Попасть в мир, подозрительно похожий на Российскую Империю и получить очень сомнительный класс? Ну, могло быть и хуже. Теперь Семёну нужно выжить в городе, где магия доступна лишь избранным, а сам он — изгой с клеймом на плече. Воровство здесь становится вопросом выживания, а голос в голове требует развлечений. Вот только воспоминания чужого тела и перечеркнутый герб намекают: прошлое этого тела гораздо ближе, чем хотелось бы.
Семён мог вполне назвать себя хорошим человеком, ни капли не покривив душой. И телефон этот ему был не нужен — тем более что с этими дурацкими нововведениями яблочной компании трубку уже и на запчасти сбыть было затруднительно.
Дело было скорее во владельце телефона, воплощавшем всё, что оному владельцу явно незаслуженно досталось: красавчик с великолепной фигурой, в дорогих шмотках, вышедший из ещё более дорогой машины… телефон опять же этот, так небрежно брошенный в боковой карман, видно, что пылинки с дорогой покупки и в голову сдувать не приходило.
Опыта в таких делах, можно сказать, не было, ничем таким Сёма до этого не занимался, эпизоды в маршрутках не в счёт — там пассажиры набивались как кильки в банку, а тут просторный и светлый холл банка. И охрана, и камеры, проклятые камеры везде, сколько крови они попили.
К счастью, мажорчик уже закончил свои мажорские дела и направился к выходу — а там был достаточно тесный тамбур, в сторону которого Семён и рванул, прикрыв лицо своим Сяоми — вроде как важное сообщение получил.
Уже в тамбуре догнал хлыща и, не останавливаясь, толкнул того корпусом — ну не увидел, в экран пялился, простите пожалуйста, больше не буду. Айфон как будто сам скользнул в руку, переместившись в широкий рукав куртки, и, не отрываясь от экрана, шаг к выходу, опережая ничего так и не понявшую жертву.
Может, Сяоми и лучший за свои деньги, но вот реклама практически везде, особенно в сочетании с автояркостью — это зло злобное, и выходить из банка пришлось с рефлекторно зажмуренными глазами.
«Иногда любая дверь, открытая в темноте, становится Дверью между Мирами» — вспомнилась почему-то цитата из некогда любимой книжки. Глупость какая, но, наверное, было бы неплохо — там, поди, камер-то нет.
В голове раздался отчётливый смешок.
— Здравствуй, жопа, Новый год. — Обладая от природы отличным слухом, исключить вариант, что кто-то просто смеялся рядом, было не сложно. — Шиза, это именно то, чего мне и не хватало для полного счастья.
Темнота, кстати, никуда не делась, сменившись кучей какого-то хлама, о который Семён благополучно споткнулся, не иначе как божественным чудом ничего не сломав и даже сильно не ушибив. Херня ещё эта перед глазами. Херня. Перед глазами. В полной темноте.
Херня была, очевидно, на незнакомом языке и, столь же очевидно, прекрасно читалась.
ТРАНСФЕР СОЗНАНИЯ ЗАВЕРШЁН
АДАПТАЦИЯ РЕЦИПИЕНТА ЗАВЕРШЕНА
ИНТЕГРАЦИЯ СИСТЕМЫ ЗАВЕРШЕНА
— Открой статус, — никуда шиза не делась, кстати.
Шока или даже особого удивления не было — или было просто рано, не наступило ещё осознание. Даже наоборот, проскочила торжествующая мыслишка, что вот теперь-то они все поймут! К сожалению, без подробностей, кто именно «они» и что именно поймут. Лежать было, в принципе, удобно, хоть и подванивало затхлостью — по ощущениям, что-то вроде груды старых тряпок. Опасности то ли не было, то ли не было видно из-за темноты, в общем, можно и глянуть, чего там, раз уважаемые люди просят.
Статус
Имя: Семён
Уровень: 0
Класс: не выбран
Характеристики: (свободных 9)
Первичные
Тело: 1
Дух: 1
Энергия: 1
Таланты (свободные): нет
— Ну… не то чтобы хорошо, но по сути хорошо. — Задумчиво протянул свежепопавший. — Сойдёт для начала, главное с билдом не налажать. И класс понагибучей выбрать… выбрать…
К выбору были любезно предоставлены все хорошо знакомые даже невеликому фанату игр или литрпг. Точнее, все базовые. Воин, Друид, Маг, Колдун, Паладин, Некромант, Шаман, Целитель, Жрец… и все были недоступны для выбора, кроме одного.
— Эй, уважаемый, что за грязные намёки? — Семёна начало накрывать, а может, и догнал шок от случившегося. — Это голословные, необоснованные, клеветнические обвинения, мать вашу божественную! Я не такой! И вообще, какие ваши доказательства? Ну, может, в детстве, тот пистолет игрушечный на базаре — так кто б мне его купил, у родителей денег совсем не было. Если про мелочь у одноклассников — так и правда ж мелочь, вообще не о чём говорить. В поезде то кольцо я просто нашёл, как и часы в гостинице. Потом мне просто деньги нужны были, на учёбу и лечение — я болею, между прочим, очень серьёзно! У меня и справка есть! Тем более это уже точно всё! А трусики я им всем каждый раз собирался вернуть, абсолютно все вернуть, стеснялся просто. Пятна, опять же, сначала отстирать нужно было. Да вы там совсем совесть потеряли, я не такой класс хочу, я может архимагом должен был быть! Или вообще депутатом желаю стать, или мэром, там… для начала!
Пожелавшее остаться анонимным божество, Администратор Системы или само мироздание, перенёсшее героя в новый мир, оставалось глухим к семёновым стенаниям, так и не оставив тому выбора в выборе.
— Ну хоть статов отсыпали нормально… хотя неизвестно ещё, сколько зажали. — Чуть повеселевший Семён изучил чуть пожирневший статус, приросший тремя единичками в теле, двумя — в энергии и ещё одной в духе. Если опять не кинули, почему к телу больше, чем к энергии?. А к духу еще меньше… кто бы сомневался.
Несколько печалило то, что магические характеристики зажали полностью. Ни тебе интеллекта, без которого и за мага считать не будут — справедливо не будут, ведь ты не маг, что вдвойне обиднее. Ни мудрости — без которой не объяснишь тем, кто тебя за мага не считает, их неправоту. Да фиг бы с ними, смирился уже — так ведь даже привычных по играм силы и ловкости не завезли, вот в чём беда. Возможно, они входят в «тело»… это хотя бы логично. Тогда, вполне возможно, отвечающие за магию статы находятся в энергии? Ну не в духе же, это для всяких там монахов и прочих, прости господи, шаманов… наверное.
Не, не смирился, себя не обманешь — ведь жить в явно магическом мире без магии — ну не к товарищу Сталину ж его закинуло, нафиг-нафиг… Так вот, без магии в магическом мире — это не жить, а существовать, хуже любого бесправного гастарбайтера. Оно ему надо? Оно ему не надо, а значит, долой тиранию жабы и хомяка!
Чтобы долго не тянуть, не раздумывать и не изучать справку…которой, на минуточку, и не было — а то он себя знает, прокрастинация и нерешительность это именно его, а во многих знаниях многие печали — Сёма решительно вкинул два очка в тело, а остаток ещё более решительно отправил в энергию, только всё ж в последний момент приберёг единичку. Так, на всякий случай.
Подтвердил выбор — и потерял сознание от навалившихся неописуемых ощущений перекраиваемого и пересобираемого организма, растворяющегося и кристаллизующегося разума, прорастающего жгучего пламени, непроницаемой сенсорной депривацией и десятков-сотен других ощущений, которым и названия ни в одном из человеческих языков то нет.
— Ну, вроде не сдох, — неуверенно протянул очнувшийся всё в той же темноте Семён. — Они за это ответят, волки позорные. Предупреждать нужно о таких приколах.
Хотелось пить — но воды не было. Хотелось есть — но, опять же, еды не было. Хотелось выбраться отсюда — но в этой чёртовой темноте ничего не видно — потому что темно, блин! Оставалась надежда, что в талантах найдётся решение всех проблем. Ну или хотя бы части их.
Готовых талантов выдали два, подтвердив самые худшие Сенины опасения.
— Вы чо, а? — Возмущённо прошипел он. — Характеристик было четыре, а талантов? Думаете, я считать не умею? Думаете, я не знаю, что два меньше четырёх? Четыре и два, это с какой стати, я вас спрашиваю?
Четыре свободных таланта так же были явно меньше, чем девять очков характеристик — но сил возмущаться уже не было. Как и толку, оставалось оставить в памяти заметку на будущее. А лучше записать, как только будет на чём.
«Кража» и «скрытность», обе первого ранга. Так-то неплохо, в жизни пригодится — но почему нельзя было назвать как-то нейтрально, ну там «практики перераспределения материальных ценностей»? А ну как Система не только у меня, может, тут Избранных под каждым пеньком по три штуки? Вдруг у местных ппсников по умолчанию идёт какая-нибудь «оценка статуса»?
За исключением компрометирующего названия, классовые таланты были не хороши даже — шикарны, их бы ему десяток лет назад! А ещё синергичные, взаимодополняющие до изумления — трудно было понять, где заканчивается дарованное одним и начинается другой. Тот же мажорский айфон — теперь это стало очевидным — можно было вытащить как минимум ещё двумя способами, причём один был быстрее, а второй незаметнее. Варианты незаметно следовать за целью — и следовать демонстративно, давя на нервы. Как сократить дистанцию до объекта, и как её увеличить, уходя с добычей — и со всех ног убегая без оной тоже. Как проникнуть в помещение — через дверь, окно, подвал, чердак — и как уйти из него — по минимуму оставив следов в пустом помещении, прокравшись мимо спящих хозяев или прорываясь через потревоженную охрану. Где лучше искать припрятанное добро — побыстрее, когда лишь бы прихватить хоть что-то, или наоборот — когда есть время и необходимость провести обстоятельный обыск. И где потом добычу перепрятать — опять же, с широкими вариациями — от незаметного сброса на бегу до любовно приготовленного тайника. Собственно, как тайник заранее приготовить, как к нему безопасно вернуться, и как вычислить засаду — если в первых двух пунктах налажал.
А самое интересное — всё было предельно универсальным, годилось как для срезания набитого монетами кошелька с пояса средневекового горожанина — так и для маскировки внешности подручными средствами, чтоб не спалиться на все тех же треклятых камерах. Сами собой возникли вопросы — а как это будет работать в других мирах с Системой — почему бы и не быть таковым? А без оной, на той же Земле — вдруг получится вернуться? К сожалению, ответ сам собой не возникал.
Урок разового вложения девяти характеристик запомнился — такие уроки вообще хорошо запоминаются, поэтому таланты Семён вкладывал по одному, попутно изучая статус — вдруг в процессе раскроется что-то новенькое.
Первым же выбор был самым спорным, кто другой вообще посчитал бы это бестолковой тратой драгоценных очков — но не с Семёновым классом. А ещё окружающая темнота просто достала. «Ночное зрение» предоставляло именно то, о чём сказано в его названии — позволяло видеть ночью, пускай и в чёрно-белой гамме. Справка добавляла оптимизма — в дальнейшем навык мог быть улучшен, хотя и без уточнения как, но фантазия уже предвкушала возможность видеть сквозь стены домов, стенки сейфов… и одежду, чего уж там.
Не дожидаясь полного усвоения — ощущение разжижающихся, а потом сгущающихся глаз были, в целом, терпимыми, — навык был незамедлительно активирован.
— Ну… если поискать плюсы… то, наверное, тут уже давно никого не бывает. Кроме шуток, действительно очень даже плюс для него.
Больше всего помещение походило на заброшенный и обветшалый склад, но при этом особо не собирающийся рушиться. Большую часть вещей, по всей видимости, вывезли — остались какие-то обрывки тканей, обломки мебели и прочий не идентифицируемый мусор. А ещё — как он сразу не обратил внимание — где-то рядом была река, сырость и шум течения не дадут ошибиться.
Потыкавшись в запертую дверь из потрескавшегося, но всё ещё крепкого дерева, прикинув перспективу пролезть в крошечные окошки под крышей, осмотрев хитрый механизм в неприметной дверце — Сеня только лишний раз убедился в правильности следующего запланированного выбора.
«Взлом замков», всё того же первого ранга, лёг на два уже имеющихся таланта, как стены на идеально рассчитанный опытным архитектором фундамент — собственно, могло ли быть иначе. Переждал загрузку информации, похвалив себя за предусмотрительность — в этот раз по мозгам дало ощутимо сильнее, чем при усвоении «ночного зрения». Получается, чем больше знаешь при получении знания — тем больший массив информации получаешь?
Хитрый механизм при ближайшем рассмотрении оказался средней паршивости подделкой под голландский замок, популярный где-то сотню лет назад.
— С учётом того, что про голландский штурв… в смысле, замок, я слышу впервые — кроме навыков не пожалели и небольшую базу данных. Я не против, за это спасибо.
Время не пощадило и так не слишком надёжную работу неизвестного подмастерья, и при помощи не до конца проржавевшей скобы и на удивление сохранившейся деревяшки Семён впервые вдохнул свежий воздух нового мира.
Воздух вонял мусором, тиной и помоями — не то, что могло бы сильно порадовать, но наличие воды всё окупало. Всё, кроме перспективы мучительной смерти от дизентерии, но тут должно зарешать уже очень даже неплохое для человека тело… и не в смысле, что он очень красивый. А на крайний случай был потрачен следующий талант.
«Оберег исцеления». Очень полезная вещь, по сути — встроенная аптечка с автоприменением. К сожалению, не работал на естественные процессы усталости, старения и износа организма. В текущем виде (не забываем про перспективу улучшения!) не мог справиться с чем-то сложнее перелома, пневмонии или отравления несвежей шаурмой — но делал это быстро и эффективно… пока оставались хоть крохи магических сил. Вот недаром он вложился в энергию.
Мусор и помои однозначно свидетельствовали о наличии поблизости разумной жизни. А так как положенный всякому приличному попаданцу дворец, прислугу и охрану ему зажали — с этой жизнью придётся взаимодействовать. И хорошо бы мирно, хотя бы на первых порах. Потому что толковых боевых талантов к выбору не предоставили, ни тебе файербола завалящего, ни «удара тысячи когтей тигра, разрывающего задницу дракону». Даже приёмов боритсу на него не хватило. Так что стоит вернуться в уже практически ставший родным склад и продолжить выбирать из того, что есть.
Последнее очко таланта тратить было жальче всего — очень уж многого хотелось. Каждый выбор принёс бы пользу, пускай и в узкой сфере, кроме одного, охватывающего вообще всё.
«Благословение удачи» — удача никому не помешает, а уж в его ситуации так может только на ней и получится выехать.
Снова раздался смешок в голове, теперь уже с одобрительным оттенком. Ехидным таким одобрением, напрягающим. Таким, что, пожалуй, лучше бы и без него обойтись.
Особый навык «Последователь» добавлен в статус.
О, шиза, и ты тут? Ну ок, вместе веселее. И это… спасибо, конечно, но чего ты там добавила? В смысле «скрыто»?
Статус
Имя: Семён
Уровень: 1
Класс: Вор
Характеристики: (свободные): 0
Таланты (свободные): 0
Тело: 6
Энергия: 9
Дух: 1
Таланты
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг;
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 1 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Решение поваляться ещё пять минуточек ожидаемо вылилось в пару часов ничегонеделания. Ну как ничего — размышлений о своей горькой доле, перемежаемых мечтами об обретении могущества и восхождении к вершинам власти. Зная себя, Семён понимал, что это может затянуться надолго, если не найти какого-то интересного занятия. Ну, хотя бы порыться в статусе, понять, что за «последователь».
Отказаться, наверное, было можно — но зачем? Всё равно нужно пройтись, осмотреться — а раз даже на помойке нашёлся закрытый склад, то в более приличных местах и подавно что-то будет. И хорошо бы с едой. Или с деньгами. Или с кошкодевочками…
Сумерки окончательно сменились ночью, системные часы утверждали, что произошло это около 9 вечера — значит, часов 8 в запасе было, можно было не спешить. Да и не стоило — даже с ночным зрением и на удивление хорошо подросшей физической формой шанс переломать ноги в живописно чередующихся грудах мусора и сгнивших брёвен был очень даже немаленький. А ещё, как оказалось, места были не настолько безлюдные, как показалось изначально.
— Точно готов? — До источника звука было полсотни метров и одно здание с целыми стенами. Судя по всему, бонус от изрядно выросших характеристик удачно лёг на от природы неплохой слух Семёна и умение по нему ориентироваться.
— Теперь точно, — глухой удар скорее угадался, чем был услышан. — Валим, пускай Одноглазый сам в глубь тащит… его точно никому не жалко.
Судя по смешку невидимого собеседника, он эту позицию полностью разделял, что вызывало вопросики насчёт безопасности уже практически родной помойки. А ну как и правда найдутся те, кому она роднее?
Парочка шла, объективно, неплохо — в темноте ориентировались не сильно хуже Семёна… возможно, зелья? Или, все же, не у него одного есть все эти навыки? Физически развиты были неплохо, по меркам прошлой жизни так и хорошо, никогда он таких спортиков не любил…было за что. Дорогу знали явно лучше — в общем, идеальные проводники, а что не знали про эту свою функцию — так оно им и не надо.
Так вот, шли они неплохо — а Сеня лучше, чёрно-белая картинка была даже удобнее привычной дневной, контрастнее. Ноги сами знали, куда ступить, чтоб не издать ни звука, сохраняя при этом оптимальную скорость и дистанцию. Угол обзора и зона слуха преследуемых хоть и не рисовались на отсутствующей карте — может, потому и не рисовались, что её не было, — но и без того были интуитивно понятны, позволяя сократить дистанцию до минимума. Пересекающая свалку заросшая и разбитая дорога сама стелилась под ноги, и идти так он мог не меньше суток, а то и двух — совершенно нереальная задача для него же прошлого, благодаря базе класса и всего двум очкам, вкинутым в «тело», перешла в категорию «ничего особенного, просто лень». Даже прокралась предательская мыслишка, что зря он это самое «тело» не замаксил, очень уж очевидна от него польза.
Не забывая тщательно греть уши, из разговора парочки удалось узнать, что Анька — шлюха, а мужик её лох ушастый, что полиция совсем озверела последнее время, что три рубля за такое дело мало — но трети от этой суммы на сапоги хватит. Но всё равно Одноглазый вкрай обнаглел — совсем не сказки, что из Старых складов можно и не вернуться, Выборгская сторона вообще гиблое место, и далеко не все случаи — дело рук братвы. Особенно когда попадались обескровленные или полусъеденные тела.
Разговор велся по-русски. Возможно, конечно, это была работа Системы, какой-нибудь встроенный переводчик…но имя и валюта тоже были вполне привычными.
— Сука, весь пропитался этой помойкой, — негромко проговорил тот, что жирнее, укутанный в старый серый плащ, под которым угадывалось что-то вроде кожаной жилетки.
— Угу, — согласился собеседник помельче. — Эта вонь потом неделю держится, сразу всем ясно, где был.
Семён ничего такого не планировал. Семён хотел проследить за ними как можно дальше, послушать подольше — информация лишней не бывает. Но в этот момент что-то как будто толкнуло его изнутри — не иначе как система эта, будь она неладна. Хотя, возможно, это просто характер у него такой.
— Не перррежжживайте, — прошипел он, приблизившись практически впритык к ночникам и стараясь не заржать раньше времени. — Вы всссе равно такие вкусссные!
После приступа гиеньего хихиканья, причём на пару с голосом в голове, умные мысли все же догнали его. Мысли, что драться он никогда не умел, что у этих на двоих как минимум в наличии дубинка и топорик против семёнового ничего. Что неизвестным — но явно плотоядным обитателем свалки могут заинтересоваться люди посерьёзнее пары мелких урок — но было уже поздно. К счастью, никакого желания выяснить, чё он сказал и кто он ваще по жизни, ночники не проявили, а совсем даже наоборот.
— Это, получается, у меня шестерка в теле, а так я явно не смогу, — задумчиво протянул Семён, глядя вслед рванувшим к реке бандитам. Тот, что потоньше, очень логично рассчитывал, что даже если бегает он медленнее неизвестной твари — то уж всяко быстрее своего толстого подельника, посему старательно держал того между собой и Семёном. Удивительно точно держал, хотя видеть не мог никак — вот что значит правильная мотивация. До самой реки держал, в которую оба и сиганули с разбегу. Неподалёку угадывались очертания припрятанной лодки, но тратить время на то, чтобы отвязать её, никто не пожелал, да и не нужна она им была — скорость заплыва посрамила бы лучших земных атлетов.
— Ну ладно, во всяком случае, это действительно было смешно, — подытожил Семён. — Так ведь, шиза?
Возникла дилемма — идти назад и искать подходящие цели для выполнения задания — или сплавать на тот берег, явно более цивилизованный. Дилемму разрешила лодка — в хозяйстве пригодится, хоть и сроду не умел он ею пользоваться — ну да не квантовая физика, в процессе разберётся. Стены строений, выходящих к реке, были построены без малейшего понимания к первому семёновому заданию — они были либо глухими, либо с крошечными зарешечёнными окошками. С другой стороны, это дало возможность спокойно спрятать лодку среди сваленных на том берегу её дырявых собратьев и проскользнуть в кем-то заботливо проделанную дыру в ограде.
За оградой обнаружился первый подходящий для задания объект — почерневший от времени деревянный сарай с монументальным амбарным замком. Размер, как оказалось, действительно не главное — тут бы справился и Семён земного периода, без дарованных навыков, достаточно было просто провернуть прихваченную скобу в громадной личинке. Отсутствие заморочек с защитой объяснялось отсутствием смысла в оной защите — по ассортименту сарай не слишком отличался от места семёнового попадания, разве что часть бочек были целые. Поверхностный осмотр обогатил длинным ржавым гвоздём и куском проволоки — первым позывом было выбросить столь легендарный лут нафиг, но навыки взломщика не дали сотворить глупость, подкинув с десяток вариантов применения даже столь примитивного инструментария.
Следующая дверь заставила поработать импровизированной отмычкой чуть дольше, сомнительно порадовала рулонами рваных сетей и гораздо более — удачно замеченным в этих сетях стареньким потёртым ножом. Отполированная годами использования деревянная рукоять, больше чем наполовину сточенное лезвие из дрянного металла — не совсем мифриловый клинок, но на первое время сойдёт.
Третий лабаз — именно такое название пришло в голову при взгляде на приземистое строение из мощных растрескавшихся брёвен — мог похвастаться внушительными размерами, толстыми решётками на крошечных окнах и парой треугольных ушей, венчающих морду размером с три семёновых, повернутую точно в его сторону.
— Хороший пёсик, хороший, — максимально плавно перехватил руку, используя столб забора как точку опоры, незадачливый визитёр. — Я это, адресом ошибся, вот!
Взлететь назад на двухметровую ограду под сопровождением всё того же внимательного взгляда оказалось не то что не сложно — вообще незаметно. Непонятно только, адреналин это или подросшие статы.
— Твоё счастье, блоховоз, что вместо меня Ким Чен Ын не иссекайнулся, — предусмотрительно отойдя подальше, пробормотал Семён. — Он бы тебе устроил, на выбор — в Гулаг или в гуляш.
Следующая тройка зданий Сене не приглянулись. То ли интуиция, то ли просто последствия стресса, хотя в последнем людские голоса вроде бы точно не послышались. Ну его, тем более что четвёртое в итоге оказалось подходящим. Небольшое, отличающееся от соседей двумя этажами и ухоженным видом — что побудило ещё пару раз со всей чувствительностью, своей и дарованной сенсивностью, прослушать, всмотреться и чуть ли не обнюхать… а почему и нет, кстати? Вроде чисто.
Подозрение Семёна, что место непростое, сменилось уверенностью, когда попытка вскрыть замок на неприметной, узкой двери с наскока была этим замком презрительно проигнорирована. Пришлось вложить по полной — раз так запирают, значит, есть что. Уголком из проволоки удалось нащупать подвижные элементы цилиндра, зафиксировать часть из них — после чего, вбив в личинку гвоздь, провернуть механизм. Дальше оставалось только отжать скобой засов — и вуаля, бля. Аж судорога прошла по рукам, как будто током долбануло. От перенапряжения, видимо.
— Они прикалываются или где? — Семёниному разочарованию не было предела. — Какого хрена уже во второй раз эти дурацкие сети? Я им рыбак, что ли?
Разочарование от добычи сгладило завершение задания, и полоска опыта ощутимо перешла свой экватор. Причём Семён и сам не заметил, когда она уже успела заполниться минимум на четверть.
Проснулся Семён — сам не заметивший, как задремал, — от того, что в бок впивалось что-то острое. Причём впивалось, судя по ощущениям, уже достаточно давно — просто раньше организм был слишком вымотан, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Острым оказался крючок от рыболовной сети, а ложем, соответственно, — куча этих самых сетей, в которые он вчера забрался в поисках хоть какого-то укрытия от ночной сырости.
Сырость никуда не делась, но теперь к ней добавился ещё и свет — серый, болезненный, пробивающийся через щели в рассохшихся досках и те самые крошечные окошки под потолком, которые вчера в темноте казались просто тёмными пятнами. Свет этот, впрочем, нёс не только неудобства — стала видна обстановка лабаза, которую ночное зрение показывало исключительно в чёрно-белой гамме, без деталей.
Детали, если честно, не впечатляли. Полнейшее дно, если совсем честно.
Старые сети, большей частью рваные и гнилые. Пустые бочки, от которых несло застарелой рыбой так, что глаза слезились — а вот самой рыбы не было ни кусочка. Какие-то верёвки, деревянные… поплавки, наверное, ржавые обрывки цепи — и всё это покрыто слоем пыли такой толщины, что по нему можно было бы изучать геологические эпохи, случись тут оказаться какому-нибудь энтузиасту от науки. Судя по этим самым эпохам, в лабаз никто не заглядывал как минимум лет пять, а скорее все десять — что, в общем-то, и к лучшему.
— Мог бы и в худшем месте очнуться, — философски заметил Семён, выпутываясь из сетей. — Мог бы вообще не очнуться. Мог бы очнуться в теле какой-нибудь доярки… хотя нет, с моим-то бекграундом скорее уж карманницы… и хорошо, если не проститутки. Так что грех жаловаться.
Желудок немедленно напомнил, что жаловаться есть на что — скрутило так, что пришлось согнуться пополам и пережидать спазм, вцепившись в ближайшую бочку. Последний раз Семён ел… когда? Вчера утром, ещё там, в нормальном мире, закинулся парой бутеров перед выходом из дома. С тех пор прошли сутки, ночь в новом мире, куча приключений и распределение статов — а обмен веществ, между прочим, никто не отменял. Особенно у организма, который, судя по всему, и до попадания питался не слишком регулярно.
Спазм отпустил, оставив после себя ноющую пустоту под рёбрами. С этим определённо нужно было что-то делать, и желательно в ближайшие несколько часов — иначе вся эта история с попаданием и прокачкой рисковала закончиться банальной смертью от голода, что было бы, прямо скажем, обидно и как-то нелепо.
Выбравшись из сетей окончательно — один из крючков всё-таки располосовал рукав и оставил на руке длинную царапину, которую «Оберег исцеления» немедленно взялся затягивать, — Семён первым делом проверил своё нехитрое имущество. Нож никуда не делся, скоба и проволока тоже были на месте. Одиннадцать медных копеек… нет, уже десять, одна где-то потерялась. Или выпала из дырявого кармана, или осталась в сетях — искать было лень, да и смысла особого не было.
— Итого: нож, отмычки, десять копеек и сногсшибательная внешность, — подвёл парень итог. — Ну, второй и четвёртый пункты под вопросом. Отмычками этот металлолом можно назвать только с большой натяжкой, а про внешность я вообще ничего пока не знаю.
Собственно, про тело он не знал практически ничего — ночью было не до того, а системное описание ограничивалось сухими цифрами характеристик. Тело было просто телом, инструментом, который работал, и ладно. Но теперь, при свете дня, стоило разобраться подробнее — хотя бы для того, чтобы понимать, с чем работать.
Содрав с себя то, что когда-то было рубахой — теперь это больше напоминало коллекцию дыр, кое-как скреплённых истлевшей тканью, — Семён попытался осмотреть себя при скудном освещении.
Результаты осмотра оптимизма не внушали, скорее наоборот.
Тело было молодым — лет пятнадцать, может чуть меньше, — и когда-то, судя по всему, могло бы быть, действительно, красивым. Широкие плечи, длинные руки, пропорциональное сложение — всё это угадывалось под слоем грязи, но угадывалось с трудом. Потому что сейчас тело больше всего напоминало наглядное пособие по анатомии: рёбра можно было пересчитать не касаясь, позвонки выпирали, а кожа обтягивала кости так, будто её натянули на скелет и забыли добавить всё остальное.
Истощение — это ладно, это дело поправимое, если добыть еду. Но вот другое, а именно шрамы…
Они были везде — старые и не очень, большие и маленькие, явно оставленные в разное время и разными способами. Длинный рубец через всю спину — похоже на удар чем-то вроде прута или палки. Круглые отметины на рёбрах — ожоги? На левом боку — что-то, подозрительно напоминающее след от ножа, косой и неровный, криво затянувшийся. И ещё, и ещё, и ещё — словно по этому телу систематически отрабатывали какую-то особо изощрённую программу.
— Приют, значит, — вспомнил Семён обрывки информации, видимо, оставшейся в мозгах реципиента. Откуда-то он знал, что прежний владелец тела провёл какое-то время в приюте. — Классное место, должно быть. Прямо курорт. С увлекательной программой оздоровительных процедур.
На запястьях — он специально посмотрел, уже догадываясь, что увидит, — были шрамы другого рода. Пара поперечных разрезов, явно нанесённых самостоятельно. Ещё пара, уже поглубже. И последняя, на этот раз вдоль — сам додумался или подсказал кто-то.
— А, —действительно, чего ж непонятного. — Ну да. Логично.
Он не знал, что именно случилось с прежним владельцем тела — окончательно и бесповоротно прежним, — но догадаться было несложно. Вот предсказать появление на заброшенном складе души какого-то залётного попаданца было явно сложнее.
Впрочем, все эти размышления о судьбе неизвестного предшественника были, конечно, очень возвышенны и печальны — но никак не помогали решить проблему «так есть хочется, что уже практически жрать». Поэтому новый владелец тела решительно отложил рефлексию на потом и продолжил осмотр.
И тут-то заметил то, что следовало заметить в первую очередь. На левом плече — там, где у нормальных людей бывает просто кожа, иногда с родинками или татуировками, — красовалось клеймо. Именно клеймо, без вариантов: выжженный в кожу знак размером с ладонь, давно заживший, но всё ещё отчётливо различимый. Знак представлял собой что-то вроде герба — щит, какие-то фигуры на нём, сверху то ли корона, то ли что-то в этом роде — перечёркнутый двумя грубыми линиями крест-накрест.
— Вот это уже интересно, — медленно проговорил Семён, пытаясь рассмотреть клеймо получше. — Это у нас что, знак принадлежности какой-то? Типа «собственность Иван Иваныча, если потеряется — вернуть по адресу»? Или наоборот — «данный экземпляр бракованный, использованию не подлежит»?
Перечёркнутый герб. Перечёркнутый. Это ведь что-то значило, какой-то сигнал, какое-то сообщение — вот только Семён понятия не имел, какое именно. Ни один из полученных навыков не включал справочник по местной геральдике, а гугл в этом мире, судя по всему, ещё не изобрели. Ладно. Разберёмся. Но и так есть вполне обосновано предположение, что ничего хорошего это не означает, что второй вариант — он поближе к истине будет.
Натянув обратно рубаху — не столько ради тепла, сколько чтобы прикрыть все эти шрамы и клеймо от посторонних глаз, — Семён направился к выходу. Пора было знакомиться с дивным новым миром при свете дня.
Старые склады при дневном освещении выглядели ещё более заброшенными, чем ночью — что само по себе было достижением. Покосившиеся строения, провалившиеся крыши, заросли какого-то особо агрессивного бурьяна, который умудрялся расти даже сквозь камень. Между складами — остатки мостовой, когда-то, видимо, вполне приличной, а теперь больше напоминающей челюсть старого алкоголика: там зуб, там дыра, там ещё зуб, наполовину сгнивший.
Но главное стало понятно, когда Семен выбрался на более-менее открытое место: это был порт. Точнее, когда-то был — пристани давно сгнили, оставив только торчащие из воды сваи, краны (если странные деревянные конструкции с верёвками и блоками можно было так назвать) валялись на боку, а от большого здания, похожего на портовую контору, остались только стены. Но река была на месте — широкая, серая, с ленивым течением, несущим мусор и какие-то сомнительного вида предметы, про происхождение которых лучше было не думать. Может, даже не река, а канал — очень уж ровная, и берега могли похвастаться остатками некогда каменной облицовки.
А за рекой… ну, или за каналом раскинулся город.
Семен некоторое время стоял, просто глядя. Не то чтобы он ожидал чего-то конкретного — но город в магическом мире, в который он попал, должен же был как-то отличаться от того, что он привык видеть? Летающие повозки там, или светящиеся башни, или рекламные голограммы с призывами покупать зелья для потенции…
Ничего такого не было. Был просто город — большой, раскинувшийся вдоль реки, дымящий сотнями труб, блестящий куполами церквей и шпилями каких-то административных зданий. Город, который при некотором воображении мог бы быть Петербургом — если бы Петербург заморозили где-то в начале двадцатого века и взамен добавили новых деталей, которые Семен пока не мог толком разглядеть с такого расстояния.
— Ну, хотя бы не деревня, — резюмировал он. — В деревне приблудного человека моей профессии максимум через пару дней бы вычислили. А тут, судя по размерам, можно затеряться надолго. Системные часы — удобная, кстати, штука, мигающая в углу статусного экрана — показывали без двух семь утра. Рановато, конечно, поспать бы ещё, но тянуть не стоило: голод становился всё настойчивее, а до города ещё нужно было добраться.
Добираться пришлось через свалку — ту самую, по которой он шёл ночью. Днём она выглядела ещё отвратительнее: горы мусора, какие-то конструкции непонятного назначения, крысы размером с хорошего кота… одна такая крыса сидела на куче тряпья и смотрела на Семена с выражением, которое можно было бы описать как «и чё припёрся, двуногий?».
— Взаимно, — буркнул Семен, обходя тварь по широкой дуге.
Крыса проводила его взглядом, но нападать не стала — видимо, решила, что этот конкретный двуногий слишком тощий и невкусный. Разумная крыса. Семен мысленно поставил себе заметку: местная фауна может быть опасной, особенно для человека в его текущем состоянии. Хотя, конечно, может быть и питательной… особенно для человека в его текущем состоянии.
Свалка закончилась примерно через полчаса — или то, что Семен принял за свалку. На самом деле это был какой-то промежуточный слой между заброшенным портом и… ну, назовём это окраиной города. Здесь уже попадались обитаемые строения — покосившиеся, но с дымом из труб, с бельём на верёвках, с детьми, играющими в какую-то местную разновидность «классиков», прямо в грязи. Люди тоже попадались. Бедные, одетые в такое же тряпьё, как и сам Семен, — а значит, он не слишком выделялся на общем фоне. Это было хорошо. Выделяться в его положении — последнее дело.
Первое, что бросилось в глаза: никакой магии. Вот вообще. Люди таскали воду вёдрами, а не левитировали её силой мысли. Дрова рубили топорами, а не разрезали лазерами из глаз. Дети играли обычными деревяшками, а не светящимися артефактами. Если бы не пара деталей — странного вида фонарь на столбе, явно не газовый и не электрический, да телега… ну ладно, грузовая платформа в ретро-стиле, которая катилась по улице без лошади и вообще без видимого источника движения — можно было бы подумать, что никакой магии в этом мире нет вовсе.
— Значит, магия — это для богатых, — последовал логичный вывод. — А бедные живут как в девятнадцатом веке. Хреново живут, насколько помнится из уроков истории. Собственно, не врали учебники, получается. Как бы даже не приукрашивали.
Транспорт, кстати, был и правда интересный. Парень проводил его взглядом, отметив, что вместо капота у неё было что-то вроде металлического колпака с гравировкой — видимо, какой-то артефакт, заменяющий тягловую силу типа лошадь или привычный двигатель. Устройство двигалось медленно, со скрипом и скрежетом, но двигалось — и водитель, толстый мужик в засаленном картузе, выглядел вполне довольным жизнью.
— Так, а это у нас что?
«Это» было вывеской — грубо намалёванной на доске, с изображением кружки и чего-то, напоминающего то ли рыбу, то ли крокодила и надписью «Океанъ». Под вывеской располагалось заведение, которое в родном мире назвалось бы «наливайкой для окончательно опустившихся алкашей» — грязное, низкое, с подслеповатыми окошками и характерным запахом, который ощущался даже с улицы.
Но из заведения пахло едой.
Желудок немедленно напомнил о себе — скрутило так, что Семен едва не согнулся пополам. Рефлекторно сунул руку в карман, пересчитал монеты… десять медных копеек. И понятия не имел, сколько это в пересчёте на местные цены. Откуда-то всплыла информация, память донора подсказала: две-три копейки — миска щей в дешёвом заведении. Значит, он мог себе позволить поесть. Вопрос был в другом: стоило ли тратить все деньги на еду, или лучше сначала заработать ещё?
Пока он размышлял, в голове раздался знакомый смешок.
«Голоден?»
— Нет, блин, бабу рыжую хочу, — огрызнулся Семен сквозь зубы. — И машину красную.
Разговаривать вслух с голосом в голове посреди улицы было, наверное, не лучшей идеей — но вокруг никого не было, а терпеть молча он не собирался.
«Ммм, какой колючий. Люблю таких.»
Голос был странным…хотя, какой он ещё должен быть? Не мужским и не женским, не молодым и не старым. Просто голос — насмешливый, с лёгкой хрипотцой, будто говорящий только что проснулся после долгого сна и находил всё вокруг забавным.
«Итак, второе задание. Добудь себе еду. Награда — информация. Чем интереснее добудешь — тем больше узнаешь.»
— Интереснее — это как?
Молчание. Видимо, Шиза (а кто ещё это мог быть?) считала, что и так достаточно объяснила.
— Обосраться, счастье то какое, — возмутился Семен. — Квесты с субъективной оценкой результата подвезли. Сделаешь так — сразу претензия, почему не эдак. Сделаешь эдак — ну, тут тоже понятно.
