окаймленные грязью окна, были такие яркие, слишком яркие, чтобы можно было сфокусировать внимание на чем-нибудь одном. Вы можете увидеть бурый налет на алоэ … мы оставляем верхний слой. Под всем этим – старые желтые листья… дефект… Его ровные фразы плыли над моими скачущими мыслями, улетая ввысь к сверкающему потолку.

«Я уверен, что растения всё чувствуют, поэтому никогда этого не скажу», – шепотом ответил старший садовник, когда я спросила его, есть ли у него любимчики в садах.

Все это извлекалось из какого-то туманного пространства. Подробности, которые она припоминала. Рваная цепь событий. Ее рассказ состоял из каких-то отдельных эпизодов. Но меня настораживало кое-что другое – заминки и нерешительность.

NPE – это сокращение для NON-PATERNITY EVENT, что значит «незаконнорожденность». Одна из кривых дорожек, на которую может завести вас жизнь. И вот я оказалась в компании людей, совершивших случайное открытие, среди тех, кто с трудом пытается устоять на ставшей вдруг зыбкой почве.

Мама, конечно же, не разбиралась в общепринятых аббревиатурах и обновленных терминах, которые могли бы упростить или хотя бы упорядочить повествование. За точные термины можно было бы держаться, как за перила. В ее же рассказе царила сумятица из приемных, больничных палат и отгороженных ширмами кроватей. В нем присутствовали врачи и инвазивные процедуры. Прозвучал вердикт о вероятном мужском бесплодии и невозможности так называемых «естественных путей» из-за осложнений после перенесенной в детстве свинки. Там фигурировали перепуганная женщина и ее муж, который шепотом успокаивал ее.

В поисках новой информации я написала папиным единокровным братьям. Делиться новостью не хотелось. Не то чтобы я ожидала получить в ответ негативную реакцию. Мой страх был примитивнее: вдруг их отношение ко мне изменится? Пусть даже в самой малой степени, так что никто другой и не заметит, – я-то замечу. Оба ответили сразу с самой искренней поддержкой и тем самым развеяли все мои тревоги. «На наши чувства и любовь друг к другу это никак не влияет», – писал дядя А., самый младший папин брат. Дядя Р. ответил примерно так же: «Слегка шокирован, но, по сути, это ничего не меняет». Интересно, ему стало легче от того, что надо мной больше не висит якобы передающееся из поколения в поколение семейное проклятие – биологически предопределенный «злой рок»? Об этом он умолчал.

Вопрос о том, не припомнят ли они чего-либо не совсем обычного, так или иначе связанного с Харли-стрит, не вызвал быстрой реакции, однако позже, через несколько дней, мне снова написал дядя А. «Поразительно, что́ может осесть в памяти. Сегодня утром у меня появились кое-какие проблески идей. Не так уж много, но теперь я и правда припоминаю, как твой отец примерно тогда, в 1969-м, сказал мне: „Нам надо съездить в клинику, проверить, почему у нас нет детей“. Ровно так и сказал. Это я помню точно. О чем дальше шел разговор, что еще упоминалось, не могу вспомнить».

Я представила себе, какие драматические события, должно быть, разворачивались на Харли-стрит в те дни, когда мужское бесплодие считалось чем-то стыдным, зачастую скрывалось, мужчин обычно не обследовали. Теперь вроде всё очевидно: они пошли проверяться на предмет «бесплодия жены», а анализы показали, что у моей матери проблем как раз не было. Вот откуда это всё будет хорошо.

Так у меня возникло предположение, что я была зачата с использованием донорского материала.

Я думала о маме той весной, когда сама разговаривала со своим анестезиологом, человеком пятидесяти с лишним лет в голубой бумажной шапочке, с выдающимися бровями. Держа в руках открытый блокнот и поглядывая в него, он задавал мне вопросы касательно моей истории болезни: Наследственные заболевания? Патологические реакции на медикаменты? Какие-либо болезни сердца? Вопросительных знаков становилось все больше. Я объяснила, что половина моей семьи – это наследственная тайна. Что мне известно только про мои еврейские корни и я не знаю, чего остерегаться. Отсутствие прошлого стало уже не просто личной загадкой, а медицинской проблемой. Он сжал мою руку.

Относись к этому как к расследованию, подумала я, когда анестезиолог провел меня через толстые двойные двери в операционную и велел лечь. Доктора и медсестры в масках стояли у операционного стола и внимательно смотрели на меня сверху вниз, пока я не перестала различать слова, так что воспринимала только ритм голосов.

Я оказалась под общим наркозом первый раз в жизни и – наклон, поворот, забытье – проснулась, дрожа под стопкой одеял. Той части меня, которая послужила приютом двум моим сыновьям, но позже стала источником острой боли, частых кровотечений и анемии, больше не было.

Медсестра тепло укрыла меня, а я смотрела вверх на подвешенный мешок капельницы с физраствором, пытаясь осознать, что произошло за время моего медицинского приключения, и представляя себе маму на моем месте. Я чувствовала запах соленой воды, лимона и мяты. Пока медсестра кружила по палате, я смогла расслышать, что мне оставили вырабатывающие эстроген здоровые яичники. Я дрожала так, что зубы стучали. Того и гляди, медсестра принесет мне младенца со словами оказалось, он был у вас внутри и я постараюсь держаться естественно и не выдать своей радости и волнения. Я скажу, что намерена произвести на свет еще одного. Но я знала, что она лишь покачает головой и ответит: Нет, это вряд ли. И я согласно кивну: Да, вероятно, вы правы.

Я думала о маме, когда меня, слегка ошалевшую от обезболивающих, перевезли отлеживаться на кровати, отгороженной хлипкой ширмой, почему-то в отделении патологии беременности; когда я чувствовала спокойствие сотен женщин, которые носят своих «еще-не-деток», в то время как открытое окно транслировало вести о зеленом, лихорадочно роскошном мире.

Открывая банку с папиными любимыми персиками – последнюю из наших запасов, которые мы хранили в буфете, когда папа был жив, – я подумала, что, скорее всего, не поняла смысла маминых слов. Я слегка подогрела персики в ковшике, помешивая сироп с темно-оранжевыми половинками. Обычно аромат выдергивал папу из глубокой дневной дремоты и заставлял выйти на кухню. Я выложила теплые персики с мороженым в сине-белую креманку и поставила ее на наш алтарь, призывая его вернуться.

Атмосфера лета 1969 года – тех месяцев, когда я была зачата, – была полна мистики. Бывают вещи, гласит мистика, которые невозможно постичь до конца.

Летом 1969 года, когда моя мама напевала песенку про мальчика из персика, человек впервые ступил на Луну, а 650 миллионов зрителей по всему миру наблюдали за ним. Это было время Стоунволлских бунтов и убийств, учиненных «Семьей» Мэнсона. Летом 1969 года музыкальный фестиваль на ферме в Бетеле, штат Нью-Йорк, собрал 400 000 человек. Столько же участников привлек Гарлемский фестиваль, и репортеры, надеявшиеся получить реплики знаменитостей насчет высадки человека на Луну, обнаружили, что этой аудитории нет никакого дела до астронавтов – «Нам не до Луны, лучше немного заработаем в Гарлеме». Атмосфера была пропитана духом сексуальной свободы. Первые строчки рейтингов в Великобритании занимала песня «Honkey Tonk Women». Это было торжество плодородия. Как говорил мой отец, Лондон стал «Обществом Вседозволенности»; он снял одноименный документальный фильм, для чего проинтервьюировал подростков на Карнаби-стрит и свою приятельницу Йоко Оно на тему ее ленты Bottoms («Ягодицы»), сценарий которой содержал единственную фразу: «Подпишем петицию за мир нашими ягодицами».

Отец писал в таком ключе: ломка бюрократического общества, ломка старых законов морали – единственная надежда движения. Броско. Звучно. Эффектная бунтарская риторика. Иногда он прибегал к сокращениям, принятым у начинающих журналистов, которые привыкли экономить слова, чтобы уменьшить счета за телеграммы. В то лето численность воинского состава американской армии во Вьетнаме достигла пика в 543 000 человек. Отец, путешествуя по стране с 1969 по 1970 год, оказался в самой гуще событий. Будучи военным корреспондентом, он хотел запечатлеть скрытую от официальной прессы жизнь Северного Вьетнама.

«Думаю, мы все предпочли бы прославиться не единственным красочным залпом фейерверка, а списком рутинных каждодневных дел», – написал он мне однажды, цитируя Нила Армстронга. Папа много думал о своем наследии, о том, что и кому он оставит после себя. Возможно, думал об этом больше, чем Армстронг.

Что касается своих следов на лунной поверхности, Армстронг вроде бы сказал: «Надеюсь, скоро кто-нибудь слетает туда и сотрет их».

Отец брал интервью и у вернувшихся после высадки на Луну астронавтов.

Мама считала, что в 1969-м было можно всё.

Атмосфера лета 1969 года была полна мистики. Все мои мысли занимал главный герой того времени, преследовавший меня повсюду, – мой тайный отец. Его присутствие повергало меня в состояние вечного возбуждения, порой сродни романтическому мороку. Когда он должен был появиться? Мне необходимо было узнать хотя бы, как его звали и из каких он краев. Но я, неопытный сыщик, не способна была разобраться с засевшей во мне тайной. Поэтому в конце мая 2019 года, по совету Б., я опубликовала в DNA Detectives пост, надеясь найти бесплатного помощника для моего расследования. Мне нужен был знающий, старой закваски, «папарацци по отцам». Почти тут же откликнулась одна женщина из Сан-Франциско, уже поднаторевшая в распутывании родственных связей и родословных, а также в проверке гипотез. «Ангел сыска». Мы составим фамильное древо, пообещала она и предупредила, что наши поиски будут проходить в несколько этапов.

Древо росло. Росло и ветвилось. Как будто его подкармливали хорошим удобрением. Но на самом деле за его ростом, за этой биографической реставрацией, стояла многочасовая исследовательская работа моей покровительницы. Каждое утро я просыпалась, бежала к своему рабочему креслу и в напряженном ожидании открывала мессенджер. Я не понимала причин такой самоотверженности моего ангела. Еще ни один посторонний мне человек, с которым я встречалась только на экране, не проявлял такой преданности, работая ради меня столь добросовестно. Может, ее саму усыновили? Всякий раз, когда я пробовала сойтись с ней поближе, побольше узнать о ней, она уходила от ответа или отвечала вежливо, но не вдаваясь в подробности, словно ей надо было поддерживать занятый розыском мозг в состоянии предельной сосредоточенности на выписанных именах мертвецов и сортировке моих недостающих генетических звеньев.

«По всей видимости, ангелы не обладают личными качествами и особенностями характера; они ни разу не попались нам на глаза», – пишет Элиот Уайнбергер. Скрытность моего ангела и эфирный характер наших отношений лишь добавляли ей святости. В моем воображении она парила под облаками, в платье из легкой материи, помогая всем, кто попадался ей на небесном пути.

В конце весны и начале лета 2019 года, по мере того как подрастало наше дерево, ее обновления стали для меня насущной потребностью, я предвкушала появление очередного побега.

Дерево опутало меня неизвестными ранее именами, ничего мне не говорящими датами, географическими названиями и историями. В частности, там оказались известный писатель, чьи романы расходились тиражами свыше пятисот миллионов экземпляров, филантроп, который всю жизнь заикался и основал специализированный центр помощи детям-заикам, доктор с длинными, как у Будды, мочками. Это же мои мочки, невольно вырвалось у меня, когда моя спасительница-детектив с дотошностью зоолога, собирающего скелет кита, рассортировала косточки моих предков и убедила меня броситься вниз с утеса кандидатов в мои отцы.

Если бы не копание по еврейской линии, объяснила она, процесс шел бы иначе. Длинная история эндогамии предполагала множество генетических совпадений между кузенами, и ни одно из них нельзя было связать с доказанным родством. Проблему усложняли перемены имен. Мы штудировали списки пассажиров и лиц, получивших гражданство, и мой ангел пыталась восстановить исходные фамилии. Коэны из Когенов, Когены из Коганов…

Мы кружили по заданной траектории. Идея себя исчерпала. Не сдаемся. Переходим на новый этап. На новом этапе требовались интуиция и воображение.

Я ждала. Разглядывала в зеркале свои уши с длинными мочками.

«Вы не помните ничего необычного или кого-то, кто показался вам необычным в детстве?» – поступил вопрос от моего ангела.

В апреле, когда стояла теплая, ясная погода и всё вокруг необратимо зазеленело, я предложила маме посидеть в саду. Я все дни напролет чего-то ждала – казалось, мы находимся в зале ожидания, но, возможно, я встречаю того, кто находится тут же, рядом со мной. Стоило мне попытаться заговорить прямо, в мамином голосе почему-то начинали звенеть стальные нотки, чувствовалось сильное желание защититься. Сидя с ней в саду, я решила не усложнять ситуацию: Давай просто наслаждаться хорошим деньком, яркими красками, глазеть на прохожих и их собак. Мама спрятала руки в лежавшую у нее на коленях леопардовую сумку LeSportsac.

Вскоре после того, как я рассказала ей о результатах моего теста ДНК, она стала носить в своей нейлоновой сумке пластиковые файлы с фотографиями. Ей начали сниться разные моменты из ее юности: вот она прикорнула у пруда рядом с домом ее матери и лежит щекой на теплом мху; вот она продает мороженое на рыбном рынке Цукидзи в Токио, и солнце светит ей в лицо. Она пересказывала мне свои сны чуть ли не ежедневно, а я внимательно слушала и понимала, что расспросами о моем рождении я словно открыла каналы ее прошлого.

Большинства фотографий из ее запасников я либо никогда не видела, либо видела их мельком. На многие годы закопанные в маминых архивах, никак не упорядоченные, они хранили историю ее жизни до моего рождения. Теперь они пробивались на свет божий из тайных хранилищ в ее квартире, рассказывая о семи бездетных годах брака моих родителей. «Летели те дни весело и беззаботно или тянулись в ожидании чего-то?» – гадала я.

Вот она в бикини, картинно разлеглась на капоте автомобиля; ест итальянскую еду на многолюдной веранде ресторана; позирует босиком на груде камней перед греческим храмом с дорическими колоннами и кариатидами, отражающимися в заиленной луже.

Иногда она задерживает взгляд на одной из фотографий и цокает языком, будто счетчик Гейгера, и я понимаю, что нам попался особенно яркий эпизод. Какие воспоминания навеяла ей эта ее игривая поза, эти желтые шорты с ажурным топом на фоне клумбы с роскошными каннами?

