Наш род возник совсем недавно. Люди создали нас потому, что захотели быстрой и неоспоримой победы в очередной войне. Моего прапрадеда создал Александр Александрович Пороховщиков — российский инженер-конструктор и лётчик — в 1915 году и дал ему название «Вездеход».

Намерения этого человека были благородными — он хотел спасти незащищённых людей от пулемётного огня, предоставив всю работу моему деду. А что, бронированная боевая машина на гусеничном движителе с оружием на башне — это серьёзная сила!

Однако у деда появился родственник — англичанин.

Поначалу «Вилли» был похож на бронированный трактор, но вскоре был доработан и стал считаться самым первым танком в мире. Хотя…

Ходят слухи, что наши предки появились на свет ещё в двенадцатом веке до Рождества Христова. По легенде — это была движущаяся высокая башня с бойницами. Со временем появлялись ещё истории и ещё, но в своём практическом состоянии наш род стал разрастаться в двадцатом веке.

Мы много раз видоизменялись: броня опробовалась всеми — и мелкими повозками, и поездами. Люди хотели защиты, которую мы могли дать. Но особой жизни у нас не было до поры, пока людская алчность и жестокость не столкнули народы в Первой мировой войне.

Вот тут и обнажились многие болезни наших родственников: бронепоезда не везде могли использоваться по понятным причинам, а бронемашины были слишком слабы и плохо вооружены.

Людям нужна была совершенная машина, которая подходила бы по всем параметрам.

Какие только с нашим родом не проводили эксперименты — например, создавали огромные колёса диаметром в девять и двенадцать метров, однако задняя часть постоянно увязала в грунте. Многие мои предки умирали невостребованными, взять хоть этот царь-танк, хоть «Вездеход». Кстати, поговаривают, что прапрадеда намеренно умертвили, а его душу похитили и вселили во француза.

Ну, а пока балом правил «Вилли».

Он довольно быстро вырос и стал называться не «Маленький Вилли», а «Большой». Он мог преодолевать широкие окопы и двигаться по вспаханному полю, корпус же состоял из бронированных листов. И всё же люди были им недовольны.

Внешне похожий на корабль «Вилли» не давал им доступа воздуха и полноценного обзора, впрочем, средства связи у него также отсутствовали.

Но люди не сдавались, они проводили новые эксперименты, и мы совершенствовались. Нам добавляли оружие, заменяли гусеницы и корпус, выносили орудия на бока, отчего порой было сложно передвигаться, но кому нужно наше мнение?

Рывком в преобразовании и становлением прообраза нас современных стал француз «Рено». Он был относительно прост в управлении, обладал большим ведущим колесом, что обеспечивало лучшую проходимость, а также владел радиостанцией. Стоит ли говорить, что при таких характеристиках он расплодился до массового производства, причём во многих странах?

На моей Родине мы востребованы практически не были. Лишь только после революции о нас вспомнили и стали возрождать. Советские люди создавали нас не хуже, чем западных собратьев.

Но прежде в нашей стране воевали английские и французские родственники, попавшие в плен к советским людям. Деваться некуда, и им, обрусевшим, пришлось сражаться на стороне Красной Армии.

Старики говорили, что самым страшным их врагом была артиллерия. Она разрывала их броню, оставляя умирать в муках. Да и сами сражения между танками были болезненными — многие пали на поле боя.

Постепенно мы обживались, некоторые ездили заграницу, но в целом жизнь была относительно спокойной.

Соседями у нас были «БТ» — весьма популярная семья лёгких колёсно-гусеничных танков. В тридцатых годах они были символом бронетанковой мощи нашей страны. И это неудивительно — их скорость и маневренность восхищала, им завидовали. Вообще — классные они ребята, постоянно что-то улучшали, развивались. Кстати, ходят слухи, что мы с ними в родстве.

Следующими в списке знакомцев стояли «СУ», или как мы их по-свойски кликали — «сушки». Эти самоходные артиллерийские установки дружили с танками, они постоянно их сопровождали, но не бок о бок. Самоходки предпочитали дистанционную помощь. Суть в том, что сами они не были физически сильными, зато классно и быстро стреляли в основном из засад. В общем, как старший брат — вроде бы и не рядом, но поддержку оказывает.