Впрочем, выбора особо не было. Голод никуда не делся, да и информация была нужна — а значит, придётся соответствовать ожиданиям капризного… чего, кстати?
Ладно, это не самый актуальный вопрос.
Семен отошёл от рюмочной и огляделся повнимательнее. Окраина — это хорошо, здесь проще затеряться, полиции так вообще не видно. Но в этой дыре и добычи меньше: у местных жителей явно нечего красть, разве что то тряпьё, которое на них висит… хотя у него еще хуже, так что вариант. Но нет, нужно было двигаться дальше, в более приличные районы.
Ориентиром служила река — вернее, набережная, которая становилась всё более обустроенной по мере приближения к центру. Деревянные мостки постепенно сменились каменными, грязь — брусчаткой, покосившиеся бараки — вполне приличными домами в три-четыре этажа, чем-то напоминающими привычные хрущёвки. Людей тоже стало больше — и одеты они были получше.
«Скрытность» просто поражала. Семен двигался так, чтобы не привлекать внимания, держась теневой стороны улицы, избегая прямых взглядов, сливаясь с потоком других оборванцев, которых здесь хватало. Навык подсказывал, когда замедлить шаг, когда ускорить, куда посмотреть, от чего отвести взгляд — и это было странное ощущение, словно всю жизнь это умел, родился с этим, годами обучался, отрабатывал навыки, тренировался. И сразу же возник вопрос. Если это так легко усвоилось… допустим, мозгом — получается, случись что, так же легко и пропадёт?
Примерно через полчаса ходьбы он вышел к чему-то, напоминающему рынок. Не огромный аналог Садовода, но и не крохотный колхозный… или как он тут, фермерский, наверное, базарчик — что-то среднее. Ряды лотков с товарами, крики торговцев, толпы народа, снующего туда-сюда в поисках чего подешевле. Запах еды — хлеба, жареного мяса, чего-то пряного и острого — ударил в нос так, что снова скрутило живот.
— Так, — Семен сглотнул слюну. — Работаем.
«Кража» оказалась не хуже «скрытности», да что там — лучше даже. Семен ощутил, как навык словно раскрывается в голове, предоставляя информацию, которой у него раньше не было… а как хотелось, как нужно было. Он смотрел на толпу — и видел не просто людей, а потенциальных жертв. Вот этот толстяк восточного вида в дорогом с виду халате — кошелек на поясе, как у барыги из девяностых, застегнут небрежно, взять легко, но подойти сложно, минимум два препятствия и в поле зрения того деда с тележкой. Вот эта тётка с корзиной — монеты в переднике, нужно отвлечь внимание, но есть вероятность, что заметит изменение веса. Вот этот…
А вот этот был потенциально интересен.
Мужик средних лет, одет прилично, но не богато — скорее всего, приказчик, мелкий чиновник, или как они тут называются. Лопатник в заднем кармане брюк, и вроде как не пустой. Но главное — он торговался у лотка с какими-то украшениями, полностью сосредоточившись на процессе, и не замечал ничего вокруг.
Рядом с ним стояла женщина. Молодая, но не особо симпатичная даже по меркам Семена — а он, прямо скажем, был не особо разборчив. Судя по тому, как она держалась рядом с мужиком, и по тому, как мужик её игнорировал, это была жена. Или любовница… тогда совсем жаль мужика. В любом случае — она явно была недовольна тем, что муж/любовник торгуется за дешёвую побрякушку вместо того, чтобы просто купить то, что она хочет. И эта предгрозовая атмосфера великолепно поглощала её внимание, а ещё и толпа народу вокруг — люди шумят, толкаются, непрерывно движутся.
План сформировался в голове мгновенно — не столько план даже, сколько последовательность действий, продиктованная личным опытом и навыками.
Семен нырнул в толпу.
Толпа — это идеальная среда для карманника. В толпе люди толкаются, прижимаются друг к другу, не обращают внимания на мелкие прикосновения. В толпе можно подойти вплотную, сделать своё дело и исчезнуть — а жертва заметит пропажу только через несколько минут, когда вор будет уже далеко.
Семен приблизился к приказчику, умело лавируя между людьми. Навык подсказывал оптимальную траекторию — не прямо к цели, а по дуге, чтобы подойти со спины, и при этом не демонстрировать направление движения. Одновременно скрытность делала его… не невидимым, нет, но незаметным, неинтересным. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь — да и на что смотреть, очередной босяк, голодранец, пустое место, тысячи их.
Прикрывшись стоящей рядом дородной бабищей, груженой корзинами как ишак, Сема протянул руку в сторону, кончиками пальцев легонько, даже нежно коснувшись ткани брюк.
Карман был закрытым — причём не на молнию или пуговицу, а на шнуровке — мода, видимо, местная. И был завязан хорошо — но не для того, кто знает, как развязывать. А он теперь знает, и знает хорошо. Пальцы Семена двигались сами, отточенными движениями, которым он никогда не учился, но которые теперь были частью его — дёрнуть за конец шнурка, ослабить петлю, вытянуть кошель. Не забыть придержать в конце, чтоб не оттянул брюки назад, чтоб объект не ощутил рывка.
Готово.
Не задерживаясь, максимально естественно — шаг назад, растворяясь в толпе. Мужичок ничего не заметил — он как раз горячо спорил с торговцем насчёт цены какой-то серебряной безделушки.
Три шага. Пять. Семь.
— Держи вора!
Крик раздался не там, где ожидал, собственно, вор — да и не про него. Какой-то мальчишка лет десяти рванул через толпу, сжимая в руке что-то, отдалённо похожее на кусок мяса, скорее даже требухи. За ним гнался мясник с окровавленным тесаком — картина была бы смешной, если бы мясник не выглядел так, будто реально собирался этим тесаком воспользоваться. Судя по скорости улепетывания паренька — вполне возможно, что не только выглядел. Дикие нравы.
Толпа раздалась, пропуская погоню, азартно комментируя происходящее. Ставки не принимали, но это пока. Семен использовал момент, чтобы отойти ещё дальше — и заглянуть в украденный кошель.
Внутри было, в принципе, неплохо. Не, могло бы быть и больше, но сойдёт. Серебряные монеты — пара штук, с курносым мужиком в короне, видно, какой-то царь местный — и медь, россыпью. Навскидку — рубля два с половиной, если перевести все в серебро. Достаточно, чтобы не голодать несколько недель, если тратить по минимуму.
«Скучно»
Ну да, просто украсть кошелек — это скучно, это банально, это любой дурак может. А Семен, при всех своих недостатках, дураком не был.
Потерпевший явно заметил пропажу — теперь уже что-то втирал окружающим на повышенных тонах, размахивая руками и брызгая слюной. В общем, орал как, собственно, потерпевший. Жена (или кто она там ему была) стояла рядом с выражением вселенской скорби на лице — даже не обладая способностями менталиста, можно было отчётливо прочитать «господи, с кем я связалась…»
Рядом с ними — буквально в шаге — стоял ещё один покупатель. Мужик деревенского вида, с котомкой за спиной и выражением тупого изумления на лице — видимо, впервые попал на городской рынок и теперь пытался понять, почему всё так дорого, так шумно, и что вообще происходит. Котомка была приоткрыта — из неё торчал край какой-то тряпки.
Сема, всё так же не отсвечивая, подошёл ближе. Достал из кармана пустой кошелек — ну, почти пустой, пару медяков он оставил для веса. И одним плавным движением отправил его в котомку деревенского мужика.
Потом отошёл на несколько шагов. И крикнул — не слишком громко, но достаточно, чтобы мужик услышал:
— Эй, дядя! У тебя из сумки кошель торчит!
Мужик обернулся — непонимающе посмотрел, чего от него хотят. Рука машинально полезла в котомку. И вытащила — да, правильно, именно его.
— Это… это не моё, — начал он.
— Мой кошелек! — взвизгнул приказчик, который наконец-то отвлёкся от стенаний. — Это мои деньги, ворюга проклятый!
Дальше события понеслись галопом. Обокраденный мужик вцепился в мужика деревенского. Тот, не понимая, что происходит, попытался оттолкнуть городского, даже успел засветить под глаз — а с виду, натурально, валенок. Откуда-то материализовались охранники рынка — двое здоровых лбов с дубинками — и пошло веселье.
Семен наблюдал со стороны, прислонившись к стене какой-то лавки и жуя пирожок — купленный на честно украденные деньги буквально минуту назад. Пирожок был с ливером сомнительного происхождения, не первой свежести, но после суток голодовки казался амброзией.
Деревенского мужика повалили на землю и принялись охаживать дубинками. Он орал что-то про невиновность, что его подставили, на него первого напали. Но его никто не слушал — приказчик опознал свой кошель, этого было достаточно. Жена его смотрела на избиение с выражением лёгкого интереса — видимо, это было самое увлекательное событие за весь день… тяжко им, конечно, без интернета.
«А вот это уже интереснее», — раздался в голове голос Шизы. Она… или он была довольна. «Целое представление. Молодец. Люблю таких.»
— Рад стараться, — пробормотал Семен, дожёвывая пирожок.
«Награда. Как и обещано — информация.»
В голове словно щёлкнуло что-то — и Семен вдруг увидел. Не глазами — как-то иначе, получая обещанную информацию напрямую в мозг, минуя органы чувств.
Герб.
Тот самый, что выжжен у него на плече — только без перечёркивающих линий. Щит, разделённый на четыре части. В первой и четвертой — капля крови. Во второй и третьей — что-то вроде змеи, кусающей собственный хвост. Над щитом — корона. Под щитом — девиз на латыни: «Sanguis vincit omnia».
И слово. Одно-единственное слово, но оно несло в себе столько всего, такие потоки знаний, памяти, ассоциаций, что Семен едва устоял на ногах. Казалось — протяни… не руку, нет, потянись волей, силой мысли, и все эти знания будут твои… Но не дотянуться, не усвоить… пока во всяком случае.
Рыльские.
— Рыльские, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус.
«За хорошее выполнение — бонус», — продолжила Шиза. «Тебе понравилось смотреть на развлечения черни, маленький вор? Мне тоже. Поэтому — держи ещё.»
Вторая волна информации накрыла его с головой.
Рыльские — один из двенадцати Великих родов Российской Империи. Магия крови и магия исцеления — две стороны одной монеты. Целители, чувствующие пульс жизни в каждом существе, видящие невидимые нити, связывающие плоть и дух. Одним прикосновением способные срастить кости, выжечь яд из ран, вернуть умирающих с порога смерти. Но та же сила, что дарует жизнь, может её отнять — обратить сердцебиение в хаос, свернуть кровь в венах, разорвать сосуды изнутри.
Кровь помнит. Она хранит память о предках, болезнях, проклятиях. Полностью раскрывший родовые арканы Рыльских читает её как книгу — и может переписать страницы. Стереть наследственную хворь или вплести в неё медленную смерть, которая проявится лишь годы спустя, а то и через поколения.
Богаты, влиятельны, приближены к императорскому двору — лейб-медики правящей семьи традиционно из Рыльских.
И самое главное: в роду не терпят слабости. Не терпят изъянов. Не терпят тех, кто родился без дара.
«Пустые», «бездарные» — так здесь называли рождённых в Семьях, но не пробудивший в себе магии. Низшая каста, чуть выше крепостных крестьян, чуть ниже породистых животных или простых мещан. Рождение бездарного в Великом роду — позор, несмываемое пятно на репутации. Такое скрывают… иногда… часто — с летальным исходом для источника позора. А если скрыть нельзя…
Семен коснулся плеча — там, где под тряпьём скрывалось клеймо. Перечёркнутый герб. Теперь он понимал, что это значит.
Кем бы ни был прежний владелец этого тела — он был Рыльским. Был — пока его не вышвырнули из рода, как паршивого щенка, выжгли герб на плече и оставили подыхать.
Что ж.
— Спасибо за информацию, — сказал Семен, глядя на избитого мужика, которого охранники теперь волокли куда-то в сторону — видимо, в местный аналог опорняка. — Очень познавательно.
«Пользуйся», — хихикнула Шиза.
Рынок остался позади, а вместе с ним — и относительно приличная часть этого района.
Семен шёл уже часа три, если верить системным часам, и за это время успел составить примерное представление о местной географии. Город — а это, судя по масштабам и архитектуре, был именно Петербург, пускай и очень альтернативный — делился на районы так же чётко, как торт на куски. Только вот куски эти были разной степени съедобности: от сливочных розочек в центре (предположительно, туда он еще не добрался) до подгоревших краёв на окраинах.
Набережная, вдоль которой он двигался, постепенно заворачивала назад, образуя дугу, и вновь теряла лоск. Сначала исчезли кованые ограды — их сменили деревянные заборы, потом и заборы поредели. Дома из каменных превратились в деревянные, из трёхэтажных — в двухэтажные, а потом и вовсе в какие-то бараки, словно составленные из спичечных коробков пьяным архитектором. Цыганский поселок — вот что это нагромождение самостроя больше всего напоминало. Относительно брусчатка уступила место разбитым и растащенным камням, совершенно неожиданно перешедшим в… ну да, асфальт. Ужасного качества, состоящий больше из ям, чем из, собственно, асфальта, но все же. Похоже, этот район пытались благоустроить некоторое время назад — вон даже что-то похожее на типовые дома… разрисованные натуральным граффити, с выбитыми окнами. Пытались, но потерпели неудачу.
— Добро пожаловать на дно, — Семен выдёрнул ногу из особо глубокой лужи. — Или это ещё не дно? С моим везением — точно не дно, дно ещё впереди.
Это, судя по всему, и была Выборгская сторона — так называлась эта часть города, если верить обрывкам разговоров, которые Семен подслушивал по дороге. Рабочий район, фабричный — причем фабрики эти пребывают в глубокой жо… глубокой депрессии, именно так. Населённый людом, который в приличное общество пускали только через чёрный ход и только для выполнения грязной работы.
То есть — идеальное место для начала карьеры.
Первое, что бросалось в глаза здесь, на Выборгской стороне — трубы. Они торчали повсюду, высокие кирпичные столбы, извергающие в серое небо клубы дыма разной степени черноты. Фабрики, мануфактуры, заводы — Семен не разбирался в местной промышленности, но количество труб впечатляло. Воздух здесь был специфическим. Пах углём, чем-то отвратительно-химическим и ещё чем-то, что Семен предпочёл не идентифицировать — вроде как мочой, но с нотками машинного масла и безысходности.
— Экология, — он прикрыл нос рукавом, что помогло примерно никак. — Грета Тунберг от такого зрелища удавилась бы собственными косичками. Это, конечно, если бы ее тут на костре не сожгли.
Люди здесь выглядели соответствующе обстановке: серые лица, потухшие глаза, сгорбленные спины. Рабочие — мужчины, женщины, дети… удивительно много детей — брели на смену или со смены, и отличить одних от других было затруднительно: все одинаково измотанные, одинаково грязные, одинаково похожие на тени, а не на живых людей. Семен, при всей своей циничности, на мгновение почувствовал что-то вроде… нет, не жалости. Скорее — узнавания. Он сам поначалу был таким же, в своей прошлой жизни, пока не осознал бесперспективность работы по найму. Не настолько, конечно, ему тяжко было — но достаточно близко, чтобы понимать: эти люди не живут, а существуют. День за днём, смена за сменой, пока организм не откажет окончательно.
Впрочем, философствовать было некогда — нужно было осваиваться.
За следующий час Семен узнал о Выборгской стороне больше, чем за всё предыдущее время в этом мире. Узнал, слушая разговоры в очередях за водой (водопровод здесь не работал после какого-то события, воду развозили в бочках), подслушивая пьяные откровения у дверей кабаков (их тут было — на каждом углу, как грибов после дождя), наблюдая за уличной жизнью из тёмных углов (навык скрытности делал это удивительно простым занятием).
Картина вырисовывалась неприглядная, но познавательная.
Во-первых, магия. Вернее — почти полное её отсутствие в повседневной жизни простого народа. За последние полчаса Семен заметил всего три артефакта: десяток волшебных автомобилей, фонарь с «вечным огнём» на перекрёстке, который горел ровным голубоватым пламенем, явно не газовым, и жезл у городового, патрулирующего главную улицу. Всё. Для района, населённого тысячами людей, — жалкие крохи.
— Значит, магия — это дорого, — сделал вывод Семен. — Очень дорого. Настолько, что даже на освещение улиц не хватает. Или… или просто на эту часть города всем глубоко насрать.
Второй вариант казался более вероятным.
Во-вторых, социальная структура. Здесь она была простой, как топор: есть хозяева — фабриканты, купцы, владельцы кабаков, есть работяги, и есть те, кто ещё ниже работяг. Последних было в ассортименте, на любой вкус — крестьяне, босяки, пустышки, беглые, беженцы — но суть была одна: люди без работы, без дома, без перспектив.
Семен вспомнил клеймо на своём плече и информацию от Шизы.
«Пустые» — те, у кого нет магии. Низшая каста.
Местный термин для таких, как он. Для тех, кто родился в мире магии, но сам магией не обладает.
— Классовое общество в худшем своём проявлении, — пробормотал Семен. — Плюс магическая сегрегация сверху. Это я удачно зашел, даже не скажешь, что могло быть и хуже… — А хотя нет, — обошел он развалившегося на ступеньках наливайки безногого инвалида, — могло, еще как могло. Интересно, насколько нужно прокачать оберег, чтоб выросли новые ноги?
В-третьих, власть. На Выборгской стороне она была представлена городовыми — здоровенными лбами в форменных мундирах, с шашками… или саблями, никогда их не различал, на поясе и теми самыми жезлами в чехлах. Жезлы, судя по обрывкам разговоров, были не просто для красоты: могли и оглушить, и замедлить, и ещё много чего неприятного. Городовых было немного — Семен за час насчитал всего троих — но держались они так, будто их тут целый полк.
— Обоснованно держались, — признал Семен, наблюдая, как один из городовых небрежным движением жезла отшвырнул какого-то пьянчугу, посмевшего отлить на дорогу. Пьянчуга отлетел метра на три и впечатался в стену, сполз по ней и затих. Никто вокруг даже не обернулся. — Очень даже впечатляет.
Связываться с этими убер-ппсниками явно не стоило. По крайней мере — пока не обзаведется чем-то сопоставимым… а лучше пулеметом. Кстати, опять вопрос — как здесь обстоит вопрос с огнестрелом? Или фаербол здесь вполне заменяет гранатомет?
К полудню он освоился достаточно, чтобы продолжить работать — финансовый вопрос то никто не отменял, нужны были и еда, и одежда, и крыша над головой.
Навык мягко пульсировал в голове, подсказывая потенциальные цели, оценивая риски, предлагая варианты подхода и отхода. Это было странное ощущение — словно в мозгу появился второй голос, профессиональный и беспристрастный, который смотрел на мир исключительно с точки зрения «что можно украсть и как».
Голос Шизы, кстати, молчал. С самого утра — ни смешка, ни задания, ни издевательского комментария. Тишина.
И это напрягало.
— Эй, — позвал Семен мысленно. — Ты там? Живая? Или как это у богов называется — существуешь?
Молчание.
— Ладно. Если хочешь молчать — молчи, как говорится.
Он пожал плечами и сосредоточился на текущей задаче. Нужно было пополнить запасы — деньги, позаимствованные у приказчика на базаре, таяли с пугающей скоростью. Пара пирожков на рынке, кружка кваса от уличного торговца, ещё один пирожок и кусок колбасы — жрать хотелось постоянно, истощённое тело требовало калорий. Под вечер рискнул более плотно влиться в общество — зашел в не сильно вонючее заведение, заказал миску щей с краюхой черного хлеба. Никогда не понимал этого блюда, особенно в местном, ультрабюджетном исполнении — кусочки жира вперемешку с серой капустой и перемороженной картохой, но сейчас любая горячая пища была за счастье. Второй повод для счастья — никто не обратил на Сему внимания. Либо он грамотно влился в общество, либо всем тут было пофигу, были бы деньги… кстати, о них.
Выборгская сторона была не лучшим местом для промысла — у местных особо нечего изъять, — но и тут попадались подходящие цели. Вот, например…
Мужик лет сорока, в засаленном фартуке поверх рубахи, вывалился из кабака. Пьян был так, что едва стоял на ногах — качался из стороны в сторону, периодически хватаясь за стены. Внимание он привлек тем, что пересчитал денежки, перед тем как ссыпать их в карман на дородном брюхе… ну, то есть деньги точно есть. Сейчас исправим, все равно ведь пропьет — а значит, доброе дело делаем.
«Хорошая цель», — подсказал навык. «Внимание рассеяно, реакция замедлена, физическая форма ниже средней. Рекомендуемый подход: столкновение с отвлечением».
— Ну, раз рекомендуемый…
Семен двинулся наперерез, рассчитывая траекторию так, чтобы оказаться на пути пьянчуги в момент, когда тот будет максимально уязвим. Вот сейчас, когда мужик пытается обойти немалую лужу, не вступив в неё…
Все получилось даже лучше, чем задумывалось — Семен якобы засмотрелся куда-то в сторону, мужик споткнулся об его ногу, оба полетели на землю. Куча возмущённых криков, ругань, попытка подняться — и в процессе всей этой суеты монетки перекочевали из кармана пьянчуги в ладонь попаданца.
— Простите, дядя, не заметил! — заблеял Семен, помогая мужику встать. — Виноват, задумался!
— Пшёл вон, сопляк, — прорычал пьянчуга, отталкивая его. — Под ноги смотри, мразь подзаборная.
— Конечно, конечно, извините, простите…
Семен отступил, сгибаясь в преувеличенно виноватом поклоне. Мужик побрёл дальше, пошатываясь и бормоча проклятия. Пропажу он обнаружит… ну, может через час, когда решит добавить. А может и не обнаружит — просто когда протрезвеет, решит, что пропил всё ещё в кабаке.
Отойдя за угол, Семен проверил добычу. Негусто: и четвертного не наберется. Но на пару дней поесть хватит, даже больше, если не шиковать. Полоска опыта едва шевельнулась — может сотая часть прибавилась. Логично: мелкая кража у беспомощной жертвы — это не подвиг. Система явно оценивала сложность, риск и… что там ещё? Изящество исполнения? Или сложность и риск. Или и то, и другое, и что-то еще.
Шиза по-прежнему молчала.
Это нервировало всё сильнее. Божество-трикстер, которое давало задания, — это было понятно, с этим можно было работать. Но существо с очень сложным характером, которое молча наблюдает, не вмешиваясь? Это как играть в игру, где гейм-мастер затаился и явно что-то планирует. Что-то нехорошее, а ставка — собственная жизнь.
— Ну и черт с тобой, — сказал Семен вслух. — Сам разберусь.
К вечеру он обошёл добрую половину Выборгской стороны, составив приблизительную карту этого депрессивного района. Три главных улицы, сходящихся к нескольким фабричным воротам на площади. Десятки переулков, большинство из которых заканчивались тупиками или грудами мусора. Канал — тот самый, вдоль которой он шёл утром — огибал район с севера, отделяя его от более приличных территорий на том берегу.
И — заброшенные дома. Много заброшенных домов, что само по себе было странным.
Район был бедным, но густонаселённым. Люди жили в бараках по десять-двадцать человек в комнате — судя по разговорам, снимали углы в подвалах, ютились на чердаках. И при этом — целые кварталы стояли пустыми, с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Почему?
— Пожар? — предположил Семен, глядя на очередной скелет дома, от которого остались только обгоревшие стены. — Много пожаров?
Но следы огня были не везде. Некоторые дома выглядели просто оставленными. Брошенными в спешке.
Очередная загадка в копилку. Ответ, возможно, найдётся позже. Пока же Семен нашёл себе ночлег — в ночлежку идти пока не рискнул, зато присмотрел относительно целый дом на окраине заброшенного квартала. Крыша почти не протекала, стены держались, а в углу даже сохранилась относительно целая кровать с кучей тряпья, которую при большом воображении можно было назвать одеялом. Главное — место было укромным, невидимым с улицы, с несколькими путями отхода. Всё в полном соответствии с навыками скрытности.
Ужин состоял из куска хлеба и варёных яиц, купленных у уличного торговца. Не пир, но организм уже спасибо сказал и за это. Истощение, конечно, за один день не вылечишь — но хотя бы перестало мутить от голода.
— Итак, — подвёл итог Семен, устраиваясь на тряпках. — Жив, относительно сыт, есть деньги и крыша над головой. По меркам местного общества — почти успех.
Он закрыл глаза.
И провалился в сон.
…свет был мягким, золотистым, пробивающимся сквозь высокие окна с белыми занавесками. Потолок — далеко-далеко, выше, чем в любом доме, который он видел. Лепнина, позолота, хрустальная люстра размером с небольшой дом…
Руки — маленькие, детские — вцепились в подол белого платья. Женщина пахла цветами и чем-то ещё, тёплым и родным. Мама. Это была мама, и он был счастлив, и всё было хорошо…
— Мама, смотри!
Он протянул ладошку. Там должно было что-то быть — что-то важное, что-то, что все умели делать, кроме него. Красное, тёплое, живое. Магия. Дар. То, что делало его настоящим Рыльским.
Ладошка была пустой.
Женщина отвернулась. Белое платье выскользнуло из детских пальцев.
— Мама?
— Ты позор рода.
Голос был холодным. Чужим. Не маминым — хотя говорила именно она, всё ещё стоя спиной, не оборачиваясь.
— Ты пустой. Ты — ничто. Ты не должен был родиться.
— Мама, пожалуйста…
Она ушла. Растворилась в золотом свете, оставив его одного в огромном зале, где потолок вдруг начал давить, а стены — сдвигаться…
— ПОЗОР РОДА!
Голос гремел отовсюду — не мамин, мужской, грубый, — и детские руки сжимались в кулаки, и слёзы текли по щекам, и боль, боль, боль…
Семен дёрнулся и проснулся.
Сердце колотилось как бешеное, рубаха промокла от пота, а во рту стоял привкус крови — прокусил щеку во сне. За окном было темно, системные часы показывали что-то около трёх ночи.
— Да ну нах, — выдохнул он, садясь. — Это что сейчас было?
Сон. Очевидно — сон. Но не его сон. Чужие воспоминания, чужие кошмары, проступившие через барьер между душами, или что там происходит, когда попадаешь в чужое тело.
Воспоминания Константина Рыльского. Того, кем было это тело до того, как в него заселился Семен.
— Ничего так дом, — пробормотал он, восстанавливая детали. — Поместье, наверное, или дворец какой-нибудь. Лепнина, позолота — богато жили, сволочи. Шмотки, опять же, не чета тому, что сейчас.
Значит, проблемы начались рано, ещё в детстве, когда стало ясно, что дар не проснётся. Семен не знал, как это работает — пробуждение магии, — но очевидно, что у Кости оно не сработало. Вообще.
И семья его за это возненавидела.
— Шикарные родственнички, — Семен потёр лицо руками. — Класс.
Злость пришла неожиданно — не за себя (какое ему дело до мёртвого мальчика, чьё тело он теперь носит?), а просто… злость. На несправедливость.
Хотя — какая, к чёрту, несправедливость? Ему-то что?
И всё-таки.
Он снова лёг, закрыл глаза.
До утра больше снов не было.
— Хм, — он прислушался к ощущениям.
Тело чувствовало себя лучше. Не кардинально — чуда не произошло, — но определённо лучше, чем вчера. Меньше болели мышцы, легче дышалось, даже голова была яснее. «Оберег исцеления» работал, пусть медленно и незаметно — подлатывал изношенный организм, пока хозяин спал.
— Полезная штука, — одобрил Семен. — Очень полезная. Если так и дальше — через пару недель буду как новенький. Ну, почти.
Он поднялся, размялся — кости хрустнули, но уже без прежней болезненности, — и начал собираться, доев остатки вчерашнего ужина. День обещал быть долгим: нужно было продолжить изучать город, найти источник информации понадёжнее случайных разговоров, и вообще — определиться с дальнейшими планами.
Шиза по-прежнему молчала. Второй день подряд — ни слова, ни задания.
Утро красит серым светом кучи грязного тряпья… — пропел Семён, окутанный оным серым светом, пробивающимся сквозь щели в досках, и ощущением, что всё тело — один сплошной синяк… Хотя нет — синяков как раз не было, «Оберег исцеления» работал исправно, ещё и не били как бы не несколько дней подряд — судя по всему, редкий случай для реципиента, практически повод для праздника. Скорее это была память тела, привыкшего просыпаться с болью и ожидающего её уже по привычке.
— Доброе утро, — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к молчащей Шизе. — Или не доброе. Или вообще не утро, а я сдох давно, и это посмертие такое… такое отстойное. В смысле, можно заменить на гурий, или хотя бы на валькирий?
Шиза не ответила. Третий день молчания — это уже не случайность, это тенденция. Либо божество обиделось, либо тестирует его, либо… да чёрт знает, что там в божественных мозгах творится. Может, просто отвлеклось на другого попаданца, поинтереснее.
Семён сел, потянулся, зевнул — и вызвал статус.
Статус
Имя: Семён
Уровень: 1
Класс: Вор
Опыт: ███████░░░
Характеристики (свободные): 1
Тело: 6
Энергия: 9
Дух: 2
Таланты (свободные): 0
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 1 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
— Семьдесят процентов, — прикинул он на глаз. — Ну, может, шестьдесят пять. За два дня всякой мелочи — не так уж и плохо, но и не прорыв. Такими темпами до второго уровня ещё неделю ковыряться.
Неделя — это долго. Это очень долго, когда ты живёшь в заброшенном доме, питаешься чем попало и понятия не имеешь, какие правила действуют в этом мире. Нужно было ускоряться. Или интегрироваться в местное общество… не то чтобы хотелось, но ведь всё равно придётся. Свободное очко характеристик жгло руки, так и тянуло куда-то вложить, скорее всего в энергию… или не стоит пока? Ладно, пусть пока полежит, пригодится.
— Так, план на сегодня, — Семён поднялся, отряхивая с себя нитки и какую-то труху. — Нужно понять, как тут устроена… городская экосистема, скажем так. Кто главный, кто под кем ходит, куда сбывать добычу, если попадётся что-то серьёзнее медяков.
Вчерашние заработки были ерундой. Хватало на еду и даже на скромный запас, но это был профессиональный тупик. Серьёзные деньги так не заработаешь, а без серьёзных денег… ну, можно, конечно, и дальше существовать на уровне бомжа, но хотелось-то чего-то большего.
К тому же Семён понимал: долго так продолжаться не может. Рано или поздно он наступит кому-то на хвост — либо городовым, либо местным ребятам, у которых наверняка всё поделено и размечено. Лучше самому выйти на контакт, чем ждать, пока контакт выйдет на него — в тёмном переулке, с ножом и нехорошими намерениями.
— Опять же, нужно решить вопрос с прошлым, — продолжил он свой список. — Кто такие Рыльские — я уже примерно понял. А вот кто меня ищет и ищет ли вообще — вопрос открытый.
Сон про детство Кости — или как там звали прежнего владельца тела — не давал покоя. Богатый дом, мать… скажем так, умеренно любящая. Которая отвернулась от собственного ребёнка, потому что он родился без магии. Классика жанра, да… не в такой жанр он предпочёл бы попасть, как теперь без магии гарем собирать?
Но, если серьёзно, Рыльские — один из Великих родов, приближённый к императорскому двору… станут ли они искать изгнанного пустышку? Логика подсказывала, что нет — зачем им «этот позор», лучше забыть и сделать вид, что такого человека никогда не существовало. Но параноидальная часть мозга сомневалась: а вдруг? Вдруг есть какие-то причины, по которым его нужно найти? Наследство там, или тайна какая, или банальное желание убрать свидетеля родового позора насовсем, чтоб точно не всплыл?
— И самое главное, — Семён похлопал себя по карманам, проверяя наличность. — Еда. Жрать хочу так, что глаза слезятся.
С этого, пожалуй, и стоило начать.
Кабак Семён выбирал тщательно — обошёл с десяток заведений, прежде чем остановиться на одном. Критерии были простые: достаточно грязно, чтобы не совались городовые, достаточно людно, чтобы можно было затеряться, и достаточно дёшево, чтобы не разориться на завтраке.
«Якоръ» — так называлось это место, с якорем же на криво намалёванной вывеске — соответствовал всем требованиям с избытком. Располагался он в полуподвале покосившегося трёхэтажного дома, и чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по скользким от чего-то подозрительного ступенькам. Окна — узкие, забранные решётками — располагались на уровне мостовой, так что единственным источником света были масляные… или керосиновые лампы, тускло светящие под низким потолком.
Внутри было… ну, примерно так, как Семён и ожидал. Длинные столы из потемневших досок, лавки вдоль них, стойка в углу, за которой возвышался хозяин — громадный мужик с лицом, будто вырубленным из куска перемороженного мяса. Посетители — десятка два — сидели группками, негромко переговариваясь. Воздух был густым, как овсянка, и пах примерно так же аппетитно: прогорклым жиром, кислым пивом, немытыми телами и ещё чем-то, что Семён предпочёл не идентифицировать. Но, кстати, запаха дыма не было — это к вопросу о лампах… да и пёс с ними, есть дела поважнее.
— Уютненько, — оценил он, пробираясь к стойке. — Прямо как дома. Если бы дом был на помойке.
Публика была соответствующая. Рабочие с соседних фабрик — серолицые, с красными от недосыпа глазами и развитыми от тяжёлой работы руками. Несколько женщин неопределённого возраста и вполне определённой профессии — одна из них, заметив свежее лицо, послала Семёну профессиональную улыбку, обнажив гнилые зубы. И, кстати, опять не врали историки — других женщин особо не наблюдалось, их вообще на районе было немного. Коллеги — их Семён определил по взглядам, бегающим и оценивающим… была надежда, что не как у него самого. Парочка откровенных бандюг в углу — эти отличались от остальных какой-то особой, хищной расслабленностью и отсутствием соседей.
— Чего? — буркнул хозяин, когда Семён подошёл к стойке.
— Поесть. Что есть?
— Суп из бобов. Каша. Пирог с требухой.
— Суп и кашу давай. И чай, если есть.
— Пять копеек.
Семён молча выложил медяки на стойку. Хозяин смёл их в ящик и кивнул в сторону столов.
— Садись. Принесут.
Место Семён выбрал у стены — спиной к углу, лицом к залу. Классика, которую он усвоил ещё в прошлой жизни, когда приходилось обедать в не самых приятных заведениях. Здесь это правило было ещё актуальнее.
Еду принесла девка лет шестнадцати — худая, забитая, с синяком под глазом. Поставила миску, бросила рядом ломоть чёрного хлеба и кружку с мутной жидкостью, которая, видимо, и была чаем. Исчезла, не сказав ни слова.
— Спасибо и вам, — пробормотал Семён, принюхиваясь к еде.
Первое было… ну, съедобным. В том смысле, что от него, скорее всего, не помрёшь. Серая жижа с кусками разваренных бобов, какими-то волокнами, которые могли быть мясом, а могли и не быть, и плёнкой жира на поверхности. Хлеб был чёрствый, но не заплесневелый — уже плюс. Чай… чай лучше было не нюхать — зачем нюхать веник-то, а просто пить. Семён принялся за еду, одновременно прислушиваясь к разговорам вокруг. Навык скрытности подсказывал, как сидеть, чтобы не привлекать внимания, как держать голову, чтобы казалось, будто ты полностью поглощён едой, в то время как уши работают на полную мощность.
— … третью неделю задерживают, — жаловался один из рабочих соседу. — Управляющий говорит, денег нет. А жрать что, воздух?
— Воздух тут бесплатный, — хмыкнул сосед. — Правда, от него блевать тянет.
— Слыхал про Митяя? — это уже с другого стола, двое мелких жуликов, судя по виду. — Взяли вчера. Городовые прямо из ночлежки выдернули.
— За что?
— А хрен знает. Говорят, в порту что-то нашли, искали свидетелей.
Порт. Семён навострил уши, продолжая сосредоточенно хлебать щи.
— В Старых Складах, что ли?
— Не, на том берегу, у Верфи. Какого-то барина грохнули, представляешь? Прямо на улице, среди бела дня.
— Ну и дела. А Митяй тут при чём? Он же ссыкло, ни в жизнь на мокруху не пойдёт.
— Видел, наверное, чего-то. Или просто нужен козёл отпущения.
Интересно, но не то. Семён продолжал слушать.
— … уроды эти с Лиговки совсем озверели, — это уже женский голос, одна из местных жриц любви жаловалась подруге. — Вчера Маньку так отделали, что она до сих пор встать не может. За что, спрашивается? За то, что в долг не обслужила?
— А ты не ходи, — резонно заметила подруга. — Выборгская — это Выборгская, а Лиговка — это Лиговка. Сама знаешь, что Ицик говорил.
Ицик. Имя запомнилось.
— … слыхал, большой куш ночью? — Это совсем рядом, за соседним столом. Семён скосил глаза — двое мужиков лет тридцати, одеты чуть получше остальных, руки с характерными мозолями.
— Врут, небось. Какой тут большой куш? Всё, что стоило брать, давно взяли.
— Не, точно говорю. Дядя Гриша сам рассказывал. Какой-то склад на Верфи, с охраной и всем таким.
Семён доел суп, вытер миску хлебом и откинулся на стену, делая вид, что дремлет. На самом деле он продолжал слушать, собирая по крупицам информацию о местном криминальном мире.
Картина вырисовывалась примерно следующая:
Выборгская сторона была поделена между несколькими группировками. Самой крупной командовал некто Ицик — судя по частоте упоминаний. Он контролировал большую часть района, включая этот кабак. Были ещё какие-то «лиговские» — конкуренты или просто соседи, судя по контексту, отношения с ними были напряжённые. Мелкие воришки вроде Семёна могли работать сами по себе, но только пока не попадались на глаза серьёзным людям — тогда нужно было либо делиться, либо сваливать… в смысле, стратегически отступать. Либо учиться плавать с переломанными руками, да.
Городовые в дела эти особо не лезли — то ли были куплены, то ли просто не хотели возиться. Но иногда устраивали облавы — для отчётности, видимо. Тогда хватали всех подряд и разбирались потом… или не разбирались.
И ещё — какие-то «господа из Центра» интересовались какими-то «беглыми». Это было тревожно. Кто такие, кого ищут, имеют ли отношение к Рыльским — вопросы без ответов.