– Что ты так вцепилась в эту фотографию?

– Сама не знаю, – ответила она.

Я спросила маму, может ли она перебрать в памяти фото с пейзажами и выбрать самый красивый, по ее мнению. Она взглянула на меня – серьезно ли я? – и указала на фотографию, где она в красном коротком платье с цветочным принтом сидит на балконе, с которого открывается вид на Эйфелеву башню. У нее аккуратная короткая стрижка, она отвернулась от камеры.

У меня есть фото родителей в Токио, снятое в начале шестидесятых. Папа – бледный длинноногий англичанин – работал тогда «корреспондентом Canadian Broadcasting Corporation[4] на Дальнем Востоке». Мама была двадцатитрехлетней студенткой, изучала искусство, интересовалась модой и тусовками и не интересовалась правилами поведения. Она почти не говорила по-английски, но ей нравилось вертеться среди иностранцев. Младшую в семье, ее воспитывала овдовевшая мать и опекали шестеро старших сестер и братьев, которым ее кипучая, под стать солнечной, энергия казалась чем-то совсем непонятным. Старший из братьев настоятельно рекомендовал ей «не быть выскочкой». Трудно было бы ожидать, что она с ее привычкой всё оспаривать и нетерпимостью к респектабельности и «коллективному единству» останется жить в небольшом, консервативном и ксенофобском японском городе. Спустя двадцать лет я замечала, что она, в отличие от своих сестер, никогда не стоит по стойке «ноги вместе» и не носит «приличные» и практичные туфли.

Однажды в апреле, когда стояла теплая, ясная погода и всё вокруг необратимо зазеленело, я предложила маме посидеть в саду, и она показала мне фотографии, которые принесла в нейлоновой сумке, – и я поняла, что из всех этих снимков мне более всего интересны те, где мама запечатлена в каком-нибудь саду.

Через несколько дней после наших с мамой посиделок в саду я в роли таксиста везу по городу своих налопавшихся пиццы сыновей, выбирая неочевидные маршруты, и слушаю известную японскую художницу в передаче ВВС «Desert Island Discs» («Диски необитаемого острова»). Дети просят объяснить, почему об этой художнице нельзя говорить при моей маме. Они считают свою оба-тян большой оригиналкой – интересной и незаурядной личностью, человеком, который не любит, когда его задвигают на второй план. Она заставляет их нервничать, хотя они ее и любят.

– Какие-то там были терки, может, и что-то посерьезнее, чем недоброжелательность.

– А подробнее? – интересуются они.

Быстро пролетел апрель, мы отпраздновали Песах с родней мужа, и мой племянник исполнил традиционную песню про четыре вопроса, а сыновья отыскали афикоман, спрятанный кем-то в резиновом сапоге.

Я сидела в поезде и наблюдала за пожилым мужчиной с большими руками. Он размахивал ими влево и вправо, будто хотел объяснить: однажды я шлепнулся на скользкой дороге. Или: так я танцую, когда чувствую себя свободным и счастливым. Или: иногда мне кажется, что я серфер и поймал гигантскую волну.

В конце весны поезд вез меня в лес. Призрак моего отца витал в воздухе пока еще безликой и безымянной тенью, а я отправилась в поход. Поехала в дальние края, чтобы вместе с восемью незнакомыми мне художниками неделю заниматься ботаническими исследованиями.

Проект предполагал «проращивание». Ставился вопрос, может ли жизнь растений, помимо прочего, помочь нам переосмыслить наши отношения с природой, приблизить наше искусство к общемировым задачам. Мы планировали встретиться со специалистами по деревьям и цветам, с простыми фермерами, которые «выращивают еду», охотниками-собирателями и архивистами; понаблюдать не за культурными сортами растений, а за дикими видами в естественной для них среде – на лугах, в лесах и смешанных зонах.

Хозяйка нашей резиденции, художница и миколог, завалила весь свой дом баночками с трофейными крылышками бабочек и ящиками с останками животных, среди которых оказались черепа медведя и оленя, а также лисьи шкура и кости. Каждое утро мы маленьким стадом выдвигались в туман, шагали по тропам холмов Гатино, нарезали круги и спирали в облаке холода, по травянистым обочинам и чавкающей от влаги сырой земле, по болотам, заросшим шелестящим тростником и качающимся рогозом.

Я плелась за своими спутниками, нередко в самом хвосте, а они проявляли удивительную терпимость к моему феноменальному невежеству. Они завораживали меня своей осведомленностью, показывали мне ощетинившуюся почву, крошечных насекомых, которые крошечными ртами грызли листву, молодые ростки, храбро пробивающиеся сквозь подмороженный дерн, землю, которая уже начинала превращать то, что перегнило за зиму, в плодородный слой. Я послушно смотрела туда, куда меня направляли их глаза, слушала, как зовут каждое растение, и проникалась благотворным равнодушием леса.

Рождение новых ростков – результат торжества времени, тепла и света, а также напоминание о вечном движении в тихой земле. Распускается всё то, над чем всю зиму шла кропотливая работа. Как-то утром я присела на корточки, чтобы получше рассмотреть на губчатом лесном войлоке округлые густо-малиновые формы венерина башмачка, и словно провалилась в бездонную мягкость. Объятия зеленой сырости. Древняя история континента. В весенних лесах, среди кратковременных вспышек и почти незаметно поднимающих свои головки бутонов, раскрывается то, что было плотно упаковано и спрятано.

В день, когда мы пошли в Национальный гербарий – охлаждаемое помещение без окон, где стоит более шестисот застекленных металлических шкафов и хранится более миллиона обработанных образцов, – небо окрасилось в сиренево-серый цвет. Снаружи громоздились и разбухали темные грозовые тучи. Внутри, в глухом зале с климат-контролем, собрались мы, из-за белых перчаток на руках похожие на мимов. Перед нами на длинном столе, в строгом порядке, идеально ровные, будто только что из-под мультяшного катка, лежали «заранее отобранные экземпляры» растений. Мутовки листьев, сорванные, высушенные и придавленные к листу бумаги. Цветки, распластанные в момент самого пика цветения.

Как нам объяснили, листы гербария могли хранить «морфологию жизни», и нам предложили получше рассмотреть подготовленные гидом артефакты. Красиво аранжированные, они выглядели несколько странно. Для маленькой водоросли лист бумаги, в центре которого она располагалась, казался чересчур огромным, для объемистого одуванчика, растянутого под узкими тканевыми ленточками, – слишком тонким. Я обратила внимание на декоративный узор старательно уложенных по всей площади бумаги листиков-щупалец альпийского цветка, – слабая попытка человека разрушить иллюзию прозаичной деловитости, намек на напряженность хранителя, пытавшегося приглушить влияние искусства и любви.

Когда мы разглядывали по очереди все экспонаты, я почувствовала, сколь ограниченны возможности хранилища. Идентификация растений начиналась с волюнтаристского разрыва жизненных связей растения с локальными условиями и родной экосистемой. Выдернутые из контекста и привычной среды обитания («круга», по выражению Эмили Дикинсон) растения оказались в чужеродной обстановке. Очищенные от малейших примесей земли и песка.

Я видела, что художница маори, стоявшая рядом со мной, боролась с желанием коснуться рукой в перчатке бледного сухого растения с ее родины – из Фангары, из Новой Зеландии. Вид у нее был восхищенный и вместе с тем растерянный, и я чувствовала себя так же. Где жужжание насекомых, где порхающие птицы, теплая и влажная дымка, поднимающиеся от земли ароматы?

Мы ждали, что растения вот-вот переменят свое положение, в котором они застыли по чужой воле. В этом странном саду мы ждали, что растения вдруг начнут двигаться. Чтобы освободиться.

Я проснулась рано и увидела на крытой веранде нашу двадцатисемилетнюю руководительницу группы, радующуюся ласковому дождю. На ней была футболка с надписью «необщительна, но готова поговорить о растениях». Несколько дней назад, когда мы гуляли среди посадок полевых цветов, я заметила на ее руках сыпь от солнца. Почесывая покрасневшие места на шее, она объяснила, что в дождь аллергия на природные факторы мучает ее меньше. Ребенком она обожала сидеть у окна и смотреть на их домашний сад, укромный, но весьма живописный уголок природы, где она росла, точно комнатный цветок. Теперь она художник перформанса, и в ее квартире-студии в Альберте помещается больше семисот спасенных и вылеченных домашних растений – либо доставшихся ей от умерших или заболевших хозяев, которые больше не могли ими заниматься, либо украденных из негостеприимных офисов. «Мои сотрудники», – говорила она.

Мы ехали домой через зону затопления в Гатино, мимо огороженных мешками с песком домов и богатых резиденций, в которых бассейны скрылись под водами вышедшей из берегов реки. Река затопила дома, волны плескались на уровне потолка полуподвалов. Люди вытащили свои пожитки наверх, повынимали всё из нижних ящиков, переложили продукты на самые верхние полки.

Дома, в Торонто, я получила сообщение от моего ангела-детектива, из которого узнала, что она загрузила данные из моего семейного древа и анализа ДНК в DNA Painter – и количество вариантов уменьшилось до пяти. Пять гипотетических отцов. Пять подозреваемых в комнате. На сокращенной версии семейного древа – я увидела ее впервые – появились их инициалы. Каждому имени присвоен гипотетический индекс от 1 до 124 – самый высокий соответствовал наиболее вероятному кандидату.

Мой телефон зазвонил, когда мы сидели на пляже в аквапарке Вестлейк-Вилли с жирными от масла руками и объедались жареными креветками и соленой рыбой. Он звонил весь день, пока наш караван из семи велосипедов катил по проселочной дороге под ярким солнцем. Один раз я взглянула на экран – звонок издалека, из Португалии. Видимо, ошиблись номером, подумала я и снова принялась крутить педали.

Наконец, оказавшись на берегу, прежде чем войти в озеро, где покачивались многочисленные надувные игровые комплексы, я остановилась и ответила.

Алло, алло, Кио, это Кио?

Из трубки доносился мужской голос. Мягкий и дружелюбный. Бородатый мужчина по имени С., ветеринар.

Человек, которого вы ищете, был моим отцом. То есть он был нашим…

«Но вы же не собираетесь обо всём этом писать?» – спросил С. под конец нашего телефонного разговора.

В начале июля мне написал еще один брат, после того как С. сообщил ему о моем существовании. Он был учителем и жил в Шанхае с молодой женой и семилетней дочкой. У него были уши с длинными мочками, как у Будды. Темные волосы. Кожа, похожая на мою. Я обнаружила сходство, особенно на наших подростковых фотографиях, где нас снимали у воды. Матери-японки, белые отцы, на удивление одинаковое детство. Мы увлекались одной и той же музыкой (генетический инстинкт или веяние времени?), оба любили вкусно поесть. Разница в возрасте – всего три года. То, что я знала о его жизни, повторялось в моем прошлом.

Я преподавала на летних курсах писательского мастерства и каждый вечер спешила домой, где меня уже ждали пространные и малосодержательные письма. Мы были не просто братом и сестрой. Мы были соратниками и с горячечным пылом перетасовывали основные вехи наших жизней, встречаясь в тех или иных эпизодах.

В середине июля мы впервые созвонились. В Торонто недалеко от моего дома проходила трасса ежегодных автогонок IndyCar, рев моторов звучал фоном. Я чувствовала его всем телом, чувствовала, как гонщики переключают передачу, едут на таких скоростях, что я, параллельно прислушиваясь к грохоту, была уверена в неизбежности катастрофы. Гонщики, как и наш отец.

Никакого смущенного бормотанья. Мы говорили, перебивая друг друга и перекрикивая низкий гул, нам обоим было что сказать. Я не знала, как отнестись к порожденному его голосом ощущению; голосом, в котором звучали шутливое рукопожатие, избавление от одиночества, дружеское подталкивание плечом, магия и заговорщический шепот мне на ухо – такое же, как у него.

«То, что я тебя нашел, – настоящее чудо для меня, большего счастья я не могу себе представить, – написал он в тот вечер. – Теперь я знаю, что можно мгновенно влюбиться в человека просто потому, что он оказался твоим близким родственником. Не думал, что такое бывает».

В животе у меня что-то оборвалось, будто на быстром подъеме аттракциона. Я с удивлением поняла, что тоже люблю его, хотя любовь пришла нежданно и некстати. Всю свою жизнь, сама того не сознавая, я хотела иметь сильного старшего брата, на которого можно было бы опереться. Я ждала все эти годы, когда во мне, точно главная свеча зажигания, вспыхивала моя единственность.

Нас ничто не отталкивало друг от друга, но по мере того как бежали дни и наша переписка становилась всё менее регулярной, я решила, что дальше нас уже ничто не сближает. Мы как-то невзначай условились о встрече, возможно, в Алгарве, где похоронен наш отец. Можно ли было это устроить? Может, стоило пригласить С. и хоть ненадолго воссоединить три наши жизненные линии?

Я велела обоим своим братьям выбрать день, а потом засомневалась, мой внутренний голос сказал мне: «Проехали». Не хотелось воссоединяться по долгу генетики. И вообще, они слишком заняты, сказала я себе. С. – с его ветеринарской практикой в Лондоне. Д. – с обязанностями учителя в Шанхае.

Находясь по другую сторону океана и периодически меняя отношение к семье то как к чему-то очень важному, то неважному совсем, я подавила свою потребность в эмоциональной поддержке и позволила своим братьям оставаться в виде абстрактных образов.

Ночью я представила себе, что мой дом в Торонто связан с домами в Шанхае, Португалии и Лондоне. Я подумала о двух братьях, с которыми у меня контакта не получилось, – один, судя по всему, был «отрезанный ломоть» из-за наркотической зависимости, а другой проживал в реабилитационном учреждении для лиц с расстройствами психики, – и заволновалась, что их обошли вниманием. Разум не всегда гостеприимен и удобен для жизни, но в трудные времена можно найти приют в семье. Нет ли чего-нибудь в этой семье, что составляет тайну ее неудачных или попавших в беду детей?

Допустим, в каждой семье есть секретный терминал нежданной родни, способной появиться в любой момент. Допустим, такой момент «выдачи» – это некий жизненный этап или ритуал, который рушит любые устоявшиеся представления о себе и отвергает любые идеи о непоколебимости семейного уклада. Допустим, наличие такого терминала с запасом неизвестных чудаков, готовых воскликнуть: «Сюрприз! Хорошо ли, плохо ли, но мы пришли, чтобы помочь вам отменить себя», делает нас более восприимчивыми к чужим радостям и горестям.