Мы жили дружно. В то время семьи были многодетные. Молодёжь подрастала и обзаводилась собственным потомством. Так вскоре появились артиллерийские танки «АТ». Ну, а наша семья носила фамилию из серии «Т». Мои братья и сёстры росли средними и лёгкими танками.

Именно тогда на свет появился я — танк Т-34.

У моих знакомых и родственников была колёсно-гусеничная ходовая, и я с моим гусеничным движителем вызывал у них смех. Они вообще старались не обращать на меня внимания, а ведь мне так хотелось вместе с ними попробовать свои силы. Да всё мелким считали. Но однажды мне всё-таки повезло.

Один из инженеров-конструкторов — Михаил Ильич Кошкин — пожалел меня и поддержал. Он поставил мне новый тип двигателя — дизельный, увеличил толщину брони, не в ущерб скорости и маневренности. Для «показательных выступлений» у меня был слишком маленький пробег, но Михаил Ильич лично взялся меня перегнать своим ходом в саму Москву!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В дороге я ломался и попадал в аварии, но всё равно был счастлив. В столице госсекретарь Сталин благосклонно на меня посмотрел, отметив как изящную и быструю машину. И уж на полигоне я показал себя во всей красе. Жаль, но на обратном пути мой людской отец промозг и захворал, когда я пёр напролом по весенней распутице, и через полгода он умер.

А потом началась Великая Отечественная война. Я ещё был слишком молод, когда на нашу землю напал враг.

Впервые увидев немцев, я поначалу растерялся и даже струхнул. Экипажи внутри меня были неопытными — по большей части бывшие кавалеристы. Так что первый свой бой я проиграл, практически не вступив в него.

Люди в срочном порядке стали меня модернизировать, и сами обучались. И всё же мне было стыдно. Я пытался показать себя с лучшей стороны, даже через болота решился пройти — смог.

Никогда так быстро не взрослеешь, как на войне. Это тяжкое бремя выпало на мою молодость и моих друзей. Нас перебрасывали с одного фронта на другой то своим ходом, то на поездах. Да, бывало, немцы засекали наши передвижения и бомбили с самолётов.

Сколько новобранцев погибло, так и не вступив ни в один бой. А люди? Я-то уж точно знаю, что многие пали даже не подержав в руках винтовки. Сам лично видел, как их пеших расстреляли с воздуха.

Мы торопились, хотели быстрее прогнать супостатов, порой горячились, вступая в мелкие стычки, но всё же приходилось скрипеть бронёй и слушаться приказов командиров. А те в свою очередь своих. Иногда среди них происходили нестыковки, а просто говоря — находила коса на камень. Ну, а мы были пушечным мясом. Лес рубят — щепки летят.

И всё же тактика определяла всё. Нам, простым солдатам, приходилось лишь исполнять приказы — впереди предстояло великое танковое сражение.

А пока для начала неприятным, но необходимым для солдат-пехотинцев было преодоление страха перед танками. Нам приходилось «утюжить» собственные траншеи. Я видел неподдельный ужас в глазах людей, когда на них двигалась такая махина, как танк.

«Терпите, родимые, и… привыкайте. Быть может, это спасёт вам жизни».

Я не раз видел, как перепуганные солдаты в панике убегали, получая вслед автоматные очереди, или они были раздавлены под гусеницами Панцерваффе.

Некоторые атаки были спонтанными, так один раз без разведки вторгся в брошенную деревеньку — территория-то наша была.

И надо же так случиться, что нарвался на вражеского лазутчика. Эта тварь спряталась прямо в доме, выскочив неожиданно, погребая под собой рухнувшую бревенчатую стену.

Я среагировал чуть быстрее, выстрелив первым. Пробоины немца светились оранжевым раскалённым металлом от прямого попадания в дуло. Однако, вражина был не один, и со спины я почувствовал, что взят на мушку. Засада!

Невероятное чутьё отвело меня назад, и дышащий в затылок противник промазал всего лишь на какие-то сантиметры. Я быстро развернул башню и выстрелил, но немецкий танк успел скрыться. Врёшь, не уйдёшь!

Немцы не ожидали от меня такой прыти, я менял дислокацию, выскакивал из леса и быстро перемещался, да так, что те не могли причинить мне существенный урон.