— Эй, малой!
Семён открыл глаза. Перед ним стояли трое — парни лет двадцати, одетые в какое-то подобие униформы: одинаковые кепки, одинаковые потёртые куртки. Местная шпана, судя по виду. Смотрели нехорошо.
— Чего? — Семён не стал изображать испуг, но и нарываться не торопился.
— Ты кто такой? — спросил тот, что стоял в центре. Видимо, главный. — Раньше тебя тут не видели.
— Раньше меня тут не было, — резонно ответил Семён. — Я вообще мимо шёл, зашёл поесть.
— Мимо шёл, говоришь? — главный ухмыльнулся. — А выглядишь как… — он демонстративно оглядел семёнову одежду, — как что-то, что уже ели.
Компания заржала. Семён не стал спорить — выглядел он и правда паршиво.
— Так и есть, — согласился он. — Тяжёлые времена, сам понимаешь.
— Понимаю, — главный кивнул. — Так вот, у нас тут порядок. Новенькие платят за вход. Типа взнос в общую кассу. Понимаешь, да?
— И сколько?
— А сколько есть?
— Три копейки, — соврал Семён.
— Ну, значит, три и давай.
Семён полез в карман, делая вид, что ищет монеты. На самом деле он оценивал ситуацию.
Трое. Все крупнее него, но явно не бойцы — так, шелупонь, привыкшая брать числом и наглостью. Вокруг — человек двадцать посетителей, большинству плевать, некоторые смотрят с интересом. Хозяин за стойкой делает вид, что не замечает происходящего. Выходы — один основной, один, кажется, через кухню.
Навык подсказывал варианты: как отступить, не привлекая внимания, как проскользнуть мимо, как раствориться в толпе. А вот драться… драться он по-прежнему не умел. Ни навыков боевых, ни опыта.
— Ну чё, заснул? — главный нетерпеливо дёрнул его за плечо.
Прикосновение было грубым — и Семён среагировал раньше, чем успел подумать. Тело само скользнуло в сторону, рука нападавшего ушла в пустоту, а Семён каким-то образом оказался уже на ногах, за спиной у троицы, у самой стены.
Секунда. Может, полторы. Он даже не понял, как это сделал.
— Чё за нахрен? — главный обернулся, в глазах мелькнуло удивление. — Ты как…
— Как что? — Семён пожал плечами, стараясь выглядеть спокойным. Сердце колотилось. — Я просто встал.
Навыки. Чёртовы навыки сработали на автомате, выдав что-то вроде уклонения. Он и не знал, что скрытность может так применяться… и тут же понял, что это скорее недокументированная возможность, максимально широкая трактовка самого понятия «скрытность», помноженная на неплохие характеристики и искреннее, хоть и подсознательное желание. Против кого сколь-нибудь серьёзного — не помогло бы, максимум расмешил бы, но против этих шпанят вполне сгодилось.
Троица переглянулась. Ситуация изменилась — только что жертва была загнана в угол, а теперь она стоит на открытом пространстве, между ними и выходом.
— Так, пацаны, — негромкий голос прозвучал откуда-то из угла. — Хорош. Отвалите от парня.
Все обернулись. Говорил один из тех бандитов, которых Семён приметил раньше — крепкий мужик лет сорока, с обветренным лицом и шрамом через всю щёку. Он сидел в углу, развалившись на лавке, и смотрел на сцену с ленивым интересом.
— Филин, мы просто… — начал было главный шпаны.
— Я сказал — отвалите. Или мне повторить?
Голос не повысился ни на полтона, но троица мгновенно сдулась. Буркнули что-то неразборчивое и отвалили к своему столу, бросая на Семёна злобные взгляды.
— Поди сюды, — мужик поманил Семёна пальцем. — Не бойся, поговорим.
Выбора особо не было. Семён подошёл, остановился напротив стола. Филин рассматривал его с тем же ленивым интересом — как кот, наблюдающий за мышью. Не голодный кот, сытый. Пока.
— Присядь, — Филин кивнул на лавку напротив. Рядом с ним сидел второй бандит — помоложе, с перебитым носом и руками, похожими на лопаты.
Семён сел. Молча ждал.
— Как зовут? — спросил Филин.
— Сёма.
— Откуда?
— Издалека.
— Хм, — Филин чуть прищурился. — Скрытничаешь. Ладно, твоё право. Я видел, как ты двигался. Интересно двигался. Кто учил?
— Жизнь, — честно ответил Семён. Ну, относительно честно.
— Жизнь, значит, — Филин хмыкнул. — Хороший учитель. Чем занимаешься?
— Пока ничем. Осматриваюсь.
— Осматриваешься, — Филин повторил слово, как бы пробуя на вкус. — А по складам шаришь — это так, для разминки?
Семён замер. Как он узнал? Следил? Или просто догадался?
— Не дёргайся, — Филин усмехнулся. — Я тут всё вижу. Это мой район, понимаешь? Каждая крыса, которая здесь шуршит, делает это с моего позволения. Или не делает вовсе.
— Понимаю, — медленно сказал Семён.
— Вот и хорошо, что понимаешь. Теперь слушай. Ты мне нравишься. Не знаю пока чем — может, наглостью, может, тем, как двигаешься. А может, просто настроение хорошее. Поэтому предлагаю: работай на меня.
— А если откажусь?
Филин пожал плечами.
— Тогда — вали с Выборгской. Сегодня же. И больше не появляйся. Это не угроза, Сёма, это просто порядок такой. Либо ты с нами, либо тебя тут нет. Третьего не дано.
Семён задумался. Предложение было ожидаемым, в общем-то. Он и сам понимал, что рано или поздно придётся как-то встраиваться в местную систему. Вопрос был — как именно.
— А что за работа?
— Разная, — Филин откинулся на спинку. — По твоим талантам, скажем так. Вижу, руки у тебя ловкие. Замки, наверное, тоже умеешь?
Семён кивнул. Отрицать смысла не было.
— Вот и хорошо. Есть одно дело. Склад на Верфи, охраняемый. Нужно зайти, взять кое-что, выйти. Тихо, без шума. Справишься — получишь долю и крышу. Не справишься… ну, тогда и разговора не было.
Склад на Верфи. Тот самый, про который говорили за соседним столом? Интересное совпадение.
— Что за склад? — спросил Семён. — Что там?
— Много вопросов, — Филин нахмурился. — Не люблю, когда много спрашивают.
— Я не люблю лезть вслепую, — парировал Семён. — Если засыплюсь — это мои проблемы. Но чтобы не засыпаться, нужно знать, во что лезу.
Филин помолчал, потом кивнул — с каким-то даже уважением.
— Логично. Ладно, скажу. Склад принадлежит купцу Савельеву. Торгует всяким — ткани, специи, иногда кое-что поинтереснее. Охрана — двое сторожей, собака… знаю, что собак не любишь, да кто их любит-то. Замок серьёзный, не каждый возьмёт. Внутри — ящики с товаром, нас интересует один конкретный. Небольшой, с красной печатью. Берёшь его — и всё, остальное не трогаешь.
— А что в ящике?
— Не твоё дело. Берёшь и приносишь, всё.
— А мне что?
— Три рубля, если всё принесёшь. Плюс — ты в деле, под моей защитой.
Три рубля — это мало. Но торговаться сейчас было глупо — Семён и так был не в той позиции. Ну, хоть понятно, где его срисовали, судя по реплике про собак.
— Когда?
— Сегодня ночью. Чем быстрее, тем лучше.
— Мне нужно осмотреться. Изучить место.
Филин кивнул.
— Разумно. Миха проводит, покажет издалека. Близко не суйся, спугнёшь раньше времени.
Миха — это, видимо, тот здоровяк с перебитым носом. Он смотрел на Семёна без особых эмоций, как на предмет мебели.
— И ещё, — Филин подался вперёд, голос стал жёстче. — Если решишь смыться с добычей или сдать нас городовым — найду. Везде найду, хоть на дне канала спрячься. Понял?
— Понял, — Семён кивнул.
Понял он гораздо больше, чем сказал. Понял, что влез в историю, из которой просто так не выберешься. Но выбора не было. Точнее, выбор был — валить с Выборгской прямо сейчас, бросив всё. Но куда? Город он не знает, связей нет, денег — на неделю максимум. А здесь хотя бы какая-то структура, какое-то место в иерархии.
— Договорились, — сказал Семён.
Филин улыбнулся — по-волчьи, одними губами.
— Вот и молодец. Миха, покажи парню место. К вечеру вернётесь, обсудим детали.
Миха молча поднялся, кивнул Семёну — мол, пошли. Семён встал, последовал за ним к выходу. У самых дверей обернулся. Филин смотрел ему вслед, и в глазах его было что-то… оценивающее. Как будто он уже просчитывал, сколько с этого новичка можно будет поиметь — и как быстро от него избавиться, если что-то пойдёт не так.
Верфь располагалась на другом берегу канала — ближе к центру города, в районе, который выглядел заметно приличнее Выборгской стороны. Здесь улицы были мощёные неплохой брусчаткой, дома — каменные, и даже воздух казался чище. Хотя последнее, возможно, было самовнушением.
Миха вёл Семёна окольными путями — через переулки, дворы-колодцы, какие-то проходные подъезды. Шёл молча, не оборачиваясь, но Семён чувствовал — за ним наблюдают. Проверяют, как двигается, не попытается ли сбежать.
Он и не пытался. Пока.
Минут через сорок они вышли к набережной. Здесь кипела работа — краны (уже не деревянные, а металлические, с какими-то механизмами) таскали грузы с барж, рабочие суетились туда-сюда, орали десятники. Корабли — настоящие корабли, что-то похожие на небольшие контейнеровозы из его мира.
— Вон, — Провожатый впервые открыл рот, кивнув куда-то влево. — Видишь? Кирпичный, с зелёной крышей.
Семён присмотрелся. Склад стоял чуть в стороне от основной суеты — приземистое здание в два этажа, с узкими окнами и массивной дверью. Зелёная крыша — точнее, когда-то зелёная, а теперь облезлая — выделяла его среди соседних строений.
— Охрана где?
— Внутри. Днём — один, ночью — двое. Плюс собака.
— Какая собака?
— Большая, — Миха пожал плечами. — Злая.
Исчерпывающе.
— Замок?
— Хороший. Филин говорит — английский.
Английский замок. Семён порылся в памяти, любезно предоставленной системой. Английские замки — это серьёзно. Цилиндровые, с пинами, требуют специфического инструмента и навыка. Но не неуязвимые.
— Когда меняется охрана?
— В девять вечера. И в шесть утра.
— Обход?
— Каждые два часа. Один сторож обходит, второй остаётся.
Информации было мало, но для начала хватит. Остальное Семён собирался выяснить сам.
— Ладно, — он кивнул. — Я понял. Возвращаемся?
Миха покачал головой.
— Филин сказал — осмотрись. Я подожду.
Понятно. Проверка продолжается.
— Тогда погуляю, — Семён повернулся к складу. — Не теряй меня.
Следующие три часа он потратил на разведку. Обошёл район, изучил подходы к складу, присмотрел пути отхода. «Скрытность» и «Кража» работали в паре, подсказывая детали: где лучше спрятаться, где тени гуще, откуда можно наблюдать незамеченным. Склад казался крепким орешком. Окна — узкие, забраны решётками. Дверь — одна, массивная, с тем самым английским замком. Задняя стена выходила прямо к воде — там был небольшой причал для лодок, с воротами, но тоже под замком, гораздо массивнее, ещё и на виду.
Собака — Семён увидел её в щель между досками ограды — была действительно большая. Какая-то помесь волкодава с чем-то ещё более крупным и злобным, возможно, это и был знаменитый меделян… или нет, он в них никогда не разбирался. Предположительный меделян сидел на цепи у двери и внимательно смотрел по сторонам.
— Хороший пёсик, — пробормотал Семён. — Очень хороший. Где бы ещё найти хороший дробовик…
Ладно, этот вопрос можно решить позже… даже нужно.
К вечеру картина сложилась, план был рискованным, но выполнимым. Главное — не напортачить с собакой и замком. И ещё — выбраться потом, желательно целым. Совсем хорошо — с добычей. Миха ждал его в условленном месте — торчал у стены какого-то пакгауза, покуривая самокрутку. Увидев Семёна, затоптал окурок и молча двинулся обратно. На этот раз шли быстрее — спутник, видимо, решил, что проверка пройдена, можно не тратить время на ерунду. Ночь пришла неожиданно — вот только что были сумерки, а вот уже темнота, густая и вязкая, прорезаемая только редкими огоньками фонарей. Системные часы показывали без четверти одиннадцать.
Семён стоял в тени какого-то сарая, метрах в ста от склада. Сердце колотилось, но руки были спокойны. «Ночное зрение» расписало темноту чёрно-белыми оттенками — не идеально, но достаточно, чтобы видеть. В кармане лежал кусок мяса — купленный на последние деньги у уличного торговца. Мясо он нашпиговал содержимым пузырька, который удалось вытребовать у Филина. Тот скривился, но вручил взломщику флакон из мутного стекла с не менее мутной жидкостью. Должно сработать… наверное.
Инструменты — те же проволока и гвоздь, только теперь обработанные и согнутые нужным образом. Не идеальные отмычки, но на безрыбье… Тем более что попытка выцыганить у того же Филина что получше провалилась.
— Ладно, — выдохнул Семён. — Поехали.
Первый этап — собака. Семён подкрался к ограде, нашёл щель пошире и просунул мясо внутрь. Пёс среагировал мгновенно — поднял голову, принюхался. Потом встал и потянулся к угощению.
Семён замер, наблюдая. Псина была крупная, кавказская овчарка или помесь — такие обычно не лают на тень, а сразу рвут глотку. Хорошо, что успел подготовиться. Он смотрел, как животное жадно жуёт мясо, и в голове сами собой всплывали расчёты: вес собаки, концентрация снотворного в фарше, время наступления глубокой фазы сна. Он никогда не был ветеринаром и уж точно не фармацевтом, но сейчас эти знания лежали в подсознании мёртвым грузом, готовым к применению. Даже личных, до-системных знаний хватало понять, что если дать меньше — пёс просто опьянеет и будет ещё более злобным. Дезориентированным, конечно, — но ему хватит. Если больше — начнётся рвота, препарат выйдет, и всё пойдёт насмарку. Дозировка была выверена с аптекарской точностью, словно он всю жизнь только тем и занимался, что травил сторожевых псов.
Несколько минут ожидания. Пёс сожрал мясо, облизнулся, вернулся на место и теперь сидел, смотрел по сторонам. Потом начал клевать носом. Голова его тяжелела, веки слипались, но животное боролось со сном, инстинктивно понимая, что нельзя… или всё же мало снотворного?
Ещё минут десять — и собака лежала на боку, тяжело дыша. Не сдохла — это было видно по поднимающимся бокам — но и не проснётся до утра… если, конечно, правильно рассчитал дозировку. Семён мысленно похвалил сам не зная кого — того, чьи знания сейчас работали в нём.
— Первый этап — чек, — лазутчик перемахнул через ограду.
Двор был пуст. Свет горел в окне сторожки — одно из окон склада было освещено изнутри, видимо, там и сидела охрана. Один или двое?
Семён двигался вдоль стены, держась густой тени, отбрасываемой навесом. Он не крался в обычном понимании этого слова — крадущийся человек привлекает внимание. Он просто перетекал из одного тёмного пятна в другое, используя каждый ящик, каждую бочку, каждую неровность рельефа. Остановка. Прислушаться. Вдох. Шаг. Снова остановка. Тело слушалось его с идеальной точностью, мышцы были напряжены ровно настолько, чтобы в любой момент рвануть или замереть, но не дрожать от перенапряжения. Он чувствовал себя тенью — бесшумной, плоской, несуществующей для внешнего мира.
Он подкрался ближе, заглянул в щель между ставнями. Двое. Один дремал на топчане, второй сидел за столом, листая какую-то книгу. Между ними стояла бутылка и два стакана.
Хорошо. Раздолбаи-сторожа — это всегда хорошо. Семён скользнул к двери, но перед этим задержался у окна ещё на минуту. Он изучал охрану, запоминая расположение вещей, позы, освещение. В голове прокручивались варианты: если этот, с книгой, встанет и выйдет по нужде, у него будет два пути — направо, к сортиру, или налево, за угол. Если пойдёт направо, то пройдёт в трёх метрах от меня. Тогда придётся уходить в отстой, к тем бочкам, и ждать, пока он не вернётся. Если пойдёт налево — я в мёртвой зоне, можно продолжать. Быстро оценил траекторию, прикинул углы обзора из окна, мысленно нарисовал карту слепых зон. Навык в унисон с жизненным опытом подсказывал, что просто подойти к двери — глупо, чревато последствиями. Нужно знать, кто где сидит, кто как дышит и куда они могут пойти, даже не вставая со стула.
Узнал, оценил. Теперь пора заняться замком.
Семён присел у двери, изучая замок в тусклом свете луны. Английский, как и говорили. Цилиндровый, с шестью пинами — он почувствовал это, вставив отмычку внутрь. Сложно, но не невозможно.
Пальцы легли на отмычку и натяжитель сами собой, как музыкант ложит кисти на клавиши. Это было странное, раздвоенное чувство: он, Семён, никогда в жизни не умел работать с настоящими отмычками, тем более с подобным отмычкосодержащим продуктом, но его руки сейчас жили своей жизнью. Они чувствовали мельчайшее сопротивление металла, слышали едва уловимый шепот пинов, упирающихся в штифты. Он не думал о том, какое усилие приложить — пальцы знали это сами. Душа взломщика чувствовала, что спешка здесь — главный враг. Резкое движение — и заклинивший штифт не сдвинешь назад, придётся начинать сначала, теряя драгоценные минуты. А время сейчас текло иначе, оно было вязким, как смола, и одновременно утекало сквозь пальцы.
Работа заняла минут двадцать. Пальцы болели, пот заливал глаза, но пины один за другим поддавались. Сначала первый — лёгкий щелчок, и он встал на место. Потом второй, третий… На четвёртом рука на миг дрогнула, и Семён услышал, как скрежетнул металл по металлу. Он замер, превратившись в статую, прислушиваясь. Из сторожки — ни звука. Только мерное посапывание спящего и шорох страниц. Он выдохнул и продолжил. Пятый, шестой… Последний пин был самым тугим. Семён надавил чуть сильнее, поймал нужный угол…
Щелчок. Замок открылся.
Этот звукпоказался ему оглушительным, как выстрел. Семён замер, прислушиваясь. Тишина. Охрана не проснулась. Он осторожно приоткрыл дверь — петли скрипнули, но негромко — и проскользнул внутрь, тут же закрыв её за собой. В темноте он нашёл засов и бесшумно задвинул его. Очевидная хитрость, которую он тоже откуда-то знал: если охрана и выйдет проверить, дверь будет заперта изнутри, значит, им и в голову не придёт, что кто-то снаружи уже здесь побывал. Им и в голову не придёт, а мне даст лишние минуты.
Склад был большим, сильно больше, чем хотелось бы. Ряды стеллажей уходили в темноту, заставленные ящиками, тюками, бочками. Пахло пылью, специями и чем-то химическим.
— Ящик с красной печатью, — напомнил себе посетитель. — Где же ты…
Он двинулся вдоль стеллажей, осматривая груз. Здесь таилась другая опасность — не наследить. Пыльный пол был его врагом. Каждый шаг нужно было ставить так, чтобы не поднимать облачка, не оставлять чётких отпечатков. Он ступал на полную стопу, перекатываясь с пятки на носок, распределяя вес тела, как учили… кого учили? Его учили? Нет, это знание просто было. Как дышать. Он знал, что лучше идти по следам, которые уже есть — по протоптанным дорожкам между стеллажами, где пыль сбита в твёрдую корку. Он знал, что нельзя касаться стеллажей плечами — собьёшь пыль с ящиков, оставишь след на одежде. Что нужно обходить лужи масла на полу, потому что они выдают присутствие чужака, даже если пройти рядом — лужа может колыхнуться от вибрации шагов и всё равно укажет направление. И ещё он знал, где искать.
Ящики были разные. Ткани — мягкие тюки, которые не хотелось трогать, потому что от них мог остаться ворс на одежде. Специи — пахло перцем и корицей, от этого щипало в носу, и Семён боялся чихнуть. Инструменты — металл в масляной бумаге, который мог звякнуть при неосторожном движении. Он шёл, сканируя взглядом маркировку. Большинство надписей были нанесены через трафарет, отдавали казёнщиной: «Ст. Иваново», «Ткань артикул 65», «Скобяные изделия».
Как отыскать нужное в таком объёме товаров? Очевидно же, что ценный груз не оставят в проходе. Его прячут подальше от сторонних глаз. Либо в самой глубине, под грудой хлама, либо наоборот — на самом верху, куда лень тянуться проверяющим… или незваным гостям. Он посмотрел на верхние полки. Именно там, в дальнем углу, среди пыльных коробок с непонятными железяками, стояло нечто выбивающееся из общей картины, что-то похожее на…
Вот!
Небольшой ящик, размером с обувную коробку, стоял на верхней полке в дальнем углу. На крышке — красная восковая печать с каким-то гербом, снизу не видно. Он был новым, не запылённым, словно его поставили сюда сегодня. Семён оглянулся в поисках стремянки, но понял, что её нет. Под рукой была только груда мешков.
Ладно. Варианты. Можно подтянуться на руках, но это шумно и оставит следы на стеллаже. Можно попробовать залезть по мешкам, но они могут съехать. А можно просто подпрыгнуть и аккуратно снять, если знать, как приземлиться, чтобы не грохнуться.
Он выбрал третье — даром, что ли, вкладывался в «тело». Семён подпрыгнул, ухватился за край полки кончиками пальцев, подтянулся ровно настолько, чтобы дотянуться до ящика другой рукой. Мышцы взвыли от непривычной нагрузки, но он справился. Он прижал ящик к груди и мягко спрыгнул вниз, гася инерцию ногами. На пол упала только пара пылинок.
Семён потянулся за ним — и замер.
Что-то было не так, что-то изменилось. Кто-то ещё был в складе. Кто-то, кого он не заметил.
Попаданец медленно обернулся. В пяти шагах от него стоял человек. Невысокий, худой, одетый во всё чёрное. Лицо скрыто под капюшоном, но глаза — глаза блестели в темноте, как у кошки. Незамеченный охранник? Филин что-то мутит? Коллега-конкурент? Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Потом незнакомец медленно поднял руку — в ней что-то блеснуло. Нож? Или…
С улицы донёсся лай. Потом — крик.
— Тревога! Воры на складе!
Собака очнулась. Или это была другая собака. Или охрана что-то услышала. В любом случае — всё пошло по одному месту. Незнакомец дёрнулся — и исчез. Буквально растворился в темноте, как будто его и не было. Семён тоже не стал долго разбираться. Схватил ящик с красной печатью — тот оказался неожиданно лёгким — и рванул к выходу. Точнее, к запасному выходу. К причалу.
Дверь на причал была заперта, но замок оказался проще — старый, ржавый, поддался за секунды. Семён вывалился наружу, на деревянный настил, и огляделся. Лодка. Его лодка, спрятанная ещё позавчера у развалин на том берегу. До неё — метров двести по воде.
Сзади грохнула дверь. Крики, топот, лай собаки.
Семён прыгнул.
Вода ударила в лицо — холодная, чёрная, пахнущая тиной. Он вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл. Ящик держал над водой — не знал, что там внутри, но мочить явно не стоило. Выстрел. Пуля свистнула где-то рядом, шлёпнула по воде. Потом ещё один… ну, во всяком случае, вопрос с огнестрелом решён, есть он в этом мире.
Он нырнул, проплыл под водой сколько смог, вынырнул уже дальше. Берег приближался. Стрельба стихла — видимо, потеряли его в темноте. Лодка была на месте — среди других, дырявых и гнилых. Семён забрался в неё, лёг на дно, пережидая.
Минута. Две. Пять.
Тишина. Только плеск воды и далёкий собачий лай.
Выжил. Справился.
Семён сел, посмотрел на ящик в своих руках. Красная печать с гербом. Что-то знакомое… где он это видел?
И тут он понял.Герб на печати был похож на тот, что выжжен у него на плече. Не идентичный, но похожий… ну да, без перекрёстных линий, а так — те же элементы: капля крови, змея, корона…
— Твою мать.
Уже не раздумывая, вскрыл ящик. Внутри лежал конверт — толстый, запечатанный несколькими сургучными печатями. И что-то вроде медальона на цепочке, тускло блестящего в лунном свете. Конверт он трогать не стал — слишком много печатей, слишком качественно заклеен. А вот медальон… Медальон был холодным. И тяжёлым — тяжелее, чем должен был быть по размеру. На одной стороне — тот же герб. На другой — какая-то надпись на латыни. Знакомая надпись на латыни.
В голове раздался смешок. Знакомый, ехидный, такой.
«А я всё гадал, когда же ты дойдёшь до настоящих проблем».
Шиза. Она вернулась… не сказать, чтобы скучал.
«Поздравляю, маленький вор. Ты только что украл что-то, что тебе совсем, совсем не стоило красть».
Холод пробирал до костей — слабые, казалось, порывы осеннего ветерка превращались в настоящий, лютый холод… А чего ещё ожидать, когда ты только что выбрался из ледяной воды и лежишь на дне гнилой лодки, прижимая к груди ящик с непонятной хренью, которую, по словам голоса в голове, совсем не стоило брать.
— Ч-ч-чудненько, — Семён стучал зубами так, что рисковал их расколоть. — П-просто п-прекрасно, в-вообще з-зашибись.
Ящик был лёгким, почти невесомым — особенно для того, сколько проблем он, судя по всему, собирался принести. Медальон на цепочке холодил пальцы сквозь мокрую ткань рубахи, куда Семён его сунул ещё в воде — чтобы не потерять. Конверт с печатями он засунул за пазуху, и теперь плотная бумага неприятно липла к коже.
«Не хочешь узнать, что там?» — голос Шизы был ехидным, как всегда. «Может, там карта к сокровищам. Или любовное письмо. Или…»
— Или потенциальный смертный приговор, — огрызнулся Семён, садясь в лодке. — С моим-то везением.
«С твоим везением — скорее уж приглашение на Большой Императорский Бал. Много ты знаешь людей… да и вообще разумных, которым повезло попасть в другой мир? Только вот незадача: ты сейчас не в том наряде».
Семён посмотрел на себя — мокрый, грязный, в обносках, которые и до купания едва держались на теле. После заплыва рубаха окончательно превратилась в тряпку, а штаны… ладно, про штаны лучше вообще не думать. И про то, куда бы он засунул Шизе его «везение», — не думать ещё сильнее.
— Сначала — спрятать добычу, — он принял решение. — Потом — Филин. Потом — разберёмся.
«О, у тебя есть план? Как мило. Люблю, когда у моих… подопечных есть план».
— Твои подопечные? — Семён начал грести к берегу, используя обломок доски вместо весла. Руки не слушались, пальцы онемели от холода, но оберег уже работал, разгоняя по телу тепло. — А много у тебя таких… подопечных?
«Было несколько. Недолго».
— И что с ними стало?
«Ты не хочешь этого знать».
Берег приближался медленно — или это казалось из-за холода и усталости. Старые Склады, то самое место, где он очнулся в первый день, темнели впереди грудой развалин. Идеальное место для тайника — никто в здравом уме сюда не полезет.
Но тогда, — подумал Семён, — в здравом ли уме я сам?
Вопрос был риторическим — полез же.
Лодку он спрятал там же, где брал — среди дырявых собратьев у полуразрушенного причала. Выбрался на берег, отряхнулся — толку от этого было ноль, но хоть какое-то движение, хоть немного разогнать кровь — и двинулся к знакомому складу. Склад встретил его той же затхлостью и темнотой, что и в первый раз. Ночное зрение превратило кромешную тьму в привычный, стильный даже чёрно-белый негатив. Всё было на месте — груды тряпья, сломанные бочки, неидентифицируемый мусор. И, главное, никаких следов чужого присутствия.
Тайник Семён устроил в дальнем углу, под грудой гнилых досок и какого-то тряпья. Не бог весть что, но на первое время сойдёт. Ящик, конверт и медальон отправились туда — подальше от чужих глаз и загребущих рук. Медальон он напоследок повертел в руках, разглядывая при тусклом свете луны, пробивавшемся через щели в крыше. Тяжёлый, холодный, с гербом Рыльских на одной стороне и латинской надписью на другой. «Sanguis vincit omnia» — кровь побеждает всё. Пафосненько. Любили…любят родственнички повыделываться, чего уж.
— Лежи тут, — Семён сунул медальон под доски. — И не отсвечивай.
«Не боишься, что украдут?»
— Кто? Крысы?
«Ну, я бы на месте крысы точно заинтересовалась. Артефакт древнего рода, связанный с магией крови… вкусняшка».
— Ты издеваешься.
«Всегда».
Семён выпрямился, отряхнул руки. Теперь — Филин. И это будет интересной задачей. В том смысле, в каком «интересно» бывает прогуляться по минному полю в темноте.
Дорога обратно к Выборгской стороне заняла меньше времени, чем он ожидал — видимо, адреналин ещё не выветрился. Мокрая одежда противно хлюпала при каждом шаге, приходилось идти всё быстрее, чтобы не мёрзнуть. Но и так все надежды были на «Оберег исцеления», что тот не даст организму переохладиться, а если всё же даст — то хотя бы не доведёт дело до пневмонии. Полезная штука, очень полезная… оберег, в смысле, не пневмония. Единственный по-настоящему хороший подарок от системы… ну, кроме «Благословения удачи», которое, судя по всему, тоже пригодилось этой ночью.
«Якорь» светился подслеповатыми окнами — время было далеко не полуденное, но кабак явно работал допоздна. Или вообще круглосуточно — Семён не интересовался. Он обошёл здание, нырнул в знакомый переулок и постучал условным стуком в неприметную дверь чёрного хода. Открыл Миха — молча, как обычно. Посмотрел на мокрого, грязного Семёна, на его пустые руки. Что-то мелькнуло в глазах — удивление? разочарование? — но громила не сказал ни слова, просто посторонился, пропуская внутрь.
— Филин где? — спросил Семён.
Миха кивнул куда-то вглубь помещения.
Филин сидел в отдельной комнатушке за кабаком — что-то вроде кабинета, если кабинетом можно назвать каморку три на три с колченогим столом и парой табуретов. При появлении Семёна он поднял голову от каких-то бумаг — и лицо его не предвещало ничего хорошего.
Впрочем, лицо Филина редко предвещало что-то хорошее.
— Ну? — спросил он, сверля Семёна взглядом.
Семён развёл руками. Пустыми руками. Очень пустыми и очень мокрыми.
— Печально всё вышло, — сказал он честно. Ну, относительно честно. — Там был второй.
— Какой еще второй?
— Коллега, похоже. Такой… в чёрном весь, с капюшоном. Я его не видел, пока до ящика не добрался. А потом — сигналка какая-то сработала, наверное, собака проснулась, началась стрельба…
— Собака должна была спать, — перебил Филин.
— Должна. Но не спала. Может, другая была, я не знаю. Когда в тебя стреляют — как-то не до разглядывания собак.
Филин медленно поднялся. Он был не особо высоким — Семёну по плечо, может чуть выше, — но сейчас казался огромным. Опасным. Очень опасным.
— А ящик где?
— Утопил.
Повисла тишина. Такая тишина, какая бывает перед грозой — или перед тем, как кому-то сломают что-нибудь важное.
— Утопил, — повторил Филин медленно, пробуя слово на вкус. — Ты. Утопил. Ящик.
— Когда в воду прыгал. Руки были заняты, пришлось бросить, чтоб плыть. Или тонуть вместе с ним — выбор, знаешь, был не богатый.
Филин сделал шаг вперёд. Семён не отступил — хотя очень хотелось.
— Ты знаешь, сколько стоил этот ящик? — голос Филина был тихим, почти шёпотом. Это было хуже крика. — Знаешь, кому он предназначался? Знаешь, что мне теперь делать?
— Нет. Ты не говорил.
— А теперь уже и не важно, да? — Филин схватил его за грудки, притянул к себе. Лицо бандита было совсем близко — Семён видел каждый шрам, каждую морщину. — Потому что ты, сученыш мелкий, всё просрал!
— Я не просрал. Я выжил. Там стреляли, Филин. Из чего-то вроде револьвера, и не один раз. Охрана была не та, что ты говорил. Сторожей было не двое — минимум трое, может больше. И этот… в чёрном… он тоже был не просто так. Он уже был внутри, когда я добрался до ящика. Стоял рядом, смотрел. А потом — исчез. Буквально растворился в темноте.
Филин отпустил его — точнее, оттолкнул. Семён отлетел к стене, больно приложившись плечом.
— Миха! — рявкнул Филин.
Громила возник в дверях мгновенно — видимо, ждал за порогом.
— Ты видел что-нибудь?
Миха помолчал — он вообще не был многословен, но сейчас пауза тянулась особенно долго. Потом медленно кивнул.
— Он не отходил от склада. Следил за ним до самого вечера, потом вернулся, как и договаривались. Внутрь зашёл… — пауза, — … минут через двадцать после того, как охрана сменилась.
— А дальше?
— Дальше я отошёл на позицию. Ждал. Потом услышал выстрелы. Видел, как он прыгнул в воду.
— Видел, как прыгал. С ящиком или без?
Миха пожал плечами.
— Темно было. Не разглядел.
Филин выругался — длинно, затейливо, с использованием выражений, часть которых Семён слышал впервые. Русский язык, оказывается, богат и могуч даже в этой альтернативной реальности.
— Обыщи его, — приказал Филин, когда поток ругательств иссяк.
Миха подошёл к Семёну, принялся методично ощупывать карманы, рукава, за пазухой. Нашёл несколько мокрых медяков, огрызок проволоки, кусок верёвки — всё, что Семён благоразумно оставил при себе, прежде чем прятать добычу.
— Чисто, — констатировал Миха.
Филин смотрел на Семёна долго, пристально, с выражением, которое было сложно прочитать. Злость? Разочарование? Подозрение? Всё вместе?
— Значит, утопил, — повторил он наконец. — Ящик, за который… теперь лежит на дне канала. А ты — живой и здоровый. Удобно, да?
— Я бы предпочёл не прыгать в ледяную воду посреди ночи, — Семён старался говорить спокойно. — И не тонуть вместе с ящиком тоже предпочёл бы. Но выбора не было.
— Выбор есть всегда.
— Тогда я выбрал жизнь. Извини, если это не входило в твои планы.
Филин фыркнул — то ли с презрением, то ли с чем-то похожим на невольное уважение.
— Значит, так, — он сел обратно за стол. — Олаты ты не получаешь. Ни копейки. Работа провалена — какая, нафиг, оплата?
Семён кивнул. Этого он ожидал.
— И ещё, — продолжил Филин. — Ты мне должен. За ящик, за заказчика, которому я теперь буду объяснять, почему товар на дне. Это большие деньги, Сёма. Очень большие.
— Сколько?
— Полсотни рублей.
Семён едва не присвистнул. Пятьдесят рублей — это… это очень много. При текущих доходах — несколько месяцев работы. Если повезёт.
— Отработаешь, — Филин откинулся на спинку стула. — Постепенно, мы ж не звери. Будешь делать, что скажу, когда скажу. Без вопросов. Без отказов. Пока не расплатишься полностью.
— А если откажусь?
— Тогда, — Филин улыбнулся, и от этой улыбки Семёну стало очень, очень холодно, — тогда мы поговорим по-другому. Ты меня понял?
— Понял.
— Вот и славно. А теперь — вали. Завтра жди посыльного. Найду тебе работу по твоим… талантам.
Семён развернулся к выходу. У самой двери Филин окликнул его:
— Эй, Сёма.
— Да?
— Тот… в чёрном. Он как выглядел?
Семён задумался, восстанавливая в памяти короткую встречу на складе. Худой, невысокий, одежда чёрная, капюшон… и глаза. Глаза, блестевшие в темноте, как у кошки.
— Не разглядел особо, — сказал он. — Темно было. Но двигался он… странно. Быстро. Слишком быстро.
Филин нахмурился.
— Ладно. Иди.
Семён вышел. Миха проводил его до чёрного хода — молча, как обычно — и захлопнул дверь за спиной.
Ночной воздух показался почти тёплым после душной каморки Филина. Семён сделал несколько глубоких вдохов, успокаивая колотящееся сердце.
«Неплохо выкрутился», — заметила Шиза.
— Неплохо? Я теперь должен полтос местной мафии!
«Ну, могли бы забрать руку, причём авансом. Или ногу. Или голову. Так что да — неплохо».
Семён не стал спорить. Шиза была, как ни странно, права.
Дорога до его убежища — того самого заброшенного дома на окраине — заняла около часа. Ноги гудели от усталости, одежда всё ещё была влажной, но в целом, на удивление, самочувствие было приличным. К тому моменту, как Семён добрался до места, он был почти сухим — и абсолютно вымотанным. Куча тряпья в углу показалась королевской периной. Он рухнул на неё, не раздеваясь, и провалился в сон практически мгновенно.
Снов не было. Или были, но не запомнились.
Проснулся, щурясь от света — серого, болезненного, пробивающегося через щели в ставнях. Системные часы показывали начало десятого — проспал добрых восемь часов, проспал бы и дольше — да прижало. Естественный будильник, так сказать. Тело чувствовало себя хорошо. Неожиданно хорошо, даже учитывая всё, что произошло вчера. Мышцы не болели, голова была ясной, даже желудок вёл себя прилично, хотя поесть бы не помешало. «Оберег исцеления» в паре с вложенными в «тело» очками творил чудеса.
Семён потянулся, хрустнул костями — по привычке, не по необходимости — и вызвал статус.
И замер.
Статус
Имя: Семён
Уровень: 2
Класс: Вор
Опыт: ██░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 2
Тело: 6
Энергия: 9
Дух: 2
Таланты (свободные): 1
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 1 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Второй уровень. Он перешёл на второй уровень.
Свободная единичка характеристик, итого целых две. Свободное очко таланта…итого целое одно, да. И полоска опыта, заполненная примерно на двадцать процентов — то есть до следующего уровня ещё далеко, но прогресс налицо.
«Поздравляю», — голос Шизы был почти тёплым. Почти. «Ты теперь большой мальчик».
— Это за склад?