Когда мы занимались раскопками в поисках ответов на вопросы и имен, я хотела просто быстрого прогресса, хотела избавиться от тревоги, связанной с тем, что я попала в мутную историю.

Раскопки сулили выход из этой ситуации. Культура, в которой приветствуются истории тех, кто докапывается до своих корней, в которой торжествует идея о вреде сокрытия правды и о правде, несущей освобождение, породила во мне энергию упорства.

Я не особо задумывалась о том, до чего именно мы могли докопаться. Я не ждала этого человека, этого невесть откуда взявшегося отца, чье неожиданное появление поставило передо мной новые трудные вопросы.

Все мои идеи о решимости, которые стимулировали мое расследование, все надежды на то, что ответ принесет мне покой, на поверку почти сразу оказались ошибочными.

Итак, в моем списке были имена всех близких родственников, сведения о которых я получила, но не усвоила их всей душой. Имена, которые я разложила в своей голове, как карточки с именами гостей на званом ужине.

– Пожалуй, мне нужен стол побольше, – сказала я мужу.

– Вряд ли кто-то еще появится, – ответил он.

– Ладно. А если появится? – заныла я.

От незнания грядущего грудь мою сдавил болезненный спазм.

В глубине души я не ожидала, что мой ангел сумеет разрешить загадку моего происхождения, и когда это произошло, мне стало не хватать моей помощницы.

Много позже я спросила ее: «Почему вы взялись мне помогать?» Вообще-то, такое расследование могло бы стоить не одну тысячу долларов, что было мне не по карману.

Ничего личного, ответила она. Ей самой не довелось оказаться в подобной ситуации. Ее не усыновляли, и ее биологическая семья не представляла собой никакой тайны. Просто ей было интересно искать утерянные родственные связи и ломать кирпичные стены в генеалогии с помощью ДНК. Она много лет сотрудничала с некоммерческой организацией, которая оказывает помощь бездомным. В 2016 году начала помогать тем, кого усыновили и кто получил неожиданные результаты теста ДНК.

«Ваша история кое-что мне рассказала… Я много где волонтерила, и всегда мною двигало желание что-то исправить или починить, если кому-то некогда или не под силу сделать это самостоятельно».

К тому времени, как мы познакомились, она уже успела поработать с двадцатью пятью делами – помогала людям, многие из которых в недавнем прошлом имели британские корни, отыскать неизвестных родителей.

– Вы специалист по деревьям? – спросила одна дама человека, опознавшего лавр американский.

– Вероятно, вы хотели сказать «арборист», – ответил он.

Мама падала. Сползала вниз, потея и пошатываясь. Казалось, маму, всегда стойкую, как кремень, теперь гнули малейшие сквозняки и сила тяжести. Это был полувековой юбилей высадки на Луну, и мама смотрела по телевизору архивный документальный фильм, где весело, точно дети, которых ничто не связывает, прыгали Армстронг с Олдрином. На следующий день, когда она в очередной раз упала с кровати, мы обнаружили в ее левой груди опухоль величиной с маленькую луковицу.

Падения оказались болезнью.

Прошло три недели с тех пор, как я выяснила имя моего биологического отца, и теперь, когда маму начали лечить от только что обнаруженного рака, вся эта история казалась не такой уж важной. Последовали операция, неизбежная лучевая терапия и многочасовые совместные ожидания в виниловых креслах. Пока вокруг нас в аквариуме приемного покоя, подобно плавно покачивающимся водорослям, сновали медсестры, я старалась быть с ней рядом. В неопределенности онкологического центра врач вводил ей иглу для повторной биопсии, а моя облаченная в голубую сорочку мама сжимала мою руку. Вызванное страхом волнение передавалось от ее ладони моей и поднималось по моей руке, и мне тоже становилось страшно.

После дооперационных обследований я повела ее в оранжерею; наливая из термоса овсяный чай, чтобы подбодрить ее, я думала, что среди сотен растущих организмов ей станет спокойнее. В павильоне пальм было очень жарко, свет временами приобретал зеленоватый оттенок подводного царства. В хорошие дни она, в огромных темных очках и нескольких повязанных под разными углами и уложенными волнами шарфиках, с довольным видом сидела на лавочке, вдыхая сладковатые ароматы. В плохие – тосковала и представляла себе, как пальмы рвутся в небо, пробивая купол. Когда она говорила о тропических растениях, выскакивающих на волю, словно беглые дельфины из океанариума, и на лице ее отражалось удовлетворение, я приписывала это действию болеутоляющего.

Эта картина служила напоминанием: моя мать – не праздный посетитель оранжереи, а садовник. И если всё сложится удачно, она и дальше будет ухаживать за растениями, для нее – членами семьи, которых она любит гораздо нежнее, чем очень многих людей. Невозможно было и думать о другом исходе – о том, что она совсем разболеется и будет обречена пассивно наблюдать за цветущей вокруг нее жизнью.

Однажды утром, пока мама отдыхала, я прочла интервью с главным садовником оранжереи. Он рассказывал о периодически появляющихся в саду «сиротах», процентов девяносто из которых ему удается сохранить. Как-то раз, сказал он корреспонденту, одна женщина с тяжелым онкологическим заболеванием принесла три опунции. «Она ужасно плакала, – вспоминал он. – Она растила их не один год».

На вопрос корреспондента, что сталось с приемными опунциями, главный садовник ответил, что они благополучно растут. Когда она принесла их, они были высотой около восьми дюймов, а сейчас доросли до трех футов и зацвели.

– Я нашла кое-какие фотографии, – сказала я маме, когда она пришла ко мне уже после операции.

Осложнения были еще впереди, но тогда казалось, что она благополучно поправляется.

– Какие фотографии? – спросила она, постукивая по клавиатуре лежавшего на столе перед нами ноутбука. – Откуда у тебя эти фотографии?

– Что, мам? А, ну, мне прислал их мой брат, – ответила я.

Она отдернула руку и замерла.

Я рассказала ей о моих телефонных переговорах с единокровными братьями. Даже когда я говорила, с трудом верилось в то, что спустя полвека после моего рождения чайная ложка слюны привела меня в новую семью.

«Вот, это мои братья С. и Д. Это племянница Л. А это… – это мой отец. Его звали А.». На черно-белом фото был изображен мужчина с элегантными тонкими усиками, в щегольском костюме. Он немного напоминал Кларка Гейбла. Мама не шевельнулась. Я кликнула на другой снимок моей племянницы. Мама попросила еще раз показать ей А.

Я снова открыла его фотографию. «Красивый, – сказала она. И через несколько секунд спокойно добавила: – Он был красивый».

Глаза ее блестели, на лице появилась странная улыбка. Такой вид был ей совсем не свойствен, это было лицо нежной, отрешенной от мира молодой женщины, женщины, чья жизнь – глубокий колодец.

Мой муж, который сидел напротив нас и пролистывал мессенджеры в телефоне, поднял на нас широко открытые глаза.

– Пойду посмотрю, как там мальчики, – громко объявил он, отодвигая стул.

Какой-то просвет.

– Да, он был красавцем, – сказала я, подхватывая ее последние слова.

Я нежно похлопала ее по руке – даже не по руке, а скорее по столу рядом с ее рукой, потому что она не слишком любила физические контакты и я не хотела ее раздражать. Мои пальцы стукнули по деревянной поверхности. Они говорили: Все свои. Пожалуйста, расскажи мне. Я не стану осуждать. Я понимаю.

Я не проронила ни слова. Я старалась не обращать внимания на тишину в комнате – на молчание, переменчивое, как перестроения птиц в стае, которое довлело над нашей совместной жизнью. Оно вихрилось под слоями болтовни. Огромный, колоссальный объем. Это было молчание матерей-иммигранток из Японии и их дочерей-полукровок. Молчание ломаного материнского языка.

Мамин тон стал на октаву ниже. «Не говори им», – сказала она, показывая рукой на другую комнату, где в тот момент мои муж и сыновья смотрели «Космическую одиссею 2001 года». Она коснулась указательным пальцем верхней губы и смущенно замолкла.

– Обещаешь? – спросила она.

Обещаю, сказала я.

– Он меня любил. Хотел на мне жениться.

А… ты его любила?

– Знаешь, он мне здорово помог. С паспортом.

С паспортом?

– Да. Мы познакомились в паспортном отделе. Твой отец вечно уезжал по работе, а я оставалась. Я очень плохо писала по-английски. А. увидел, как я мучаюсь, подошел и стал мне помогать. Он был рядом, всего в ярде от меня.

Так он не был тебе знаком?

– Нет, не то чтобы незнаком. Мы встречались раньше.

Где?

(Молчание.)

Весна 1968 года: через пару месяцев моя мать должна отметить свой тридцать первый день рождения. Она недавно сменила прическу – сделала модельную стрижку сэссон, – купила в магазине на Кенсингтон-Хай-стрит мерный лоскут и сшила себе мини-платье в стиле Мэри Куант. Ее муж в очередной раз уехал из города по работе. Больше всего на свете она хочет тоже путешествовать. Но для этого ей нужен паспорт. С паспортом она сможет съездить к матери в Японию – в страну, которая отказала ей в гражданстве из-за брака с гайдзином и которую, как ей казалось, она потеряла, вместе с оставшимися там семьей, культурой и языком. Самолет может перенести ее домой. Но только с паспортом. Без паспорта она как лодка на мели. Вот что бывает, когда ты с одним народом юридически прекратила отношения, а в другом еще не легализовалась окончательно.

Мама ненавидела бюрократию, и то, что галантный мужчина, старше по возрасту, готовый спасти ее от невразумительных бумаг, от анкет, составленных, по знаменитому выражению Тони Моррисон, на «предназначенном для отчуждения национальных меньшинств»[11] языке, мог ее очаровать, выглядит вполне правдоподобно. Правдоподобно и то, что она могла купиться на эту «филантропию», даже если ее собственный муж был более чем опытным подписантом важных государственных документов.

Едва ли она ждала рыцаря, который взял бы на себя все тяготы, однако ее напряженные отношения с английским языком и письменной речью породили зависимость редкого типа. Таким образом, я появилась на свет благодаря иммигрантским языковым проблемам, связанным с языком, возможности которого я сейчас активно использую для выражения своих мыслей.

Мамин роман начался в 1968 году, за два года до моего рождения. Мужчина, с которым она сошлась, был сыном патриархальных евреев, выходцев из России, торговцев мануфактурой. А также автогонщиком. Ресторатором. Лихим плейбоем, менявшим женщин как перчатки. Моей маме был тридцать один год. Ему пятьдесят четыре. Оба состояли в браке, каждый в своем.

Из-за регулярных отлучек мужа мама нередко оставалась в одиночестве. Порой она не чувствовала себя любимой по-настоящему. Но что значит «в одиночестве» и «нелюбимой»? В достаточной ли мере, чтобы она была готова принять предложение незнакомца (при условии, что инициатива принадлежала ему)? Что произошло при их первой встрече? Он взял ее за руку со словами «пойдем со мной»? И если да, то верила ли она, что ей первой он сказал эти слова?

Когда я думаю о таких вещах, мне хочется улизнуть, спрятаться. Но чтобы поставить себя на ее место, проникнуть в ее сердце, я стараюсь представить себе все самые деликатные подробности. В моей груди одно это словосочетание, «мамино сердце», вызывает странные ощущения – такое стеснение, как будто явился незнакомый гость.

Истории о материнских тайнах редки. Я хотела подумать о мамином сердце без сопутствующего женским изменам тягостного морализирования. Я хотела лучше понять это сердце. Не то плененное, которое я знала в детстве. А то, которое встретило любовника.

– Почему он? – спросила я.

(Молчание.)

– Долго? – спросила я.

– Два года. Может, меньше. Может, больше.

Я написала о своих открытиях брату из Шанхая. Написала, что, как он и догадывался, моя мать и его отец были знакомы. Не знаю, как долго длилась их связь. Факты находятся с трудом, но я еще покопаю.

Я выразила сожаление, что узнала слишком много, и сама это понимаю. Сказала, что, со своей стороны, испытываю смешанные чувства, но среди прочих – благодарность за то, что твой отец хоть какое-то время любил мою маму. На ее долю выпало не так уж много любви. И если бы не он, меня бы не было. Я бы сейчас тебе не писала.

Он был джентльмен, и это очень на него похоже – предложить твоей маме помощь в паспортном отделе. Да, у него был кадиллак, много кадиллаков. Думаю, тогда это был серебристо-голубой с открытым верхом. Его мать действительно была «очень маленькой» женщиной. И он любил твою маму, я уверен в этом, как в том, что Земля круглая…

Растениям в саду надоели стрижки, опека и руководство. Хмельные бабочки летали по диковинным траекториям. Моя соседка-вдова вовсю орудовала секатором. Мне было видно, как она критически оглядывала долговязый русский шалфей, который, наперекор всем нападкам и уловкам со стороны ограды, протянул свои многочисленные стебли за пределы клумбы. Моя овдовевшая соседка часами трудилась на своем маленьком участке, где стройный ансамбль горшечных растений исполнял ораторию океанических течений ее жизни.

Я сидела в саду и размышляла о том, как тщательно скрывалась семейная тайна – чтобы ее разгадать, пришлось прибегнуть к научным методам. Я думала о своем ангеле-детективе, пустившейся во все тяжкие, чтобы рассеять туман, хотя это легко мог сделать человек, которого я видела почти ежедневно.

Я думала о своей матери, которая, подставив лицо солнцу, отчаянно загуляла, не имея ни малейших перспектив. Я мысленно рисовала картины, как она разъезжает на машине по стране и ныряет в бликующие соленые волны. Свободная и счастливая. Я хотела знать, что раз уж она совершила столь безответственный поступок, решительно не отвечающий принятым ею супружеским «жертвам», то по собственному желанию, а не ради того, чтобы угодить мужчине. Всё это вертелось у меня в голове. Мне нужна была история о свободе воли и выборе. Мне надо было найти веские причины для того, чтобы запалить фейерверк на грани такой истории, где она могла убежать навсегда, без оглядки.

Осознав, что фотография мамы с незнакомым мне отцом может так и не найтись, я запаниковала: это означает, что нет никаких доказательств. Отсутствие фактов меня пугало. Мне нужны были доказательства. Чего? Для кого? Моя мать не нуждалась во мне, чтобы доказать наличие у нее сердца. Оно было всегда, и она это знала.

Один садовод говорил мне, что растение может само перебраться на то или иное место – сухое или сырое, затененное или солнечное, – может вылезти за пределы выделенного ему поначалу участка на более благоприятную для себя почву. Такие одичавшие растения иногда называют беглыми.