Тогда они зауважали меня в первый раз. Не могу похвастаться, что вышел сухим из воды — немцы потрепали меня немало, но и я не по броне гладил.

В боях быстро оцениваешь врага, а потому переодически конструкторы с каждой из сторон модернизировали нас, и это превращалось в некую гонку вооружения.

Одна из самых страшных битв предстояла у станции Прохоровка. Двенадцатого июля, в день святых апостолов Павла и Петра, всё началось.

Все были на нервах. Перед нами поставили задачу противостоять дивизии СС.

Было ли страшно? Не то слово! Масло стыло в жилах двигателя — фашисты поражали своей мощью. Для каждой из сторон итог был ясен — победить или погибнуть. Стоять не на жизнь, а на смерть…

С первых залпов огонь шёл непрерывно, словно ливень. Взрывы сливались в единый раскат грома, земля взлетала и падала, погребая под собой, поле практически сразу заволокло пылью и дымом — жуть неимоверная. Немецкие танки, словно чёрная лавина, двинулись на меня и моих собратьев.

Страшно было — страсть как.

Тигры стреляли с убийственной точностью аж с двух километров, в то время, как нам нужно было подойти в четыре раза ближе. Легко сказать! От многочисленных бомбардировок на земле вздымались столпы пламени и земли. Валил густой едкий дым от пожарищ, но мы, сжав броню, шли напролом.

Я с ужасом замечал искорёженные корпуса танков своих и вражеских, адское пламя поглощало их вместе с экипажами. Сердце разрывалось от множества погибающих людей, которые храбро сражались за нашу общую Родину.

А скольких их вкопали в землю заживо ненавистные немцы…

Я с брезгливостью давил солдат вермахта, что посмели своими погаными ногами топтать родимую землю. Ад вошёл в нашу жизнь.

Броня разрывалась и плавилась, небо и земля смешались в единую тьму, земля стонала от взрывов и огня. Сотни раскуроченных танков с обеих сторон навсегда упокоились в этом месиве металла.

Краем триплекса, заметил, как наши позиции обстреливали из леса. С тыла зашли — сволочи! Несколько моих товарищей пали прямо на месте. Мотор чуть не ёкнул. Я бросился туда, заходя сзади и оставляя товарища на подстраховке. Подкрался практически бесшумно, впрочем, при грохоте, что слышался повсюду, враг меня всё равно вряд ли заметил.

Выстрел в спину не честный? Только не на войне, и не для тех, кто сам исподтишка расстреливал наши войска. Мой друг также выстрелил — фашист был не один. Спасибо, брат. Но как только мы вырвались из леса, натолкнулись лоб в лоб на тяжёлые танки вермахта. Двигатель провалился не до земли — нет, он ушёл ещё ниже, готовый к погребению.

— Ты чё застыл? — вывел меня из оцепенения товарищ. — Или как баба в штаны навалил?

Взрыв раздался совсем рядом, покрывая всё заревом огня. Вот же, только что, мой боевой товарищ стоял рядом, а теперь его башню полностью снесло, и раскурочило гусеницы.

«Твою ж…», — я с горечью выругался.

На моих глазах погиб друг, а я просто стоял. Злоба охватила меня, и, собрав волю в гусеницы, решился — пан или пропал. Тут всё решало время и скорость. Да, я был гораздо маневреннее этих тяжеловесов и очень юркий. Масло закипело в трубках, и я попёр на них со всей своей мощью, стреляя на ходу.

Я всех потерял в этой вылазке. Из моего экипажа выжил только один человек, остальные задохнулись от смрада внутри. Простите.

Простите…

Бои шли не один день. Командование перебрасывало нас на самые сложные участки сражения. Успеть, лишь бы успеть, чтобы больше не терять никого — ни своих собратьев, ни, самое главное, людей.

Герои — они порой без оружия сражались одним только духом. Яростное «Ура!» поднимало с земли, с «того света».

Усталость сменилась холодной яростью и ненавистью. Не смотреть на себя — уничтожить всех, немедленно. Иногда мне приходилось даже подставляться под удар, подходя вплотную к фашистам, но этим я выигрывал драгоценное время, разворачивая башню и пробивая боковую броню врага. С болью в сердце я вспарывал родную землю.