«За склад, за погоню, за заплыв по ледяной воде, за успешный обман нанимателя. Система учитывает… многое. Риск, сложность, изящество исполнения. Ты неплохо поработал этой ночью».
— Неплохо? Я чуть не сдох!
«Ключевое слово — чуть. Не сдох же. А значит — опыт получен, уровень повышен, жизнь продолжается. Радуйся».
Семён откинулся на тряпки, переваривая информацию. Второй уровень. Это было… это было хорошо. Очень хорошо. Это означало, что система работает, что прогресс возможен, что всё это — не какая-то злая шутка неведомых сил.
Хотя, учитывая Шизу, насчёт злых шуток он бы не зарекался.
— Куда вкладывать? — спросил он вслух.
«А ты меня спрашиваешь? Мило. Обычно мои… подопечные… считают, что сами всё знают лучше».
— Я не гордый. Советы принимаю, особенно дельные.
«Хорошая черта. Ладно, вот тебе совет: подумай, что тебе сейчас нужнее всего. Не что хочется — а что нужнее. Есть разница».
Семён задумался.
Тело — шестёрка. Ощутимо лучше, чем было у его родного тела, но далеко не сверхчеловек, для серьёзных физических нагрузок маловато. Энергия — девятка, самый высокий показатель, но он до сих пор не понял, на что она влияет. Дух — жалкая двойка, явно самое слабое звено.
— Дух, — сказал он. — Что он даёт?
«О, многое. Ментальную устойчивость. Сопротивление внушению и иллюзиям. Способность чувствовать… некоторые вещи. И ещё кое-что, но это ты пока не поймёшь».
— А энергия?
«Магический резерв. Скорость восстановления. Эффективность активных навыков. И, опять же, многого ты просто не поймёшь… хотя ваши писатели и разработчики кое-что неплохо предсказали».
— То есть мне нужно качать энергию до…допустим десяти? Или поднять дух? Или…
«Тебе нужно качать всё. Вопрос в приоритетах».
Семён помолчал, прикидывая варианты.
— Ладно, — он принял решение. — Одно в тело, одно в энергию.
«Осторожничаешь?»
— Учусь на ошибках.
Он распределил очки, готовясь к уже знакомым ощущениям — и не ошибся. Тело снова перекроило, перестроило, перемолотило и собрало заново. Не так жёстко, как в первый раз — может, потому что очков было меньше, а может, организм уже адаптировался — но всё равно приятного мало.
Когда мир перестал кружиться, Семён снова вызвал статус:
Тело: 7 Энергия: 10 Дух: 2 Характеристики (свободные): 0
Внешне вложение характеристик в тело не проявилось никак, только осознание, что он стал сильнее, крепче, быстрее. Ну, и надежда, что не глюки, а он действительно таковым стал. Единичка в энергию и того не дала… зато дала другое.
Показатель «энергия» достиг значения 10
Получено дополнительное свойство «плотность»
…Ну… наверное, полезная штука, — не слишком впечатлился попаданец, ожидал он явно другого. Непонятно, чего именно — но другого. — Скажи хоть, что оно такое?
Шиза молчала. Видимо, лимит на общение на сегодня был исчерпан.
Ладно, тогда посмотрим, что еще интересного.
Семён открыл список доступных талантов. Выбор был впечатляющим. И одновременно — ограниченным. Большинство привлекательных навыков, включая новые ранги уже имеющихся, были неактивны, видимо требовали предварительных условий: определённый уровень, базовые таланты, возможно, даже какие-то достижения… интересно, есть ли они тут? То, что было доступно сейчас…
— «Лёгкая рука», — прочитал он. — Увеличивает скорость и точность мелкой моторики.
Полезно для взлома, кражи, да и вообще в жизни. Хороший выбор для моего класса.
— «Тень», — продолжил Семён. — Пассивный бонус к скрытности в условиях слабого освещения. Может быть улучшен.
Тоже неплохо. Ещё и синергия с ночным зрением.
— «Чутьё на опасность». Интуитивное предчувствие угрозы. Радиус и точность зависят от уровня духа.
Последний вариант заставил задуматься. Если бы это чутьё было у него вчера — может, заметил бы конкурента раньше? Или почуял бы, что с охраной что-то не так? Ага, или вообще бы на этот мутняк не подписался бы… С другой стороны — «Лёгкая рука» была бы полезнее в повседневной работе. А «Тень» усилила бы и без того неплохую скрытность.
— Блин, — Семён потёр лоб. — Вот какого всего один вариант можно выбрать?
Пускай будет… «Лёгкая рука» — потому что это его хлеб, его профессия, его способ выживания.
Новый талант встал как влитой — будто всю жизнь был частью Семёна, просто до поры до времени дремал где-то глубоко внутри. Словно вспомнил что-то давно изученное, множество раз проделанное — но чуток подзабытое. Пальцы сами собой задвигались, разминаясь, — и движения эти были плавными, точными, какими-то… правильными. Как у пианиста-виртуоза, только вместо клавиш — карманы, замки и чужое добро. Временно чужое, разумеется.
— О, да детка, — он повертел кистями, наблюдая за собственными руками с каким-то отстранённым интересом. — Именно этого мне и не хватало.
«Тебе много чего не хватает», — голос Шизы прозвучал неожиданно, заставив вздрогнуть. «Скоро ты сможешь в этом убедиться».
— Это угроза или предсказание?
«Констатация факта».
— Это как-то связано со складом? — Семён насторожился. — Тем, что было в том ящике?
Молчание. Как же напрягает это чёртово молчание.
— Знаешь, для божества, которое якобы мне покровительствует, ты удивительно бесполезна в плане информации.
«Я не твоя нянька. И не справочное бюро. Хочешь знать — узнавай сам. Это часть игры».
— Какой ещё игры?
Но Шиза уже замолчала — окончательно и бесповоротно. Во всяком случае, на ближайшее время.
Семён выругался — негромко, но с чувством — и принялся собираться. День обещал быть долгим: нужно было дождаться посыльника от Филина, получить новое задание и начать отрабатывать долг. Пятьдесят рублей — сумма неподъёмная, но не смертельная… теоретически. При удачном раскладе можно управиться за пару месяцев. При неудачном… ну, о неудачном лучше не думать, равно как и о том, не появятся ли поводы увеличить сумму долга… не получается не думать.
Желудок урчал так, что, казалось, его слышно на другом конце Выборгской стороны. Организм требовал калорий, и требовал настойчиво — видимо, ночные приключения и левел-ап отняли больше сил, чем казалось. Выбравшись из своего убежища, Семён направился к ближайшему рынку — не тому, большому, где работал вчера… нет, позавчера уже… а к маленькому, стихийному базарчику, расположившемуся на пересечении двух улиц. Здесь торговали всякой мелочью — хлебом, овощами, солёной рыбой, какими-то пирожками сомнительного происхождения. Цены были невысокие, качество — ещё ниже, но для человека в его положении это было идеально.
Вон та тётка с корзиной — кошелёк в переднике, взять легко. Вон тот мужик в картузе — деньги в заднем кармане, классика. Вон та парочка — явно приезжие, не знают местных порядков, можно работать почти открыто…
Семён усилием воли заглушил эти подсказки. Не сейчас. Не здесь. Это его район — ну, почти его, — и гадить там, где живёшь, было бы глупо. Особенно учитывая, что он теперь под Филином, а значит, любой косяк автоматически становится косяком всей группировки… не то чтобы ему не пофиг на этих моральных уродов — но проблем и так хватает.
Завтрак у усатых дедов-лоточников обошёлся в пять копеек — пара пирожков с кашей и кулек из вощёной бумаги с кусками обжаренного мяса. Если не задумываться о источнике белка — то даже и вкусно. Сверху ещё кружка горячего сбитня из, внезапно, вполне привычного вида термоса — и можно считать, что жизнь налаживается.
Посыльный нашёл его около полудня — когда Семён уже начал думать, что Филин передумал или решил разобраться с ним по-другому. Мальчишка лет семи, чумазый и вёрткий, вынырнул из подворотни, как чёртик из табакерки.
— Ты Сёма?
— Допустим.
— Велено передать: вечером, в «Якоре», как стемнеет. Филин ждёт.
И исчез — так же внезапно, как появился. Семён даже не успел ничего спросить.
— Шустрый, — оценил он. — Хорошая смена растёт.
До вечера было ещё несколько часов, и попаданец решил потратить их с пользой. Во-первых — одежда. То, что на нём было надето, одеждой можно было назвать только с очень большой натяжкой…ну, или будучи большим знатоком высокой моды. После ночного заплыва тряпки окончательно пришли в негодность, и выглядел он примерно как и должен выглядеть бездомный оборванец с Выборгской стороны. То есть паршиво.
Проблема была в деньгах. Вернее, в их отсутствии. После завтрака осталось копеек сорок — на приличную одежду не хватит, а на неприличную… ну, неприличная у него уже и так есть.
Значит, придётся работать.
Семён двинулся к центру — туда, где люди были побогаче, а кошельки потолще. Выборгская осталась за спиной, сменившись более благополучными районами. Здесь улицы были чище, дома — выше, мобили — а именно так они назывались — мелькали гораздо чаще.
Первую цель он выбрал тщательно — может, это просто суеверие, что от удачи первого щипка зависит весь день. Возможно. А возможно, и нет, так что Семён не просто скользил взглядом по толпе — он сканировал её, как опытный лоцман сканирует фарватер, выискивая мели и безопасные проходы. В голове сами собой включались фильтры: возраст, социальный статус, степень опьянения, наличие компании, внимательность, реакция. Женщины отсеивались сразу — слишком много визга, слишком много внимания. Подвыпившие — ненадёжно, могут упасть, устроить скандал, привлечь стражников. Компании — табу, один крик «Держи вора!» соберёт всю улицу.
Мужчина средних лет, одетый в добротный сюртук, с тростью в руке и рассеянным взглядом — вот кто был идеальной мишенью. Типичный чиновник средней руки, судя по манере держаться — спина прямая, но не аристократически надменная, шаг размеренный, без суеты. Шёл неторопливо, явно никуда не спешил, периодически останавливаясь у витрин. Мечтатель. Витает в облаках. Деньги у таких водятся, но бдительность — на нуле.
Сема пристроился к нему в хвост, метрах в пятнадцати, изучая повадку. Одет чиновник был неброско, но добротно — сукно хорошее, сапоги без заплат, трость с латунным набалдашником. Кошелёк — во внутреннем кармане сюртука, это было видно по характерной выпуклости ткани слева, чуть выше пояса. Внутренний карман — это сложнее, чем задний или боковой. Там нет доступа сбоку, нет возможности просто скользнуть мимо и выдернуть. Нужен более тесный контакт, более точное движение. Нужно подойти вплотную, отвлечь внимание, проникнуть под ткань и выйти сухим из воды. Но «Лёгкая рука» уже работала, подсказывая оптимальный подход. И подсказывала она не словами, а ощущениями — как именно встать, под каким углом, куда смотреть, чтобы не вызвать подозрений.
Семён смотрел на чиновника и видел не просто человека, а схему. Он видел, как тот поворачивает голову, как держит трость, как смещается центр тяжести при остановке. В голове прокручивались варианты: можно изобразить пьяного и налететь, но это грязно и оставляет след в памяти свидетелей. Можно попросить прикурить — это даст секунду, но чиновник может не курить. Можно уронить что-то рядом и нагнуться одновременно с ним… Вариантов было множество, и каждый оценивался по шкале риск/успех.
Чиновник остановился у лавки с зонтиками и тканями, разглядывая что-то в витрине. Идеальный момент, чтобы начать сокращать дистанцию. Он не шёл прямо — это было бы слишком явно. Он двигался по ломаной траектории, будто тоже разглядывая витрины, останавливаясь, делая вид, что поправляет обувь. Шаг. Ещё шаг. Сейчас расстояние было метров пять. Четыре. Три. Очевидно, что спешить нельзя, нужно дождаться подходящего прикрытия. Наилучший момент — это когда внимание жертвы максимально рассеяно, а вокруг есть хоть какое-то движение, которое можно использовать как ширму.
И тут желаемое прикрытие появилось. Мимо прошла дородная дама с огромным кружевным зонтиком, занявшая своим объёмом полтротуара. Она на мгновение закрыла обзор и чиновнику, и случайным прохожим. Семён рванул вперёд, встраиваясь в её тень.
Контакт. Он буквально вплёлся в чиновника, изображая растяпу, который не смотрит под ноги. Лёгкое столкновение плечом — ровно настолько, чтобы чиновник качнулся вперёд, к витрине, но не упал. В то же мгновение рука Семёна скользнула под полу сюртука. Это было странное чувство — пальцы словно жили отдельной жизнью. Они не шарили вслепую, не тыкались, как слепые котята. Они точно знали, где лежит кошелёк, как расположен разрез кармана, под каким углом нужно войти, чтобы не зацепить подкладку. Пальцы Семёна работали, как пальцы пианиста, берущие сложный аккорд — быстро, точно, почти невесомо. Кожа почувствовала тёплую, чуть потёртую кожу кошелька. Два пальца сжали его, приподняли, а большой палец в это время придержал край кармана, чтобы ткань не натянулась и не выдала движения.
Навык подсказывал, что вытаскивать нужно не рывком, а плавным, непрерывным движением, имитируя естественное скольжение руки при падении. Если дёрнуть — чиновник почувствует рывок одежды, обернётся. Если медлить — рука застрянет, и всё пропало.
Кошелёк скользнул в ладонь и в тот же миг исчез в рукаве похитителя, провалившись в специально подготовленный тайник под ремнём. Движение было отработано до автоматизма — не его автоматизма, а того, чьи навыки сейчас управляли телом. А Семён уже отступал, пятясь и рассыпаясь в извинениях, широко раскрыв глаза и изображая искреннее смущение.
— Простите, простите, ради бога, совсем вас не заметил, милостивый сударь… — слова лились сами собой, сладкие, извиняющиеся, усыпляющие бдительность. Голос был полон подобострастия, спина согнута в лёгком поклоне, взгляд направлен вниз, на трость чиновника, чтобы тот не запомнил лица.
Чиновник что-то пробормотал — то ли «Смотри, куда прёшь», то ли «Пошел прочь» — и вернулся к созерцанию витрины, поправив сюртук. Он даже не проверил карман. Зачем? Просто какой-то оборванец налетел, извинился и исчез. Бывает.
Кошелёк оказался приятно тяжёлым. В укромном переулке Семён проверил содержимое: рубль с копейками серебром и ещё медь россыпью. Неплохо для пяти минут работы.
Следующие два часа он провёл, методично обрабатывая толпу. Не жадничал, не рисковал без нужды, выбирал цели максимально тщательно. «Кража» и «Лёгкая рука» настолько стали его частью, что превратили процесс в почти механическое действие: выбрать цель, оценить риски, подойти, взять, уйти. Повторить. К вечеру в карманах звенело около трёх рублей — достаточно, чтобы приодеться и ещё осталось на жизнь. Полоска опыта едва шевельнулась — мелкие дела и давали крохи, — но это было ожидаемо.
Одежду Семён купил на развале у старьёвщика — не новую, но крепкую и относительно чистую. Штаны из плотной ткани, рубаха, куртка с множеством карманов… и главное — сапоги. Настоящие сапоги вместо того ужаса, что был на ногах раньше. Обошлось всё это удовольствие в рубль двадцать — грабёж, конечно, но выбирать не приходилось. Переодевшись в подворотне и сунув старые обноски в ближайшую помойку, Семён почувствовал себя почти человеком. Ну, или хотя бы не совсем бомжом.
— Красавец, — он критически оглядел своё отражение в витрине. — Просто картинка. Хоть сейчас на бал.
«На тот бал, куда тебя пригласят, лучше бы не ходить», — заметила Шиза.
— О, ты вернулась?
«Я никуда и не уходил. Просто… наблюдал».
— И как тебе шоу?
«Скучновато. Но потенциал есть».
Семён хмыкнул и направился к «Якорю». Солнце уже садилось, окрашивая серое петербургское небо в багровые тона. Красиво, если не думать о том, что этот закат может оказаться последним, который он видит.
Хотя нет, это уже паранойя. Филин злой, но не настолько. Наверное.
Кабак встретил его привычной вонью и полумраком. Народу было больше, чем днём, — видимо, после работы местный пролетариат стекался сюда, чтобы пропить честно заработанные копейки. Гул голосов, звон кружек, где-то в углу кто-то затянул песню — фальшиво, но с чувством.
Филин ждал в той же каморке, что и вчера. Только теперь рядом с ним сидел кто-то ещё — мужик лет тридцати, с острым лицом и внимательными глазами. Одет был неброско, но добротно, и держался так, будто привык командовать.
— О, явился, — Филин кивнул на свободный табурет. — Садись. Знакомься — это Хряк. Будешь с ним работать.
Хряк? Семён посмотрел на мужика с новым интересом. Прозвище совершенно не вязалось с худощавой фигурой и острыми чертами лица. Хотя, может, в этом и был смысл.
— Наслышан, — Хряк кивнул. — Филин говорит, руки у тебя золотые.
— Скорее ловкие, — скромно поправил Семён.
— Это мы проверим. — Хряк достал из кармана что-то блестящее и положил на стол. — Вот. Открой.
Это был замок. Небольшой, латунный, с хитрым механизмом, который угадывался даже снаружи. Английский? Нет, что-то другое. Может, немецкий — Семён видел похожие в информационном массиве, который пожаловала ему система.
Такие уже не примитив… хотя ещё даже не средний уровень, но просто так не поддаются. У них внутри могут оказаться не просто штифты, а и сюрприз для непрошеных гостей. Ложные пины, которые щёлкают, создавая иллюзию успеха, а на самом деле блокируют механизм ещё сильнее. Секретные барьеры, которые нужно обходить в определённой последовательности. Если нажать не в том порядке — всё, замок заклинит намертво, и только болгарка поможет. Ну, или что у них тут вместо болгарок… какой-нибудь «Шлифовальный агрегатъ купца Калашникова».
— Инструменты?
— Какие есть.
Семён достал свой импровизированный набор — проволоку и гвоздь, уже согнутые и подогнанные под работу. Не идеал, но сойдёт… нет, не сойдёт. В голове, где-то на задворках дарованного опыта, всплыло презрение: настоящий профессионал такими инструментами не пользуется. Для настоящего профи это даже не инструменты, а оскорбление. Нужны специальные отмычки, с изогнутыми лопатками, с разной толщиной, из особой стали, чтобы чувствовать каждый пин. Но… работаем с тем, что есть. Тоже показатель профессионализма, кстати.
Он вставил гвоздь-натяжитель в скважину, приложил лёгкое усилие, создавая вращательный момент. Латунь приятно холодила пальцы. Затем он запустил проволоку внутрь, закрыл глаза и… провалился в ощущения. Мир исчез. Остался только этот маленький кусочек металла в руках, только сопротивление пинов, только едва уловимые вибрации, бегущие по проволоке к кончикам пальцев. Семён не видел механизма, но чувствовал его, как скульптор чувствует глину. Первый пин — лёгкое сопротивление, он поддался сразу, щёлкнув где-то глубоко внутри. Второй — чуть туже, пришлось добавить нажима. Третий…
Вот тут механизм показал свой характер. Проволока наткнулась на ложный пин. Он щёлкнул, создав иллюзию, что встал на место, но натяжитель в руке Семёна дрогнул, сообщая: не верь, это обман. Навык, вживлённый в самое нутро, заставил его проигнорировать ложный сигнал и двинуться дальше, глубже, в обход препятствия. Пальцы танцевали. Они нащупали секретный барьер — небольшую пластинку, перекрывающую путь. Чтобы её обойти, нужно было чуть ослабить натяжение, приподнять её особым движением проволоки и только потом продолжать. Малейшая ошибка — и барьер захлопнется, заблокировав всё.
Взломщик замер, чувствуя, как пот стекает по виску. Дышать ровно. Не спешить. Проволока совершила микроскопическое движение, обогнула барьер, и…
Щелчок. Короткий, сухой, но какой же сладкий звук. Дужка замка поддалась, провернувшись в гнезде.
— Сойдёт, — Хряк кивнул, явно впечатлённый. — Филин, беру.
— Значит, договорились, — Филин откинулся на спинку стула. — Слушай, Сёма. Хряк у нас занимается… серьёзными делами. Не карманы щипать — этим ты и сам неплохо справляешься, — а вещи покрупнее. Склады, конторы, иногда частные дома. Нужен человек, который умеет открывать то, что не хочет открываться. Понимаешь?
— Понимаю.
— С каждого дела — твоя доля. Четверть от того, что найдёшь. Остальное — в общак и Хряку. Долг идёт отдельно. С твоей доли — половина мне, пока не расплатишься. Понял?
Половина от четверти — это одна восьмая. Негусто. Но спорить было бы глупо. Череповато последствиями, так сказать.
— Понял.
— Вот и славно.
Хряк молча поднялся, кивнул Семёну — мол, пошли. Тот последовал за ним, чувствуя на спине взгляд Филина. Тяжёлый такой взгляд, неприятный… наверное, стоило брать чувство опасности.
На улице было уже темно. Фонари горели редко — только на главных улицах, а здесь, в переулках, царила привычная темнота. Ночное зрение выручало, превращая мир в чёрно-белый негатив. Почему-то вспомнилось детство у бабушки, сериал «Спрут» по чёрно-белому телевизору «Славутич». Почему-то от этого воспоминания впервые за всё время жизни в новом мире стало по-настоящему жутко.
— Значит, так, — Хряк заговорил, когда они отошли от кабака на пару кварталов. — Правила простые. Делаешь, что говорю. Не задаёшь лишних вопросов. Не крысятничаешь. Попадёшься — молчишь. Понял?
— Понял.
— Вот и молодец, что понял. Теперь слушай дальше. Завтра идём в контору на Большом проспекте. Торговая фирма, скупка-продажа, сам понимаешь. В сейфе — выручка за неделю, плюс какие-то бумаги. Бумаги нам не нужны, но заказчик платит отдельно.
— Заказчик?
— Не твоё дело. Твоё дело — открыть сейф. Сможешь?
— Смотря какой сейф.
— Брауна. Средний размер, комбинационный замок.
Семён поморщился. Комбинационные замки — это сложнее. Тут не отмычкой поковыряешь, нужен другой подход. Прослушивание механизма, тонкая работа с дисками… и время. Много времени.
— Сколько есть времени?
— Час. Может, полтора. Больше — рискованно, обход сторожей каждые два часа.
Час на комбинационный замок… Семён мысленно присвистнул. Теоретически возможно. Особенно с его навыками. Особенно если механизм не слишком изношен и не слишком новый. Особенно если повезёт. Но риск есть. И риск большой.
Он посмотрел на свои руки. Обычные руки, с обломанными ногтями, с мозолями от тяжёлой работы, которой он никогда не делал. И вместе с тем — руки, которые двадцать секунд назад открыли замок, способный поставить в тупик профессионального медвежатника. Руки, которые чувствуют металл, как слепой чувствует азбуку Брайля.
Навык нашёптывал: «При комбинационном замке главное — первый диск. Если поймать его установочный щелчок, дальше дело техники. Но если ошибиться, можно прокрутить диски вхолостую и потерять полчаса. Если есть защита от обратного хода, придётся начинать сначала и менять тактику».
— Попробую.
— Попробуешь — не годится. Мне нужно «сделаю». Иначе должок твой вырастет. Очень сильно вырастет.
— Сделаю, — Семён мысленно представил, как ме-е-едленно выдавливает ему глаз. — Если замок стандартный — сделаю.
— Замок стандартный. Информация точная.
Они остановились у какого-то дома — трёхэтажного, обшарпанного, ничем не отличающегося от соседних. Хряк достал ключ, открыл дверь, поманив рукой, поднялся по скрипучей лестнице.
— Здесь переночуешь. Завтра в девять вечера — у Северных ворот рынка. Не опаздывай.
И ушёл, растворившись в темноте.
Семён осмотрел комнату — крошечную каморку под крышей, с топчаном, столом и подслеповатым окном. Не хоромы, но лучше, чем заброшенный дом… если бы не все сопутствующие обстоятельства. Валить или не валить, вот в чём вопрос…
«Ты никогда не расплатишься», — заметила Шиза.
— Знаю.
«И тебя это устраивает?»
— А есть выбор?
Молчание.
— Вот именно, — Семён устроился на топчане. — Выбора нет. Пока — нет. А потом посмотрим.
Уснул он быстро — день был длинным, силы на исходе. Снов, к счастью, не было.
Выходить не хотелось из-за дождя — мелкого, противного, пробирающего до костей. Типичная питерская погода, даже в этой альтернативной версии, даже магия не смогла наколдовать в Северной столице пальмы, пляжи и девушек в бикини. Да и вообще, не впечатляла эта самая магия. Семён выбрался из своей каморки, огляделся. Серый день, серые дома, серые лица прохожих. Уныло.
До вечера было ещё много времени, и он решил потратить его на разведку. Большой проспект — это совсем другой район, там другие правила, другая охрана, другие риски. Нужно было хотя бы примерно понимать, во что лезешь.
Дорога заняла около часа — Выборгская сторона была, мягко говоря, не близко к Васильевскому. Пришлось пересечь пару мостов, пройти через несколько районов, каждый из которых был немного приличнее предыдущего. Ближе к центру город преображался: улицы становились шире, дома — выше и красивее, люди — богаче одетыми. И, что характерно, магии становилось больше.
— Хорошо устроились, сволочи, — пробормотал он, разглядывая витрины магазинов. — Зря я батон на товарища Сталина крошил. Мне б наган, я б им устроил раскулачивание… и расказачивание… а вот для этой, в розовом платье, ещё и раскорячивание, да.
Большой проспект нашёлся легко — широкая улица, застроенная солидными зданиями знакомой по Питеру его мира архитектуры. Банки, торговые дома, страховые компании — вывески пестрели названиями, одно внушительнее другого. Где-то здесь была и та контора, которую они собирались обнести. Искать конкретный адрес Семён не стал — слишком подозрительно часто мелькать в одном районе, слишком заметно останавливаться у каждого дома, слишком приметно вертеть головой, высматривая номера. Навык подсказывал: тот, кто ищет целенаправленно, всегда выделяется из толпы. У него особый взгляд — сканирующий, цепкий. Опытный глаз, будь то городовой или просто бдительный обыватель, считает этот взгляд за долю секунды. А уж если тебя запомнили, считай, половина дела провалена.
Вместо этого он просто прошёлся по улице, растворившись в неторопливом потоке прохожих. Семён не глазел по сторонам — он впитывал информацию краем глаза, периферийным зрением, делая вид, что смотрит себе под ноги или на вывески лавок на противоположной стороне. Он двигался с ленцой, чуть сутулясь, подстраивая свой шаг под шаг идущих рядом — то замедляясь, когда впереди шла грузная дама с корзиной, то ускоряясь, когда его обгонял спешащий паренёк в кепке. Быть частью толпы — значит двигаться в ритме толпы. Не быстрее, не медленнее, не выделяться. Это знание лежало в мышцах, в походке, в том, как он опускал плечи и прятал взгляд.
Он запоминал расположение зданий, но не как на схеме, а скорее как театральную декорацию, по которой ему, возможно, придётся перемещаться в темноте. Вон тот серый трёхэтажный дом с покосившимся балконом — если что, на него можно забраться через водосточную трубу, она хоть и местами ржавая, но держится крепко. Рядом — подворотня, ведущая в лабиринт дворов-колодцев, где можно оторваться от любой погони. А вот арка, проходная, с другой стороны улицы — если рвануть туда, окажешься на параллельной улице, где всегда полно извозчиков и можно затеряться.
Переулки Семён сканировал особенно тщательно. Где они сужаются настолько, что двое не разойдутся? Где есть чёрные ходы, заваленные мусором, но теоретически проходимые? Где висят фонари, а где — провалы тьмы, в которой можно переждать, прижавшись к стене и слившись с ней? Навык скрытности творил чудеса, делая его незаметным в толпе, но одновременно превращая саму толпу в карту, в инструмент, в живой щит.
Отметил лавку зеленщика на углу — хозяин то и дело выходит покурить, значит, здесь всегда есть движение, всегда есть люди, которые могут случайно загородить обзор. Отметил будку с газетами — мальчишка-газетчик орёт во всё горло, привлекая внимание к себе, отвлекая от других. Отметил старуху, торгующую семечками у подъезда — она сидит здесь целыми днями, видит всех входящих и выходящих, её память — готовый список жильцов. Такую лучше запомнить в лицо и обходить стороной, если придётся пробегать мимо этого дома. Один раз чуть не споткнулся о выступающий камень булыжной мостовой. Он поймал равновесие, усмехнулся про себя и тут же отметил этот камень как полезную деталь: если за мной погонятся, здесь можно ускориться и заставить преследователя споткнуться, если он не знает об этой ловушке. Он даже прикинул траекторию облёта этого камня, запоминая его расположение относительно столба с фонарём.
В голове сама собой выстраивалась трёхмерная карта местности, расцвеченная условными значками: «укрытие», «опасность», «путь отхода», «точка наблюдения». И всё это — между делом, между «здрасьте» прохожим и «почём огурцы» на базарчике у церкви. Семён поймал себя на мысли, что даже не напрягается. Это просто происходит само. Ноги знают, куда ступить, глаза знают, куда смотреть, память знает, что сохранить, а что отбросить, как ненужный мусор. Два городовых на видимом участке улицы, — считал он, раскладывая информацию по полочкам. — Один постоянно торчит у аптеки, второй шарится по проспекту, проходит круг каждые семь-восемь минут. Частная охрана: три человека в штатском, двое у банка, один у входа в доходный дом с колоннами. Плюс городовые на соседних улицах, которые могут подтянуться по свистку за две-три минуты.
— Серьёзно тут всё, — действительно ведь было серьёзно. — Не просто ж так такой избыток охраны… силовиков в целом.
Ещё одна деталь привлекла внимание — небольшие кристаллы над дверями некоторых зданий, тускло мерцающие в дневном свете. Магическая сигнализация? Очень похоже. Он вспомнил обрывки информации из того массива, что загрузила в него система — да, артефакты охраны, сигнальные контуры, оповещающие хозяев о вторжении. Если такой кристалл сработает — жди гостей.
— Это всё очень, очень усложняет дело.
«А ты думал, будет легко?»
— Я думал, будет проще. Склад на Верфи был проще.
«Склад на Верфи был ловушкой. Ты просто этого не понял».
— В смысле — ловушкой?
«В прямом. Тот… в чёрном… он был там не случайно. И охрана была чисто декоративной не случайно. Кто-то знал, что ты придёшь».
Семён остановился, переваривая информацию.
— Кто?
«Если бы я знал — сказал бы. Или не сказал. Зависит от настроения».
— Очень полезно. Спасибо.
«Всегда пожалуйста».
Вопросов стало больше, чем ответов. Кто-то знал о его визите на склад? Кто? Филин? Маловероятно — ему самому нужен был тот ящик. Заказчик? Возможно, но зачем? Кто-то из людей Филина? Тоже возможно, но опять же — зачем? Это значило, что ящик был важен. Очень важен. Настолько, что за ним послали как минимум двух профессиональных воров. И один из них — Семён — даже не знал, что именно он крадёт.
А значит, нужно изучить добычу подробнее, разобраться, что ж это на самом деле. Только аккуратно.
Дорога обратно на Старые Склады заняла больше времени — Семён шёл кружным путём, проверяя, нет ли слежки, петлял по переулкам, надеясь запутать хвост, превратив обычную прогулку в тест на наличие паразитов. Первое правило: никогда не идти к цели прямой дорогой. Второе: всегда предполагать, что за тобой следят, даже если кажется, что улица пуста. Сначала сделал три резких поворота подряд — нырнул в арку, через двор вышел в параллельный переулок, потом ещё раз свернул. В темноте он остановился, прижавшись к стене, и замер на целую минуту, вслушиваясь в звуки города. Где-то лаяли собаки, где-то пьяная компания горланила песни, но шагов за спиной не было. Ни уверенных, ни крадущихся, ни торопливых. Тишина.
Недостаточно, — подсказал навык. — Хороший хвост может держаться на расстоянии, пережидать в укрытиях.
Океюшки… вышел на небольшую площадь и сделал петлю — обогнул сквер по периметру, несколько раз меняя темп: то ускоряясь, то замедляясь до черепашьего шага. Если бы за ним кто-то шёл, он бы неизбежно выдал себя, вынужденный подстраиваться под эти перепады. Площадь была пуста.
Паранойя? Может быть. Но в его ситуации это было самым здравым подходом. Один неверный шаг, один пропущенный наблюдатель — и всё. Можно будет искать новое тело и новую судьбу.
Склад встретил его той же затхлостью и темнотой. Семён не стал сразу ломиться внутрь. Он обошёл здание по периметру, изучая землю у стен, нет ли свежих отпечатков обуви, не примят ли бурьян, не… Всё так же, как он оставил. Внутри было темно и тихо. Семён дал глазам привыкнуть к мраку, прислушался — ни звука, кроме далёкого шуршания крыс где-то под полом. Тогда он двинулся вглубь, к тайнику.
Тайник был на месте — груда досок и тряпья не выглядела потревоженной. Но Семён не успокоился. Он опустился на корточки и начал изучать завал сантиметр за сантиметром. Никто не трогал, никто не заглядывал.
Можно доставать.
Конверт. Медальон. И… всё?
Он повертел медальон в руках, разглядывая при свете, пробивавшемся через щели. Тяжёлый, холодный, с гербом Рыльских на одной стороне. На другой — латинская надпись, которую он уже видел: «Sanguis vincit omnia». Кровь побеждает всё.
— И что с тобой делать? — спросил он вслух.
Медальон, понятное дело, не ответил.
Конверт был запечатан несколькими сургучными печатями — красными, с тем же гербом. Вскрыть его незаметно было бы невозможно. Но Семён и не собирался быть незаметным — кому он будет возвращать этот конверт? Он аккуратно поддел печать ножом. Сургуч треснул, раскрошился. Внутри были, ожидаемо, бумаги. Несколько листов, исписанных убористым почерком на каком-то языке, который Семён не понимал.
— Латынь? — предположил он.
«Нет. Тайнопись Великих родов. Каждый род имеет свой шифр».
— И ты можешь его прочитать?
«Могу. Но не буду».
— Почему?
«Потому что тебе это знать не нужно. Пока».
— Это не честно.
«Жизнь вообще не честная штука. Привыкай».
Семён с раздражением сунул бумаги обратно в конверт. Ладно, с этим разберётся позже. Сейчас были дела поважнее — например, предстоящее дело. Медальон он надел на шею, спрятав под рубахой. Почему? Сам не знал. Какое-то чувство, что эту вещь лучше держать при себе. Интуиция? Или «Благословение удачи» подсказывает?
Вернув ящик с листами на место, завалил мусором. И добавил бонус — три маленьких кусочка трухи, разложенных в незаметных местах: на доске, которая лежала сверху, у стены, где тряпка касалась пола. Если вдруг тайник вскроют — эти крошки осыпятся, сбитые неловким движением. Или их сметут, даже не заметив.
Всё равно мало. Всё равно параноит.
Уходя, оставил еще микроскопическую метку: волосок, зажатый между дверью и рамой на уровне колена. Если по приходу волосок будет на месте, значит, дверь не открывали. Если нет… ну, бегает он, вроде бы, неплохо.
Остаток дня Семён провёл в подготовке. Инструменты — главная проблема. То, что у него было, годилось для простых замков, но комбинационный сейф требовал другого подхода. Семён мысленно перебрал содержимое своих карманов: гнутая проволока, расплющенный гвоздь, кусок жести. Против «Брауна» это было как каменный топор против пулемёта. Нужен был стетоскоп — или что-то похожее, чтобы слышать щелчки механизма. И терпение. Много терпения, но оно у него было — а остальное можно и купить.
Солнце уже клонилось к закату, когда он выбрался из своей каморки и направился в город, но это было даже к лучшему — вечерние сумерки скрадывали силуэты, делали тени длиннее, а лица — менее различимыми. Лучшее время для закупок снаряжения — это час перед закатом, когда люди уже устали, думают об ужине и меньше обращают внимание на прохожих.
Нужный ему человек сидел в самом конце торговых рядов.
— Чего надо? — голос оказался скрипучим, как несмазанная телега.
— Слушать надо. Хорошо слушать. — Семён сделал жест рукой, прикладывая палец к уху. — Есть что-то… ну, для ушей? Чтобы тихое слышать?
Старик с минуту буравил его взглядом, потом хмыкнул и полез под прилавок. Оттуда донёсся звон, шорох и приглушённое ругательство. Наконец на свет появилась деревянная трубка с расширением на конце, похожая на маленький рупор, но с узким отверстием.
— Вот. Доктора таким пользуются. Пятнадцать копеек.
Семён чуть не поперхнулся. Пятнадцать копеек за кусок дерева с дыркой? Он уже открыл рот, чтобы возмутиться, но знахарь опередил:
— Не хочешь — не бери. Других дураков нету, у которых такое есть. Я его у лекаря с барского двора выменял, он за него два рубля просил, а я тебе за копейки отдаю. Так что бери, пока дают.
— Пятнадцать так пятнадцать, — отсчитал медяки Сема. — Грабитель ты, дед.
По дороге он завернул в лавку, где купил краюху хлеба и кусок сала — силы понадобятся, а желудок не должен урчать в самый ответственный момент.
К девяти вечера он был у Северных ворот рынка — как и договаривались. Дождь к тому времени прекратился, но воздух был влажным и холодным, осень входила в свои права.
Хряк появился точно в срок — секунда в секунду. С ним были ещё двое: угрюмый мужик с бычьей шеей и парень чуть старше Семёна, вёрткий и нервный.
— Это Бугай, — Хряк кивнул на угрюмого. — Это Шустрый. Будут на подстраховке.
Семён кивнул, не тратя слов на приветствия. Бугай выглядел как человек, который решает проблемы кулаками. Шустрый — как человек, который создаёт эти проблемы. Интересная команда, век бы их не видать.
— План такой, — Хряк заговорил тихо, почти шёпотом. — Контора закрывается в восемь. Сторож сегодня один, обходит здание раз в час. В десять он делает перерыв на чай — минут пятнадцать, не больше. Это наше окно.
— Как войдём?
— Через чёрный ход. Замок простой, справишься за минуту.
— Сигнализация?
Хряк помолчал — это был хороший знак, значит, вопрос правильный.