Тот отец, которого я знала, сбегал постоянно, вечно был в пути, летел навстречу новым свиданиям. Лишь после его смерти мне стал ясен масштаб его супружеских измен. На его поминках во французском бистро, после того как мужчины отшутились насчет всех одолженных ему за много лет денег, мне выразила соболезнования одна незнакомая дама. Помню, как она, стоя рядом с мужем, смотрела на меня, прежде чем подойти. Она представилась и обеими руками нежно сжала мою руку. В глазах ее стояли слезы. Ее голос окутал меня теплом.

Мой отец любил многих женщин. И по-своему хранил верность каждой из них. После его смерти, когда выяснилось, что он не был моим биологическим отцом, но мне еще только предстояло раскрыть тайну моего происхождения, я обратилась к одной из его бывших любовниц с просьбой поговорить со мной о нем. Я хорошо ее знала, она была талантливым кинорежиссером, вдвое младше папы, он очень любил ее в последние годы, и я знала также, что при маме ни в коем случае нельзя упоминать ее имени. Для мамы она была наложницей, врагиней, исчадьем ада. Когда их роман закончился, папа впал в глубокую депрессию, и еще два года ничто не могло вывести его из этого состояния.

Много лет я представляла себе, как мы увидимся, – пока папа был жив, это стало бы предательством по отношению к маме, но теперь такая встреча казалась вполне обоснованной и даже неизбежной. Когда я пришла в ресторан, она уже ждала меня. Из-за высокой влажности и паров кофе атмосфера в зале напоминала густое мокрое облако. Сейчас пойдет дождик, подумала я, усаживаясь на свое место, и с ходу начала тараторить. Я хотела, чтобы она помогла мне восстановить хронологию и динамику жизни моей семьи. Я забрасывала ее вопросами, ни один человек в мире не смог бы говорить быстрее. Она терпеливо отвечала. Ее лицо выражало участие и деликатность. У нее были прямые блестящие каштановые волосы. Конечно, это нормальные вопросы. Нет, она не знала, что мои родители безуспешно пытались родить ребенка, хотя по прошествии времени ей кажется, что-то такое было. Нет, ей не хотелось тайного романа, ее не привлекали запретные аспекты их связи. Она ушла от своего мужа, чтобы жить с моим отцом открыто, сказала она, и на ее лице отразилась печаль. Лишь много позже она поняла, что этого не будет, потому что он никогда не порвет окончательно с моей матерью. Она хотела, чтобы я поняла: она не была ни его первой длительной привязанностью, ни разрушительницей семейного очага и так далее. До нее у него уже было два больших романа, они захватили первые годы моей жизни. Вероятно, эти женщины вам знакомы. На этих ее словах я примолкла, замялась и дальше заговорила как заторможенный робот.

Позже тем вечером я решила написать еще одной папиной любовнице. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня за то, что я к вам обращаюсь… отношения каждого из моих родителей с теми, кого я не знала… я никого не осуждаю… хотелось бы понять, почему они оба решили, что должны столь многое из своей жизни так долго держать в тайне.

В порыве великодушия я представила себе этих женщин борцами против оков брака, которые «сносят заборы и выкапывают живые изгороди, окружающие частные владения» (Эула Бисс). Но это было возможно только в том случае, если бы я поместила маму в некий предбанник мозга и закрыла дверь.

Полные, с горкой, миски фунчозы и тарелки с холодной скользкой редькой. Шипит вода, попадая в сотейник, пока его не накроют крышкой. Мне семь лет, я в Торонто, стою в тесной кухне, где мама и еще три женщины-азиатки заворачивают блинчики ча джо. Все они замужем за белыми журналистами, с которыми познакомились в Маниле, Сайгоне и Токио. Они наклоняются друг к другу, стоя у кухонного стола; вместо остроносых туфель на шпильках на ногах у них пластиковые шлепанцы. Мы, четыре дочки-полукровки, следим за ними и, если не присматриваться, вполне сойдем за сестер. Если мы и цветочки, как иногда называют нас наши отцы, то гелиотропы, наши лица следуют за движениями матерей, как эти растения за солнцем.

В 1978 году одна из газет в Торонто опубликовала материал о браке моих родителей. Мои мама с папой многое рассказали.

Когда брак моих родителей трещал по всем швам, а мне было немногим за двадцать, я была знакома с несколькими женатыми мужчинами, изменявшими своим женам. Я не искала их специально, но кое с кем у меня возникала недолгая связь. Я превратилась в исследователя – изучала страсть к порочному наслаждению, анализировала глупости, на которые можно пойти, попав под магию недоступной красоты безупречных линий подбородка, выступающих скул и длинных, изящных пальцев незнакомца. Возможно, я пыталась разобраться в тяге моего отца к адюльтеру или избавиться от ненависти к тем женщинам, из-за которых мама становилась «бешеной». Краткое исследование. Не все действия легко объяснить и оправдать.

Насмотревшись кино и начитавшись книг, я полагала, что в любовной связи всегда есть возбуждение от прегрешения. Что я выяснила: иногда любовь может подстегнуть к действию. Один из случаев: мужчина, намного старше меня, слишком сильно любил свою жену и, подозревая, что она любит еще кого-то, испытывая более глубокую страсть, попытался соблазнить меня, чтобы лучше понять ее. Своего рода защита собственного сердца от потери. А может, он просто придумал такое разумное объяснение, байку Лотарио[12] о супругах, которые решались на измену как форму проявления верности. Тогда я на это не купилась, однако, выстраивая теорию любви in extremis[13], кое-что брала на заметку.

Кто-то говорил, что шел на это приключения ради или чтобы спустить пар. Чтобы освежить или поддержать брак. Потому что роман позволял им разобраться в себе, познать нечто новое и принять решение. Потому что все так делают. Ради острых ощущений. Ради секса! Чтобы получить заряд энергии! Уйти от скуки и рутины. Это бунт! «Вспомнить о себе то, что уже забылось». Восстать против жестких ограничений домашней семейной жизни. Потому что их одолевало желание, которое не удавалось подавить никакими силами. Потому что они понимают, что важно, а что нет, или не чувствуют угрызений совести. Потому что невозможно столь долгое время полностью отдаваться одной любви. И разве нельзя любить сразу двоих? И ведь может быть что-то такое, чего вы никогда не получите от самой распрекрасной жены?

На заре моего собственного брака, когда он пошатнулся, я исповедовалась папе. Сложилась тупиковая ситуация, человек, которого я, как мне казалось, могла бы любить крепче, готов был уйти ко мне. Я люблю красоту этого человека, сказала я папе. Люблю спокойствие, внимательность, мне нравится, что, когда мы вместе, моя жизнь становится более насыщенной и независимой, как будто это не я, а Аньес Варда. Мы сидели в кофейне, глядя на уличную суету, а я искала опоры в папиной мудрости. Не так давно он подбодрил меня, когда передо мной стоял другой выбор, который кому-то показался бы верхом неразумности, – между наемной работой с уверенностью в завтрашнем дне и творческой самостоятельностью с большей уверенностью в себе. Из этого я сделала вывод, что папа, безусловно, за меня. Его бурная, критическая реакция на мое признание меня ошеломила. Он явно расстроился и сказал, что я должна подумать ответственно, не делать резких движений и переждать этот трудный период. «Семью не бросают при первых же признаках проблем. Даже не думай об уходе», – сказал он.

Я не смогла сдержать грустный смешок. И это мне говоришь ты – кто сам бегал из семьи и обратно. Но что-то побудило меня прислушаться к его совету, и жизнь наладилась, для моего брака наступили более счастливые времена, мы научились бережно относиться к уединению друг друга и смогли решить конфликт, не срываясь с места, как газели. Я всё еще не успокоилась, однако мужа не разлюбила – только начинала любить.

Честно говоря, бежать мне и не предлагали. Это была наша фантазия или сумасшедшая идея, мы немного поговорили об этом, но понимали, что увлеклись друг другом из опасного возбуждения. И даже тогда я сознавала, что эта идея плохая и ничем хорошим не кончится, но хотела посмотреть, что скажет папа. Я хотела встретиться с ним и, может быть, сказать ему: кажется, теперь я тебя лучше понимаю.

Когда много лет назад я расстроила отца, сказав ему: по-моему, я похожа на тебя, быть может, он не разглядел в моем сердце свои «неверные» мотивы.

Моя мать никогда не отличалась тихим нравом. Когда папа в конце концов объявил ей, что уходит от нее, это не стало сюрпризом. Однако не было ничего удивительного и в том, что мама отказалась от роли бесправной покинутой жены-азиатки, отказалась молча, покорно уйти в себя или из жизни, как отчаявшаяся Чио-Чио-сан. Мои родители расходились бурно и страшно.

Мама на кухне метала тарелки и швыряла предметы на пол, исполняя неистовую симфонию для кастрюль и салатников, ногтями брала аккорды на папиных руках. Хлопали двери, сотрясались стены. Мама названивала всем папиным сослуживцам и работодателям и кричала в трубку обо всех его прегрешениях. Довела дело до судебного запрета. «Она говорила, что придет за мной с ножом», – сказали мне впоследствии две папины бывшие любовницы.

Такую реакцию не назовешь адекватной и «соразмерной». Но сдержанность и всепрощение – не всеобщее кредо, не для всех «месть за старые предательства» – признак дурных наклонностей. Я не была готова к встрече с этим вулканом, каковым оказалось взорвавшееся горе. Мне казалось, это никогда не кончится.

Папины белые друзья и коллеги говорили тогда, что моя мать рехнулась, сочувствовали ему: как он жил с ней все эти годы? Ее смешной акцент – она так и не ассимилировалась толком, «культурный барьер» – между ними не могло возникнуть истинной близости; ее никогда не считали ровней ему в интеллектуальном отношении. Но на этот раз она перешла все границы, превратилась в «злобную буйную психопатку», у нее нет ни малейшего права столь резко и беспардонно нападать на людей. Я не спросила их, а что им известно? Или: каковы критерии здоровой психики? Или, как позднее напишет Ханиф Абдурракиб, кому решать, «на какой громкости, с какими мотивами и смыслами» входить цветным людям в мир «за похвалами и порицанием»? В восемнадцать лет я держала в себе свой стыд за то, что мамины страдания стали достоянием широкой публики, а моя мама – чудовищем. Я дала себе слово, что если когда-нибудь начну так разваливаться, то буду вести себя как невозмутимый и уравновешенный броненосец и красиво уйду в себя, чтобы не выказать всей силы своих чувств и страхов.

Мама всегда учила меня критически относиться к мягкости характера. Ей не хотелось, чтобы я была тихоней, чьих шагов не слышно. Она купила мне огромные сапоги, чтобы я выработала твердую поступь и была хорошо экипирована на случай всяких напастей. Чтобы я стала непробиваемой. Неустрашимой. В ее понимании мягкость была синонимом улыбчивой покорности, желания подстроиться под кого-то другого и тем самым стать чужой для себя самой. Однако я себя с мягкотелостью такого рода никогда не ассоциировала. Я не отличалась послушной учтивостью и безликой, заурядной вежливостью.

1. Она вспоминала, что нравилась другим мужчинам, но предпочитала больше не заводить романы и оставалась верна своему браку.

2. Она вспоминала, что у нее всегда было много романов. Много поклонников. Любовники менялись.

3. Она вспоминала, что он был особенный. Он говорил, что никогда не видел более красивой женщины. Говорил, что знает о том, что она часто остается одна и, может быть, чувствует себя одинокой. Говорил, что, если бы она была его женой, он никогда не бросил бы ее. Они прожили бы вместе всю жизнь.

После папиного ухода маму регулярно стали навещать Свидетели Иеговы – как будто до них долетел ветер одиночества, гулявший по ее дому. Они пришли парой – хорошо одетые молодой человек с девушкой – и оставили брошюрки с картинками Царствия Божьего и переливающегося разными красками неба. Мама, в просвечивающем домашнем халатике, не стала обращать их внимание на ее алтарь и объяснять, что она буддистка, а предложила им чаю. Она взяла принесенные религиозными активистами брошюры с изображениями людей, отдыхающих на горных вершинах в компании диких животных. Раскинула их веером на столе, сказала гостям, что прочесть всё это не сможет, и попросила объяснить ей их содержание. Решив, что она готова обратиться в их веру, молодые люди остались и после приходили еще и еще.

Старательно разглядывая буквы до тех пор, пока они не складывались в поддающиеся расшифровке комбинации, она изучала тексты об обетовании Господнем и жизни в раю для помазанников и штудировала статью под названием «Мы живем в ожидании близкого конца света?». Свидетели Иеговы полагали, что ее увлеченность указывает на то, что свет Божий начинает проникать в ее сердце. Иногда она просила их поучить ее правильно писать и помочь с домашними бумажками. В конце концов агитаторы поняли, что их дурачат, и перестали к ней ходить. Она исчерпала их безграничное миссионерское терпение. Мою маму, которая хоть и не получила спасения, зато существенно продвинулась в грамоте, в чем она остро нуждалась, это вполне устраивало. По ее представлениям, место на листе бумаги ничуть не хуже места на небесах.

Она продолжала работать в саду. Приехала из Японии старшая сестра и привезла семена дикой петрушки, периллы и мицуны. Каждое утро мама и ее сестра вставали рано, когда еще искрилась роса, и усаживались на мокрые складные стульчики. Они простукивали почву, прислушивались к шевелению и потрескиванию невидимых семян, будто сообщавшему: даже в ничтожно малом миге может быть заложена жизнеутверждающая программа.

Мама и ее сестра тараторили, и громко хохотали, не прикрывая ртов, и смеялись над тем, как расстроилась мама, оставшись без мужа, словно об этом как раз и следовало мечтать.

Мама сохранила то же восприятие навыков выживания, когда проходила курс лечения рака. Мы вернулись в больницу, где женщина со скрипучей тележкой и выраженным акцентом уроженки Глазго раздавала печенье и вязаные шапочки (специально для вас, милая), объясняя, что волонтеры только рады хоть что-нибудь сделать для пациентов отделения химиотерапии. Мама смерила ее взглядом сверху донизу. Она терпеть не могла обращения «милая». Она всё еще приходила в себя после первой операции и уже была записана на вторую. Раковые клетки проникли в ее лимфоузлы. Если ее разум и пришел в смятение из-за сильного волнения и страха перед будущим, она этого не выдала. Она отказалась от брошюр и консультации психолога – всё это, по ее мнению, принадлежало другой культуре, более молодому поколению. Но да, вязаную шапочку она с удовольствием взяла бы. Она профессионально занималась головными уборами и решила, что вот эта, сиреневая, ей пошла бы. Положив в сумку шапку и два пакетика печенья, она погрузилась в молчание, с безразличным видом глядя в никуда, думая о чем-то своем, как это с ней часто бывало в последние несколько месяцев.