Поле, русское поле, на котором колосилась золотая пшеница, было взорвано многочисленными снарядами. Земля смешалась с кровью и топливом, небо почернело, словно был не день, а ночь. Густой дым заволок всё вокруг. И не видно конца и края этой жестокой битве.

— Огонь, батарея!.. Огонь, батальон!.. — слышались приказы людей.

«Ненавижу, ненавижу, убью всех, до последнего!» — эти мысли и возгласы раздавались и у танков, и у людей. Боль, невыносимая, нестерпимая заполняла всё естество. Но не столько физически было больно, как было больно душе. За это варварство, что творилось на родимой земле из-за этих супостатов.

«Когда-нибудь, когда устанет зло Насиловать тебя едва живую, И на твое иссохшее чело, Господь слезу уронит дождевую. Ты выпрямишь, свой перебитый стан Как прежде ощутишь себя мессией И расцветешь на зависть всем врагам Несчастная, Великая Россия!»

«Когда? Когда это всё прекратится? Господи, услышь нас! Помоги, защити!»

— За Родину! За Сталина! — боевой дух поднимал советских воинов.

«За Веру, Царя и Отечество!» — вторил я. И пусть царя не застал, родившись после его убийства, но общий дух предков кричал за меня. — «Гнать супостатов, гнать, как в прежние времена: как Александр Невский, как Дмитрий Донской, как в 1612 году и в 1812-м. Скинь с себя оковы — Русь многострадальная! А мы тебе поможем».

— Ура-а! Ура-а! Ура-а! — боевой клич людей и нас захватил. И пусть слова нам не даны, но мощь рычащего мотора была тому доказательством.

Залпы и выстрелы, крики и стоны — вот что приходилось слышать матушке-земле. Грохот стоял такой, что даже себя невозможно было слышать. У людей лопались барабанные перепонки, а у машин сносило башни. Кровь, кровь, везде искорёженные тела и броня. Ад наполнил землю.

«Ты потерпи, родимая, ещё чуть-чуть».

А вот у самих терпения уже почти не осталось — так много смертей, так близко, что чувствуешь на языке.

Силы противника превосходили во много раз, но разве можно отступать? Кто, если не мы? Костьми и металлом легли здесь на веки вечные, кровь обагрила землю. Эта смертельная танковая дуэль была изначально нечестной. И всё же мы не отступили… потеряв почти всех…

Я с оцепенением смотрел на это месиво. Великое сражение обошлось слишком дорогой ценой — потери были неимоверные. А ведь враг ещё не исторгнут с земли родной.

Впереди предстояло ещё много битв.

Я шёл напролом. Оплакивать своих товарищей времени не было, но когда выдавалась минутка — я выл, рычал мотором, выражая ненависть и боль за тех, кого больше нет.

За эти четыре года я резко повзрослел, оматерел. Сил практически не оставалось, но, наконец, мы всё же смогли переломить ход злополучной войны — будь она проклята! Теперь настал наш черёд, и мы погнали врага с родимой сторонки. Немцы злились и не желали отступать, нагадив напоследок везде, где могли, оставляя после себя горы трупов.

Европа тоже пострадала. Шлейф войны распространился далеко.

Я отстреливал фашистских гадов быстро и чётко, за что получил прозвище — «снайпер», защищал своим корпусом чужие нации, получая в ответ слёзы благодарности. И, наконец, ступил на немецкую землю.

Колёса словно сами несли в Берлин, к зданию рейхстага. Немцы сопротивлялись до последнего, но я был неумолим. Берлинские бои оказались не менее ожесточёнными, но мы победили и водрузили, наконец, знамя Победы!

Это мои гусеницы прошлись по Берлину! Мои, а не ваши! Хотели фашисты пройтись по Красной площади? Вот и прошлись, только не победителями, а побеждёнными!

СЛАВА ВЕЛИКОМУ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ!

ВЕЧНАЯ ВАМ СЛАВА И ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!

Теперь я, старенький Т-34, стою в музее, ежегодно возглавляя парад техники. Мои внучата пришли вслед за мной. Хорошие ребята. Я вытираю слёзы, глядя на них — не дай Бог вновь пережить ужасы той войны. Будьте защитниками такими, чтобы ни одна сволочь не покусилась на нашу Родину.

И как горько мне видеть, что моим мальчикам выпала участь сражаться с бандитами и террористами в мирное, казалось бы, время…