— Есть. Кристалл над дверью. Но он привязан к замку — если открыть аккуратно, не сработает.
— А если не аккуратно?
— Тогда полгорода будет про нас знать. Поэтому работаем нормально.
Семён кивнул. Это усложняло задачу — нужно было не просто открыть замок, а сделать это так, чтобы механизм решил, что использовался ключ. Это требовало точности и понимания внутреннего устройства замка.
— Справлюсь, — сказал он, надеясь, что не врёт.
— Хорошо. После входа — я и ты на второй этаж, там контора управляющего. Бугай и Шустрый остаются внизу, следят за сторожем. Если что пойдёт не так — три стука в пол. Тогда валим, все вопросы потом.
Инструктаж был коротким, но ёмким. Семён отметил, что Хряк знал своё дело — план был продуман, риски учтены. Не гений преступного мира, но крепкий профессионал. Путь к конторе занял около получаса — шли дворами, избегая освещённых улиц. Бугай нёс на плече мешок — видимо, для добычи. Шустрый нервно озирался по сторонам, что начинало раздражать. И не только его.
— Успокойся, — буркнул Хряк. — Примета чёткая есть, перебдишь — погоришь.
— Я спокоен.
— Ага. Оно и видно.
Контора располагалась в трёхэтажном здании из красного кирпича. Вывеска над входом гласила: «Торговый дом Меркульевых. Оптовая торговля, комиссионные операции». Окна на первом этаже были забраны решётками, на втором и третьем — просто закрыты ставнями. Чёрный ход располагался в узком переулке между зданиями. Единственный фонарь был удачно разбит — то ли случайно, то ли кто-то помог. Темнота была почти абсолютной, но ночное зрение превращало её в уже привычный чёрно-белый мир.
Хряк посмотрел на часы — карманные, серебряные, явно трофейные.
— Пять минут до перерыва сторожа. Готовься.
Семён подошёл к двери, осмотрел замок. Простой, как и говорили — врезной, с сувальдным механизмом. Он даже мысленно усмехнулся: для такого и инструмента особого не надо, проволоки хватит. Пять сувальд, может, шесть, пружины не слишком тугие, корпус без хитростей. В другой ситуации он бы щёлкнул такой за десять секунд и пошёл дальше.
Но над дверью тускло мерцал кристалл сигнализации, и это меняло дело.
Нужно не просто открыть замок, — пульсировало в голове. — Нужно провернуть его так, как это делает ключ. Плавно, с правильным усилием, в правильной последовательности. Каждая деталь должна встать на место в тот самый миг, когда её толкает бородка ключа. Ни раньше, ни позже. Иначе кристалл почует подвох. Для него взлом отмычкой — это как фальшивая нота в симфонии. Одно неверное движение — и приплыли.
Воля пульсировала в кончиках пальцев, готовая к работе. Это было странное чувство — словно навык не просто давал знания, а физически настраивал мышцы, заставлял их чуть подрагивать в ожидании, разогревал суставы. Пальцы были спокойными, уверенными, но внутри них будто гудел трансформатор, готовый выдать ровно столько энергии, сколько нужно, и ни каплей больше. Семён присел на корточки, приложил ухо к замку, хотя понимал, что звук тут не главное. Главное — ощущение. Он вставил отмычку в замочную скважину, нащупал первую сувальду. Металл отозвался лёгким сопротивлением, почти живым. Ты здесь, — мысленно обратился Семён к замку. — Я тебя чувствую. Не подведи.
Первая сувальда поддалась легко. Она просто скользнула вверх, уступая нажиму, и встала на место с микроскопическим щелчком, который услышали только его пальцы. Хорошо, ровно то усилие, ровно та скорость. Вторая — чуть сложнее, пружина была туже, или сувальда застоялась от времени. Семён добавил давления, чувствуя, как металл нехотя поддаётся, как внутренности замка проворачиваются, освобождая путь. Не спеши, — приказал он себе. — Дыши. Третья встала идеально. Четвёртая чуть не сбила ритм — она щёлкнула громче остальных, и на миг Семёну показалось, что кристалл над дверью мигнул ярче. Он замер, вжав голову в плечи, ожидая воя сирены, топота сапог, криков. Но тишина осталась тишиной. Работаем дальше. Пятая сидела глубже всех, и чтобы до неё добраться, пришлось чуть изменить угол наклона отмычки. Семён чувствовал, как пот стекает по спине, как рубашка липнет к телу, но рука оставалась твёрдой, как у скульптора, который наносит последний штрих. Плавно, — твердил навык. — Как ключ. Представь, что ты хозяин, что ты каждый день открываешь эту дверь. Ты не взломщик. Ты владелец.
Щелчок. Едва слышный, почти невесомый. Замок открылся.
Семён не сразу понял, что всё кончилось. Он сидел на корточках, сжимая отмычку, и смотрел на дверь, которая теперь была не заперта. Потом поднял глаза на сигнализацию. Кристалл над дверью мигнул — и просто… погас, словно магия признала поражение и ушла в спячку. Не сработал. Не заметил. Принял отмычку за родной ключ.
— Чисто, — выдохнул Семён.
Хряк кивнул — без похвалы, но с явным одобрением — и первым скользнул внутрь. Семён последовал за ним, оставив Бугая и Шустрого у входа. Внутри было темно и пахло бумагой, чернилами и чем-то затхлым — то ли плесенью, то ли просто стариной. Коридор, лестница наверх, двери по бокам. Типичная контора, ничего особенного.
Они поднялись на второй этаж, стараясь не скрипеть половицами. Лестница была старой, рассохшейся — каждая ступенька таила в себе потенциальную ловушку. Семён двигался первым, ступая только на те места, которые навык подсвечивал как безопасные: ближе к стене, где доски меньше прогибались, где гвозди держали крепче. Он чувствовал подошвами малейшую вибрацию, малейший намёк на скрип, и переступал, перераспределял вес, замирал, прислушивался. Хряк старался тоже двигаться бесшумно. Получалось так себе, пару раз доски жалобно постанывали, и оба замирали на долгие секунды, вслушиваясь в тишину ночного здания. Где-то внизу, в комнате охраны, мерцал свет и слышались приглушённые голоса — сторожа травили байки.
Кабинет управляющего был в конце коридора — дверь из тёмного дерева, с латунной табличкой и ещё одним замком. Семён присел у двери, изучая замок при свете крошечного фонарика, который прикрывал ладонью, чтобы свет не разбегался по коридору. Этот замок был сложнее — цилиндровый, с защитой от отмычек. Навык взлома сразу опознал модель: «Братья Лепперт», серия «Сторожевой». Семён мысленно выругался. У него не было специальных отмычек для таких замков — только самодельная проволока и гнутый гвоздь. Но и отступать было некуда.
Он достал инструменты, вставил натяжитель в скважину, прислушался. Первое движение — и сразу понял: механизм хитрый. Пружины тугие, пины сидят плотно… но ничего невозможного, даже слишком сложного ничего. Ровно на третьей минуте, когда пальцы уже начинали сводить от напряжения, последний пин встал на место. Семён чуть повернул натяжитель, чувствуя, как цилиндр проворачивается, как уходит последнее сопротивление, и… щелчок. Тихо, но отчётливо. Замок открылся.
Кабинет был обставлен со вкусом, даже с намёком на роскошь — массивный стол, кожаные кресла, шкафы с папками вдоль стен. И сейф. Он стоял в углу, массивный и угрожающий — тёмный металл, латунные заклёпки, комбинационный диск на дверце.
— Браун, — подтвердил Хряк. — Как и говорили. Работай.
Семён подошёл к сейфу, осмотрел его. Модель была стандартной — он видел такие в информационном массиве от системы. Три диска, каждый с цифрами от нуля до девяносто девяти. Итого — почти миллион комбинаций. Перебирать вручную — работа на несколько суток. Но есть другой способ.
Достал стетоскоп, приложил к дверце сейфа рядом с диском. Медленно начал вращать — против часовой стрелки, как положено.
Комбинационные замки работают на принципе совмещения вырезов в дисках. Когда диск встаёт в нужную позицию — происходит едва заметный щелчок, который можно услышать, если знаешь, что искать. «Лёгкая рука» делала пальцы чувствительными к малейшим изменениям в сопротивлении механизма. А слух… ну, слух у него и так был неплохой.
Первый диск. Вращение… вращение… щелчок. Тридцать семь.
Второй диск. Вращение по часовой… щелчок. Восемьдесят два.
Третий диск. Снова против часовой… щелчок. Пятнадцать.
Семён потянул ручку. Дверца не поддалась.
Чёрт.
— Проблемы? — шёпотом спросил Хряк.
— Дай минуту.
Он начал сначала. Может, ошибся с первым диском? Или со вторым? Подобные замки требовали точности — ошибка в одну цифру означала провал.
Вращение… щелчок. Нет, это ложный. Ещё вращение… вот он, настоящий. Тридцать восемь, не тридцать семь.
Снова второй диск. Снова третий.
Тридцать восемь — восемьдесят два — пятнадцать.
Тянем ручку…
Щелчок. Дверца открылась.
— Есть, — выдохнул Семён.
Внутри сейфа было несколько полок. На верхней — стопка бумаг, на средней — шкатулка, на нижней — мешочки с чем-то тяжёлым.
Хряк первым делом схватил мешочки — заглянул внутрь, кивнул удовлетворённо.
— Денежки. Неплохо.
— А бумаги?
— Бумаги — отдельный заказ. Бери всё.
Семён сгрёб бумаги в мешок, который протянул Хряк. Шкатулку тоже — внутри оказались какие-то украшения, по виду дорогие. Всё остальное — мешочки с монетами и ассигнациями, ещё какие-то документы — последовало туда же.
— Уходим, — Хряк застегнул мешок. — Быстро.
Они выскользнули из кабинета, спустились по лестнице. У чёрного хода их ждали Бугай и Шустрый — оба напряжённые, но спокойные.
— Чисто? — спросил Хряк.
— Чисто, — подтвердил Бугай. — Сторож всё ещё в каморке.
— Тогда валим.
Отход был быстрым и тихим. Тем же путём, которым пришли — дворами, тёмными переулками, подальше от освещённых улиц. Через полчаса они были уже на Выборгской стороне, в безопасности.
— Неплохо, — Хряк повернулся к Семёну. — Очень даже неплохо. Филин не соврал — руки у тебя действительно золотые.
— Стараюсь.
— Делёж — завтра. Сейчас расходимся, не светимся вместе. Понял?
— Понял.
Семён вернулся в свою каморку под крышей, рухнул на топчан. Адреналин ещё бурлил в крови, но усталость брала своё. Системные часы показывали начало первого ночи. Полоска опыта заметно подросла — не так, как после склада на Верфи, но ощутимо. Процентов на десять, может, чуть больше.
«Доволен собой?» — спросила Шиза.
— Работа сделана. Деньги есть, и будут ещё. Чем не повод для довольства?
«Ты опять взял, не зная, что».
— И что?
«Ничего. Просто… люблю наблюдать, как люди копают себе ямы. Это всегда так забавно».
Следующие дни слились в рутину — впрочем, рутину специфическую, которую мало кто назвал бы скучной.
Хряк подкидывал работу регулярно — каждые три-четыре дня новое дело. Иногда это были конторы, как в первый раз. Иногда — склады с товаром. Иногда — частные дома, когда хозяева уезжали куда-нибудь. Каждый раз нужно было что-то открыть — замок, сейф, секретный ящик в столе. Семён справлялся. Навыки — не системные, личные — росли с каждым делом, пальцы становились всё увереннее, интуиция — острее. Нервишки — расшатаннее, не без этого.
Деньги капали — по чуть-чуть, но стабильно. Больше, чем с первого экса, не было, даже близко… но, как говорится, четыре старушки — рубль. Четверть от добычи, минус половина Филину — это было немного, но на жизнь хватало, и долг медленно, очень медленно уменьшался. Полоска опыта тоже росла — хотя и не так быстро, как хотелось бы. Совсем уж простые дела давали крохи, серьёзные — чуть больше. К концу второй недели Семён был примерно на семидесяти процентах пути к третьему уровню.
Он обживался. Каморка под крышей стала привычной, Выборгская сторона — почти родной. Он знал, где купить еду подешевле без риска длительного уединения в маленьком домике во дворе, где можно прогуливаться без риска нарваться на неприятности, кого избегать и с кем можно перекинуться словом. Местные постепенно привыкали к нему — новичок стал частью пейзажа, а от лишних вопросов оберегала его компания. Кто такой Хряк и Филин на районе знали все… из минусов — вообще все, включая городовых. Из плюсов — им было пофиг.
Шиза молчала большую часть времени — появлялась изредка, чтобы бросить какой-нибудь ехидный комментарий, и снова исчезала. Медальон на шее не давал о себе знать — просто висел, холодный и тяжёлый, напоминая о тайнах, которые Семён пока не разгадал… и не факт, что собирался.
Но покой был обманчив. Семён чувствовал это — какое-то напряжение в воздухе, ощущение, что что-то надвигается. «Чутьё на опасность», которое он так и не взял, было бы сейчас кстати… говорил уже, да, ну так правда ведь.
Проблема пришла на третью неделю, откуда не ждали.
Это было обычное утро — серое, как всегда, с моросящим дождём. Семён завтракал в «Якоре», жевал вчерашний хлеб с на удивление наваристой похлёбкой из баранины, когда к нему подсел незнакомец. Мужчина лет сорока, одетый слишком прилично для этого места. Чистый сюртук, начищенные сапоги, ухоженные усы. И глаза — внимательные, оценивающие, совсем не похожие на взгляды местных обитателей ощущением внутренней силы.
— Ты — Сёма? — спросил он без предисловий.
— Допустим, — Семён напрягся. — А ты кто?
— Человек, который хочет поговорить.
— О чём?
— О том, что ты нашёл на складе Савельева.
Семён замер, стараясь не показать реакции. Откуда? Как он узнал?
— Не понимаю, о чём ты, — он пожал плечами. — Какой ещё склад?
— Брось, — мужчина улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — Мы оба знаем, что ты там был. И мы оба знаем, что ты унёс. Вопрос в том — готов ли ты это вернуть по-хорошему?
— С чего ты взял, что оно у меня?
— С того, что оно всё ещё нигде не всплыло. И с того, что ты до сих пор жив.
Последняя фраза прозвучала как угроза. Или как предупреждение — Семён не был уверен.
— Допустим, — медленно проговорил он. — Допустим, я знаю, где оно. Что дальше?
— Дальше — ты возвращаешь это мне. Взамен получаешь… скажем, щедрое вознаграждение. И гарантию того, что определённые люди не узнают о твоём местонахождении.
— Определённые люди?
— Рыльские, — мужчина произнёс это слово тихо, почти шёпотом, но оно ударило как пощёчина. — Ты ведь знаешь, кто они такие, не так ли?
Семён знал. Ещё как знал — клеймо на плече было тому напоминанием.
— И что им до меня?
— О, им до тебя очень много чего, — мужчина откинулся на спинку стула.
— Ты работаешь на них?
— Боже упаси, — мужчина покачал головой. — Я работаю на конкурентов. Которые очень хотели бы заполучить то, что ты украл. И которые готовы заплатить за это… значительную сумму.
— Сколько?
— Сто рублей.
Сто рублей. Это было… много. Очень много. Достаточно, чтобы расплатиться с Филином и ещё остаться.
Но.
— А если я откажусь?
Мужчина вздохнул — как будто расстроенный учитель, чей ученик не оправдал ожиданий.
— Тогда мне придётся… принять меры. Поверь, тебе это не понравится.
— Тогда мне придётся… принять меры. Поверь, тебе это не понравится.
Угроза повисла в воздухе — ощутимая, почти осязаемая. Семён невольно напрягся, прикидывая расстояние до выхода, количество людей в зале, возможные пути отступления. Навыки работали на автомате, рисуя в голове невидимую карту с зонами риска и коридорами безопасности.
— Ты меня пугаешь? — голос вышел ровным, хотя внутри всё сжалось в комок.
— Боже упаси, — незнакомец поднял ладони в примирительном жесте. — Просто информирую о возможных последствиях. Я-то что — я посредник. А вот те, на кого я работаю… они люди серьёзные. И терпением не отличаются.
— Тогда, может, объяснишь, какие именно ко мне претензии? А то как-то неудобно получается — ты требуешь вернуть, а я даже не знаю, о чём речь.
Мужчина прищурился, изучая Семёна с каким-то новым интересом.
— Хочешь поиграть в дурачка? Ладно, давай поиграем. На складе Савельева был ящик. Небольшой, с красной печатью. Внутри — артефакт. Очень… специфический артефакт, принадлежащий одному из Великих родов. Ты его взял. И, судя по тому, что ты всё ещё жив и на свободе — не продал и не показал никому. Что, в общем-то, единственный разумный вариант в твоей ситуации.
— Вижу, начинаешь вспоминать, — незнакомец улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Это хорошо. Значит, мы можем договориться.
— Допустим, — медленно проговорил Семён, автоматически нащупывая медальон под одеждой. Он был там — холодный, тяжёлый, пульсирующий едва ощутимым теплом. — Допустим, я… что-то слышал про это. Но есть вопросы… гарантий, да.
— Какие?
— Что Рыльские не узнают. Что твои… работодатели… не решат меня убрать как свидетеля. И насчёт денег тоже… вопрос.
Мужчина кивнул — словно именно такого ответа и ожидал. Может, и ожидал, кстати.
— Разумно. Насчёт Рыльских — они уже знают о пропаже, но пока не знают, кто именно её организовал. Чем дольше ты тянешь — тем выше шанс, что узнают. Насчёт моих работодателей — им нужен артефакт, а не твоя голова. Ты мелкая рыбёшка, не обижайся. Убивать тебя — только лишние проблемы создавать. Насчёт денег — могу дать задаток прямо сейчас. Скажем, двадцать рублей. Остальное — при передаче.
Двадцать рублей. Почти половина долга Филину. Семён почувствовал, как внутри шевельнулась жадная, голодная тварь, которая всегда была частью его натуры. Взять деньги, отдать медальон, забыть обо всём как о страшном сне…
«Не советую», — голос Шизы прозвучал неожиданно, заставив вздрогнуть. «Этот человек лжёт. А в самом главном он ошибается… и это ещё хуже».
— И в чём же?
«Рыльские уже знают».
Семён не успел осмыслить эти слова — дверь «Якоря» распахнулась с грохотом, впуская внутрь порыв холодного ветра и трёх человек в одинаковых тёмных плащах.
Время словно замедлилось — или это навыки обострили восприятие до предела. Семён видел, как меняется выражение лица его собеседника — от спокойной уверенности к животному ужасу. Видел, как посетители «Якоря» замирают, не понимая, что происходит. Видел, как один из вошедших — высокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из красного камня — поднимает руку в странном жесте.
И почувствовал.
Это было похоже на… на что? На удар током, только изнутри. На внезапную тошноту, помноженную на головокружение. На ощущение, что кровь в венах вдруг стала горячей — нет, раскалённой — и пытается вырваться наружу.
Кто-то закричал. Потом ещё кто-то. Он инстинктивно скользнул со скамьи под стол — тело само знало, что делать, навыки скрытности сработали раньше, чем разум успел отдать команду. Семён прижался к полу, стараясь дышать тихо, растворяясь в тени под столом. Ноги — чужие ноги — мелькали в поле зрения: сапоги посетителей, пытающихся выбраться, и тёмные ботинки охотников, методично прочёсывающих зал.
— Вон он! — женский голос, и Сема с ужасом понял, что это про его собеседника… ну, хоть не про него самого.
Незнакомец — тот, кто предлагал сто рублей — вскочил, опрокидывая стол. В его руке блеснуло что-то — небольшой предмет, похожий на флакон. Он швырнул его в ближайшего преследователя, и воздух вспыхнул ослепительным белым светом.
Семён зажмурился, но было поздно — яркая вспышка впечаталась в сетчатку, оставив плавающие цветные пятна. Он слышал грохот, крики, звук бьющегося стекла. И голос — голос того, красномордого:
— Sit sanguis prohibere.
Что-то изменилось в воздухе. Что-то… стало неправильным. Он почувствовал это кожей, костями, каждой клеткой своего тела. Словно невидимая рука сжала его изнутри, пытаясь выдавить что-то важное, что-то жизненно необходимое.
«Магия крови», — прошептала Шиза. «Не двигайся. Не дыши. Скрой свою жизнь. Притворись мёртвым — иначе станешь им».
Легко сказать — не дышать. Лёгкие горели, требуя воздуха. Кровь стучала в висках, и с каждым ударом сердца давление росло, росло, росло…
А потом — отступило.
Семён осторожно приоткрыл один глаз. Он по-прежнему лежал под опрокинутым столом, скрытый от глаз грудой сломанной мебели и телами… телами?
Посетители «Якоря» — те, кто минуту назад мирно завтракал, пил дешёвое пиво, обсуждал свои нехитрые дела — лежали на полу. Неподвижно. Некоторые — в неестественных позах, с искажёнными лицами, с тёмными потёками из носа и ушей. Другие — просто замершие, словно куклы с обрезанными нитками.
Семён подавил рвотный позыв и заставил себя смотреть дальше. Его собеседник — стоял у дальней стены, прижатый к ней невидимой силой. Руки раскинуты, ноги едва касаются пола, лицо — маска боли и ужаса. Трое в плащах окружили его полукругом. Широкий мужик с багрово-красным лицом — явно главный — стоял ближе всех, с поднятой рукой. На его ладони что-то светилось — тусклым, болезненно-красным светом.
— Где? — голос был спокойным, почти будничным. Как будто он спрашивал о погоде или ценах на зерно.
— Пошёл… к чёрту… — выдавил пленник сквозь зубы. Каждое слово давалось ему с видимым усилием — казалось, даже мышцы лица подчинялись не ему.
— Как хочешь.
Краснолицый сжал кулак.
И Семён увидел.
Увидел, как лицо меняет цвет — от бледного к багровому, потом к синюшному. Увидел, как набухают вены на шее, на лбу, на руках — синие змеи под тонкой кожей, готовые вот-вот прорваться наружу. Увидел, как глаза вылезают из орбит, наливаясь кровью. Услышал хрип — булькающий, влажный — и треск. Что-то лопнуло внутри человека, что-то важное, и из его рта хлынула тёмная жидкость.
«Не отворачивайся», — посоветовала Шиза. «Это — твоя бывшая семья. И это сделают с тобой, если найдут».
Семён не отвернулся. Смотрел, как тело недавнего собеседника обмякло, как невидимая сила отступила, позволив ему упасть на пол мокрым, изломанным мешком. Смотрел, как убийца наклонился над трупом, деловито обыскивая карманы.
— Ничего, — констатировал он.
— Может, спрятал? — голос одного из спутников, молодой, нетерпеливый.
— Может. Но это не важно. Артефакт сам заявит о себе — он не может молчать долго. Кто-то другой его нашёл. Ищите.
«Уходи», — приказал Шиза. «Сейчас. Пока они заняты».
Впервые за всё время попаданец был полностью с ней согласен.
Он скользнул из-под стола, используя все возможности навыков скрытности. Движения были плавными, бесшумными, почти невидимыми — тень среди теней, ничто в мире хаоса и смерти. Тела на полу помогали — давали укрытие, маскировали его перемещение. Опрокинутые столы создавали коридор, по которому можно было продвигаться незамеченным.
Чёрный ход. Он помнил — кухня была слева, за стойкой, а там должен быть выход во двор. Семён двигался к нему, контролируя каждый шаг, каждый вдох. Охотники были заняты обыском тел — искали украденное, проверяли карманы мертвецов. Им и в голову не приходило, что кто-то мог выжить.
Пять метров до кухни. Четыре. Три.
— Стой.
Голос прозвучал прямо над ухом, и Семён замер — как заяц перед гончей, как мышь перед коброй. Холодные пальцы коснулись его плеча, и он почувствовал это снова — давление, жар в крови, ощущение, что тело больше ему не принадлежит.
— Интересно, — женский голос, низкий, бархатистый. — Какой шустрый.
Семён медленно повернулся. Женщина стояла прямо за ним — невысокая, худощавая, с бледным лицом и тёмными глазами, в которых плясали багровые искры. В руке — тонкий стилет, покрытый странными узорами.
— Я просто… — начал Сема, но она не дала закончить.
— Заткнись. Лицом к стене. Руки за голову.
Он подчинился — а что ещё оставалось? Навыки скрытности хороши, чтобы прятаться, но не чтобы драться с магами. «Лёгкая рука» позволяла красть кошельки, а не уворачиваться от заклинаний. «Ночное зрение» помогало видеть в темноте, но не защищало от того, что видел.
— Эльза! — голос их старшего. — Что там?
— Крыса. Пряталась под столом.
Шаги. Тяжёлые, уверенные. Семён чувствовал приближение главаря спиной, затылком, каждым волоском на теле.
— Повернись.
Он повернулся. Красномордый смотрел на него без выражения — так смотрят на насекомое, решая, стоит ли его раздавить или просто отбросить в сторону.
— Кто такой?
— Никто, — Семён прекрасно понимал, что его жизнь сейчас висит на волоске. — Просто… завтракал.
— Завтракал, — допрашивающий повторил слово, будто пробуя на вкус. — С человеком, которого мы ищем уже месяц. Просто завтракал.
— Он сам подсел. Я его не знаю.
— Лжёшь.
Боль пришла мгновенно — раскалённой иглой прямо в мозг. Семён закричал, хватаясь за голову, падая на колени. Кровь. Он чувствовал свою кровь — каждую каплю, каждую частицу — и она бунтовала, пыталась вырваться из сосудов, разорвать тело изнутри.
— Ещё раз спрошу, — голос здоровяка был всё так же спокоен. — Кто ты такой и откуда знаешь Ингвара?
— Я… не… — слова давались с трудом, мысли путались. — Он сам… подошёл… спрашивал про… склад…
— Какой склад?
— Савельева… на Верфи…
Боль отступила — не исчезла, но стала терпимой. Он стоял на коленях, тяжело дыша, глядя в пол. Краем глаза видел ноги в тёмных ботинках, подол плаща, руки с длинными пальцами — руки убийцы.
— Склад Савельева, — красномордый задумался. — Тот, который обокрали три недели назад?
Семён кивнул. Не было сил врать, не было сил даже думать о вранье. Магия выжимала правду вместе с болью, вытаскивала её из самых глубин сознания. Все попытки сопротивляться ощущались как попытка защититься от удара мыльным пузырём.
— И что там было?
… Но что-то же есть, просто нужно сделать пузырь плотнее… он и так плотный… ещё…
— Не знаю… работал на… на Филина… он сказал взять ящик… я взял…
… Закрыться, нырнуть, затянуть мозг этой плёнкой…
— Где ящик сейчас?
… Всю силу, энергию эту… должна ведь быть от неё польза, хоть какая-то.
— В канале… я упал…
«Молодец», — прошептала Шиза где-то на грани сознания.
Красномордый молчал. Потом — шаги, и его лицо оказалось совсем близко, на расстоянии ладони. Серые глаза впились в Семёна, изучая, оценивая, взвешивая.
— Он не врёт, — констатировал маг. — Или врёт так хорошо, что я не вижу. Второе — маловероятно.
— Кончаем? — это Эльза, та самая женщина со стилетом.
— Пока нет. Он может пригодиться.
Семён почувствовал, как его хватают под руки, поднимают, ставят на ноги. Ноги не держали — подгибались, словно сделанные из желе.
— Этот Филин, — каменнолицый стоял прямо перед ним, — где его найти?
— Я…
— Не делай глупостей, ты уже проникся ведь? Хочешь испытать снова?
Семён не хотел. Очень, очень не хотел. Но выдать Филина… это был смертный приговор в любом случае. На Выборгской стороне стукачей не любили, это он усвоил крепко. Но…
— «Якорь», — выдавил он. — Здесь. Он здесь бывает. Или… или «Три карася» на Большой.
— Когда?
— По вечерам. Обычно по вечерам.
Красномордый кивнул — словно услышал именно то, что ожидал.
— Веди.
Семёна толкнули вперёд. Он споткнулся о чьё-то тело — молодой парень, одетый в рабочую блузу, с остекленевшими глазами и тёмными потёками из ушей — и едва не упал. Рука Эльзы вцепилась в его плечо, удержала, толкнула снова.
— Шевелись.
Они вышли через главный вход. Улица была пуста. Странно пустой для утра — никаких прохожих, никаких торговцев, никаких зевак. Словно кто-то невидимый провёл черту вокруг «Якоря», и все живые инстинктивно держались от неё подальше.
— Олег, — главный обратился к третьему члену группы, молодому мужчине с копной рыжих волос. — Останься. Проследи за телами. Мы скоро вернёмся.
Рыжий кивнул и скрылся внутри. Красномордый и Эльза повели Семёна по улице — один впереди, другая сзади. Идеальный конвой, никуда не денешься.
— Далеко? — спросил каменнолицый.
— Минут десять. Если… если срежем через дворы.
— Тогда срежем.
Они свернули в переулок — узкий, грязный, заваленный мусором. Типичный для Выборгской стороны. Семён шёл, стараясь выглядеть покорным и напуганным — что, в общем-то, было недалеко от истины. Вот прямо совсем рядом. Но мозг уже работал, перебирая варианты, ища возможность…
«Третий двор слева», — прошептала Шиза. «Заброшенный дом с провалившейся крышей. Там есть подвал, и в подвале — лаз в старую канализацию. Ты сможешь пройти. Они — нет».
— Как?
«Подожди. Смотри».
Они прошли первый двор. Второй. Впереди показался третий — арка, ведущая в замусоренное пространство между домами. Семён замедлил шаг, готовясь…
Вспышка, яркая даже при дневном свете. Следом звук, оглушительный грохот, словно кто-то разорвал небо пополам. И волна, невидимая, но ощутимая, прокатилась по переулку, швыряя мусор, разбивая стёкла в окнах.
Семён упал — не по своей воле, его сбило с ног ударной волной. Рядом грохнулся каменнолицый, Эльза отлетела к стене. Воздух заполнился пылью, криками, запахом гари.
— Засада! — прорычал сволочь, уже не такой спокойный. — Эльза, прикрой!
Семён не стал разбираться, что происходит. Инстинкты взяли верх — тело само поднялось, само скользнуло в сторону, само нырнуло в ближайшую подворотню. За спиной слышались крики, звуки какой-то схватки, вспышки света или пламени — но он не оборачивался. Бежал.
«Направо. Потом налево. Ещё раз направо».
Он подчинялся голосу в голове без раздумий, без вопросов. Дворы сменяли друг друга — грязные, заброшенные, все на одно лицо. Ноги несли сами, лёгкие горели, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Заброшенный дом вырос перед ним внезапно — полуразрушенная коробка с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Дверь — вернее, то, что от неё осталось — висела на одной петле. Беглец нырнул внутрь.
Темнота. Запах гнили, сырости, чего-то ещё — кислого, неприятного. Ночное зрение расписало мрак серыми оттенками. Лестница вниз —очевидно, в подвал. Семён скатился по ней, едва касаясь ступеней.
Подвал был небольшим, заваленным каким-то хламом. В дальнем углу — дыра в стене, ведущая во что-то похожее на туннель. Старая, покрошившаяся от времени кладка… или не старая, а покрошилась от коррупции… господи, да не насрать ли…
— Туда?
«Туда. Быстрее. Они уже идут».
Семён не спрашивал, кто «они» — Рыльские ли, или те, кто на них напал, заводить знакомство ни с кем не хотелось. Нырнул в дыру, пополз по узкому туннелю. Камни царапали руки, одежда рвалась о выступы, пыль забивала глаза и рот — но он полз, полз, полз…
Минута. Две. Три. Туннель становился шире, превращаясь в настоящий коридор — кирпичная кладка, сводчатый потолок, под ногами — засохшая грязь и какие-то обломки. Семён встал, огляделся.
Канализация. Точнее — заброшенный участок канализационной системы, судя по отсутствию воды и… всего остального. Впереди виднелось слабое свечение — дневной свет, пробивающийся откуда-то.
Он пошёл на свет, стараясь двигаться тихо. Навыки скрытности работали на полную — тело само выбирало, куда ступить, как повернуться, чтобы не издать ни звука. Шаг. Ещё шаг. Ещё…
Свет усилился. Семён вышел в небольшую камеру — судя по всему, бывший коллектор, теперь превращённый во… во что? В чей-то тайник? Склад?
Многие вещи оказываются не тем, чем кажутся на первый взгляд, вот и коллектор оказался не тем. Не тайник… ну, или очень уж хитрый, не склад, а просто развалины. Остатки какой-то старой постройки, когда то интенрированой в канализационную систему — судя по всему, ещё при царе Горохе. Кстати да… за все время пребывания в новом мире он так и не удосужился узнать не то, что имя царя — а и вообще, есть ли он тут. С другой стороны, как бы это помогло в решении насущных проблем? Вот то-то же.
Семён огляделся, прижавшись к стене. Сводчатый потолок частично обрушился, открывая серое небо, моросящий дождь и обломки кирпичной кладки. Сердце колотилось, как сумасшедшее, дыхание — рваное, с хрипами. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и какой-то дрянью, налипшей на лицо во время ползания по туннелю.
— Где я?
«Старые Склады», — голос в голове звучал устало, даже подозрительно сочувственно. «Недалеко от места, где ты впервые появился в этом мире. Можно сказать — дома».
Дома. Смешно. Какой, к чёрту, дом — груда развалин посреди заброшенного района, кишащего крысами, бандитами, а теперь ещё и не слишком дружелюбными магами. Но выбирать не приходилось. Семён осторожно выбрался из провала, подтянувшись на руках. Мышцы гудели от напряжения, но держали, однозначно нужно ещё вкинуть в «тело», с такой то жизнью. Снаружи было серо и влажно, типичный питерский день. Развалины какого-то здания, разбитая мостовая, заросли каких-то кустов — типичный питерский пейзажи… как же хочется домой, но фигвам, как говорится.
До тайника — минут десять хода, если не нарваться ни на кого, туда и пойдём.
— Они… — он сглотнул. — Они ещё там? Рыльские?
«О да. И они очень, очень заняты».
В голосе Шизы слышалось что-то… предвкушение? Злорадство? Сложно было определить, но Семёну это не понравилось.
— Заняты чем?
«Увидишь. Если хочешь — покажу хорошее место для наблюдения. ».
Семён помедлил. Здравый смысл кричал: беги, прячься, забудь обо всём и сиди тихо, пока эти уроды не свалят с района. Но другая часть мозга — та, которая всегда толкала его на глупости — эта часть хотела знать. Хотела понять, во что он влез. Хотела видеть своих врагов… желательно, в гробу.
— Показывай.
«Отлично. Мне нравятся любопытные».
Путь назад занял минут пятнадцать — по развалинам, через заросли, вдоль полуразрушенной стены какого-то бывшего цеха. Семён двигался максимально осторожно, используя все возможности скрытности. Тело само знало, куда ступить, где замереть, как слиться с окружающим хаосом. Каждый шаг приходился именно туда, где он имел минимальный шанс привлечь внимание. Даже дождь не только раздражал, но и помогал — размывал следы, заглушал звуки, создавал естественную завесу от любопытных глаз. Здание, к которому его вела Шиза, оказалось двухэтажным остовом бывшей конторы или что-то в этом роде. Крыша провалилась почти полностью, стены держались на честном слове, но второй этаж — вернее, его часть — ещё существовал. Оттуда открывался вид… очень любопытный вид, нужно сказать.
Семён осторожно поднялся по скрипучей лестнице, цепляясь за остатки перил. Каждый шаг — проверка, не провалится ли пол под ногами. Каждый пролёт — наблюдение, не увязался ли кто следом. Не провалился, не увязался. Добрался до окна — точнее, до дыры в стене, где когда-то было окно — и замер, вглядываясь в открывшуюся картину.
Площадь…ну, ладно, скорее расчищенное пространство между складами, утрамбованная земля с остатками брусчатки. И люди. Много людей — два десятка, может больше. Большинство стояли на коленях, со связанными за спиной руками.И Рыльские. Семён узнал некоторых из стоящих на коленях. Вон тот, грузный, с бычьей шеей — Бугай. Рядом — Шустрый, уже не такой шустрый, с разбитым лицом и остекленевшим взглядом. И… и…
— Филин, — прошептал он.
Главарь местной банды стоял чуть в стороне от остальных — не на коленях, а привязанный к какому-то столбу. Руки раскинуты, голова опущена. Жив ли? Издалека не понять, но вроде бы жив.
«Красиво, правда?» — голос Шизы просто сочился удовольствием.
— Что… что с ними будет?
«А ты как думаешь?»
Семён не ответил. Он и так знал — видел уже, что Рыльские делают с теми, кто им мешает. Видел в «Якоре», видел тела на полу, видел, как лопаются сосуды и как человек превращается в мешок с кровавой кашей внутри.
Красномордый — тот самый, что допрашивал его — стоял перед Филином, о чём-то говорил. Слов Семён не слышал, слишком далеко, но интонации угадывались даже отсюда. Вопросы. Требования. Угрозы. Пленный авторитет поднял голову. Сказал что-то — коротко, резко. Сплюнул.
И красномордый улыбнулся. Нехорошей такой улыбкой, предвкушающей.
— Зря это он, конечно. — прошептал Семён, понимая, что сейчас произойдёт. — Нужно же понимать, на кого можно тявкнуть.
Маг поднял руку. Тот же жест, который Семён уже видел в кабаке. Та же концентрация силы, тот же багровый отблеск на ладони. Только теперь он видел это со всеми деталями, видел, как магия крови работает с жертвой. И механизм действия чуть другой, да.
Филин дёрнулся. Его тело выгнулось дугой, словно невидимый кукольник потянул за все нити разом. Рот открылся в беззвучном крике — или звук был, просто не долетал до семёнова укрытия. Вены на шее и руках вздулись, потемнели, превращаясь в чёрные змеи под кожей.
Это было медленно. Мучительно медленно. Красномордый не спешил — он наслаждался процессом, растягивал удовольствие, как гурман потягивает дорогое вино. Филин дёргался, бился в путах, но верёвки держали крепко. Кровь пошла из носа, из ушей, из глаз — тёмная, почти чёрная, густая, как дёготь.
Даже на таком расстоянии Семён услышал звук — влажный хруст, словно кто-то раздавил переспелый арбуз. Тело Филина обмякло, голова упала на грудь. Готово.