Пока мы ждали в приемной онкогеронтолога, я говорила с мамой, медленно поднимаясь и спускаясь по склонам ее мыслей. Чтобы успокоить ее, я носила холодную воду в чашке – она попросила, залить воображаемый пожар, полыхавший у нее внутри. Из диспенсера со стуком падали кусочки льда.

На втором году своего романа мама вдруг поняла, что беременна. В августе 1969 года. Она спросила совета у старшей сестры, но ничего внятного не услышала. Она обратилась к своей детской подруге, и та сказала, что, если мама решит прервать беременность, она будет рядом. Однако мама всё еще колебалась. Поэтому она сложила вместе ладони и принялась молиться перед своим алтарем. Она просила Будду направить ее. Обращалась к предкам женского пола, выглядывавшим из-за лампады, свечей и маленькой горки апельсинов. Если бы Будда любил распоряжаться, может, она и получила бы ответ. А так – отошла от алтаря с мыслью, что придется всё решать самой.

– Что сказал А., когда ты сообщила ему, что беременна? – спросила я.

– Сказал, что женился бы на мне.

– Он сделал тебе предложение?

– Я испугалась. Он был плейбоем, гораздо старше меня, ему было хорошо за пятьдесят.

– Что он сказал?

– Не помню. Помню только, что я не хотела огорчать твоего отца.

– Но он что сказал?

Она покачала головой и вздернула подбородок, как бы надменно. Ее губы приняли незнакомые мне очертания, и я подумала, что понимаю ее с трудом. Я ждала от нее осознания того факта, что ее воспоминания – не пустой звук для меня, ждала больше подробностей, ведь она любила меня и могла бы понять, что ее изобилующая пропусками история меня не устраивает. Я старалась замаскировать истинный смысл своего вопроса – он хотел меня?

Мы провели в больнице несколько часов, оттуда я отвезла маму домой, посидеть и поработать в саду. После того как земля ушла у нас из-под ног, нам нужна была твердая почва под ногами. Мама проверила почву; землю избороздили глубокие темные морщины. Дождя не было несколько недель, но какая-то прохожая заверила нас, что во время засухи корни под землей пробиваются к влаге, ищут, где им будет лучше. И потом, сказала она, указывая на себя и на мою маму, посмотрите на наши волосы. Из-за влажности мамины волосы распушились буйным белым облачком. Будет дождь. Я болтала с той женщиной и в конце концов заметила, что мама цыкает зубом: похоже, моя дружелюбность ей не слишком нравится.

Мы хотим перестать любить, мы опустошены и устали любить, как нам быть дальше? Когда на душе у нее становилось темно, сад служил ей аварийной лампой. Когда накопившиеся в избытке тяжелые ощущения и домашние обязанности давили так, что в доме трудно было находиться, сад вытягивал ее вверх и вперед. В саду она обманывала свои печали, забивала красотой свое бесчестье. Декларировала свое право на отстраненность.

Мама сажала растения всегда, но после того, как ее брак распался, это занятие поглотило ее полностью. Женщина в саду в промежутках между работой и вечерними курсами, готовкой и уборкой – уже не просто красивый фокус ландшафта; она работает.

Я пишу о своей матери и чувствую, как всё пространство моей истории зарастает мхом, округляются обвитые лианами углы, почва кишмя кишит микробами и грибками. Прямые, казалось бы, дорожки всё время куда-то сворачивают и в конце концов образуют лабиринт. Вопросы, которые я задаю в надежде разобраться в этой каше, похоже, лишь сгущают ее. Моя мама способна распланировать в уме сад, составить красивую композицию из валунов и кустарников, но не способна оформить рассказ.

Опухоль образовалась в левой груди, поэтому радиолог сказал, что необходимо принять меры для защиты маминого сердца. Надо было научиться дышать по особой схеме. При каждой новой дозе облучения надо было на двадцать секунд задержать дыхание. Затем выдохнуть. Мы попробовали раз, другой, много раз. Как нам объяснили, при такой технике задержки дыхания расширяются легкие и сердце смещается из «опасной зоны». Последовало полтора месяца ежедневных тренировок. Если всё сделать правильно, нагрузка на мамино сердце снизится вдвое по сравнению с той, что оно должно было бы выдержать во время терапии при обычном дыхании.

Перед первым сеансом мы тренировались дома и в машине. На учебе мама справилась. Но в тот день, когда надо было пройти процедуру по-настоящему, ей не удалось каждый раз задерживать дыхание в нужный момент; следовало более точно чередовать дыхание с задержками. Переходы между остановками дыхания и отдыхом должны быть более четкими. Радиологи уложили маму на спину и подняли ей руки над головой. Инструкции казались непонятными и утомительными. Мама всё время ошибалась. Радиологи общались с ней из кабинки по громкой связи. Давали визуальные подсказки с помощью лазера. Катались взад-вперед на своих стульчиках и очень старались, но мама никак не понимала их указаний, и вместо предполагаемых двадцати минут процедура заняла почти два часа. Серьезные проблемы возникли из-за языка, поэтому, объяснили доктора, им не удалось надежно защитить мамино сердце. «Мне очень жаль, – сказала медсестра-азиатка, слегка пожав плечами, хотя было ясно, что даже ей было трудно с моей матерью. – Врачи сделали все, что могли. Она действительно не очень внимательно слушала их указания».

Когда я была ребенком, мы с мамой смотрели папу по телевизору, слушали его интервью с разными людьми в еженедельных хрониках. Он был убежден в важности вопросов, благодаря которым история воспринимается правильно, и придерживался тех ценностей, которые ассоциируются с качественными журналистскими расследованиями, сочетал настойчивость и сочувствие. Иногда вопрос хорош прежде всего тем, что позволяет докопаться до истины и пробуждает у людей чувство собственной значимости. Я видела, что хорошим вопросом можно добиться близости и доверия, даже облегчить боль. Но вместе с тем я усвоила из папиных передач, что всегда найдутся те, кто нарушит условия разговора, кому прямой вопрос покажется нахальным и грубым.

В художественном колледже меня научили одному нехитрому приему. Если вырезать в картине центральную фигуру, общий фон сразу станет более заметным. Всё, что окружает образовавшийся пробел, приобретет новый смысл. Такими купюрами славился Джон Балдессари, который упрощал фигуры до силуэтов и лишенных эмоциональности контуров, а подсказки предлагал искать в контексте. Если вам доводилось вырезать на групповой фотографии бывшего любовника, вы поймете, что фокус такой техники в том, что удаление одного человека лишь усиливает его влияние и эффект присутствия. Вырезанную дыру игнорировать очень трудно. Она будоражит воображение. Окружающая пустоту картина радикально меняется – она свидетельствует об удалении.

В 1966 или 1967 году у моей мамы завязался долгий роман с женатым мужчиной старше нее. Она связалась с ним, потому что так вышло или потому что влюбилась. Это был несчастный случай, сознательное решение, капитуляция или взаимная страсть. Он стал любовью всей ее жизни, или погубил ее счастье, или это было мимолетное увлечение. Он полностью исчез из маминой жизни. И роман дал свои плоды во всех смыслах.

Если вы снимаете документальное кино, то, обратившись к фотографиям и архивным фактам, можете попытаться восстановить картины былого. Возможно, удастся прояснить контекст по материалам из фильмотеки. Возможно, интервью со свидетелями и уверенный закадровый комментарий перенесут нечеткие смыслы в поле, доступное для понимания. Постепенно из хаотичной неразберихи может выйти на свет недостающая фигура.

Но как вам действовать, если фото- и киносъемка не велась или эти материалы уничтожены? Как перепрыгнуть через пропасть и не упасть в нее?

Для потомков вырезанных персонажей лишенная образности пустота – это пространство для воображения и импровизаций. Чтобы его визуализировать, нужно что-то сочинить.

Я принимаюсь по-всякому комбинировать имеющиеся у меня фотографии, но образ белого мужчины с женщиной азиатской внешности из запасников массовой культуры 1960-х смотрится пошловато и уж слишком банально, чтобы его использовать. Поэтому я беру два отдельных фото и помещаю их рядом. Мой биологический отец. Моя мать. Выглядит странно.

Я рисую их как белые пятна, ослепляющий свет, размытый и приглушенный.

Я выискиваю на маминых снимках тени невидимых людей, анализирую их расположение, объект ее улыбки. Вслед за Балдессари я стараюсь представить себе потоки, омывающие, соединяющие и пересекающие вырезанные фигуры. Воздух и атмосферу. Их наполняет контент. Истина – в фоне.

* * *

Однажды мама рассказывает мне про восьмилетний баньян, который она видела, когда была с А. в Танжере. Недостающая фотография. «Я и дерево. Мы оба в белых юбках», – говорит она. Я спрашиваю, что это означает, и она отвечает, что ствол побелили, чтобы защитить дерево от болезней и солнечных ожогов. И описывает дерево с распростертыми во все стороны воздушными корнями.

Когда она вспоминает, как они с А. гуляли по тенистым заморским улицам, где шансов встретить знакомых было немного, мне в голову приходит мысль, что живые свидетели были. Моему воображению рисуются нагрудные микрофончики, закрепленные на деревьях вдоль их маршрута. Зеленеющие кроны в летнем небе.

Я: Пожалуйста, расскажите мне, что произошло.

ДЕРЕВЬЯ: Мы не можем.

Я: Но вы же были там.

ДЕРЕВЬЯ: Мы были заняты.

Я: Но они стояли прямо под вами. Пожалуйста, скажите, что вы услышали.

* * *

Мы наблюдаем за деревьями, но верно и обратное – деревья наблюдают за нами. Это редко бывает легким опытом, а может быть и ужасным. Подумайте о попытках Жоржа Диди-Юбермана выведать у берез в окрестностях Освенцима, что́ они помнят о его убитых родных. Подумайте о гигантских секвойях и узловатых дубах, которые выдерживают груз «странного плода» американского расистского терроризма. Или об оливах, выкорчеванных ради того, чтобы возвести стену на границе оккупированных палестинских территорий.

Многие деревья и растения не только выживают после каких-либо событий, но и являются их постоянными участниками, пряча и преобразуя факты и территории. За несколько последних десятилетий райским уголком для дикой природы вдруг стала Демилитаризованная зона Корейского полуострова (ДМЗ). Лианы и прочая растительность беспрепятственно захватывают земли, поглощая укрепленные ограждения, противотанковые мины и пункты подслушивания. Сквозь кирпич и рабицу свободно прорастают корни. Деревья нашпигованы пулями, вросшими под новые слои коры и древесины. А те следы воронок, которые остались на виду, залатаны буйными зарослями сирени и шиповника.

* * *

Под нашими историями живая и подвижная почва. Моя мама всегда это понимала. Однажды она попыталась описать мне один эпизод из фильма, который она видела много раз, – из «Крестного отца 2». Ту сцену, где девятилетний Вито в саду дона Чичо со своей матерью, за мгновение до того, как ее застрелят, умолявшую сохранить жизнь ему. Моей маме запомнились цветы и пальмы, уверенно заявлявшие о себе. Такой прекрасный день, самый обычный, и вдруг… грохот выстрела! Впоследствии, пересматривая этот фильм, я заметила кое-что еще, о чем она упоминала, – как вырос кактус в саду дона Чичо за много лет, минувших с первого визита Вито до того дня, когда он вернулся, чтобы отомстить за семью.

* * *

Охваченная страстью, одержимая одной идеей, я начинаю изучать виды растений, произраставших там, где побывали А. с моей матерью. Я хочу прикоснуться к прошлому, до которого другим способом мне не достать. Что росло в то время года? Я смотрю, какие растения цвели на равнинах Танжера и на холмах Северной Франции. Рисую переплетенные ветви розовых кустов и высокие подсолнухи, герань в контейнерах и рододендроны. Вижу луну и ряд черных кипарисов. Между ними рисую пышную лаванду. Это мир дурманящих ароматов. Я убеждаю себя, что они посидели под каждым деревом – под черным орехом, смоковницей, вишней, грушей, кедром, яблоней и абрикосом. Воссоздаю у себя в голове их мир, как его видели бы деревья, – заглядываю к ним в окна, наблюдаю за пикниками, за распростертыми на матрасе телами, сопровождаю их автомобиль, киногенично рассекающий живописный полупрозрачный туман.

Сквозь фильтр своего воображения я вижу всё это очень живо: как они проводили время вместе, как гуляли и сидели. Я ощущаю в своей реконструкции свет, тени, температуру и звуки, которые влияли на их движения, мысли и чувства. Нахожу подтверждение тщательно скрываемым от постороннего взгляда отношениям и понимаю, что им только того и надо было – проскочить незамеченными в буйных зарослях. Неуловимый и неутомимый герой-любовник, мой отец, постепенно обретает зримый образ.

Представить историю моих родителей в ритме растений – значит понять, что происходит там, где нас нет. Сколь стремительно, кратким всполохом, мы пролетаем в небытие в живой природе. Сколь ничтожно предназначение человеческой деятельности, сколь быстро мы сливаемся с тенями деревьев, наши следы теряются в шепчущей траве, наши биографии остаются в общей мировой истории лишь едва заметными линиями.

Вот одна из последних фотографий, которые я нашла среди прочих маминых фото. На картинке, где нет никого, на самом деле можно увидеть всё.

* * *

ДЕРЕВЬЯ: ДОВОЛЬНА?

Я: Да. Спасибо вам, деревья.

Когда маме было немногим за пятьдесят, после того как от нее ушел муж и оставил ее на краю обрыва с риском свалиться вниз, она поехала в Живерни. Ей хотелось понять, что вдохновило Клода Моне на «Кувшинки». Сказать, что моя мать тогда переживала трудные времена, – значит не сказать ничего. Брак – это противовес, и хотя она никогда не была послушной и счастливой женой, ее пугал внезапный, невообразимый переход в открытый мир. Не такое будущее она себе рисовала и не в такой сказке жила десятилетиями. Повинуясь импульсивному порыву, в тот момент, когда ей предлагалось принять новое положение и начать новую жизнь, она решила потратить часть своих сбережений на поездку в Живерни.

Прошло три месяца с тех пор, как я узнала, что моим отцом был гонщик-еврей. Впустить так глубоко в свою жизнь нового отца – как заново родиться. Выходит, я ребенок. Но забота о матери требовала от меня еще и большой зрелости. Таким образом, я была очень маленькой и очень старой одновременно – престарелым младенцем. В больнице я слышала, как администратор выдвигает и задвигает ящики стола. Где-то стучал молоток. Под длинным металлическим столом скрипнули колесики кресла. Ходила туда-сюда уборщица с пульверизатором. Шаги удалились, закрылась дверь, за дверью засмеялись.

Сегодня волонтером, развозившим на тележке сок и печенье, оказалась женщина-азиатка, очень ласковая с моей мамой, прямо как святая. Она предложила маме блестящую шапочку, чтобы мама лучше выглядела. «Когда-то мы были маленькие, а наши мамы – большие и сильные. Теперь… – сказала она мне и очертила в воздухе огромную луну, – круг заботы замкнулся».

Мало кто так охотно вступает в контакт с незнакомцами, как моя мама. Если дружба – это марафон, то ей больше нравятся спринтерские дистанции в отношениях. Сегодня она оставила меня и придвинулась поближе к одиноко сидевшей в углу женщине ее лет, лысой, с голым лицом, если не считать эффектно выведенных на веках крутых черных стрелок. Вскоре эта дама была покорена, и они уже вместе смеялись и перешучивались с молодым человеком, который только что мрачно мусолил крестик у себя на шее. «Что вас так развеселило?» – с улыбкой спросила я. Они захихикали еще больше.

«Ну дает ваша мама! – сказала женщина спустя несколько минут. – Просто прелесть!»

Иногда я слышала ее разговоры в приемной. С ходу заданный вопрос: «А что у вас?» – похоже, никого не смущал.

Рак поджелудочной.

Лейкемия.

Рак мозга.

Женщинам, с которыми она сближалась, становилось легче, оттого что кто-то проявил интерес к ним самим и к их состоянию, им хотелось избавиться от ощущения одиночества в своей болезни. Они обсуждали, как «вернутся домой», делились советами, как залечить рубцы и волдыри после лучевой терапии. Мама доставала из сумочки гигиенические салфетки. В такие минуты она казалась прирожденной утешительницей, внимательно слушающей и сочувственно кивающей. Ее обычная воинственность исчезала за чувством деликатного взаимодействия. Она была готова всеми силами защищать других людей. Я видела, что она переживала за этих женщин, за себя саму, за всё и всех в приемном покое.

Та мама в моей голове, которая наотрез отказывалась отвечать на интимные вопросы своей дочери, совсем не походила на открытого и общительного человека, предлагавшего собеседницам жевательную резинку с корицей в придачу к безграничной заботе.

Курс противоракового лечения, включавший шесть недель лучевой терапии, подходил к концу. Врачи и технические специалисты сделали всё возможное, чтобы остановить распространение раковых клеток и образование метастазов. Но сегодня онкогеронтолог взяла меня за локоть и отвела в сторонку. Пока мама оставалась в приемной, она хотела поговорить со мной наедине.

У нее в кабинете уже находились два ординатора – одна сидела, другая стояла. После нескольких предварительных вопросов доктор спросила, не замечала ли я каких-либо изменений в маминой памяти. Чего-нибудь нежелательного? Она сочувственно покачала головой, а я подумала о том, как после первой операции мама оставила дверь своей палаты открытой, ожидая прихода дочери; как она взглянула на меня, когда я вошла, сказала: «Привет, дочка», познакомила меня с соседкой – и попросила оставить дверь открытой для ее дочери.

«Да вроде нет», – ответила я.

Переглянувшись с коллегами, доктор спросила, не было ли каких-нибудь явных «случаев провалов в памяти».

Я подумала о наших с мамой недавних беседах, когда разговор шел по кругу, не спеша, но завораживающе, как чемоданы на багажной ленте в аэропорту; подумала о том, как редко выплывали нужные нам чемоданы.

«Нет. То есть не больше, чем обычно», – сказала я с усмешкой.

Моя ирония не вызвала отклика. Та ординатор, что стояла, опустила взгляд и переступила с ноги на ногу.

Я пояснила, что у мамы память всегда была девичья, ненадежная. Мама – человек неорганизованный. «Она никогда не могла уследить за всем сразу».

Я подумала обо всех неточностях в последнее время, которые я предпочитала списывать на ее новую манеру разговора; о ее потрясающей способности увиливать от ответов, о когнитивной акробатике. Подумала об ее холодильнике, где в полном беспорядке лежали куски сыра дублинер и контейнеры с засохшим бобовым салатом, превратившиеся в погремушки. Все разоблачительные подробности мне перечислять не хотелось. Как и говорить обо всём, что оказалось не на месте. Хотелось показать им ее руки, которые по-прежнему знали, что им делать; все ее рисунки, растения и вязание, с которыми она справлялась без видимых усилий.

«Так провалов в памяти нет?»

Нет. Есть. Нет. Есть. Нет.

Я уже хотела ответить отрицательно, но передумала. «Ну, иногда она забывает соврать».

Мой младший сын – тот, что всегда тяготел к ночному образу жизни, живущий в оранжерее своего разума, – выходит ко мне в вечерний сад. В то время как мы медленно превращаем лужайку в густо опыленный сад со всеми его приманками и соблазнами, он мечтает о безмятежном рае. Под чернильно-синим небом он сажает молочай, рудбекию и кошачью мяту. Я наблюдаю за тем, как он работает, как почти беззвучно рыхлит почву. Когда он вонзает в землю лопату, она входит, как нож в масло. Если он утрамбовывает землю, то равномерными, мягкими шлепками. Мы ориентируемся на свои ощущения. Наш сад – всего лишь клочок муниципальной земли, однако ночью мы в нем теряемся.

Что означал тот звук падающих капель? Звучание скрываемых тайн? Смогу ли я пробраться к его источнику? Я плохо спала, а когда заснула, мне приснилось, что мы пытаемся взгромоздить на поддон автопогрузчика огромную скульптуру – это всё из-за волнения, связанного с маминой памятью? Кто изваял эту округлую скульптуру с зияющей дырой? Барбара Хепуорт? Может, мне проконсультироваться с искусствоведом или психотерапевтом? Может, я буду лучше высыпаться, если перестану следовать маминому совету ложиться так, чтобы голова была направлена к северу?

«Наш отец был очень замкнутым человеком», – повторяли мне оба моих единокровных брата. По их словам, он отмахивался от любых вопросов о его прошлом. Я представляла себе человека вежливого, но такого, который не очень хорошо справляется со светскими обязанностями. Который не считает нужным делиться подробностями семейной истории. Который фильтрует вопросы, невозмутимо улыбаясь. Мои братья не знали, он так вел себя всегда или стал более скрытным и осторожным с течением времени. Его привычка что-то недоговаривать выдавалась за признак сдержанности и даже деликатности.

Интересно, он кому-нибудь говорил обо мне или держал это в строжайшем секрете, дабы защитить от последствий своего романа как семью, так и себя самого? Д., мой старший брат, подозревал, что были и другие тайные связи, и сказал, что никто точно не знает, сколько там родилось детей. Последний, о ком нам стало известно, – наш брат 1981 года рождения – вырос в Алгарве, где наш отец жил до 2002 года, до самой смерти, практически исчезнув из прежней жизни в Англии.

Что еще из своего прошлого он утаивал? Спустя несколько месяцев после того, как я установила его личность, мне хотелось узнать еще много всего, но одна загадка мучила меня больше всего – как его звали.

В первый раз мой биологический отец женился в 1939 году, на еврейке по имени Сильвия. В его брачном свидетельстве появляется фамилия семьи – Коэн. О фамилии Коэн мне мало что известно. Знаю, что это одна из самых распространенных еврейских фамилий, которая в этой традиции ассоциируется с потомственными священнослужителями, ведущими свой род непосредственно от библейского Аарона, брата Моисея. Не каждый Коэн вправе претендовать на прямое происхождение из класса первосвященников. Так, занявшись изысканиями, я вижу, что в царской России некоторые евреи предусмотрительно брали фамилию Коэн, чтобы на основании льгот, предоставленных духовному сословию, уклониться от обязанности отслужить двадцать пять лет в армии. Но так или иначе Коэн, безусловно, фамилия еврейская.

Через год после заключения брака, в июле 1940-го, у моего отца родился первый ребенок – моя единокровная сестра С. В свидетельстве о рождении, выданном в лондонском микрорайоне Хендон, ее фамилия записана как Коэн. Однако есть и второе свидетельство о рождении, датированное тем же годом, что поставило меня в тупик. В этом документе ее фамилия заменена на фамилию валлийского происхождения. Она означает «знатный», «родовитый». Фамилия моего отца в свидетельстве тоже становится другой – появляется англизированный вариант ашкеназской фамилии. То же происходит и с его именем. Данного ему при рождении имени Исидор уже нет, вместо него стоит второе имя А.

На генеалогическом древе я вижу и другие изменения в именах. Поскольку еврейская диаспора заимствовала множество языков, фамилии претерпевали различные превращения. Рапск стал Рабски и даже Ресслер. Коэн может выглядеть как Кохен и Коген. Иногда ради более современного и даже изысканного звучания менялись, словно шляпы и прически, основные имена. Но с этой новой фамилией совсем другое дело. Она станет маскировкой.

Однажды ночью, где-то между сном и пробуждением, я испытала странное чувство, будто в моей кровати находится еще множество людей. Я разбудила мужа со словами: «Тут человек семь, не меньше!»

«Тут семь человек», – повторила я, отбросив одеяло, так что оно сбилось в кучу у нас в ногах. По крыше барабанил дождь. Муж явно не мог взять в толк, о чем я говорю. Но я знала. Я вызвала своих предков. Моя родня, поднятая по тревоге в результате тотального прочесывания интернета, восстала из архивов и баз данных, пытаясь устроить собрание в нашей спальне.

Вот что бывает, когда вы отправляете по почте свою ДНК частной компании, активно рекламирующей свои возможности в поиске генетических соответствий. Теперь, когда соответствия между нами были установлены, «мы» в лице моих предков надеялись оставить в пене памяти свои отпечатки, рассчитывали проникнуть в меня. Даже если я не понимала, каким образом эти призраки сквозь меня проходят, в тот момент я верила в них. Я старалась попасть с ними в резонанс и унять дрожь в конечностях. Я ждала, когда они зашевелятся, начнут дышать и пойдут ко мне.

Мой отец Исидор появился на свет в 1915 году в Ламбете, на юге Лондона; он был первым членом говорившей на идише семьи, рожденным в англоязычной среде. Его отец Хайман Коэн (Гарри) торговал мануфактурой, а кроме того, вроде бы играл на трубе в оркестре Берта Эмброуза. Мать Исидора Полина Рапски (Полли) была беженкой; когда ей было лет пять, в 1895 году, ее семья бежала из России от погромов. Покинув еврейское местечко с глинобитными домиками, Рапски прошли дорогами эмигрантов по Европе и в конце концов на какое-то время осели в польском городе Лодзь.

Осень. Где-то в Торонто, в заросшем, пышно цветущем и усеянном семенами саду позади дома моей близкой подруги я помогаю строить сукку. Нам по семь лет. Идет неделя праздника Суккот, еврейского праздника сбора урожая. Папа моей подружки соорудил простую деревянную раму из брусьев толщиной два на четыре дюйма. Мистер Б. Он красив, расхаживает вокруг в обтягивающей футболке и клешах, подает нам пальмовые листья и обмахивает нас, точно улыбчивый мальчик, обслуживающий гостей на курорте. Мы покрываем крышу сукки листьями и ветками, оставляя в толстом навесе дырочки, чтобы видны были небо и звезды. Это должно напоминать нам о благоговении и о величии Ха-Шема. Не кто иной, как Ха-Шем, говорит мистер Б., присматривал за евреями в пустыне, когда они освободились из египетского плена. Они скитались сорок лет, устраивая привалы там, где было можно, в летучих песках и под ураганными ветрами пустыни. Вот это мы и празднуем в нашей символической хижине. Убежище. Как выживать в диаспоре. Я замечаю одну медленно плывущую в небе звездочку. Спутник.

Я преемница еще и своего отца Майкла. Моего папы, который впервые почувствовал, что он лишился крова, в возрасте четырех лет, и самым ранним его воспоминанием было то, как мать-одиночка оставила его в чужой семье и от ужаса он сразу же заперся в садовом сарае. Подкидыш. Из укрытия его выманили непонятные звуки – мяуканье. Сделавший под деревом лужицу черный домашний кот благожелательно – или с благожелательным равнодушием, что можно было принять за любовь, – наблюдал за его появлением. История об этом детском эпизоде могла бы обрести масштабы космогонического мифа.

Опадали последние осенние цветы. В ознаменование конца своего курса лечения мама ударила в гонг – большой медный больничный гонг. Гонг должен был продемонстрировать, что ее «стойкость и решимость находят отклик». Она звонила громко, словно оповещала свою деревню о надвигающемся наводнении или вражеском вторжении. Затем под аплодисменты собравшихся вокруг пациентов и персонала больницы отпустила деревянный молоток – и несколько смущенно пожала плечами. За больничными стенами распадалась начавшаяся еще весной история. Раньше наступали ночи, вечера становились прохладнее, каждый день, шурша и потрескивая, кружились в балете на ветру листья. Энергия растений переходила вниз, возвращалась в землю, парившие в воздухе семена наконец попали в черную почву, и мама объявила, что в это время года полагается есть то, что растет в земле. Корни лопуха и лотоса, дайкон, ямс. Пора было дать сигнал организму замедлить движение; пора было нам угомониться, осесть поближе к корням и кровеносной системе зимы.

В последние недели своей жизни, когда папа ослаб, он начал спрашивать о маме. Почти два года мои родители не оставались в одной комнате наедине друг с другом. В последний раз папа, разбирая для мамы ее счета и письма, упал и, не найдя в себе сил встать, отполз к стене, где и ждал приезда скорой. Шок из-за его падения, последующий непростой период, пока он не оправился, – для мамы всё это оказалось чересчур. Она позволила себе раз и навсегда отвернуться от него. Отвернуться тогда, когда он был наиболее уязвим, было равносильно утверждению: она уже отдала ему всё, что могла. Или просто: я сама по себе.

Я просидела рядом с телом отца всю ночь. В первые несколько часов он не был похож на мертвеца. Оставалось послесвечение. Лишь постепенно я стала ощущать, как в комнате исчезает его присутствие и атмосфера едва уловимо меняется. Словно свет его личности очень, очень медленно затухает, прежде чем погаснуть совсем. Его лицо успокоилось, стало лицом молодого человека или человека без возраста. Всё замерло, стало совсем тихо.