Семён зажал рот рукой, подавляя рвотный позыв. Не время, не место, нельзя издавать звуки, нельзя привлекать внимание. Но желудок бунтовал, выворачивался наизнанку от увиденного.
— Это из за аниме они такие, да? — прохрипел Семён, сдерживая тошноту. — Ну, или из-за компьютерных игр, однозначно.
«Впечатляет?» — голос Шизы был бесстрастен. «Это называется „выжимание“. Достаточно старая техника, ещё римских времен — любили патриции так рабов приучать к порядку Очень болезненная, очень эффективная. И очень, очень медленная, если маг хочет получить информацию… или просто поразвлечься».
Красномордый повернулся к остальным пленникам. Сказал что-то — и двое его подручных подхватили Бугая, потащили к тому же столбу, где только что висел Филин. Тело бывшего главаря небрежно отшвырнули в сторону, как мешок с мусором.
Бугай не сопротивлялся. То ли был слишком избит, то ли просто понял, что сопротивление бесполезно. Его привязали к столбу, и красномордый снова начал говорить. На этот раз допрос был короче. Бугай что-то отвечал — быстро, торопливо, явно пытаясь сказать всё, что знал. Но этого оказалось недостаточно. Или маг просто любил свою работу.
Семён не смотрел на саму казнь — не то, чтобы выборжскую гопоту жалко было, просто никогда не любил снафф, Но звуки — хрипы, стоны, тот же влажный хруст в конце было слышно хорошо.
— Сколько их там?
«Пленников? Дясяток осталось. Было четырнадцать, но четверых уже… обработали».
— А Рыльских?
«Трое, ты всех видел. Тот, красномордый — его тоже зовут Кирилл, кстати, — и пара его помощников. Эльза и ещё один, рыжий. Олег, кажется».
Трое. Всего трое — против полутора десятков бандитов. И бандиты теперь на коленях, связанные, беспомощные ждут своей участи. Таки да, магия — страшная штука.
Семён снова посмотрел на площадь, взялись уже за Шустрого. Парень извивался, кричал что-то — но его крики быстро стихли, превратившись в хрипы.
— Они ищут меня, — это был не вопрос. — Ящик. Медальон. Они допрашивают всех, кто мог что-то знать об этом деле.
«Умница. Соображаешь».
— И когда закончат с этими… — Семён сглотнул, — придут искать дальше.
«Скорее всего. Хотя не факт, что у них прибавилось информации, что и где искать. Филин не знал, где ты живёшь. Хряк — возможно, но он умер ещё в кабаке. Остальные — мелкая сошка, они тебя в глаза не видели».
Хряк мертв. Семён вспомнил тела на полу «Якоря» — среди них мог быть и Хряк. Или его убили позже, где-то ещё. Не важно. Важно то, что ниточки, ведущие к Семёну, обрывались одна за другой.
Он должен был чувствовать ужас. Отвращение. Страх. Любой бы на его месте — и он тоже — чувствовал всё это, вместе взятое, перемешанное в ядовитый коктейль, от которого мутило и подкашивались ноги.
Но было и облегчение. Настоящее, почти физическое облегчение, от которого хочется расправить плечи и вздохнуть полной грудью. Пятьдесят рублей долга. Филин, который держал его на коротком поводке. Хряк, который использовал его навыки, платят сущие копейки. Вся эта мутная система, в которую он влез три недели назад и из которой не видел выхода.
Теперь — всё. Долг списан. Кредиторы мертвы. Свидетели… тоже скоро будут мертвы. Вот только по сравнению с дорогими родственничками самые отмороженые бандиты, оказывается, просто няшки.
На площади тем временем закончили с очередным пленником. Семён не знал его имени — какой-то мелкий урка, один из многих. Тело отволокли к растущей куче, и красномордый Кирилл повернулся к следующему.
Допросы шли конвейером. Вопрос — ответ — проверка правдивости магией — казнь. Иногда казнь была быстрой — значит, жертва сказала всё, что знала. Иногда — медленной, с «выжиманием» и хрустом костей. Значит, либо врал, либо не хотел говорить, либо просто маг был в настроении развлечься.
«Ты слишком долго тут сидишь», — заметила Шиза через какое-то время. «Они скоро закончат, и даже если ничего не узнают — начнут прочёсывать район».
— Логично.
«Тогда почему не уходишь?»
Хороший вопрос. Почему? Потому что ноги не слушаются? Потому что мозг отказывается принимать решения? Потому что часть его всё ещё надеется, что это — сон, кошмар, глюк от переутомления?
Семён заставил себя отползти от окна. Медленно, осторожно, не издавая ни звука. Скрытность работала, тело знало, что делать, даже когда разум был парализовало страхом.
Он уже почти добрался до лестницы, когда волна жара прокатилась по телу, от макушки до пяток, и Семён почувствовал, как кровь в венах закипает. Словно крошечные пузырьки, лопающиеся где-то глубоко внутри организма, как будто миллионы иголок, впивающихся в сосуды и органы. Он упал, хватаясь за грудь. Сердце колотилось бешено, неритмично, словно пыталось выпрыгнуть из грудной клетки. Во рту — вкус меди, в глазах — красная пелена.
— Что… — он не мог закончить фразу. Не мог дышать, не мог думать.
«Вскипание крови», — голос Шизы раздался в голове, перекрывая боль. «Площадное заклинание, одно из знаковых в этой школе, чуть ли не символ. Что то засёк ли. Не именно тебя, но что-то заметили в этом месте —и ударили. СВАЛИВАЙ!»
— Не… могу…
«МОЖЕШЬ. Слушай меня внимательно. Я сейчас сделаю кое-что. Тебе будет… странно, непривычно. Но это даст время. Несколько секунд, может больше. Используй их. Или сдохнешь».
— Что…
«Просто готовься».
Мир замедлился…нет, не так, мир остался прежним — это Семён ускорился. Его восприятие, его мысли, его ощущения — всё разогналось до немыслимой скорости, превращая секунды в минуты, растягивая каждое мгновение.
Он видел пылинки, зависшие в воздухе. Видел капли дождя, медленно — очень медленно — падающие за окном. Видел собственную руку, всё ещё тянущуюся к груди, но двигающуюся так неторопливо, словно через мёд. И боль — боль тоже замедлилась. Не исчезла, но растянулась во времени, стала терпимой. Как зубная боль, которая накатывает волнами — между волнами можно жить, можно думать, можно действовать.
«Это называется 'разгон восприятия», — голос Шизы звучал тоже иначе — медленнее, глубже. «Я ускорил твой разум. Твоё тело — нет, оно этого не перенесёт. Поэтому двигаться ты будешь с обычной скоростью, но думать — в десять раз быстрее. Это энергозатратно, но ты очень удачно вложил характеристики, как знал. И, все равно, потом тебе будет очень, очень плохо. Но сейчас у тебя есть время, и ты знаешь что делать».
Амулет.
Мысль пришла словно сама собой, вспыхнула в ускоренном сознании яркой искрой. Медальон Рыльских, который он носил на груди. Артефакт древнего рода, связанный с магией крови… бывшего рода его тела. Если он может защитить от их магии — сейчас самое время проверить.
Рука — наконец то дотянувшаяся до груди — нащупала холодный металл под рубахой. Медальон пульсировал, и эта пульсация ощущалась даже сквозь ткань. Получается, он был всегда активен? Или сеагировал на заклинание?
«Хватай его», — приказала Шиза. «Сожми в кулаке. Почувствуй связь. И ПОЖЕЛАЙ защиты».
Семён сжал медальон. Холодный металл обжёг ладонь…звучит странно, но лучше всего описывает ощущения. Он почувствовал, как что-то внутри него — то, что система называла «энергией», — потянулось к артефакту. Встретилось с ним. Слилось.
И медальон ответил.
Это было странное ощущение — словно кто-то открыл дверь в комнату, о существовании которой ты не подозревал. За дверью был свет — багровый, пульсирующий, похожий на тот, что Семён видел в руках красномордого Кирилла. Только этот свет был другим. Таким же, но другим. Его.
«Sanguis vincit omnia», — прошептал голос в голове, и это была не Шиза. Это был… сам медальон? Эхо чьей-то воли, впечатанной в металл века назад? «Кровь побеждает всё. Но твоя кровь — твоя. Никто не имеет над ней власти».
Семён не понял, что именно сделал. Просто — пожелал. Захотел, чтобы боль ушла, чтобы кровь перестала кипеть, чтобы чужая магия отступила.
И она отступила.
Волна жара схлынула так же внезапно, как накатила. Сердце, секунду назад готовое разорваться, вернулось к нормальному ритму. Красная пелена перед глазами рассеялась, сменившись привычной серостью.
Медальон продолжал пульсировать в руке, требуя… чего? Большего. Он хотел большего — хотел, чтобы Семён дал ему ещё энергии, ещё воли, ещё себя.
«Скрытность», — подсказала Шиза. «Используя медальон, перенаправлю силу на скрытность. Спрячься. Полностью».
Семён послушался. Потянулся к тому внутреннему резервуару, на который он зачем то вылелил столько драгоценных характеристик— и влил его в артефакт. Не всё, конечно, иначе бы рухнул без сил. Но много, достаточно. Медальон вспыхнул — на мгновение, почти незаметно — и окутал Семёна.
Он больше не был здесь. В смысле — он был, физически находился на том же месте, но его… не было видно. Не просто скрытность, не просто умение сливаться с тенями. Полное исчезновение. Как будто кто-то взял ластик и стёр его из реальности.
«Даже лучше, чем я ожидал », — голос в голове звучал как бы не удивлённо — «Не знал, что этот кусок железа на такое »
Разгон восприятия закончился — так же внезапно, как начался. Мир вернулся к нормальной скорости, и вместе с ним пришла усталость. Нет, не усталость — истощение. Полное, абсолютное, опустошающее.
Семён еле удержался на ногах. Ноги подгибались, руки дрожали, в глазах темнело. Разгон, о котором предупреждала Шиза, взял своё — и взял с лихвой.
— Сколько… сколько у меня времени? — прохрипел он.
«Минут пять, может меньше. Потом ты отключишься. И если к этому моменту не будешь в безопасности…»
Не надо было заканчивать. Семён и так понимал. Он двинулся к выходу — не крадучись, как раньше, а почти открыто. Скрытность защищала его, делала невидимым для магических сенсоров Рыльских. По крайней мере, он на это надеялся.
Лестница. Первый этаж. Выход через пролом в стене. Дождь, холодный и колючий, ударил в лицо — но даже это ощущалось приглушённо, словно через вату.
— Куда?
«Склад. Твой тайник. Там документы, которые ты ещё не изучил. И там… относительно безопасно».
Склад. Тот самый, где он очнулся в первый день. Где спрятал ящик с конвертом. Где всё началось.
Логично. Символично даже, если задуматься.
Семён побежал — насколько мог бежать в своём состоянии. Скорее — быстро шёл, пошатываясь и цепляясь за стены. Развалины мелькали мимо, сменяясь грудами мусора, зарослями бурьяна, остатками мостовой. За спиной — далеко, но не слишком — раздались крики. Рыльские заметили что-то. Или не заметили, но насторожились. Их магия должна была засечь его, свернуть кровь, превратить в ещё одно бездыханное тело. Но не засекла… пока не засекла.
Чувствовалось, как энергия утекает из него — медленно, но неумолимо. Медальон пил её, как губка пьёт воду. Жирные бонусы к скрытности требовали платы, и плата оказалась тоже жирной. Ещё пара минут — и резерв опустеет полностью. А тогда…
— Быстрее, — прохрипел он сам себе. — Быстрее, быстрее, быстрее…
Склад появился из-за поворота — знакомый силуэт, облупившиеся стены, затянутая мхом крыша. Дверь — та самая, на которой он впервые отработал дарованный навык взлома импровизированными отмычками. Семён ввалился внутрь, захлопнул за собой, привалился спиной к стене.
Темнота. Запах затхлости и гнили. Тишина, нарушаемая только его собственным хриплым дыханием. Ночное зрение рассеяло темноту, расписывая мрак серыми оттенками. Всё было на месте — груды тряпья, сломанные бочки, мусор. И тайник в одном мусоре — тот, где лежал ящик с документами. Семён сделал шаг к тайнику. Второй. Третий.
И упал. Ноги просто отказали — подогнулись, как резиновые, не удержав вес тела. Он рухнул лицом вниз, едва успев выставить руки. Удар — глухой, болезненный — выбил остатки воздуха из лёгких. Скрытность закончилась — он почувствовал это, как чувствуют, когда гаснет свет. Медальон на груди стал просто куском металла, холодным и мёртвым.
«Откат», — голос был слабым, едва различимым. «За всё нужно платить. Теперь…»
Теперь — темнота.
Она накатила волной, поглотила сознание, утащила куда-то вниз, в черноту без снов и без боли. Последнее, что Семён ощутил — холод пола под щекой, запах пыли и гнили, и далёкий, едва различимый голос, который говорил что-то… Наверное, что-то важное.
Но расслышать он уже не смог.
…свет был мягким, золотистым, но не тёплым. Холодным светом, светом зимнего солнца сквозь заиндевевшее стекло.
Он стоял в коридоре — длинном, бесконечном, уходящем в обе стороны. Стены были белыми, как в больнице, но не больничными. Что-то другое, что-то… нездешнее.
— Привет, — сказал голос за спиной.
Семён обернулся.
Там стоял… он сам. Или не он — похоже, но не идентично. Тот же рост, та же худоба, те же растрёпанные волосы. Но глаза — глаза были другими. Старше. Грустнее. С какой-то бездонной усталостью в глубине.
— Кто ты?
— Я? — двойник улыбнулся, и в улыбке не было ни капли веселья. — Я — тот, кто был здесь до тебя. Константин Рыльский. Бездарный. Пустой. Позор рода. Выбери любое — все подходят.
Семён моргнул. Это… это был сон. Очевидно, сон — порождение истощённого разума, отголоски чужих воспоминаний, которые иногда прорывались в его сознание.
— Ты… — он запнулся. — Ты умер?
— Умер? — Константин задумался, словно сам не был уверен в ответе. — Скорее… освободился. Когда ты пришёл — когда твоё сознание заняло это тело — я наконец смог уйти. Отпустить. Перестать цепляться за жизнь, которая была мне… не в радость. Ты даже не представляешь, насколько не.
— Тогда почему ты здесь?
— Потому что часть меня — всё ещё часть тебя. Память. Знания. Эмоции. Ты носишь их в себе, как носишь моё тело. И иногда… иногда мы можем поговорить.
Семён не знал, что ответить. Это было слишком странно, слишком… просто слишком. Разговаривать с мёртвым владельцем своего тела — это не то, к чему готовят книжки про попаданцев.
— Медальон, — сказал Константин, прерывая молчание. — Ты нашёл медальон. Это хорошо.
— Ну такое. Из-за него за мной охотятся твои родственнички!
— За тобой охотились бы в любом случае. Рано или поздно. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — ты не вписываешься в их мир. Не вписывался я, не вписываешься ты. Только у тебя есть то, чего не было у меня.
— И что же?
— Воля. Сила духа. Желание жить.
Константин подошёл ближе — и Семён увидел, что он прозрачен. Не призрак в классическом понимании, но нечто близкое. Отголосок, эхо, тень человека, который когда-то был.
— Медальон — это ключ, — продолжил призрак. — Ключ к тому, что отняли у меня. К силе, которую я должен был унаследовать, но не унаследовал. К магии крови, которая течёт в наших… в твоих венах.
— У меня нет магии. Даже Система мне её не дала.
— Система… — Константин хмыкнул, и в этом звуке было что-то от семёнового собственного сарказма. — Я… теперь немного ты, если что. И немного понял. Система видит то, что есть сейчас, но не то, что может быть. Медальон — это мост. Между тобой и силой, которая всегда была твоей по праву крови.
— Я не Рыльский… ну, если ты не в курсе.
— Твоё тело — тело Рыльского. Твоя кровь — кровь Рыльского. Твоя сила — то, что Система называет «энергией», то, чего был лишён я. И теперь… — призрак положил руку на плечо Семёна, и прикосновение было холодным, как лёд, — теперь у тебя есть шанс забрать то, что украли у меня.
— Я не хочу ничего забирать. Я хочу выжить и свалить от этих психов как можно дальше.
— Хочешь — не хочешь, — Константин покачал головой. — Это уже не важно. Ты взял медальон. Ты использовал его. Он… привязался к тебе. Теперь ты — часть игры, нравится тебе это или нет.
Коридор начал расплываться — стены теряли чёткость, свет тускнел. Сон заканчивался.
— Подожди! — Семён попытался схватить призрака за руку, но пальцы прошли сквозь него. — Что мне делать? Как выжить?
— Прочитай документы, — голос Константина доносился уже издалека, как эхо в пустом колодце. — Там… всё, что тебе нужно знать. И найди… найди А…
— Кто такой А…?
Но ответа не было. Только темнота — тёплая, обволакивающая, совсем не похожая на ту, что забрала его сознание после побега.
Пробуждение было не то чтобы неприятным. Пробуждение было просто отвратительным, мерзким, невыносимым. Каждая мышца в теле орала от боли, как будто его пропустили через мясорубку, собрали обратно и для верности ещё раз пропустили. Голова раскалывалась, во рту пересохло, глаза отказывались открываться. Память возвращалась рваными кусками — как плохо склеенная плёнка. «Якорь», трупы на полу, красномордый маг с багровым светом на ладони. Погоня, туннели, взрыв… Бегство. Медальон, пульсирующий на груди, требующий энергии, жрущий её как не в себя. Разгон восприятия — сомнительный подарок, за который пришлось заплатить полным истощением.
И сон. Странный, слишком реальный сон с белым коридором и призраком бывшего владельца тела.
— М-м-м… — это было почти всё, на что хватило красноречия.
«Живой», — констатировала Шиза. «Удивительно».
— Пош-шёл… наауу… — закончить фразу не получилось. Горло было как наждачная бумага.
«Вода. Справа от тебя. Я… позаимствовал из твоей памяти, где ты прятал запасы».
Семён с трудом повернул голову. Рядом — буквально в паре ладоней — стояла глиняная кружка. Откуда? А, неважно. Он схватил её трясущимися руками, поднёс ко рту.
Вода была тёплой и отдавала затхлостью, но сейчас показалась нектаром. Семён пил жадно, большими глотками, пока кружка не опустела.
— Сколько…
«Два дня. Ты провалялся без сознания почти двое суток».
Два дня. Это было много. Слишком много для всей дичи, что творилась вокруг. За два дня Рыльские могли прочесать весь район, найти его, убить, распотрошить…
'Не нашли. Не прочесали. И артефакт не засекли — это не так и просто сделать, особенно когда он привязан к владельцу.
Видимо решили, что ты свалил куда подальше. Или умер. В любом случае — искать перестали. Временно'.
— Откуда ты…
«Я много чего знаю. Положение обязывает».
Семён попытался сесть — и едва не отключился снова. Боль в мышцах вспыхнула с новой силой, голова закружилась.
— Твой разгон чуть не убил меня.
«Но не убил же. А без него — убили бы точно. Так что прояви немного благодарности».
Благодарности проявлять не хотелось — хотелось есть, спать и, желательно, оказаться где-нибудь очень далеко отсюда. Но Шиза был прав, как ни крути. Без его вмешательства он бы сейчас лежал на той площади, рядом с телами Филина и остальных, с лопнувшими сосудами и кровью, вытекающей из всех отверстий.
— Ладно, — нехотя признал он. — Спасибо.
Системные часы показывали… что-то. Он не мог сфокусировать взгляд на цифрах. А вот статус, что интересно, воспринимать было проще. И сразу бросилась в глаза новая строчка в разделе «Особое», даже раньше, чем осознание нового уровня.
СТАТУС
Имя: Семён
Уровень: 3
Класс: Вор
Характеристики (свободные: 1):
Тело: 7
Энергия: 9
Дух: 1
Таланты (свободные: 1):
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 1 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Легкая рука 1 ранг
Особое:
Последователь (скрыто)
Кровное право — (заблокировано)
— Это что?
«Подарок от твоего предшественника. Или от медальона. Или от того и другого вместе. Потенциал магии крови, который ты активировал, когда использовал этот артефакт».
— Потенциал?
«Возможность. Дверь. Пока закрытая, но уже не запертая. Если найдёшь ключ — сможешь открыть. И тогда…» — пауза, многозначительная, — «тогда ты перестанешь быть бездарным».
Магия. Он мог получить магию. Настоящую магию, не системные навыки, а силу Великого рода.
— И как это открыть?
«Не знаю. Честно — не знаю. Это твоя история, твой путь. Я могу подсказывать, направлять, иногда — помогать. Но решения на этом пути будут твои».
Семён закрыл глаза. Усталость навалилась снова, но уже не такая смертельная. Оберег исцеления работал, латая изношенный организм. Энергия медленно восстанавливалась.
— Уровень-то я когда успел апнуть?
«Когда развлекался со своими родственниками», — услужливо подсказал голос. «Система засчитала твоё выживание как достижение. Плюс — использование родового артефакта. Плюс — успешный побег от превосходящего противника. В сумме — достаточно для перехода на следующий уровень».
Это имело смысл. Судя по всему, оценивались не только традиционные кражи и взломы, но и более… масштабные достижения. Выжить после столкновения с несколькими полноценными магами — это, пожалуй, тянуло на достижение. Однозначно тянуло.
Вставать было… уже возможно, но всё так же лень. Ещё и повод был поваляться. С характеристиками долго не думал — свободная единичка отправилась в «тело», потому что с его жизнью лучше иметь возможность быстрее убегать от звездюлин. Или, хотя бы, легче их переносить.
А вот с талантами всё было гораздо интереснее… и сложнее. Список был… внушительным. Гораздо больше, чем то, что предлагалось на первом уровне. И главное — появились специализации, целые ветки развития, о которых раньше система даже не упоминала.
— Так, — он потёр подбородок, изучая варианты.
ГОЛОС КРОВИ
Позволяет ощущать присутствие носителей родовой магии крови в радиусе действия, определять силу, намерения и эмоциональное. Может быть обнаружен другими носителями магии крови!
Сразу нафиг. Даже не обсуждается.
РОДОВАЯ ПАМЯТЬ
Позволяет получать фрагменты воспоминаний предыдущих носителей родового артефакта. Требует концентрации и расхода энергии. Побочные эффекты могут включать головную боль, дезориентацию, временное смешение личностей.
Чуть полезнее, но туда же.
Были догадки, почему стали доступны к выбору эти таланты… вот только желания связываться не было. Тем более, что уже можно было выбрать, например, второй ранг ночного зрения. Останавливало то, что ему и первого вполне хватало, а так очень даже неплохое. Предложили бы повысить скрытность или Оберег — взял бы не раздумывая… ну да ещё появятся. Тем более, что были интересные варианты, были. И самый, пожалуй, из всех…
МАСКИРОВКА
Позволяет ограничено изменять внешний вид своими силами и улучшает изменение с помощью подручных средств. Позволяет осуществить базовые изменения, достаточные для обмана случайного наблюдателя.
Учитывая, что его лицо теперь знали Рыльские — и наверняка уже разослали описание всем своим людям. Плюс клеймо на плече, которое опознает любой, кто хоть немного разбирается в местной геральдике.
— Это позволит изменить внешность достаточно, чтобы меня не узнали?
«На первом ранге — да, для случайного наблюдателя. Но не для того, кто специально ищет. И не для магического поиска».
— А на более высоких?
«На втором ранге — сможешь обмануть даже знакомых, если они не будут присматриваться слишком внимательно. На третьем — полное изменение внешности, включая рост, комплекцию и возраст. На четвёртом… ну, скажем так, границы между маскировкой и метаморфизмом становятся очень размытыми».
Уже знакомое ощущение — информация, вливающаяся в мозг, встраивающаяся в нейронные связи, становящаяся частью его самого.
Знания о том, как изменить овал лица с помощью правильно уложенных волос. Он вдруг отчётливо понял, что стоит лишь чуть иначе зачесать чёлку, чуть больше открыть лоб или, наоборот, опустить прядь на висок, и лицо становится неузнаваемым. Не для пристального взгляда, конечно, но для беглого, скользящего — а в его деле этого достаточно. Люди запоминают образ в целом, силуэт, пропорции. Смести акцент — и ты уже другой человек.
Как поменять походку, чтобы казаться выше или ниже. Семён почувствовал, как в мышцы ног и спины загружаются новые паттерны движений. Чуть согнуть колени, чуть податься вперёд — и ты на полголовы ниже, семенишь, как старик. Расправить плечи, вытянуть шею, делать шаг от бедра — и вот ты уже рослый, уверенный в себе господин, который идёт по делам. Тысячи микроскопических изменений, которые глаз не ловит, но подсознание считывает мгновенно.
Как использовать тени и свет для маскировки характерных черт — стало понятно, почему одни лица кажутся красивыми при свечах и отталкивающими при дневном свете. Он увидел мысленную карту: вот здесь тень скроет тяжёлую челюсть, здесь свет высветит скулы, отвлекая внимание от кривого носа, а здесь, в полумраке подворотни, вообще можно превратиться в бесформенный силуэт, не имеющий лица. Навык скрытности тут же подхватил это знание, сплетая его в единую сеть: свет и тень — твои союзники, если знаешь, как с ними работать.
Но самое удивительное пришло следом. Как направить внутреннюю энергию на скрытие того, что не удаётся замаскировать физически. Способы приглушить и слегка исказить энергетический фон и аурные отпечатки — это было уже из области магии, которой Семён вообще не должен был понимать. Но он понял.
Тысячи мелких трюков, каждый из которых по отдельности ничего не значил, но вместе — создавали совершенно нового человека. Семён вдруг понял, что теперь может выйти из своей каморки утром одним, днём стать другим, а вечером вернуться третьим, и никто никогда не свяжет эти три личности в одну. Портрет, который он так боялся составить на себя у охраны и стражников, теперь можно было менять как маску.
А ещё — глубочайшая синергия со скрытностью. Эти два навыка не просто дополняли друг друга — они переплетались, усиливались, создавали что-то третье. Скрытность делала его невидимым в толпе, маскировка делала его неузнаваемым для тех, кто всё же заметил. Одно без другого было бы половинчатым, но вместе они превращали обычного вора в человека-тень, человека-хамелеона.
Синергия же, но поменьше — с кражей. Понимание особенностей восприятия ночным зрением различных типов маскировки. Поняв это, он осознал, что в полной темноте человеческий глаз улавливает не столько форму, сколько движение и контраст. И что правильная маскировка — это не чёрное на чёрном, а скорее серое на сером, с размытыми краями, без резких переходов. И что те, у кого магическое ночное зрение, видят и тепловые отпечатки, а значит, обычная ткань не спасёт — нужна особая, из материалов, которые он даже выговорить не мог, но теперь точно знал, что искать.
Влияние — положительное и отрицательное оберега исцеления на этот талант. Оберег, оказывается, имел и побочные эффекты. Он усиливал его жизненную силу, делал энергетику более яркой, более заметной для тех, кто умеет видеть. Плюс: быстрее заживаешь, дольше не спишь, лучше соображаешь. Минус: твоя аура светится как новогодняя ёлка, если не научиться её приглушать. А теперь он умел. Теперь оберег из помехи превращался в дополнительный инструмент — Семён понял, что может усиливать его эффект, направляя энергию на маскировку, или, наоборот, создавать ложные всплески, отвлекая внимание от настоящего себя.
Он сидел на топчане, переваривая всё это, и чувствовал, как голова идёт кругом. Слишком много. Слишком быстро. Но где-то в глубине, под слоем страха и растерянности, зарождалось странное, почти запретное чувство — азарт. Интерес. Желание попробовать, как это работает на практике. И понимание, что возможности обязательно предоставятся.
— Документы, — вдруг вспомнил он. — Константин говорил… читать документы.
«Константин?»
— Приснился. Или… не знаю. Говорил что-то про медальон, про силу…
«Даже так?» — голос Шизы звучал задумчиво. «Интересно, я ничего не ощутил. Ладно, документы так документы. Они в твоём тайнике, никуда не делись. Когда сможешь встать — изучи, лишним, и правда, не будет».
Когда сможет встать. Прямо сейчас это казалось недостижимой целью — наравне с полётом на Марс или выиграть в Русское Лото. Но выбора не было. Лежать здесь вечно — не вариант. Семён заставил себя сесть. Потом — встать на четвереньки. Потом — подняться на ноги, цепляясь за стену. Комната качалась, пол уходил из-под ног, но он держался. Стоял. Дышал. Жил.
Тайник был в нескольких шагах — груда досок и тряпья в углу. Семён добрался до него, рухнул на колени, начал разгребать завал. Ящик. Конверт. Медальон — который он снял и положил рядом, когда потерял сознание. Он взял конверт, повертел в руках. Печати были сломаны — он сам их сломал, три недели назад… или сколько там прошло.
Документы. Конверт. Бумаги, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком — и абсолютно нечитаемые. Семён вертел листы в руках, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое, но буквы — если это вообще были буквы — складывались в бессмысленные узоры, похожие то ли на арабскую вязь, то ли на детские каракули, то ли на результат работы пьяного паука, который упал в чернильницу и решил прогуляться по бумаге.
— Тайнопись, — напомнил Шиза, как будто он сам об этом не догадался. — Каждый Великий род имеет свою систему шифрования. Рыльские — не исключение.
— Это я уже понял. Вопрос в том, как это прочитать.
«Я могу помочь».
— О? — Семён насторожился. — И что за это потребуешь?
Шиза помолчал — демонстративно, театрально. Словно невидимый собеседник смаковал момент, наслаждаясь его нетерпением.
«Развлечение», — наконец произнёс голос. «Мне скучно. Банально. Предсказуемо. Хочу чего-то интересного».
— Интересного — это как?
«Удиви меня, и получишь знание тайнописи. Полное, включая все вариации и подшифры».
— То есть конкретики не будет.
«Конечно не будет. В этом же вся прелесть».
Семён выругался — тихо, но с чувством. Документы нужно было прочесть. Очень нужно. Это была информация о роде Рыльских, возможно — о его собственном… нет, не его, тела, которое он теперь носил… звучит бредово, но как ещё сказать? Но в любом случае столь же важная, необходимая для выживания.
— Ладно, — он сунул бумаги обратно в конверт. — Потом разберёмся. Сейчас есть дела поважнее.
«Например?»
— Например, жрать хочу. И деньги нужны. И вообще — нужно валить с Выборгской, перестало мне здесь нравиться почему-то.
Последнее было очевидно, после событий с Рыльскими оставаться на Выборгской было самоубийством. Они прочесали район, убили или допросили всех, кто мог что-то знать. Рано или поздно кто-то вспомнит про странного парня, который появился несколько недель назад и работал на Филина. Кто-то опишет его внешность. И тогда пазл у родственничков сложится.
— Пойду в центр. Там людно, легче затеряться. И народец богаче. Да и просто неожидано для всех это будет.
«Рискованно».
— Рискованно — это оставаться здесь и ждать, пока меня найдут.
Шиза не стал спорить. Видимо, согласился. Или просто потерял интерес к разговору — с ним никогда не угадаешь.
Сборы много времени не заняли — собирать-то особо нечего. Медальон на шею, конверт с документами за пазуху, остатки денег в карман. Всё его имущество умещалось в карманах небогатой одежды. Нужно было добыть что-то получше, то что нормально смотрелось на Выборгской, в более благополучных местах будет привлекать ненужное внимание — и это ещё одна причина направиться в центр.
Навык маскировки, полученный вчера… или сегодня… в общем, недавно — работал на удивление хорошо. Семён чуть изменил походку, сгорбился, опустил голову. Взъерошил волосы, зачесав их на лоб, скрывая характерную линию бровей. Немного, но достаточно — для случайного наблюдателя он теперь выглядел другим человеком. Совсем не тем парнем, которого видели с Филином и Хряком. Явно не тем, чьё описание могли разослать Рыльские.
Путь до центра занял почти два часа. Семён шёл не по главным улицам, а дворами, переулками, через проходные подъезды. Навыки помогали выбрать безопасный маршрут, подсказывая оптимальные маршруты, предупреждая об опасностях. Здесь — городовой на углу, лучше обойти. Там — группа подозрительных личностей, не стоит привлекать внимание. Вон тот дом — проходной двор, можно срезать.
Город менялся по мере приближения к центру. Грязные улицы Выборгской стороны уступали место вполне приличным мостовым. Покосившиеся бараки превращались в солидные каменные дома. Люди одевались лучше, двигались увереннее, смотрели снисходительнее на всякую шваль вроде него… так бы и двинул сволочи, да нельзя. Семён старался не привлекать внимания. Двигался в тени, держался края тротуара, уступал дорогу господам и дамам. Типичный босяк, таких здесь терпели, но только пока они не создавали проблем.
К четырём часам он добрался до района, который смутно напоминал Литейный проспект — широкая улица с магазинами, ресторанами и доходными домами для людей побогаче. Здесь уже вовсю горели фонари — магические, судя по ровному, неморгающему свету. И людей было много, что хорошо. В толпе легче затеряться. В толпе легче работать.
Желудок напомнил о себе — громко, требовательно, как избалованный ребёнок. Семён огляделся в поисках чего-нибудь съедобного и дешёвого. Нашёл лоток с пирожками — похоже, с капустой, судя по запаху. Отдал последние копейки, получил три штуки, тёплых и почти свежих. Съел их за минуту, не чувствуя вкуса, просто заполняя пустоту в желудке.
Успокоив аппетит, начал осматриваться уже профессиональным взглядом. Вон тот господин с тростью. Средних лет, сытое лицо, одет добротно, хоть и без вычурности — скорее купец средней руки, чем действительно богатый… но желает таковым казаться. Идёт неторопливо, поглядывает по сторонам без настороженности — сразу видно, чувствует себя в безопасности. Лениво скользнул взглядом по его фигуре и сразу зацепился за жилет. Там, в левом кармашке, угадывалась характерная выпуклость. Часы. Золотые, судя по тусклому блеску цепочки, которую господин небрежно выпустил наружу — демонстрация статуса… или приманка для его коллег, тоже нельзя исключать.
Но все же, быстро прикинул — часы пристёгнуты к цепочке, цепочка закреплена на пуговице жилета. Снять можно двумя способами: либо перерезать цепочку специальными щипцами — но их нет. Либо отстегнуть карабин, если удастся до него добраться. Второе требует близкого контакта и секундного отвлечения внимания. Риск высокий, но и добыча жирная.
Господин прошёл мимо, даже не взглянув в сторону Семёна. Тот проводил его взглядом, отмечая походку: чуть косолапит при ходьбе, значит, в случае погони далеко не убежит. Если ничего другого не найдется, можно будет взять его на обратном пути.
Вон та дама в шляпке. Молодая, модно одетая, с кружевным зонтиком в левой руке. Правая рука свободна, и на запястье болтается сумочка — небольшая, расшитая бисером, явно дорогая. Семён прищурился, оценивая. Сумочка на запястье — это классика. Дамские сумочки обычно закрываются на пряжку или кнопку, но внутри что-то тяжёлое, скорее всего кошелёк. Она оттягивает ткань, создавая характерный изгиб.
В целом, неплохо, изъять такое — дело техники. Нужно подойти сзади, чуть толкнуть в плечо, извиниться, и в этот момент пальцы сами соскальзывают вниз, расстёгивают пряжку и вынимают содержимое. Саму сумочку лучше не брать — слишком приметная, дама сразу хватится, только кошелёк. И уходить быстро, но не бегом, а смешаться с толпой. Время три секунды, риск средний. Женщины кричат громко и сразу, но если всё сделать чисто, она и не поймёт, что произошло, пока не хватится пропажи.
Дама остановилась у витрины с тканями, разглядывая рулоны бархата. Идеальный момент. Семён даже шагнул вперёд, но в последний момент что-то его остановило.
Отступил назад, в тень, и продолжил наблюдение.
Вон тот приказчик у витрины. Молодой парень, лет двадцати, в форменной одежде какой-то лавки — видно, выскочил на минутку, размяться. Стоит, разглядывает выставленные в соседней витрине сапоги, мечтательно вздыхает. Карманы его брюк обтягивают задницу, и в правом заднем кармане отчётливо проступает прямоугольник портмоне. Ну просто классика жанра, задний карман брюк — это подарок судьбы для карманника. Особенно если жертва стоит, увлечённо разглядывая что-то, и не чувствует прикосновений. Портмоне торчит краешком, его даже доставать не надо — просто проведи пальцами, и оно само выпадет в ладонь.
Расстояние до объекта — пять шагов. Подойти можно сбоку, делая вид, что тоже рассматриваешь витрину. Встать чуть позади, левой рукой загородить обзор (якобы поправить воротник), правой — сделать движение. Полсекунды — и портмоне у тебя. Дальше — отойти, свернуть за угол, переложить добычу в карман, выбросить пустое портмоне в ближайшую подворотню. Время: одна минута на всё. Риск: низкий. Приказчик даже не поймёт, что произошло, пока не хватится денег при расчёте.
Семён уже собрался двинуться с места, но что-то его насторожило. Он пригляделся внимательнее и заметил то, что упустил сначала: из-за угла выглядывал городовой, лениво поглядывающий на прохожих. Если Семён подойдёт к приказчику, городовой окажется у него за спиной. Слишком рискованно.
Но всё это было обычным. Скучным. Предсказуемым. Именно то, чего Шиза не хотел.
— Нужно что-то другое, — пробормотал он, двигаясь вдоль улицы. — Что-то… необычное.
И тут он увидел дом.
Доходный дом в четыре этажа, с лепниной на фасаде и коваными балконами. Явно для состоятельных господ — таких, которые могут позволить себе квартиру в центре города. Окна на втором этаже были освещены, за занавесками двигались тени. А вот на третьем…
Семён присмотрелся. Третий этаж был тёмен, но не полностью. В одном из окон горел слабый свет — свеча или лампа с прикрученным фитилём. И — это было главное — форточка была приоткрыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы просунуть руку и открыть окно изнутри. Семён всмотрелся в эту маленькую щель, и навык тут же подсказал: старая конструкция, шпингалет без защиты, если провернуть его плавно, без рывка, то и звука не будет. Хозяева либо забыли закрыть, либо проветривали и не рассчитали время. Их ошибка — мой шанс.