На следующее утро, когда явились облаченные в длинные, до щиколоток, черные мантии сотрудники похоронного бюро, когда мне стало ясно, что его личность ушла окончательно, я собрала его нераспечатанные письма и поспешила спрятаться в домовой прачечной. Меня слишком пугала перспектива увидеть, как выносят его тело. Пока мой великодушный муж встречал каталку, я пережидала, прислонившись к сушилке с плавно вращающимся барабаном. Мне казалось, что шум заглушит звуки моего плача. Меня отыскали две папины соседки, Рут и Анна. Первой пришла Рут. «Привет, дорогая», – сказала она, как будто мы заранее договаривались о встрече. Она носила велосипедный шлем для защиты головы на случай эпилептического припадка. «Твой отец был джентльменом, всегда приятно было его видеть», – сказала она спокойно и серьезно. За ней пришла Анна, взяла у меня из рук папину почту и обняла меня, как в медленном танце. Она поглаживала меня по волосам, раскачиваясь вместе со мной из стороны в сторону, двигаясь в такт хлюпающему жужжанию стиральной машины.

Рут было девяносто два года. Анне – девяносто четыре. Они не говорили он прожил долгую жизнь и не морщили лоб от жалости. «Ты достаточно сильна», – просто сказала Анна, а Рут, прикоснувшись к краю моей блузки, рассказала про еврейский траурный обряд крия. Скончавшись, объяснила она, мой отец станет хорошим предком. «Ты была с ним добра, – сказала она. – Это навело меня на воспоминания о моем отце». Прежде чем я успела что-либо спросить, она слегка всплакнула и добавила: «Пятьдесят два года. Столько лет назад он ушел».

Когда мы паковали вещи в папиной квартире, пришла Анна – поговорить со мной. Анна не знала моего отца в ту пору, когда его разум ни на минуту не прекращал своей деятельности, – она видела человека, который часто сидел, погрузившись в афатическое молчание, и созерцал происходящее вокруг. Но она хотела мне что-то рассказать.

С нелицеприятной прямотой она поведала мне, что кое-кто из белых жителей осуждал моего отца за то, что он взял жену «не своей расы». «Кое-кто интересовался, почему ты так похожа на азиатку и почти не похожа на своего отца. Я посоветовала им заняться своими проблемами».

Кроме того, Анна сказала, что как-то раз мой папа, подписывая петицию городским властям об устройстве парковки для скорой помощи за пределами жилого комплекса, вместо ручки взял ложку.

Она ушла, и я снова стала разбираться в папиных книгах. Я посмотрела на его кресло и вспомнила, как однажды он озадаченно уставился на свою покачивающуюся коленку – его ли это нога? Я посмотрела на его гардероб и вспомнила, как он пытался расплатиться со мной за апельсиновый сок, который я ему купила, но вместо бумажника принес две сложенные майки и выдал их мне со словами: «Этого должно хватить».

Какое всё это имело значение? Так уж важно было ложке, что она не ручка?

Я подумала обо всех тех случаях в саду или столовой, когда он, сияя от счастья, представлял меня всем подряд: «Моя дочь. Это моя дочь». Он никак не мог остановиться. Я подумала об одной женщине из этого дома, которая иногда принимала меня за свое родное дитя, точно так же как садовую шпалеру – за своего знакомого, желая ей «всего самого хорошего». Когда она в лифте тянулась к моей руке, я оглядывалась, пока в один прекрасный день не взяла ее за руку и не начала вместе с ней объявлять вслух этажи, пока мы не добрались до первого. Не стоит вносить ясность, даже если мать держит за руку чужую дочку. Порой семья – это всего лишь приближение, некая форма в вашей душе.

Я думала о своем отце, о том, как он взял ложку вместо ручки и не извинился, лишь посмотрел, как она звякнула об пол; обо всех его ошибках, обо всех сбоях в сознании, о его желчности и злоупотреблении своим положением, о неверно понятом запредельном реализме, о его любви.

Я пришла на могилу моего настоящего отца. Ни гробницы, ни мавзолея. Только плоская плита размером с большой ноутбук, вровень с землей. Спустя девять месяцев после папиной смерти всё еще казалось, что землю копали недавно, но вокруг камня выросла каемка из клевера, и белели несколько пушистых одуванчиков. Я вырыла ямку и посадила чабрец из нашего сада. Пошла к машине, где сидела мама, открыла багажник, наложила в подол юбки темные камни, которые привезла с собой, и вернулась к могиле. Небольшая кучка, чтобы удержать его душу на якоре. Опустила колени на траву и спросила его кое о чем важном. Рассказала ему, что проросло из его смерти, и увидела, что могила просит воды.

В конце октября мама дважды упала. Приняла слишком много снотворного. Никто не объяснил, что это было. Никто не произнес слов случайно или нарочно. Я внимательно следила за ней, пытаясь разглядеть признаки растерянности и возбуждения. Ее резкая речь напоминала двойной черный кофе. Может, она чувствовала приближение собственной смерти? Я переселила ее в нашу гостевую комнату, где ветер шевелил занавески и гнал рябь по воде в стакане. Мне нужно было удержать ее в равновесии, напомнить ей, кто она, прогнать чужачку, которая хотела умереть и которая заняла место моей матери.

Со слов дочери, за последний год у пациентки постепенно ухудшалась память. Она потеряла пять кредиток и некую сумму денег, а сегодня не могла найти свою медицинскую карту.

КРАТКОВРЕМЕННАЯ ПАМЯТЬ: В этой области наблюдаются очевидные нарушения. Пациентка повторяется, иногда забывает факты.

ОРИЕНТАЦИЯ: Не всегда может назвать текущую дату и день недели.

ДОЛГОВРЕМЕННАЯ ПАМЯТЬ: Пациентка помнит дни рождения и даты бракосочетаний, свою жизнь в одиночестве и смерть бывшего мужа.

РЕЧЬ: Пациентка не испытывает трудностей с подбором слов или сокращения словарного запаса, однако в разговоре повторяется.

УЗНАВАНИЕ: Пациентка распознает знакомые лица (дочери, зятя, внуков, консьержки и соседей) и предметы (вещи в своей квартире).

Пациентка родилась в Японии, в 1963 году иммигрировала в Великобританию, затем в 1974 году уехала из Лондона в Торонто (Канада). Раньше курила, но бросила. История курения – 42 года по 3 пачки в день. Не употребляет алкоголь, регулярно плавает в бассейне.

Показатель по Монреальской когнитивной шкале 12/30. Наблюдаются признаки прогрессирующего ухудшения ориентации и памяти, особенно кратковременной. Было предложено и проведено исследование мозга. КТ головы подтвердила _________ Затем была выполнена МРТ, которая выявила ______ Пациентке и ее дочери разъяснили диагноз и схему лечения.

Моя подруга нарисовала для меня картину. На ней был изображен шар горя в ящике. На стенке ящика – кнопка боли. Новый – огромный – шар горя постоянно давил на кнопку боли, но со временем сдувался. Теперь, чтобы шар пришел в движение и снова нажал на кнопку, нужно новое горе, грустное кино или какой-то запах, – сказала подруга.

Медсестра из отделения онкологии вывела меня в коридор и прижала к своей груди. Это было больше, чем объятия. Это были очень крепкие объятия. Я угодила в них ровно тогда, когда весь мой организм одеревенел и чувства почти отключились. Она вжимала в меня свое спокойствие, тепло, отвагу и опыт тех, кто уже испытал то, что сейчас переживала я.

Память о том, что не удается забыть, может стать проклятием. Однако, как пишет в книге «Азбука забвения: Пройти прошлое» Льюис Хайд, «радоваться забвению – совсем не то же самое, что протестовать против памяти».

Часы на приборной панели показывали 4:44. Никого в машине это не тревожило – кроме меня. На заднем сиденье моя оголодавшая мама, нимало не интересуясь зловещими обстоятельствами, съела рисовый шарик и взяла второй. Все неприятности, связанные с приемом в больнице, она, видимо, оставила в прошлом. Непонятно было, отдает ли она себе отчет в том, что вообще происходит.

В культуре многих восточноазиатских стран цифра 4 считается несчастливой. По-японски она произносится так же, как слово «смерть». По мере того как я всё глубже вникала в семейные тайны, число 444, вселяя в меня ужас, исправно появлялось всюду, куда бы ни упал мой взгляд, – на часах, номерных знаках, трамваях, рецептах.

Я говорю с мамой по-японски, и, несмотря на мое сносное произношение, это не та певучая речь, которую хотелось бы слышать. Во время бесцельных ночных прогулок по окрестностям я совершенствуюсь с помощью обучающего приложения, стараясь вытащить из небытия слова и одновременно напомнить задубевшему языку его родную речь – ту, что теперь звучит для меня либо по-детски, либо чересчур официально. Поскольку я никогда не учила японский в виде «лексики» и «грамматики», он сидит во мне подобно необъятному облаку.

Это школьная работа, которая учит смирению. Онкогеронтолог предупредил меня, что по мере прогрессирования деменции люди нередко начинают снова говорить на «языке своих матерей». Кое-кто забывает усвоенный во взрослой жизни язык и возвращается к успокаивающим ритмам знакомых с детства слов. Если это произойдет, думаю я, кто тогда сможет общаться с мамой? Я восстанавливаю свой японский, чтобы вернуть ее близость, вернуть ее домой, к ее давнишним воспоминаниям. Готовясь к нештатным лингвистическим ситуациям, я произношу заново выученные слова и фразы, но мама хмурится и отвечает на безупречно чистом английском языке.

Более того, мама выходит на улицу и на мои жалкие попытки отвечает на языке сада. Она говорит языком неряшливой листвы и тусклого, зернистого сумрака. Она говорит языком высохших плодов, оставленных птицам; остовов вернонии, похожих на призраков. Она говорит языком извилистых, тихо дремлющих в земле корней.

Оттенки растений – светло-бурый, соломенный, ржавый и серовато-коричневый. Растения разлагаются, входят в самый тяжелый период жизненного цикла. Краски блекнут, но лилово-красные георгины по-прежнему балансируют на границе зимы, плотно прижавшись к изгородям вдоль улицы. Моя мама говорит на языке георгинов!

Я повторяю за ней и тоже пытаюсь говорить на садовом языке.

Не убирайся в саду, – говорит она, когда видит меня с секатором в руках, готовую обрезать старые растения. – Если ты их обрежешь, кто следующей весной станет старшим поколением, откуда молодые побеги узнают, как им расти? Она учит меня наречию высохших внешних листьев, соцветий, зимних стеблей и скелетов растений. Мы слушаем ветер, который треплет на клене последние пять листьев. Говорим на языке темной земли, покрытой жидковатой грязью, вони питательного перегноя. Говорим на языке воздуха, насыщенного запахами компоста, мокрого железа и крови. Мы прикасаемся к тому, что не передается обычной речью.

И на какой-то миг я готова поверить, что на практике увядание сада поможет мне смириться с деградацией моей матери. Я слышу, как мертвые цветы дают мне важную консультацию. И даже если красивый пейзаж вводит в заблуждение, если присыпанные снежком живописные останки обманчивы – мне всё равно.

Все эти случаи, когда она говорила: Нихонго-ва ханасимасэн ка?[25] Все эти случаи, когда мне казалось, что мой заплетающийся язык ее огорчает. Я-то думала, что она хочет от меня беглой речи профессора или поэта; теперь я понимаю, что ей просто хотелось иметь со мной нечто общее, что можно было бы назвать нашим.

Тех, кто его любил, мой отец Майкл помещал в отдельные комнаты. Потом он умер, и разделяющие нас стены начали рушиться. Из-за хлипких перегородок вышли люди – объяснить, какую роль они играли в его жизни. Намереваясь превратить в квартиру-студию его разделенную перегородками жизнь, я обратилась к тем, кого знала только по имени.

За много месяцев до этого я познакомилась с последней папиной любовницей, и она вскользь заметила, что у него было еще два серьезных романа. Она назвала имя одной из этих его партнерш – Дж. В начале зимы я связалась с Дж. и спросила, могла бы она встретиться со мной за чашкой кофе. Волнуясь из-за перспективы получить нежелательную информацию, которая посеет хаос в моей и без того шаткой картине, я отложила встречу. Я хотела кое-что узнать, но вовсе не была уверена, что справлюсь с потрясением, услышав то, о чем не спрашивала.

Это была вторая из «других женщин», с которой я планировала встретиться лично, но предательство по отношению к маме ощущалось уже не так остро. Поскольку всплыл факт и маминой неверности, она сама не казалась невинной овечкой. Она согрешила. Доказательством тому была я. Тот, кто оказывается по обе стороны истории – в лагере и обиженных, и обидчиков, – теряет моральное превосходство.

И всё-таки я нервничала. Я почти надеялась, что Дж. не придет. Я боролась с желанием отменить встречу. Но подруги велели мне идти. Это может оказаться полезным, – говорили они. – Она может что-то знать. Это была правда. Мне открылась столь странная, неправдоподобная и давнишняя история, что временами я на каждом шагу сомневалась в правильности восприятия и подозревала, что теряю связь с реальностью. По крайней мере, думала я, Дж. подтвердит мои сомнения и замешательство. А если мне повезет? Тогда она ответит на мучившие меня вопросы: точно ли Майкл знал, что я не его ребенок? Он по доброй воле взялся меня растить?

Мама меня уверяла, что он знал правду, но на ее заверения я не могла полагаться. Когда я заводила об этом речь, она каждый раз отвечала по-новому. Нельзя было исключать, что папу обманывали – или даже он сам обманывался. Он запросто мог себя убедить в том, что врач с Харли-стрит ошибся насчет его бесплодия.

水に流す – говорит мама. «Мидзу-ни нагасу. Ты знаешь, что это означает?» – спрашивает она.

Да. Я повторяю: Мидзу-ни нагасу.

Вода течет. Пусть река уносит всё ненужное.

Я разглядываю одежду в мамином шкафу, перебираю ее сложенные свитера, ищу что-нибудь, в чем можно было бы поехать домой на велосипеде в ветреную погоду. Мое, мое, мое, – говорит она.

Думаю, не столько из чувства собственности, сколько ради того, чтобы держать всё под контролем. Каждое утро она развешивает на плечиках в гардеробе свои мысли.

– Тебе нужно всё прицепить, – говорит она и демонстрирует мне затейливую систему растягивающихся пружинок, шнурков, крючков и бубенчиков, с помощью которых ее вещи зафиксированы в сумке.

– Полезный совет, мам.

Однажды в Торонто, на исходе моего десятого года, мы с мамой пошли в большой универмаг. Прохаживаясь по рядам, мы слышали странный голос из динамиков. Мама подошла к кассирше и спросила: Что это? Кассирша дала ей магнитофонную кассету. На обложке была черно-белая фотография ее старинной подруги, с закрытыми глазами целующей мужа. Я это возьму, сказала мама.

Я наконец увидела Й., когда уже училась в университете. Это случилось в марте 1996 года, и шар-баба снесла наш дом, окончательно взорвав брак моих родителей. Й. недавно выпустила свой первый после возвращения на сцену альбом и отправилась в турне по многим городам, в частности выступила в Торонто с коротким концертом – при полном аншлаге.

После концерта я болтала с ударником у грязноватой стойки бара, и тут моя подруга сказала ему невзначай, что моя мать дружила с японской художницей. Ударник попросил нас обождать минутку и скрылся. Вернувшись, он помахал нам: Пошли.

Итак, причины маминой зависти я оценивала неверно – или упрощала. Много лет я считала, что дело в счастливом браке японской художницы. В ее славе. В таланте скандально известной звезды. В богатстве. Я считала, что в Й. маму возмущает готовность с каскадерской ловкостью прорываться сквозь огонь публичных насмешек. Я считала, что при других обстоятельствах их дружба продлилась бы дольше. Может, этого и следовало ожидать – крушения любви подруг, которых не полюбила внешняя культура.

Больше всего мама, если ее спрашивали, сердилась на то, что ее подруга брала, брала и ничего не давала. По маминому мнению, Й. из-за своих артистических амбиций выработала жесткий, не материнский характер. Она стала слишком самодостаточной.

Когда дочь Й. похитили, моя мама глубоко сочувствовала своей подруге. Она ни словом не обмолвилась о карме или наказании за грехи. Лишь однажды, когда ей показалось, что я чересчур восхищаюсь творчеством Й., она заявила, что, мол, не хотела, вот и потеряла дочку.

Чего не хотела, мам?

Мы сидели все вместе за кухонным столом, в открытую дверь дуло. Мы рисовали тушью, сильный порыв ветра вдруг опрокинул очень маленькую и узкую чернильницу, и по рулону белой бумаги побежал длинный, косой синий след. Какое-то время мы безучастно наблюдали за тем, как тушь красиво растекается в лужицу с плавными контурами, и лишь затем я вернула чернильницу на место. Мне было трудно смотреть маме в глаза. Она сидела немножко боком, повернув голову, – не хотела встретить мой взгляд. Она всё еще сердилась на меня за то, что я уехала и бросила ее, хотя прямо мне этого не сказала бы.

Когда мама начала всё забывать, а я стала ее дочерью-мемуаристкой, она переселилась в расположенный недалеко от нас пансионат для пожилых людей с полным уходом. В первую неделю она пыталась подкладывать еду на тарелку своей соседке за столом. Эйлин, мамина соседка, пожаловалась маме на одиночество. В знак дружбы мама отдала ей печеную картошку. Сотрудники пансионата неверно истолковали этот дружеский жест и записали, что она «выбрасывает еду». На самом деле мама не любила картошку и не так уж часто рвалась чем-то поделиться, так что они были недалеки от истины.

От меня хотели подтверждения, что на этаже для самостоятельных пациентов она сможет вести себя прилично и обходиться без посторонней помощи. Сумеет ли она, будучи столь неординарной личностью, соблюдать базовый этикет? Сможет ли поддерживать опрятность в быту? Я не знала. Даже если бы в тот момент я и могла дать ответ, неизвестно было, каким она станет человеком, когда выплеснется наружу ее внутренняя жизнь и все устои пошатнутся и превратятся в нечто чужеродное и непонятное.

Понимание, – сказала я, меняя позиции на противоположные, – вот что ей нужно. Она не в ладах с непререкаемыми авторитетами и неразумными, на ее взгляд, правилами. Об отеческом диктате, который часто путают с «помощью», надо забыть. Она не станет мириться с дежурными улыбками и медсестрами-командирами, которые станут ею распоряжаться.

Это ясно? Ну и хорошо.

Когда мама начала всё забывать и мысли ее полились неконтролируемым потоком, я стала ее дочерью-защитницей. Я старалась охранять ее жизненный поток и независимость, но эта ее неудержимость меня подавляла. Она бродила в разных мирах, легко перемещаясь между реальностью и фантазиями, между настоящим и прошлым. Не всегда удавалось определить, где граничат день и ночь или разные ощущения.

Я старалась направлять ее туда, где она смогла бы плыть вдоль надежных берегов. Я хотела обеспечить ей гарантии и прочный плот, а не только стремительное течение по направлению к жизни.

Когда моя мама начала всё забывать, а я, ее дочь, гладила ее ноги в Торонто, мой брат из Шанхая написал мне о вирусе, который добрался до его города. Он прикрепил карту, где голубой точкой был отмечен его дом, а рядом, красной, – место, где подтвердилась инфекция. Кнопки лифта в его доме – отныне потенциальные «переносчики вируса» – были покрыты целлофаном. Рядом с кнопками кто-то оставил баночку с деревянными зубочистками («бесконтактными палочками»). Он сфотографировал полки в продуктовом магазине – один ряд товаров, а дальше – ничего. Потемкинская деревня с рыбными консервами и овощами в гигиеничном сиянии.

Когда моя мама начала всё забывать, а я была дочерью, которая еще не знала, как называется ее неспособность помнить, и по ночам валялась без сна в перекошенной реальности, – у меня появился план познакомиться с «семьей». Мое «возвращение домой» было запланировано на июнь 2020-го – мы с моим старшим сыном забронировали авиабилеты в Англию на самое начало лета. В наши планы входило повидаться с моим братом С., несколькими кузенами и, возможно, еще с двумя «потерянными братьями», а также выведать наконец те тайны, которые не давали нам воссоединиться. Из Лондона мы должны были съездить на несколько дней вместе с С. в Алгарве, чтобы посетить могилу отца.

На идише годовщина смерти любимого человека будет йорцайт. Это время раздумий и самоанализа. На йорцайт в память об уходе того, кого вы любили, круглые сутки должна гореть свеча. Я надеялась зажечь свечу на отцовской могиле в Португалии в первую годовщину моего открытия самого факта его существования и смерти, отметить то место на планете, где захоронены его останки. Однако к февралю 2020 года, когда пандемия разлетелась по всему земному шару, мы усомнились в том, что разумно будет оставить план путешествия прежним. К марту, когда стали закрываться границы, все наши планы начали рушиться у нас на глазах. После целой жизни вдали друг от друга, после нескольких месяцев виртуального родственного общения можно было и подождать еще немножко встречи с братьями вживую, но всё равно я не могла не огорчаться.

Отец не был для меня чем-то жизненно необходимым. Я вышла из детского возраста и не нуждалась в нем непосредственно. И всё же я убедила себя, что, увидев, где он лежит, освобожусь от его преследований. Идея представлялась достаточно ясно. Я навещу его могилу, и обуревающие меня смутные, путаные чувства к этому бестелесному существу, которого я никогда не видела, к человеку, который был моей плотью и кровью, да и самим воздухом, наконец упокоятся на твердой кладбищенской почве там, где ему отведено последнее в этом мире пристанище. Исполнив такой обряд, я смогла бы полюбить его призрак и жить дальше.

Мне необходимо было разработать новый маршрут, чтобы попасть туда, куда я не могла попасть физически.

«Давай проведем другую церемонию», – сказал мой старший сын.

Когда моя мама начала всё забывать, а я двигалась к неизвестности, мне стало ясно, что необходимо заново пересмотреть все мои сложившиеся недавно представления о семейных связях, которые сводились к исследованию биологических корней и генеалогии.

Когда моя мама начала всё забывать, а я была ее дочерью-охранницей, я пыталась всё записывать.

– О чем ты пишешь?

– О тебе, в частности, – говорю я.

– А еще?

– О растениях.

– О растениях и деревьях?

– Да. – Я киваю.

– Хорошая идея. А про леса?

– Конечно.

– Лес не все любят. Слишком много насекомых. Лучше уж растения.

– Ладно.

Уже заканчивая паковать вещи в маминой квартире перед ее возвращением в пансионат, я нашла в шкафу гостевой комнаты две плоские коробки. В одной оказались разные документы, а в другой – толстая пачка рисунков тушью на мягчайшей рисовой бумаге – всё это мама рисовала еще до моего рождения, и всё это лежало в той запрятанной коробке. Ни одного из рисунков я раньше не видела.

«Я же не художница», – сказала она, когда я спросила ее про эту коробку.

Ее слова меня не удивили – она уже это говорила, – однако отозвались во мне болью, наверно, понятной другим имеющим отношение к искусству дочкам матерей-иммигранток. Эта боль означала: почему я, а не она? Уму непостижимо, по каким таким причинам моя мама, обладая столь очевидным талантом, считала для себя запретным претендовать на то, что умела. Я понимала, что любые сетования на «упущенные возможности» она пропустит мимо ушей, но всё равно пыталась предположить, что́ она могла бы сделать. Что, если бы она родилась в другое время, в другом теле, в другом мире? Я сложила свои вопросы и соображения в коробку, однако избавиться от них было трудно. Я сидела с ее рисунками и думала, почему она никогда мне их не показывала. Свои уверенные мазки тушью, такие пластичные, радостные и жизнеутверждающие. На каждом рисунке оставались незакрашенные фрагменты.

Когда моя мама начала всё забывать, а я была ее ответственной, но нередко нетерпеливой дочерью, мы с ней виделись через день. Во время моих регулярных посещений ее в пансионате сотрудники службы ухода иногда получали перерыв. Все мы были азиатками, многие из нас ухаживали за пациентами с неполноценной памятью, однако, в отличие от работниц агентства или сторонних сиделок, мне как родственнице позволяли сопровождать маму там, куда им допуска не было. Эта привилегия раздражала. Мы выполняли одну и ту же работу, но кто-то из нас считался своим.

Когда моя мама начала всё забывать, а я была дочерью, которая следит за постепенным прогрессированием ее болезни, я думала о том, чего она, судя по всему, не забыла и не утратила. Она не утратила любви к Би Би Кингу, Бобу Марли и Хибари Мисоре. Несколько тактов ее любимой музыки действовали на нее, как игра в «замри-отомри»; она мгновенно бросала то, что делала. Она не утратила способности ляпнуть – от злости или от широты души – что-нибудь шокирующее. Не утратила ни своего психологического «чутья», ни вкуса к скандалам. Ни – по большей части – энергичности и задора, которые подталкивали ее в новый день. Она не полюбила объятия и не преодолела антипатии к словам «я тебя люблю» – в ответ она закатывала глаза и ее всё так же передергивало от этой фразы. Она не утратила веры в то, что ее внуки непременно станут нобелевскими лауреатами. Так же как и не забыла их имен. Не ушли и ее всё более ностальгические воспоминания о «муже-иностранце» и о том, как вовремя он приходил. Она не разлюбила Моне, и в ее жилах по-прежнему текла зеленая кровь дикой природы. Не утратила склонности к перемене настроений, равно как и манеры начинать разговор с третьей или четвертой мысли и обрубать его словами «всё, хватит». Не рассталась с маленькой девочкой, жившей где-то глубоко в ее душе, которая в 1947 году, на берегу Внутреннего моря, ела ледяную стружку с сиропом. И не забыла мотив той песенки, которую она исполняла на школьном конкурсе. Не утратила интереса к большим вертикальным камням. Склонности к обобщениям. Умения радоваться простым вещам тоже не утратила. Своей внезапной печали. Способности ментально уложить меня на лопатки.

«Какие-то чувства захватывают нас, а потом ослабевают», – пишет Льюис Хайд. Но есть и «незабываемые» ощущения. Те, по Хайду, что «из поколения в поколение пересеваются сами собой». «Не мы контролируем незабываемое – оно контролирует нас», – пишет он.

В ноябре 2020 года интернет облетел ставший вирусным ролик, где бывшая прима-балерина с деменцией танцевала в своем инвалидном кресле «Лебединое озеро». Под то утихающие, то нарастающие звуки музыки старая женщина, чье имя было обозначено как Марта Синта Гонсалес, изящно выгибает руки и совершает ими быстрые движения. Ее подбородок поднят, по лицу видно, что она чувствует себя Одеттой. Музыка в наушниках вернула ее на сцену, на окутанное туманом озеро.

Любовь текуча. Любовь затухает и меняется. Любовь нестойка и зачастую не вечна. При определенных погодных условиях и в разное время года любовь способна перерождаться.

Маме снятся растения.

Я слышу, как она дышит и как мягко скользит по бумаге кисточка. Мы сидим рядом, но между нами остается коридор. Пространство между нашими словами увеличивается. Я называю это садом. Сад – это масса всего. Это участок, прилегающий к боковой двери нашего дома, где кипит жизнь, постоянное напоминание о том, что вокруг нас действуют непредсказуемые и более мощные силы. Кроме того, это связь со временем, с созданием времени. Но главным образом это не имеющий формы загадочный проход между нами, область без какой-либо меблировки и устоявшихся ритуалов. Мы привыкли больше всего доверять именно этому пространству. Иногда тушь позволяет нам пересекать его туда и обратно.

Я знаю, что тебе нужно писать истории. Знаю, что я – история в тебе, так же как ты – история во мне. Я никогда не имела ничего против историй. Мне только не нравилось то, что о них говорили – что они должны быть красивы и хорошо выстроены. Что они должны быть важными и рассказывать их надо с важным видом. Я хочу, чтобы ты поняла: не всё можно вплести в сюжет, не все точки можно соединить линией. Я хочу, чтобы ты знала: я оставляю в твоей истории дырочки, чтобы для нас всегда нашлось место на странице, а заодно и можно было бы сбежать!

Я помню, как подумала, не попросить ли тех, кто имеет отношение к этой книге, прислать мне названия своих любимых цветов, чтобы я могла собрать гербарий. Я думала поспрашивать тех, с кем я связана по происхождению, по книге, по воле случая или сознательному выбору, тех, кого еще нет, но кто гипотетически мог бы существовать. Я воображала такую обобщенную коллекцию растений. Нереальный биом цветков.

Я помню, как мама всегда хотела знать, живы еще или нет знаменитости: Что слышно о Джордже Харрисоне? Что с Аретой Франклин? А Пол Ньюман, Сидни Пуатье, Тосиро Мифунэ? – и если выяснялось, что они скончались, мама непременно просила меня уточнить, как именно, при каких обстоятельствах.

Я помню, как мама говорит мне, что я не всегда мыслю практично, и добавляет: Всё равно я всегда буду любить тебя такой, какая ты есть. И я думаю: это практично?