Он отступил на шаг, окидывая взглядом фасад целиком, сканируя его, как карту местности. Водосточная труба справа, крепкая, чугунная, с выступающими муфтами на стыках — выдержит вес взрослого человека. Навык альпиниста, о котором он не подозревал, уже прикидывал нагрузку, распределение веса, точки опоры. Труба старая, но не ржавая — значит, держит.
Карниз между этажами — узкий, сантиметров пятнадцать, не больше. Но пройти можно. Если прижиматься спиной к стене, если ставить ногу точно по центру, если не смотреть вниз. Там, внизу, булыжная мостовая. Одно неверное движение — и всё.
Балкон соседней квартиры — если что, можно уйти через него. Семён мысленно проложил маршрут отхода: окно, карниз, балкон, водосточная труба с другой стороны, козырёк подъезда, земля. Три варианта на случай, если что-то пойдёт не так. Навык выживания требовал запасных путей всегда. Всегда.
— Рискованно, — оценил он шансы вслух, проверяя собственные ощущения. — Днём, на виду у всех…
Но было уже не совсем днём, если объективно. Сумерки сгущались с каждой минутой, превращая город в чёрно-белую гравюру, фонари только начали зажигаться, создавая островки ярко-белого света, но между ними лежали глубокие тени, почти осязаемые, вязкие. И, что важнее — люди на улице смотрели вниз, а не вверх. Смотрели под ноги, на витрины, друг на друга, на проезжающие экипажи. Никто не ожидал увидеть человека, карабкающегося по стене посреди центра города. Самое безопасное место — там, куда никто не смотрит.
Семён не стал долго раздумывать. Нырнул в подворотню рядом с домом, огляделся — никого. Только кошка шмыгнула в темноту, да где-то в глубине двора хлопнула дверь. Он скинул верхнюю одежду — куртку, жилетку, оставшись в одной тёмно-серой рубахе. Так легче двигаться, меньше шансов зацепиться за трубу или карниз. Рубаха, конечно, была не идеальным вариантом — тонкая, плохо защищает от холода и ветра, но тёмная, что уже хорошо. Серая тень на сером камне — идеальный камуфляж в городских сумерках.
Он свернул куртку в узел и засунул в мусорный бак, прикрыв какой-то рогожей. Если всё получится — заберёт потом. Если нет — уже будет всё равно.
Водосточная труба оказалась именно там, где нужно. Семён подошёл к ней вплотную, прислушался. Где-то далеко почти бесшумно шуршал шинами местный автомобиль — или магомобиль… о чём только не думается в такие моменты, какая только ерунда не лезет в голову, где-то смеялась женщина, но рядом — тишина. Он ухватился за трубу обеими руками, проверил на прочность — чуть надавил, покачал. Труба даже не дрогнула. Выдержит. Начал подниматься, используя выступы в стене как опоры для ног. Муфты на стыках труб давали отличную опору для пальцев, щели между кирпичами позволяли вставить носок сапога. Тело работало почти автоматически, мышцы знали, что делать, задолго до того, как мозг успевал подумать.
Рукой перехват. Ногу на выступ. Подтянуться. Зафиксироваться. Следующая рука. Следующая нога. Семён не смотрел вниз — только вверх, на следующую опору, на следующее движение. Он чувствовал, как ветер холодит спину сквозь тонкую рубаху, как пот выступает на лбу, как дрожат от напряжения — больше даже нервного — икры, но останавливаться было нельзя. Второй этаж. Семён миновал окна, за которыми горел свет, слышались голоса, звон посуды. Там ужинали, спорили, жили своей жизнью, не подозревая, что за окном, в полуметре от них, по стене ползёт человек. Он старался двигаться особенно тихо возле таких окон, замирал, если голоса приближались, и продолжал, когда опасность миновала. Третий этаж. Вот он, карниз. Узкий — сантиметров пятнадцать, не больше. Семён перешагнул с трубы на него, и на мгновение весь мир качнулся. Высота ударила в голову, заставив сердце пропустить удар. Внизу, в десяти метрах, мостовая, фонарь, редкие прохожие. Если сорваться…
Не думай о падении. Думай о добыче.
Он прижался спиной к шершавой, холодной стене, вдавил копчик, распластался, пытаясь стать частью вертикали. Ноги пошли боком — правая, левая, правая, левая. Медленно, очень медленно, перебирая сантиметрами. Пальцы ног в сапогах судорожно искали опору, цеплялись за микроскопические неровности. Руки тоже прижимались к стене, создавая дополнительную точку трения. Несколько секунд невыносимого напряжения, когда одно неверное движение означало падение с десятиметровой высоты. Несколько секунд, которые растянулись в вечность. Семён не дышал, не моргал, не думал — только двигался, переставлял ноги, чувствуя каждую песчинку под подошвой.
Руки нашли подоконник, пальцы вцепились в камень. Семён позволил себе выдохнуть — коротко, беззвучно. Форточка действительно была приоткрыта. Он просунул руку в узкую щель, нащупал шпингалет основного окна. Металл был холодным и гладким. Теперь плавно, как будто гладишь кошку.
Нащупал шпингалет, тот поддался с едва слышным скрипом — старый, несмазанный. Семён замер, прислушиваясь. В комнате было тихо. Никто не вскрикнул, не завозился. Он продолжил, доворачивая до конца, чувствуя, как задвижка выходит из паза. Окно открылось бесшумно, никого не потревожив. Створка подалась, впуская его в тёмную комнату. Семён перекинул ногу через подоконник, потом вторую, и через секунду уже стоял внутри, на полу, прижимаясь спиной к стене и вслушиваясь в темноту.
Замер, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, в глубине квартиры, тикали часы. Ночное зрение превратило темноту в привычный чёрно-белый негатив. Комната оказалась спальней — большой, богато обставленной. Кровать с пологом, туалетный столик, шкаф с зеркалом в полный рост. На столике — свеча, почти догоревшая. Видимо, хозяйка забыла потушить, уходя. Или уснула, и свеча догорела сама…
Семён замер, уловив это слово в собственных мыслях. Уснула? Он медленно повернул голову к кровати. Полог был задёрнут, но сквозь ткань… сквозь ткань угадывался силуэт. Человеческий силуэт. В квартире кто-то был.Сердце забилось чаще, но паники не было — что-то не давало паниковать, превращая страх в холодную, расчётливую осторожность. Семён замер, оценивая ситуацию. Хозяйка — судя по обстановке, именно хозяйка — спала в кровати. Глубоко, судя по ровному дыханию, доносившемуся из-за полога. Можно было тихо уйти, ничего не взяв. Разумный выбор.
Но.
Но рядом с кроватью, на прикроватном столике, стояла сумка. Не просто сумка — саквояж, богато украшенный серебряными накладками и… это что, драгоценные камни в застёжке? Навык кражи буквально завопил, указывая на этот предмет. Ценность явно немалая. Очень высокая даже. Что-то явно стоящее, раз хозяйка держит такую штуку у изголовья кровати.
Семён колебался ровно секунду. Потом — двинулся к столику. Каждый шаг был выверен до миллиметра. Он знал, куда ступить, чтобы не скрипнули половицы. Знал, как распределить вес, чтобы не потревожить воздух. Знал, как двигаться бесшумно, словно призрак, словно тень — потому что именно этим он и был. Сумка оказалась тяжелее, чем выглядела. Подхватил её одним плавным движением, не издав ни звука. Прижал к груди, начал отступать к окну…
И тут хозяйка заворочалась.
Семён замер. Не дышал, не шевелился, превратившись в статую — он был частью темноты, частью комнаты, невидимым для пробуждающегося сознания.
— Мм… — женский голос, сонный, недовольный. — Который час…
Шорох ткани. Скрип кровати. Она садилась, откидывая полог. Семён не стал ждать. Рванул к окну — уже не заботясь о бесшумности, только о скорости. Перемахнул через подоконник, повис на карнизе, оттолкнулся ногами и прыгнул на балкон соседней квартиры. Перекатился, вскочил, перелез через перила и спрыгнул на крышу пристройки этажом ниже. Ещё прыжок — на мусорные ящики во дворе. Ещё — на землю.
Всё это заняло секунд десять, не больше.
Сзади раздался крик — женский, пронзительный:
— Воры! Караул! Воры!
Но Сема уже нёсся через двор, через арку, на соседнюю улицу. Навыки вели его оптимальным маршрутом — туда, где тени гуще, где прохожих меньше, где легче затеряться. Сумка била по боку, но он не обращал внимания.
Через пять минут он был уже далеко от места преступления. Забился в какую-то подворотню, привалился к стене, пытаясь отдышаться.
— Вот это… — он хрипло рассмеялся, — вот это адреналин, блин…
Похититель опустил взгляд на сумку. Серебряные накладки, драгоценные камни в застёжке — сама по себе она стоила немало. Но содержимое…
Открыл застёжку. Заглянул внутрь.
И замер.
— Это… — он не мог подобрать слова. — Это что?
Внутри сумки, аккуратно уложенные в бархатные кармашки, лежали предметы. Несколько штук. Разных размеров и форм. Но все они имели одну общую черту. Общее предназначение, так сказать.
Богато украшенные, из разных материалов — один явно из слоновой кости, другой из какого-то тёмного дерева с серебряными вставками, третий… третий выглядел так, словно его делали для императрицы. Инкрустация драгоценными камнями, золотая отделка, бархатный чехольчик отдельно. И ещё один. Семён достал его, разглядывая с каким-то болезненным любопытством. Этот был чёрным, с серебряным навершием, и формой напоминал… напоминал…
— Это же жезл городового, — прошептал он. — Точнее, то, что должно изображать жезл городового.
Шиза расхохотался. Громко, искренне, от души — впервые за всё время их знакомства.
«Поздравляю! Ты украл коллекцию интимных игрушек какой-то богатой извращенки!»
— Я не… — Семён не знал, плакать ему или смеяться. — Я думал, там деньги. Или украшения. Навык четко показал высокую ценность!
«Ну так и не ошибся. Эти… изделия… действительно, стоят целое состояние. Слоновая кость, эбеновое дерево, драгоценные камни… Каждый предмет — ручная работа, скорее всего на заказ».
— Да уж, — Семён представил, как предлагает это добро скупщику краденого. — Здрасьте, у меня тут импортные… кхм… товары для взрослых, не желаете приобрести?
Семён снова посмотрел на «жезл городового». Чёрное дерево, серебряное навершие, размер… внушительный. И тут в голове щёлкнуло.
— Подожди, — медленно произнёс он. — Ты хотел развлечения. Чего-то интересного и абсурдного.
Городовой был пьян. Не просто навеселе, а практически дрова, в хлам, в дупель — любое слово подойдет, какое только можно вспомнить. Как только ещё стоял на ногах, оставалось загадкой, видимо помогал богатый жизненный опыт. Служитель закона прислонился к фонарному столбу на углу какого-то переулка и, судя по всему, пытался вспомнить, где находится, кто он такой и что вообще происходит.
Семён наблюдал за ним из тени уже минут десять. Это было рискованно — задерживаться на одном месте, привлекать внимание. Но план требовал терпения. И подходящего момента. Сам объект наблюдения — молодой парень лет двадцати пяти, с усами, которые явно отращивались для солидности, но пока выглядели как два дохлых таракана над верхней губой — был в полной форме. Шинель, фуражка, сапоги. И жезл — настоящий, не бутафорский, — торчал из-за пояса.
— Где ж ты так набрался, служивый, — пробормотал Семён.
Ответ нашёлся быстро — неподалёку располагался трактир, из которого доносились пьяные песни и звон посуды. Видимо, блюститель порядка решил совместить приятное с полезным… и слегка переборщил с приятным. Бывает, можно было бы понять и простить…но не тогда, когда выпадает такой шанс.
По улице, в направлении городового, двигалась группа людей. Трое мужчин в форме — такой же, как у пьяного, только богаче, чище и с дополнительными нашивками. Офицеры… или как там… тут в полиции с чинами. И с ними — штатский в дорогом пальто, с тростью, с выражением лица «я здесь главный, а вы все говно».
Сема прикинул рамки операции, отсчитывая секунды с точностью метронома. Время до того, как проверяющие поравняются с пьяным городовым: примерно двадцать пять секунд. Время, которое потребуется, чтобы подойти к городовому, совершить подмену и уйти в тень: минимум пятнадцать. Окно — десять секунд. Нормально. Он выскользнул из тени, двигаясь навстречу проверяющим, но в тени домов, невидимый для их глаз. Навыки скрытности и маскировки пели в унисон, превращая его в призрака, в ничто, в пустое место. Семён чувствовал, как они переплетаются, усиливают друг друга — скрытность делала его незаметным для глаз, маскировка стирала его из памяти тех, кто мог бы случайно заметить краем глаза. Те, кто смотрит прямо, не увидят. Те, кто смотрит в сторону, забудут, что видели. Я — тень. Я — ветер. Меня нет.
Двигаться пришлось по сложной траектории, используя каждую неровность рельефа, каждый выступ стены, каждую тень от фонарей. Шаг — пауза — оценка — следующий шаг. Тело слушалось идеально, мышцы работали бесшумно, дыхание было ровным и поверхностным, чтобы не выдать себя паром в холодном воздухе.
До пьяного городового оставалось метров пятнадцать. До проверяющих — метров тридцать. Семён мельком глянул на них: двое, в форме, идут неторопливо, переговариваются, косятся по сторонам, но пока смотрят в основном вперёд, на освещённую часть улицы. Тень, в которой прячется вор, для них не существует. Пока. Семён ускорился. Не побежал — побежавший привлекает внимание, даже в темноте. Он просто увеличил темп, удлинил шаг, оставаясь таким же бесшумным, таким же призрачным. Десять метров. Пять. Три.
Подошёл к городовому со спины — тот даже не шелохнулся, продолжая обнимать фонарный столб, уткнувшись в него лбом и что-то бормоча про несчастную жизнь и злодейку-судьбу. От него разило перегаром так, что у Семёна защипало в носу.
Рука нырнула под мундир, нашла пустую петлю, закрепила «жезл».
Городовой что-то пробормотал в алкогольной грезе, но не обернулся. Даже не заметил.
Уже второй раз убедился, что работать в обратную сторону — не взять, а положить — даже проще. Люди не ждут, что им что-то положат, они ждут, что у них заберут. Такой вот парадокс восприятия. Семён отступил в тень, не делая резких движений. Шаг назад — пауза — ещё шаг. Он растворился в темноте, нырнул за угол дома. Оттуда — идеальный обзор, но его самого не видно. Он прижался к стене, замедлил дыхание, стал частью здания.
Проверяющие приближались. Штатский — видимо, какой-то чиновник — шёл впереди, постукивая тростью по мостовой. За ним — пара офицеров, один из которых уже заметил пьяного служащего. И явно прикидывал размеры того, чего ему вставят за подобный косяк на его территории… даже не подозревая, насколько его интуиция точно сработала.
— Это что такое? — голос штатского был ледяным, как арктическая зима. — Это городовой при исполнении? Да вы тут совсем о…
— Ваше превосходительство… — начал один из офицеров.
— Молчать! — чиновник подошёл к пьяному, брезгливо оглядывая его с ног до головы. — Фамилия! Номер!
Городовой попытался отдать честь, но рука почему-то не слушалась. Вместо этого он покачнулся, едва не упав, и пробормотал что-то невнятное.
— Безобразие! — штатский побагровел. — В таком виде! На посту! А это что?
Он указал тростью на пояс городового. Туда, где торчала рукоять жезла. Очень своеобразная рукоять очень своеобразного жезла.
— Это… — один из офицеров подошёл ближе, всмотрелся. Замер. Побледнел. — Это… ваше превосходительство, это…
— Я вижу, что это! — чиновник, похоже, тоже разглядел особенности «жезла». — Что за мерзость! Что за разврат! Это… это…
Он задохнулся от возмущения, не находя слов.
Пьяный городовой, наконец, сообразил, что происходит что-то нехорошее. Опустил взгляд на свой пояс. Увидел… это, заученным движением выхватил «жезл»…
— Это не моё! — он отшатнулся от фонаря, тыча пальцем в злополучный предмет. — Я не знаю, откуда это! Я не из этих! Меня подставили! Это промо… провокация, вот!
— Арестовать! — рявкнул штатский. — Немедленно арестовать этого… этого… и изъять вещественные доказательства! И составить протокол! Подробный протокол, с описанием всех… деталей!
Офицеры, давясь от смеха — или от ужаса, сложно было понять, — бросились выполнять приказ. Городовой продолжал орать о своей невиновности, проверяющий продолжал багроветь, а из трактира уже выглядывали любопытные, привлечённые шумом. Семён наблюдал за этим из своего укрытия и чувствовал, как на лице расползается улыбка. Дурацкая, глупая, но искренняя.
«Восхитительно», — голос Шизы был полон неподдельного удовольствия. «Просто восхитительно. Ты превзошёл мои ожидания».
— Рад стараться.
«Нет, правда. Это было… это было прекрасно. Абсурдно, нелепо, совершенно бессмысленно с практической точки зрения — и именно поэтому прекрасно».
— Значит, я заслужил награду?
«Заслужил».
И Семён почувствовал это — знакомое ощущение информации, вливающейся в мозг. Только на этот раз это были не навыки движения или восприятия. Это были знания. Чистые, структурированные знания о системе шифрования рода Рыльских. Они не просто вошли в голову — они развернулись в сознании, как старая, выцветшая карта сокровищ, где каждая линия, каждая пометка имели значение.
Семён сидел на лавочке в маленьком сквере, жевал купленный на последние копейки пирожок с вязигой и, закрыв глаза, чувствовал, как информация укладывается в мозгу, находит свои полочки, связывается с тем, что уже было, создаёт новые нейронные цепочки. Это было странное чувство — не чтение, не заучивание, а именно воспоминания о том, чего он никогда не знал. Словно кто-то открыл в его голове тайную библиотеку, и библиотекарь услужливо пододвинул нужный том.
Воспоминание о том, как обычные, на первый взгляд, кириллические знаки могут менять своё начертание, превращаться в криптограммы, таить в себе двойное дно. Вот эта, с лёгким изгибом вверх — означает не «а», а «д», если документ помечен определенной печатью. А вот эта, с точкой внизу — вообще не буква, а не несущий смысловой нагрузки символ, исключительно для усложнения шифра.
Символы. Они возникали перед внутренним взором чередой гравюр: родовые гербы, стилизованные животные, геометрические фигуры, точки, тире, завитки, которые на первый взгляд казались украшениями, но на самом деле несли смысловую нагрузку. Круг с точкой — «секретно, для чтения только главе рода». Две пересекающиеся линии — «копия, уничтожить после прочтения». Стилизованный сокол — «личное послание». Десятки, сотни символов, каждый со своим значением, каждый — ключ к пониманию истинного содержимого документа.
Правила замены: простая подстановка, двойная подстановка, подстановка с плавающим ключом, подстановка, зависимая от позиции буквы в слове, подстановка, зависимая от времени года, от фазы луны, от того, кто писал и кто должен читать. Вот это — для внутренней переписки, это — для внешней, а это — для особых случаев, когда ставки выше жизни.
Ключи к разным уровням шифра. Потому что система Рыльских — это не один шифр, а целая иерархия, пирамида доступа. На нижнем уровне — бытовая переписка, хозяйственные распоряжения. Выше — важные документы. Ещё выше — стратегические планы. И на самом верху — то, что главы рода доверяли только самым близким, самым проверенным, тем, кто готов умереть, но не выдать тайну. Для каждого уровня — свой ключ, своя система, свои правила.
Способы распознать, какой именно вариант использован в конкретном документе. Это было уже искусство, а не наука. Смотри на первый абзац, — шептал навык. — Если там есть повторяющийся узор из трёх точек — это вариант «А», ключ брать из родовой хроники 1823 года. Если в конце стоит закорючка, похожая на хвост ящерицы — это вариант «Б», ключ в личном дневнике твоего прадеда. Если нет ни того, ни другого — значит, документ фальшивый, или это ловушка для врагов.
Информации было много. Очень много, и очень тяжело для сознания. Но теперь он мог прочитать те документы. Мог узнать, на что именно Константин Рыльский — прежний владелец этого тела — подписал его, нового владельца.
— Спасибо, — сказал он вслух.
«Не благодари. Это была честная сделка. Ты развлёк меня — я заплатил. Всё справедливо».
— И всё же.
«Иди читай свои документы, маленький вор. У тебя много работы впереди».
Новое убежище Семён нашёл в Коломенской — достаточно далеко от Выборгской, чтобы не столкнуться со знакомыми, но достаточно бедном, чтобы не привлекать внимания. Комнатка в полуподвале старого дома, с одним окошком под потолком и вечной сыростью — но крыша над головой, а большего пока не требовалось. Следы — вернее, их отсутствие — ясно дали понять, что никто уже долгое время здесь не появлялся, всё было покрыто толстым слоем пыли и выглядело заброшенным.
Но все равно, не поленился несколько раз тщательно проверить — как отсутствие недавних визитеров, так и хвоста за собой. И парочку сигналок по дороге к своему логову тоже не поленился соорудить… так, на всякий случай. Первая сигналка была у входа в подвал — кусок верёвки, натянутый на уровне щиколотки в самом тёмном углу лестницы. Вторая — на первом повороте коридора. Там он насыпал кучку битого стекла, прикрытого газетой. В темноте не видно, наступишь — слышно будет на весь дом. Третья — самая хитрая — прямо перед дверью. Тонкая леска, натянутая между двумя гвоздями, с привязанным к ней гвоздём поменьше, который висел в воздухе. Заденешь леску — гвоздь стукнет по пустой консервной банке.
Семён вошёл внутрь, прикрыл за собой дверь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет проникал только через маленькое окошко под самым потолком, забранное ржавой решёткой, — уличный фонарь отбрасывал на пол бледный прямоугольник, в котором танцевали тени прохожих. Никто не заглянет, — подсказал навык. — Окно слишком высоко и слишком мало. Идеально. Расположился на шатком топчане, оставшемся от неизвестного предыдущего владельца, разложил документы на коленях и начал читать.
Теперь, когда тайнопись перестала быть тайной, символы складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в смысл. И смысл этот очень многое менял
. Первый документ оказался чем-то вроде завещания. Или, точнее, выпиской из завещания — копией, сделанной явно без ведома нотариуса. Датировано пятнадцатью годами назад.
— Александр, — Семён нахмурился. — Брат? У Константина был брат?
«Был», — подтвердила Шиза. «Умер. Лет десять назад, если верить слухам».
— Как умер?
«Официально — несчастный случай».
— А неофициально?
«А неофициально — слухи разные ходили. Но ты сам понимаешь, какие ставки, такие и методы».
Семён понимал. Магия крови, которую он видел в действии, — она не только лечила. Она убивала. И, при желании, убивала так, что никаких следов не оставалось. Да и у остальных Родов, если поискать, много чего интересного модно найти.
— Значит, Константин был наследником. После смерти брата — единственным наследником.
«Теоретически — да. Практически… практически он был бездарным. Таких не делают наследниками — таких выбрасывают на улицу и забывают об их существовании… и это еще в лучшем случае».
— Но завещание…
«Завещание было составлено до того, как выяснилось, что Константин — бездарный. И, судя по всему, его никто не отменял. Потому что… — Шиза сделала паузу, — потому что кое-кто считал, что это не понадобится».
Семён отложил первый документ, взял второй. Это было письмо — личное, судя по стилю. И адресовано оно было… самому Константину?
Семён опустил письмо.
— Получается, Константин не был бездарным, — медленно произнёс он. — Его сделали бездарным. Специально.
«Похоже на то».
— И брат… брат знал. И, возможно, поэтому…
«Несчастный случай? Да, возможно. Это здесь запросто».
Семён откинулся на топчан, глядя в потолок. В голове крутились вопросы — десятки, сотни вопросов. Кто украл дар Константина? Зачем? Как? Можно ли его вернуть? И если можно — то как это связано с медальоном, с тем «Кровным правом», которое теперь значилось в его статусе как заблокированное?
— Значит, я не просто попал в тело бездарного, — он усмехнулся. — Я попал в тело человека, которого намеренно лишили силы. Которого предали собственная семья. И который, судя по завещанию, всё ещё является законным наследником…
«Добро пожаловать в политику Великих Родов. Сразу скажу — тебе не понравится».
Политика — это, конечно, замечательно. Интриги, заговоры, борьба за наследство, отравления, подставы, убийства — и убийства, замаскированные под несчастные случаи. Прямо «Игра престолов», только без драконов… но это не точно, мало ли какие ништяки у Великих Родов имеются. И, в любом случае, с вполне реальной перспективой закончить свои дни ощутимо раньше положеного. Захватывающе. Увлекательно. Но.
Но сначала пожрать бы чё.
Желудок, которому было глубоко плевать на политику Великих Родов, равно как и на судьбу несчастного Константина Рыльского, требовал своего с настойчивостью спортика-коллектора…было с чем сравнить, да. Отмазаться было очень сложно, так что Семён аккуратно сложил документы, запихнул обратно в конверт и спрятал в тайник — под расшатанную доску пола, которую предусмотрительно присмотрел ещё при заселении. Медальон, как обычно, под рубаху, целее будет… наверное.
Денег бы ещё… совсем печально с финансами, все, хоть иди на работу устраивайся… Какая только дичь в голову не приходит с голодухи.
Небо было пасмурным, но без дождя — редкая удача для местного Питера, тут он гораздо больше соответствовал сиереотипам. Семён выбрался из подвала, проверил сигналки — все на месте, никто не совался — и двинулся в южном направлении Если его географически кретинизм не подводит, где-то здесь должен был располагаться район, который он ещё не обследовал. Старый центр, явно знавший лучшие времена. Совсем не аристократические кварталы, но и не трущобы — что-то среднее. Мещанский район, обитель лавочников, мелких чиновников, отставных военных и прочего среднего класса, у которого денег побольше, чем у выборгского пролетариата, а бдительность у городовых — поменьше, чем у служивых центра, привычных к щипачам.
Дорога заняла около сорока минут, и только потому, что Семён шёл не напрямик — петлял, менял маршрут, дважды проверял хвост, как уже вошло в привычку. Чуть ссутуленная спина, опущенные плечи, шаркающая походка —ещё одно невидимое лицо в толпе, не цепляющее внимания, не остающееся в памяти. Чуть позже можно будет распрямиться, когда окажется в подходящей среде — пока же нужно соответствовать. Бедняк идёт из рабочего района, сутулится, загребает ногами, смотрит в землю. Всё как обычно, ничего интересного, проходим мимо.
Район, куда он вышел, был именно таким, как и ожидалось. Трёх-четырёхэтажные дома, преимущественно из бежевого камня— не шикарные, но крепкие, ухоженные, несмотря на возраст. Лавки, мастерские, небольшие конторы — вывески поскромнее, чем на Большом проспекте, но и не самодельные, как на Выборгской. Мостовые вымощены хорошо подогнанной брусчаткой, местами немного расшатанной и пркрошившейся, но всё же. Фонари — газовые и магические вперемежку, причём магических заметно меньше, чем ближе к центру. Люди одеты прилично, сразу видно — при деньгах.
Семён выпрямился, расправил плечи, поменял походку. Теперь он шагал уверенно, по-деловому — мелкий служащий, спешащий по поручению. Маскировка автоматически подстроила под новую роль мимику, посадку головы, даже выражение лица. Не тот сутулый оборванец, что вышел из Коломенской — совсем другой человек, местами даже приличный. Одежда, правда, подкачала — слишком бедная для этого района, слишком потёртая, слишком… выборгская, вот. Но если не задерживаться на одном месте и двигаться достаточно уверенно — сойдёт. Люди замечают поведение, манеру держаться раньше, чем одежду. Если держишься так, будто имеешь право тут находиться — значит, действительно имеешь, большинство даже не посмотрит в твою сторону.
Итааак.
Вон тот дядька у аптеки — кошелёк в нагрудном кармане, заметен по оттопыренной ткани. Стоит, читает вывеску, сосредоточен. Проблема: рядом старуха с собакой, собака маленькая, нервная, будет лаять на чужого. Мимо.
Дама в зелёном — ридикюль на запястье, закрыт, но защёлка слабая, видно по тому, как болтается в такт шагам. Идёт быстро, целенаправленно, явно куда-то спешит. Женщины… нет, женщин не трогаем… даже за пятую точку, даже если хочется. Собственно, как и раньше. Не из благородства — из чистого прагматизма. Они наблюдательные, чувствительные… и шумные. Чуть что —сразу визг, крик, паника. Женщина может не догнать, но привлечёт столько внимания, что ну её нафиг.
А вот это уже интересно.
Мужчина, лет сорока пяти — пятидесяти. Сидел за столиком уличной кофейни, той, что расположилась прямо на тротуар, прям по моде. Рядом стоял стул, а на стуле лежал саквояж — кожаный, не новый, но хорошего качества. Хозяин саквояжа читал газету, развернув её так, что почти полностью закрывал себе обзор справа. Газета называлась «Петербургские Ведомости» — крупные буквы, удобный формат, и, что самое главное, абсолютно непроницаемая для бокового зрения стена из бумаги.
Что мы имеем? Саквояж не пристёгнут к стулу. Стул стоит на расстоянии вытянутой руки от прохода. Газета закрывает обзор. Кофейня полупустая — три столика заняты, остальные свободны. Официант внутри, спиной к выходу. Городовой… нет городового. Прохожие идут мимо, не обращая внимания.
Идеально. А когда всё идеально — значит, ты чего-то не видишь.
Семён замедлил шаг, прошёл мимо кофейни, скосив глаза на мужчину за газетой. Руки — чистые, ухоженные. Костюм — тройка, серый, хорошего сукна, но не нового. На безымянном пальце правой руки — перстень. Простой, без камня, серебряный… или нет? Навык подсказал: не серебро. Другой металл, незнакомый, с лёгким матовым отблеском. Саквояж содержит что-то тяжёлое — стул чуть накренился под весом.
Перстень. Что-то в этом перстне заставляло насторожиться, но понять что конкретно — не получалось. Чутьё говорило «осторожно», жадность вопила «бери, пока дают»,
Ладно, пока пропускаем. Слишком громоздко, слишком рискованно, и вообще он сюда пришёл не за чемоданами, а за карманными деньгами.
Через полчаса наблюдений и изучения толпы Семён выбрал таки цель. Господин в коричневом пальто, с тростью, с бородкой клинышком — типичный средней руки чиновник или управляющий. Шёл из здания, похожего на присутственное место, к остановке трамвая. Ну, может и не трамвая, но как ещё назвать катящийся по рельсам вагончик, набитый людишками?
Кошелёк — в боковом кармане пальто, левом. Это было видно по привычке жертвы периодически прикасаться к карману — проверять, на месте ли. Верный признак того, что там что-то ценное. И верный признак идиота, потому что каждое такое касание — это подсказка, указатель «деньги здесь».
Парень пристроился в поток прохожих, двигавшийся в том же направлении. Расстояние — десять метров. Семь. Пять. Мужчина в коричневом пальто шёл не спеша, трость ритмично постукивала по мостовой. Справа — витрина галантерейной лавки, слева — поток пешеходов. Впереди, метрах в двадцати — остановка, где уже собиралась небольшая толпа ожидающих.
Толпа. Вот оно, комфортное рабочее пространство, прям по ГОСТу и КЗоТу вместе взятым.
Семён ускорил шаг. Три метра до цели. Два. Теперь нужно было дождаться правильного момента — когда мужчина войдёт в зону скопления людей, желающих поскорее уехать. Там, где все толкаются, переминаются с ноги на ногу, спешат занять места, и лишнее прикосновение не вызывает подозрений.
Синий вагончик показался из за поворота. Люди на остановке зашевелились, подались вперёд. Мужчина в коричневом пальто тоже ускорился, убирая газету, которую листал на ходу, во внутренний карман.
Подходящий момент.
Семён вошёл в толпу одновременно с жертвой, оказавшись чуть сзади и левее. Классическая позиция — из-за спины, со стороны кармана. Лёгкая рука запела в пальцах, превращая их в инструменты ювелирной точности. Левую руку использовал как отвлечение: случайно задел локтем, «простите, не заметил». На правой — основная работа.
Контакт длился меньше секунды. Пальцы скользнули в карман пальто — ткань мягкая, подкладка шёлковая, кошелёк лежал неглубоко, — обхватили, потянули. Кошелёк вышел из кармана так, будто сам хотел уйти — без малейшего сопротивления, без единого звука. Правая рука нырнула в рукав куртки, пряча добычу.
— Прошу прощения, — буркнул Семён, уже отступая, растворяясь в толпе. — Затолкали.
Мужчина что-то сказал — Семён не расслышал и не стал слушать. Три шага назад, поворот, и он уже шёл в противоположном направлении, не оглядываясь, не ускоряясь. Просто ещё один прохожий, передумавший ехать, наверное маршрут не тот. Бывает.
За углом, в тихом переулке, он проверил добычу. Кошелёк был приличным — кожаный, с вычурной латунной застёжкой. Внутри — рулевая бумажка, серебряная монета и мелочь. В сумме — два рубля сорок копеек. Живем.
— Поехали, — Семён сунул деньги в свой карман, а кошелёк запихнул в щель между досками ближайшего забора. Оставлять при себе чужие вещи с монограммами — очень так себе идея.
Вторая жертва нашлась минут через двадцать — и была она полюбопытнее первой. Молодой человек, лет двадцати пяти, щегольски одетый, в светлом костюм с выглядывающей из кармана цепочкой, и дурацкой шляпе. Понятно, что все шляпы дурацкие, но эта прям особенно. Шёл не один — рядом вышагивала барышня в розовом, щебетала что-то, активно жестикулируя. Молодой человек слушал, кивал и смотрел на неё так, как смотрят люди, полностью утратившие бдительность по причине, острого спермотоксикоза. Вот и хорошо.
А ещё лучше, что на цепочке часы, в жилетном кармане. Золотые, если Семёнов навык не врал, а они пока не врал…хотя нюанс, конечно, присутствовал, недавно вот убедился. Цепочка тонкая, продёрнута через петлю — достаточно лёгкого рывка, чтобы вытащить. Но рывок — это грубо. Рывок — это звук гарантированно «держи вора! ». Нужно действовать тоньше.
Семён подстроился к паре на встречном курсе. Здесь нужен был другой приём — не из-за спины, а лицом к лицу. Точнее — мимо лица, настолько близко, что дыхание щекочет кожу. Момент, когда двое расходятся на тесном тротуаре, вежливо уступая друг другу дорогу. Полсекунды контакта, максимум.
Расчёт был прост: пара идёт навстречу. Тротуар сужается из-за лотка с какой-то ерундой, выставленного лавочником прямо на проход. Семён идёт им навстречу. Места для троих — нет. Кто-то должен уступить, сместиться, на мгновение оказаться совсем близко.
Барышня в розовом, увлечённая рассказом, сместилась к лотку. Молодой человек инстинктивно шагнул ближе к краю тротуара, пропуская встречного — то есть Семёна — мимо себя. На долю секунды они оказались плечом к плечу, почти вплотную.
Два пальца — указательный и средний — скользнули в жилетный карман, нащупали гладкий металл часов, подцепили крышку. Одновременно большой палец нашёл петлю цепочки и сдвинул её — нужно не рвать, а именно сдвинуть, провернуть через пуговицу, освободить. Рука с добычей нырнула в рукав, и Семён уже шёл дальше, чуть кивнув молодому человеку — спасибо, мол, что уступили.
Часы и впрямь оказались золотыми. На крышке — гравировка, какой-то вензель, буквы переплетались так затейливо, что разобрать не получалось. Внутри — отлично сохранившийся механизм, тикавший ровно и уверенно. Рублей двадцать, если сдать знающему человеку. Может, и больше — зависит от пробы и от того, насколько этот знающий человек не будет жадничать. То есть будет, конечно, жадничать, но насколько сильно.
Окрылённый успехом — двести первый раз напоминая себе, что именно так люди и попадаются, именно когда расслабляются, — Семён решил сделать перерыв. Купил пирожков у лотошника —было теперь за что, сел на лавочку в небольшом скверике и принялся есть, одновременно разглядывая окрестности.
Район был любопытный. Семён это понял ещё раньше, но сейчас, в спокойной обстановке, мог рассмотреть детали.
— Интересно у них, — откусил от пирожка Семён. — Как будто взяли разные эпохи и перемешали в блендере.
«Магия заменила часть технологического прогресса», — неожиданно отозвалась Шиза. — «Зачем изобретать двигатель внутреннего сгорания, если можно создать двигательный артефакт? Зачем прокладывать электричество, если есть Камни? Но есть проблема: артефакты дороги и требуют обслуживания магов. Поэтому — для богатых магия, для бедных — газ и свечи».
— Классовое общество с магическим уклоном. Занятненько.
«Ты ещё не видел, как устроены Великие рода и их вассалы. Строгановы, Шереметевы, Юсуповы — каждый контролирует целые отрасли. У Строгановых, например, — металлургия, оружейное дело и всё, что связано с огнём. Их младшие рода держат заводы, кузницы, литейные цеха. Магия огня в крови — поэтому плавят металл без печей, куют без наковален, режут без резцов. Монополия, по сути — попробуй конкурировать с тем, кто плавит сталь усилием воли».
— А младшие рода — это кто?
«Ветви, ответвления. Бастарды, побочные линии, далёкие родственники, которым дали фамилию и толику родовой магии в обмен на верность. Бывают и принятые под крыло, за определеные заслуги или на перспективу. У каждого Великого рода — десятки таких. Они послабее основной ветви, послабее разительно, но всё равно маги. Каждый такой род — это и подчинённая сила, и источник доходов, и буфер между Великими. Взносы они платят, войну ведут, в обмен получают защиту и покровительство. Считай — феодальная система, только с файерболами вместо мечей».
— Файерболами? — Семён оживился. — В смысле, реально огнём кидаются?
«Строгановы — да. Их фамильная магия — контроль огня. От зажигалки до… ну, ты понял. Чем сильнее маг, тем страшнее применение. Глава рода, говорят, может выжечь целый город, если захочет. Младшие рода, что под ними— послабее, но пару человек поджарить — найдутся умеющие».
— Ага. — Семён доел пирожок и вытер руки о штаны. — А я тут, значит, мелочь по карманам тырю.
Третья цель подвернулась сама, мужчина стоял у табачной лавки, покупал папиросы. Ничего особенного — лет тридцать пять, среднего роста, плотный, в добротном тёмно-синем костюме. Бородка аккуратная, подстриженная, руки в перчатках. На первый взгляд — типичный обитатель этого района, купец второй гильдии или управляющий средней руки. Бумажник во внутреннем кармане, толстый, доступ средней сложности. Можно работать.
Но шестое чувство орало: нет. Нет-нет-нет. Не подходи. Вали отсюда. Быстро.
Семён не послушался. Не то чтобы намеренно проигнорировал — скорее, просто не осознал. Начало движения, уже начатая последовательность действий — подход, выбор угла, расчёт тайминга… нене бросать же из-за всяких глупостей.
Он оказался рядом с мужчиной — на расстоянии вытянутой руки, — когда увидел перстень. Не серебряный, нет — тёмно-красный камень в оправе из незнакомого металла, и камень этот светился. Едва заметно, на грани восприятия, но светился — тёплым, чуть красноватым светом, как уголёк, подёрнутый пеплом.
Рука Семёна, уже скользнувшая к карману жертвы, на долю секунды дрогнула. Он попытался отдёрнуть её, уже начал — и не смог. Потому что мужчина повернул голову и посмотрел прямо на него. Глаза были карие, обычные, ничего особенного — если не считать того, что зрачки в них вдруг сузились до точек, как у кота перед прыжком, а вокруг радужки проступил тонкий оранжевый ободок, цвета расплавленного металла.
— Что ты, — тихо, почти ласково начал мужчина, — делаешь?
Вопрос был риторическим. Семёнова рука застыла в сантиметре от чужого кармана — и мужчина это видел. Видел прекрасно, отчётливо, и по выражению лица было понятно, что он не удивлён. Он был…слегка раздражён. Как человек, которому наступили на ногу в трамвае. Десятый раз подряд.
— Я… — начал Семён.
Не дослушав, мужчина сделал движение рукой — короткое, резкое, словно стряхивал с пальцев воду. Перстень окутался облаком. От его руки к Семёну метнулась волна невыносимого жара, раскалённого воздуха, невидимая, но ощущаемая всем телом разом. Как если бы кто-то открыл дверцу доменной печи в полуметре от лица. Видимо, благословение удачи спасло ему жизнь. Потому что волна прошла не по центру, а чуть левее — на считанные сантиметры промахнувшись мимо. Семён инстинктивно отшатнулся вправо, споткнулся о бордюр — и это падение, нелепое, идиотское, спасло его от второго удара, который прошёл точно там, где была его голова полсекунды назад. Жар опалил левую щёку и ухо. Рукав куртки задымился. Воздух на мгновение стал таким горячим, что обожгло горло при вдохе.
— Стой, — приказал маг, и его голос тоже изменился — стал жёстче, суше, с металлическим призвуком. — Стой, мразь. Я с тобой ещё не закончил.
Но Семён не стоял. Семён бежал. Вскочил с земли, оттолкнулся ладонями от мостовой — ободрал кожу, плевать, заживёт — и рванул в ближайший переулок, узкий, грязный, с каменными стенами по обе стороны. Он нёсся по нему, перепрыгивая через какие-то ящики, уворачиваясь от свисающего с верёвки белья. Сзади раздалось шипение — и стена справа от него почернела, пошла трещинами. Камень раскалился докрасна и лопнул, разбрызгивая горячую крошку. Следующий сгусток пламени, величиной с кулак, пролетел мимо уха и впечатался в кладку с другой стороны. Пахнуло горелым камнем… Откуда он знает запах горелого камня?
«ВПРАВО!» — Ну что, дело серьёзное, и так можно было догадаться, незачем так орать.
Семён всё же не стал спорить, послушно нырнул вправо, в какую-то подворотню, и третий огненный шар разнёс мусорный бак за его спиной. Деревянные обломки мгновенно загорелись, вспыхнули, как пропитанные бензином, рассыпаясь вокруг огненным дождём. Подворотня вела в проходной двор — типичный питерский двор-колодец, как будто перенесшийся из его родного мира. Семён влетел туда на полной скорости и тут же свернул за угол, прижимаясь к стене. Скрытность, вся его надежда только на скрытность. Стать невидимым, стать частью стены, исчезнуть.
Он буквально растворился в тени угла, прижавшись к мокрой кирпичной стене, задержав дыхание, подавив энергетический фон. Насколько получилось, приглушил ауру, делая его невидимым для магического восприятия, хотя — тут Семён не обольщался — для мага посерьёзнее первый ранг скрытности был бы как целофановый пакетик для прожектора.
Ну вот и момент истины. Преследователь не спеша вошёл в подворотню. Как человек, который знает, что жертве деться некуда. Или думает, что знает.
— Я тебя чувствую, — сказал он негромко. — Не прячься. Будет только хуже.
Вор не шевелился. Не дышал. Даже сердцебиение пытался приглушить — бесполезно, конечно, сердце колотилось как бешеное, но вроде бы снаружи это было не слышно. Маг прошёл мимо. В трёх метрах. В двух даже. Семён видел его лицо — спокойное, расслабленное даже. Перстень на руке горел ровным оранжевым светом. Он всё же не видел Семёна. Скрытность работала, маскировка работала — пусть первый ранг, но хватило, хватило против мага, который не ожидал серьёзного сопротивления от уличного воришки. Но «чувствую» — это он не брал на понт. Маг действительно что-то ощущал — мутное, неопределённое, как запах дыма без источника. Он замедлился, повертел головой. Принюхался? Прислушался к чему-то?
— Выходи, — повторил он. — Пока по-хорошему предлагаю.
Перстень вспыхнул ярче. Маг поднял руку, раскрыл ладонь — и воздух вокруг его пальцев задрожал от жара. Похоже, собирался ударить по площади — залить огнём весь двор, как Рыльские заливали «вскипанием крови» целые кварталы. Масштаб другой, конечно, — не квартал, а дворик, — но хватило бы с избытком, чтобы прожарить нахального воришку.
И тут из арки, ведущей на соседнюю улицу, раздался грубый голос, матерная ругань и звук удара.
Двое. Нет, трое. Трое мужиков — здоровых, с лицами… нет, всё же мордами, на которых написано «криминальный элемент». Кривыми печатными буквами написано. Стояли они над чем-то — над кем-то, — наклонившись, деловито обшаривая карманы тела. Неподвижного, со свёрнутой под неестественным углом шеей. Убийцы, обыскивающие труп. Прямо тут, во дворе, средь бела… ну, сравнительно бела дня. Наглость? Безбашенность? Или просто период такой?
Бандиты увидели мага. Маг увидел бандитов. На секунду все замерли.
И маг сделал вывод. Неправильный вывод, самый прекрасный вывод, самый чудесный из всех возможных неправильных выводов.
— Так, — процедил он сквозь зубы. — Значит, не один работаешь.
Он считал, что бандиты — подельники Семёна. Что кража кошелька была отвлечением, а эти трое — прикрытие.
И ударил.
Из ладони вырвался поток ревущего огня. Огненная струя, толщиной в руку, ударила в ближайшего бандита и прошла через него, как раскалённый нож через масло. Человек не успел крикнуть — просто вспыхнул, целиком, мгновенно, словно облитый горючим. Второй дёрнулся в сторону, пытаясь бежать. Маг повёл рукой — поток огня, уже потоньше, проследовал за ним, как садовый шланг, управляемый опытным садовником. Достал, лизнул по спине, одежда вспыхнула. Бандит заорал — страшно, нечеловечески — упал, покатился по земле, пытаясь сбить пламя. Не помогло. Магический огонь — это явно не обычное пламя, его не собьёшь, не затопчешь, он горит, пока не выгорит то, что должно выгореть.
Третий оказался то ли умнее, то ли трусливее — бросил нож и рванул к арке, к выходу. Маг скривился, сжал кулак — и под ногами бегущего полыхнуло. Булыжники мостовой мгновенно раскалились, сапоги задымились, потом загорелись, и бандит упал, воя и хватаясь за ноги. Колдун подошёл ближе и сделал ещё одно движение рукой — небрежное, почти скучающее. Вой оборвался.
Запах… какой запах. Горелое мясо, палёные волосы, сожжённая ткань, раскалённый камень — всё это смешалось в такой коктейль, что желудок чуть не выскочил через рот. Он с трудом подавил рвотный позыв, продолжая вжиматься в стену. Скрытность. Маскировка. Не шевелиться. Не дышать. Не существовать.
Маг постоял над телами — пять секунд, может десять. Посмотрел по сторонам. Принюхался, как раньше, — пытаясь уловить присутствие Семёна. Не уловил. Или решил не тратить время — бандиты были мертвы, «организатор» сбежал, смысла продолжать не было.
Он поправил цилиндр — он не снимал цилиндр всё это время, почему-то это впечатлило больше всего — и пошёл прочь. Неторопливо, как человек, закончивший несложное, но скучное дело. Папиросы он так, кажется, и не купил.
Сема простоял в тени ещё минут пять. Может, десять. Ноги не слушались. Руки тряслись. Во рту — привкус желчи и вкус крови из прокушенной изнутри щеки. Скрытность держалась из последних сил, пожирая силы, — но он не снимал её, боялся, что маг мог оставить какую-нибудь ловушку, следящее заклинание, ещё что-нибудь в этом духе. Наконец решился, вздохнул полной грудью. Чуть не блеванул от запаха — но удержался. Выглянул из-за угла.
Двор выглядел как декорация к фильму про войну. Три тела, полностью обгоревших, и четвёртое, которое бандиты обыскивали. Его огонь почти не тронул, только края одежды обуглились. Семён действовал быстро, стараясь не смотреть на тела, вернее, на то, что от них осталось. Жертва урока выглядела приличнее. Мужчина лет тридцати, довольно упитанный, одет в серый костюм, уже порядком помятый и испачканный. Лицо было обычным, круглым, без особых примет.
Бандиты не успели закончить шмон — огонь помешал, так что Сема вместо них обшарил карманы. В нагрудном — пусто, возможно, вытащили уже. Во внутреннем — тоже пусто. Задний карман… есть. Бумажник, тонкий, кожаный, застёгнутый на кнопку. Внутри — несколько бумажных купюр и россыпь монеток. Он быстро пересчитал: четыре рубля сорок копеек. Негусто для человека в таком костюме, но, возможно, остальное уже забрали грабители, унеся добычу с собой в могилу.
Да и пес с ними. Главное, что внутри пиджака, в отдельном кармашке, лежал паспорт. Серая книжечка с двуглавым орлом на обложке, только орёл был другим, не таким, как Семён помнил по учебникам истории. Ну, или он его плохо помнил… да и пофиг.
Внутри — имя, возраст, место рождения. Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, мещанин, уроженец Вологодской губернии. Проживает… далее адрес, который Семёну ни о чём не говорил. Фотографическая карточка — нечёткая, как все фотографии на паспорт, но достаточная для общего представления. Круглолицый, тёмные волосы, бородка, усы. Обычное лицо. Из минусов — не слишком похож, ну да дарёному коню, как говорится…
Семён посмотрел на карточку. Потом посмотрел на мёртвеца. Потом — снова на карточку.
Антон Зимин мёртв. Его документы — в руках у Семёна. Мертвеца найдут рано или поздно, но без документов опознание затянется, особенно если он не местный, а из Вологды. А за это время…
«Умный ход», — одобрила Шиза. — Без бумажки ты букашка, а с бумажкой…
— А с бумажкой я Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, мещанин. Проблема в том, что мне пятнадцать на вид, и на фотке — взрослый мужик с бородой.
«Маскировка».
— Маскировка, — подтвердил Семён. — Первый ранг. Обмануть случайного наблюдателя. Вопрос — хватит ли для того, чтобы соответствовать фотографии в паспорте?
«Зависит от того, насколько внимательно будут смотреть. Для простой проверки — если городовой просто глянет на физиономию и на фото — может хватить. Для серьёзной проверки с пристрастием — нет».
— Ну и ладно, авось пронесёт. Не впервой.
Он сгрёб всё найденное в карманы. Бумажник, паспорт, монеты. Часы из предыдущей добычи. Кошелёк тоже прихватил. Последнее, что он сделал перед уходом, — посмотрел на одежду мёртвеца. Серый костюм. Размер… да, размер был другой, значительно больше, Зимин-то был мужик немаленький. Но пиджак… пиджак можно ушить. Или нет, нельзя, не умеет. Рубашка — белая, чистая, с воротничком — тоже великовата, но, подвернув рукава и заправив поглубже, сойдёт. Штаны совсем мимо, разница в размере слишком очевидна. Разве что на продажу.
Семён снял рубашку и пиджак. Чуть подумав, и штаны тоже снял. Руки работали, а мозг старательно отключал эмоции. Первый раз он раздевал покойника, и хотелось бы, чтоб последний, — но выбора не было. Его собственная одежда после всего этого выглядела совсем уж плохо. Левый рукав куртки прожжён насквозь, на спине — подпалина, сама куртка и без того была не вершиной портновского искусства, а теперь и вовсе… Одежду он скатал в узел и сунул подмышку. Надевать здесь — глупо, слишком заметно. Переоденется в другом месте, в безопасности. Напоследок оттащил тело к начинающей разгораться непонятной дощатой постройке во дворе, ещё и пылающих обломков баков подбросил — чтобы совсем уж затруднить опознание. Антону то уже без разницы.
До своей каморки в Коломенской он добрался за час, несмотря на усталость и стресс не забывая скрываться и путать следы. Проверил сигналки, вошёл, запер дверь и только тогда позволил себе сесть. Вернее — рухнуть на топчан и минуты три просто лежать, глядя в потолок и тяжело дыша.
— Ну, — наконец выдавил он. — Как-то так.
«Как-то так», — согласилась Шиза.
— Этот урод. Он меня запомнил?
«Вряд ли. Он видел тебя секунду, может две. Потом ты убежал, потом он был занят бандитами. Лицо — размыто маскировкой, одежда — стандартный оборванец. Тысячи таких. Если будет специально искать — может и найти, по магическим следам, по ауре. Но зачем ему? Карманник, один из тысяч, даже щипнуть не успел. Убил троих — честь отстоял, удовлетворение получил. Проехали».
— А если не проехали? А если маги обмениваются ориентировками, типа «внимание, в районе Садовой работает щипач»?
«Не обмениваются. Слишком горды для этого. Младший род — тем более, они вообще предпочитают решать проблемы на месте, без привлечения внимания. Признать, что какой-то босяк чуть не обчистил мага — это позор похуже потери кошелька».
Вроде бы логично. Семён немного успокоился. Немного — потому что полностью успокаиваться не стоило. Встреча с огненным магом показала, насколько он уязвим. Вся его «система» — навыки, скрытность, маскировка, лёгкая рука — работала великолепно против обычных людей. Против мага она смотрелась откровенно бледно. Убежать получилось, спрятаться получилось. Но если бы не благословение удачи — первый же удар всё закончил бы. И никакой оберег исцеления не помог бы.
Ладно. Уроки усвоены, запоздалый умняк включён, выводы сделаны.
Семён достал паспорт и разложил его на коленях, рядом с огарком свечи. Фотографическая карточка Антона Петровича Зимина смотрела на него круглым мутноватым лицом с аккуратной бородкой и усами.
— Двадцать семь лет, — пробормотал Семён, разглядывая своё отражение в осколке зеркала, подобранном на помойке ещё в первую неделю. — А мне… ну, телу… пятнадцать. Ну, может, шестнадцать с натяжкой, семнадцать, если откормить как следует. Разница — лет десять минимум. Это серьёзно.
«Маскировка первого ранга не даёт полноценной метаморфозы», — напомнила Шиза. — «Ты можешь скорректировать черты, но не перекроить лицо целиком. Вопрос в том, насколько тщательно будут сравнивать».
— Фотография нечёткая. Контраст низкий, детали смазаны. На карточке можно разобрать общие контуры — форму лица, наличие бороды и усов, примерные пропорции. Мелкие детали… нет, мелких деталей не видно.
В принципе, должно хватить перераспределения визуальных акцентов. Сместить линию бровей чуть ниже, напрячь определённые мышцы, чтобы скулы стали рельефнее, а щёки — чуть более полными. Прищурить глаза — совсем немного, на долю миллиметра, — и лицо сразу кажется старше. Фотография была паршивого качества, и это спасало. Если Семён сможет создать иллюзию бороды, если сможет добавить лицу «тяжести», если сможет визуально увеличить рост за счёт выпрямленной спины и расправленных плеч…
Он работал долго. Минут сорок, может, час. Энергия уходила — не критично, но заметно. Маскировка требовала постоянной подпитки, постоянной концентрации на удержании «образа». Навык помогал, автоматизируя часть процессов, но ощущение было как если бы он одновременно играл на пианино, жонглировал тремя мячами и читал вслух «Войну и мир» задом наперёд — то есть в принципе возможно, но предельно утомительно.
Результат был далёк от идеала, но для начала неплох. Семён посмотрел в осколок зеркала и увидел… кого? Не себя. Но и не Антона Зимина, даже близко, даже не то среднее. Лицо стало чуть шире — за счёт напряжения определённых мышц и хитрого перераспределения теней. Лёгкая тень на подбородке и над верхней губой — навык маскировки заставил волоски, едва пробивающиеся щетиной, визуально уплотниться. Не борода, нет, скорее лёгкая небритость — но при беглом сравнении, при плохом освещении… сойдёт? Сойдёт. Наверное. Может быть. Плюс-минус.
— Если очень быстро показывать и сразу убирать, — оценил он работу, — то ещё ничего. Если смотреть пристально — вообще нет.
Переодевание заняло гораздо меньше времени, чем маскировка. Рубашка Зимина оказалась великовата — ну да, мужик был покрупнее, — но, заправленная в штаны и подвёрнутая в рукавах, выглядела более-менее прилично. Пиджак сидел мешком, это правда, — но в этом районе, в этом сословии, идеальная посадка одежды была скорее исключением, чем правилом. Люди покупали «на вырост» или донашивали за старшими братьями, и лёгкая мешковатость была нормой. Вот штаны оставались проблемой. Свои — рваные и прожжённые. Зиминские — великоваты настолько, что пришлось бы подворачивать на полметра, а такое даже в этом месте вызвало бы вопросы. Значит, опять нужен старьёвщик. На рынке в Коломенской Семён видел лавку, торгующую подержанной одеждой, которой заведовал дед настолько древний, что казался ровесником самого города. Дед этот менял, покупал, продавал и, судя по всему, при случае мог скупить и… всякое, не задавая лишних вопросов.
Лавка старьёвщика располагалась в проходном дворе, в бывшей дворницкой, которую кто-то когда-то переоборудовал, навесив на дверь кривоватую жестянку с надписью «Покупка и продажа платья, обуви и прочаго». Дед сидел за импровизированным прилавком, который представлял собой дверь, положенную на два бочонка, и был занят важным делом — ковырял в ухе обрезком проволоки, меланхолично разглядывая потолок. Увидев посетителя, дед не изменился ни в лице, ни в позе, ни в занятии — только глаза переместились с потолка на Семёна и обратно. Оценил, значит, и не впечатлился.
— Здрасьте, — Семён остановился у порога, осматривая помещение.
Главным в лавке, однозначно, был запах — концентрированная история жизни сотен людей, впитавшаяся в их одежду и теперь медленно выпаривающаяся в тесном помещении. Пот, табак, мыло дешёвое, сало, капуста, ещё что-то неопределимое. Вешалки на стенах были забиты тряпьём так плотно, что стен за ними не угадывалось вовсе. На полу — коробки с обувью, свёрнутые в рулоны штаны, стопки рубах. В углу — ворох шинелей и пальто, на вид вполне приличных, если не знать, откуда они взялись. А лучше и правда не знать.
— Мне штаны нужны, — сказал Семён. — И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, — он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.
Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.
— Есть всё, — голос был хриплый, но бодрый. — Вопрос — за сколько потянешь.
— За сколько скажешь, дед, если по совести.
Дед хмыкнул. По совести — это было смешно, и оба это понимали.
— Штаны рабочие, крепкие, почти новые — полтинник. С виду почти новые — ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха — двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… — дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. — Размерчик твой… погоди-ка.
Он закопался в ворох обуви и через минуту извлёк пару сапог — кожа потрескавшаяся, но целая, подмётки латаные, зато по ноге. Семён примерил — чуть великоваты, но не критично. С портянками — если он правильно помнит, как портянки наматываются. А говорили, зачем всякую дичь на ютубчике смотреть… вот за этим.
— Сапоги — рубль двадцать. Других таких нету, а эти офицерские, между прочим.
Офицерские. Ну да. А дед — отставной генерал-фельдмаршал конных водолазов. Впрочем, спорить было бессмысленно — навык кражи подсказывал, что реальная цена сапог максимум рубль, но торговаться тут нужно по-другому.
— Рубль ровно, — Семён выложил на стол свой прожжённый куртец и зиминские штаны. — И это в придачу беру. Штаны хорошие, только размер большой, перепродашь легко. Куртка — ну, подлатать надо, зато ткань крепкая.
Дед взял штаны, пощупал, потянул швы. Куртку повертел, сунул палец в прожжённую дыру, хмыкнул.
— Палёная.
— Упал на костёр.
— Угу. На костёр. — Дед был просто олицетворением мема «ну давай, раскажи мне». — Штаны возьму за двадцать. Куртку — за десять. Итого с тебя девяносто копеек доплаты за всё, включая рубашку.
— Тридцать.
— Восемьдесят.
— Пятьдесят, и я уйду довольный.
— Семьдесят пять, и ты уйдёшь одетый, — дед оскалился, продемонстрировав удивительно целые для его возраста зубы. — А довольный или нет — это уж твои проблемы.
— Идёт.
Семён переоделся прямо здесь — не то чтобы стесняясь, но следил, чтобы дед не слишком пялился на шрамы и особенно на клеймо. Рубашка села нормально, штаны — тоже, после того как подтянул пояском из верёвки, любезно предоставленным… за дополнительные две копейки. Жук. Сапоги скрипели при ходьбе, но тоже в целом приемлемо. Пиджак Зимина Семён решил оставить — великоват, но в целом приличный, и выкидывать было жалко. Правда, носить поверх рубашки с верёвочным пояском — это, конечно, слегка перебор.
— Дед, — Семён замялся, подбирая слова. — А вот ежели у человека вещица имеется… ну, приличная вещица… допустим… и нужно бы её пристроить без лишних вопросов. Куда посоветуешь?
Дед перестал перекладывать тряпьё. Повернулся медленно, посмотрел на Семёна из-под кустистых бровей.
— Вещица, значит.
— Вещица.
— Дорогая.
— Допустим.
Пауза длилась секунд десять — целая вечность. Семён чувствовал, как дед взвешивает: стоит ли связываться, кто этот парень, не подстава ли. Старьёвщик жил в этом бизнесе явно не один десяток лет и знал, наверное, каждого барыгу в радиусе пяти вёрст. Но знать — одно. Рассказывать незнакомому юнцу — совсем другое.
— Ну, допустим, — наконец сказал дед, — то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. — Помолчал и добавил: — Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.
— Спасибо, Кузьмич.
— Не за что. — Дед уже снова ковырялся в ухе. — И аккуратней там, Апраксин — место такое. Всякие ходят.
«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.
До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это — по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него — идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.
Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому — вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым — лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову — плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей — чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.
— Годится, — оценил себя в зеркале.
Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.
Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.
— Обожаю шопинг, — оценил Семён.
Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.
Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.
— Добрый день, — сказал Семён.
— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?
— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.
— Покажите.
Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.
Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.
— Золото пятьдесят шестой пробы, — наконец сказал часовщик. — Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо — заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… — он помедлил, — гравировка именная.
— И?
— И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.
— Сколько?
Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна — прямо, оценивающе.
— Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения — могу дать восемь.
— Десять, — сказал Семён.
— Восемь.
— Десять. — Семён позволил себе чуть улыбнуться. — Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять — это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.
Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может — знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.
— Девять.
— Десять.
— Девять с полтиной. Это моё последнее слово, молодой человек.
— Десять, — повторил Семён. — Механизм «Мозер», сам же сказал. Ход идеальный. Десять.
Часовщик снова посмотрел на часы. Потом — на Семёна. Вздохнул. Тяжело, как человек, расстающийся с кровными рубликами.
— Десять, — сказал он. — Но только потому, что от Кузьмича.
Семён протянул руку. Часовщик пожал её — рукопожатие было сухим, коротким, деловым. Отсчитал деньги — бумажки и серебро, аккуратно разложил на прилавке. Десять рублей ровно. Целое состояние по семёновым меркам. Он не жил так богато с момента попадания в этот мир.
— Спасибо за сотрудничество, — Семён сгрёб деньги в карман.
— Взаимно, — часовщик уже убирал часы в ящик. — Если ещё будут… подобные предметы — заходи.
Намёк был прозрачнее некуда, так что Семён кивнул и двинулся к выходу.
Беда случилась через тридцать шагов от лавки.
Семён успел пройти мимо букиниста, задержавшись у лотка с подержанными журналами. Повод задержаться был, кстати, весомый — хоть Playboy, похоже, не особо котировался в имперском Петербурге, но «La vie parisienne», например, не сказать что уступал. Да и Der Junggeselle очень даже неплох был… ну да, немцы всегда знали толк. Уже почти решился выделить из и так скромного бюджета на культурные расходы, но жаба оказалась сильнее. Чтоб легче было бороться с искушением, свернул за угол торгового ряда и оказался в узком проходе между двумя павильонами — таком узком, что двое разойтись могли, только боком повернувшись. Там его и ждали.
Двое. Один — сзади, в двух шагах. Второй — впереди, перекрывая проход. Такие здесь водились стаями, как крысы на помойке. Тот, что впереди, был здоровый, с квадратным лицом и сломанным носом. Тот, что сзади — помельче, повёрткий, с бегающими глазками.
— Не шуми, парень, — сказал квадратнолицый. — Отдай, чего в лавке получил, и разойдёмся.
Следили. Стояли у лавки, видели, как он выходил, прочитали по лицу, что сделка была удачной. А может, наводка от кого-то из рыночных — здесь у каждого свои глаза и уши. Скупщик тоже мог, кстати… не слишком вероятно, но мог.
Бежать — некуда. Проход узкий, спереди — здоровый, сзади — вёрткий. Через проход не проскочить, а вернуться — тоже не факт, что прокатит. Драться он не умеет. Никогда не умел, в обеих жизнях. В прошлой — потому что комплекция с физподготовкой не позволяли, в этой — потому что боевых навыков не завезли. Но вот с телосложением-то сейчас всё гораздо лучше. Против настоящих бойцов не прокатит, а вот против двух гопников…
— Мужики, у меня ничего нет, — Семён поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — Вы ошиблись.
— Не хочешь, значит, по-хорошему, — вёрткий сзади шагнул ближе.
Здоровый сделал шаг вперёд. В руке блеснуло что-то — нож? Нет, заточка — расплющенный гвоздь, примотанный к деревяшке. Дёшево и сердито, но дырку в боку сделает без проблем.
Семён не думал. Тело решило само. Он рванулся вперёд — не на урку, а на стену слева. Ноги оттолкнулись от земли, правая нога встала на выступ кирпичной кладки — полтора метра от земли, — и он перелетел через здоровяка, оттолкнувшись от стены, как от трамплина. Приземлился за спиной грабителя, чуть не потеряв равновесие — сапоги скользнули по мокрым камням, но тело само скомпенсировало, сместив центр тяжести.
Мордастый крутнулся, выставив заточку. Быстро — для обычного бандита, медленно — для семёнова восприятия, которое разогналось так, что окружающий мир будто увяз в киселе. Он видел руку с заточкой, видел траекторию удара, видел удивление на лице грабителя — не ожидал такого от тощего пацана.
Семён перехватил руку с заточкой — за предплечье, обеими руками, — и дёрнул вниз, одновременно шагнув в сторону. Движение было корявым, неумелым, никакой техники — но квадратный не смог вырваться, а инерция собственного замаха протащила его вперёд, и он со всей дури впечатался мордой в ту самую стену, от которой Семён только что оттолкнулся. Хрустнуло, нос — и так сломанный — сломался повторно. Гопник взвыл и осел, хватаясь за лицо.
Вёрткий, увидев такое дело, вместо того чтобы отступить, наоборот, кинулся вперёд, выхватив откуда-то кастет. Семён не стал выходить на честный бой, даже не стал уворачиваться — просто рванул назад, в тот проход, откуда пришёл. Проход кончился, начались торговые ряды. Народ, суета, крики. Семён нырнул в толпу, сбросив скорость и мгновенно перестроившись. Только что бежал — и вот уже идёт, неторопливо, руки в карманах, плечи ссутулены. Маскировка выручала — энергии не хватало на полноценный образ, но чуть сместить акценты, чуть изменить посадку головы, чуть по-другому ступать…
Он свернул между лотками, прошёл мимо толпы, глазеющей на какого-то фокусника, проскользнул под навес и вышел с другой стороны ряда. Обернулся.
Вёрткий стоял в пяти метрах — крутил головой, пытаясь найти жертву в толпе. Его взгляд скользнул по Семёну — и скользнул мимо. Не узнал. Не узнал, потому что тот, за кем он бежал — бежал в пиджаке и определённой манере двигаться, а этот — сутулый парень без пиджака, руки в карманах, шаркает ногами. Другой человек. Пиджак, кстати, Семён скинул прямо на бегу, как только нырнул в толпу — навык подсказал, что смена силуэта путает преследователя лучше любого другого финта. Пиджак валялся где-то между лотками. Жалко, конечно, но в карманах пиджака не было ничего ценного — деньги он ещё в лавке переложил в штаны.
Неудачливый грабитель ещё покрутился минуту — и ушёл. Видимо, решил, что овчинка выделки не стоит, или побежал проверять подельника. Семён подождал ещё пять минут, потом десять — и тихо растворился в рыночной толпе. Руки тряслись. Колени подгибались. Костяшки правой руки были ободраны до крови — об стену, видимо, когда грабителя тормозил. Ссадины затягивались на глазах, но дрожь не унималась.
— Штопаный крот, — выдохнул Семён, привалившись к стене какого-то сарая на задворках рынка. — Это что сейчас было?
«Ты подрался», — с некоторым капитанством констатировал Шиза.
— Я не умею драться, ты же знаешь!
«Тело плюс навыки. Скрытность даёт не только умение прятаться — она даёт понимание пространства, позиции, дистанции. А кража — точность движений рук. Сложи это вместе, добавь физические характеристики выше среднего — и получишь человека, который не боец, но удивительно скользкий противник. Попробуй поймать смазанную маслом свинью».
— Красивая метафора. Я тронут.
«Всегда пожалуйста».
Семён отдышался, проверил деньги — всё на месте, десятка в кармане штанов. Ещё мелочь — от зиминского кошелька и предыдущей добычи. Итого — рублей двенадцать с лишним, если округлить. Серьёзная сумма, но и тратить есть на что. Вот пиджака было жалко. Без верхней одежды в здешнем климате — не вариант, осень в разгаре, по ночам уже подмораживает. Да и вид без пиджака слишком уж босяцкий для того, что он задумал.
Следующие полтора часа Семён потратил на то, что мысленно окрестил «операцией гардероб». Суть была проста: купить одежду в нескольких разных местах, чтобы ни один торговец не мог составить полное описание его нового облика. Паранойя? Она самая. Но лучше паранойя, чем допрос в участке с объяснениями, почему на тебе вещи трёх разных покойников и одного обокраденного купца.
В лавке на Садовой — картуз, серый, неприметный, десять копеек. В рядах у Гостиного двора — пальтишко, потрёпанное, но тёплое, с целыми пуговицами и без видимых дыр, рубль. На развале у моста — жилетка в полоску, двадцать копеек, и шарф, шерстяной, коричневый, пятнадцать. В каждом месте он выглядел немного иначе — то с поднятым воротником рубашки, то без, то сутулясь, то выпрямив спину. Нигде не задерживался, нигде не торговался дольше минуты. Пришёл, купил, ушёл. В результате получил новый, полностью собранный образ, по всем заветам инстаграмных стилистов. Картуз, рубашка, жилетка, пальто, штаны, сапоги, шарф. Ничего яркого, ничего запоминающегося. Типичный мелкий служащий или приказчик средней руки — из тех, что тысячами населяли петербургские доходные дома, каждое утро ходили на службу и каждый вечер возвращались обратно. Незаметные, неприметные, никому не интересные.
Идеально.
Переодевался в подворотне — нашёл тихий двор, проверил, что никого нет, быстро сменил одежду. Старую — то есть купленную у Кузьмича рубашку и штаны — скатал в узел и сунул в приобретённый тут же, за пятак, холщовый мешок. Пригодится — не пригодится, выбросит. Мешок с барахлом, кстати, неплохой элемент образа: студентик, который тащит домой стирку.
— Так, — Сема остановился на углу, оглядывая улицу. — Дальше у нас что?
Дальше — больше. В смысле, нужно было решать вопрос с жильём. Задолбало ныкаться по развалинам, как последний бомжара, хотелось нормального жилья. С дверью, которая запирается. С крышей, которая не протекает. С адресом, который можно назвать, если понадобится. Но для этого нужно было стать кем-то, кому хозяйка доходного дома сдаст комнату, не задавая лишних вопросов.
Нужно было усилить маскировку. И если магических — или системных, чем они отличаются, попаданец пока не понял, — методов недостаточно, то нужен был, например, реквизит.
Мысль пришла сама собой.
Театр. Ну, там где грим, парики, накладные усы. Педиковатые интеллигенты, любители повыпендриваться. Мэри Поппинс, наверное, тоже имеется.
Театров в городе — столице Российской Империи, как-никак, пусть и альтернативной — было немало. Семён знал про Мариинский, про Александринский, слышал краем уха про какие-то ещё. Лично в подобных заведениях он бывал только в детские и подростковые годы, в рамках безуспешных попыток повысить культурный уровень школоты, и вынес оттуда стойкое убеждение, что все эти любители театра, оперы и балета просто выпендриваются. Хотя нет, была ещё попытка произвести впечатление на одну возвышенную особу, но особа всё равно не да… в смысле, безуспешная попытка. Но теперь он компенсирует этот облом.
Для задуманного нужен был не самый дешёвый и не самый маленький — чтобы имелись нормальные гримёрные с нужным реквизитом и чтобы затеряться в толпе было легче.
Расспросы заняли ещё полчаса. Спросил у мальчишки-газетчика, где сегодня дают спектакль, получил перечень из пяти мест. Подслушал разговор двух дамочек о том, что в «Суворинском» сегодня премьера, а билеты ещё есть, представляете, какой позор для труппы. Уточнил у извозчика, далеко ли до Фонтанки, и получил в ответ подробное описание маршрута, сдобренное рекомендациями по питейным заведениям в округе.
Суворинский театр, значит. Судя по обрывкам информации — публика там разношёрстная, цены доступные, порядки должны быть свободнее. Сегодня премьера — значит, суета, много людей, много отвлекающих факторов. И — вечерний спектакль, после окончания здание будет пустым… если, конечно, обязательные для богемы пьянки и оргии не проводятся прямо на рабочем месте.
Билет в верхнюю галерею — вроде бы именно это называли «галёрка» — стоил двадцать копеек. Самый дешёвый вариант, места на лавках без номеров, вид на сцену как из бинокля, поставленного наоборот, — то есть не видно вообще нифига. Ну так и Семён шёл не за зрелищем.
— Один на галерею, — он протянул монеты кассирше. — На сегодня.
Кассирша — усталая тётка с пучком на голове — взяла деньги, выдала билет — клочок серой бумаги с номером и печатью.
— Спектакль в семь. Не опаздывайте.
— Конечно не опоздаю.
До семи оставалось три часа, потраченные на рекогносцировку. Он обошёл здание театра по периметру, держась на расстоянии, но не теряя его из виду ни на секунду. Сначала внешний круг — противоположная сторона улицы, где можно остановиться у витрины, сделать вид, что разглядываешь товары, а самому сканировать фасад. Потом круг ближе — перешёл дорогу, присел на скамейку в сквере напротив, развернул газету, но взгляд поверх неё скользил по каждому окну, каждой двери, каждой детали. Карнизы, водосточные трубы, пожарные лестницы, чёрные ходы. Всё, что может стать путём внутрь или наружу. Здание было старым, но ухоженным. Не слишком большое, на шестьсот—семьсот мест, как и говорил заказчик. Три этажа: партер, бельэтаж, галерея. Семён мысленно наложил на фасад сетку координат, распределяя помещения по этажам. Партер — большие окна внизу, почти вровень с тротуаром, но за ними наверняка фойе, гардероб, буфет. Бельэтаж — окна поменьше, более изящные, с лепниной, там ложи и, возможно, кабинеты администрации. Галерея — совсем узкие окошки под самой крышей. Служебный вход — со двора, через неприметную дверь. Гримёрные, скорее всего, на первом или втором этаже, рядом со сценой.
К шести тридцати у входа начала собираться публика. Вошёл с первой волной — не слишком рано, не слишком поздно. Отдал билет капельдинеру, поднялся по крутой лестнице на галерею. Народу здесь было негусто — человек двадцать, в основном студенты, несколько пожилых дам и парочка подозрительных типов, которые пришли сюда явно не ради искусства.
Спектакль был… ну, он был. Сема не запомнил ни названия, ни сюжета — какая-то драма, мужчина в мундире декламировал монологи, женщина в белом платье заламывала руки, статисты изображали толпу. Играли, в общем, как играли — без магии и спецэффектов, что даже разочаровало, он всё-таки ожидал… чего-то, да хотя бы летающих подсвечников. Но нет, всё было на уровне представления в родном ТЮЗе, пожалуй, даже ещё более уныло.
Впрочем, ему было не до сцены. Пока вокруг вздыхали и ахали, пока дамы в соседней ложе прижимали руки к груди, а кавалеры с важным видом кивали в такт музыке, примеряясь всё к той же груди спутниц, Семён изучал здание изнутри. Это было не просто любопытство — это был инстинкт, въевшийся в подкорку вместе с новыми навыками, ведь любое помещение, в которое ты вошёл, может стать местом засады, погони или спасения. Запоминать нужно всё, каждую деталь.
Он сидел в кресле, делая вид, что смотрит на сцену, но на самом деле его глаза сканировали зал сектор за сектором. Вон там, слева, служебный проход — замаскирован под стену, но табличку с надписью «Служебное помещение» не скроешь, если знать, куда смотреть. Вон там, справа, два выхода в фойе — один занавешен тяжёлой портьерой, другой открыт, там стоит капельдинер с программками. Между ними — лестница на балкон, узкая, крутая, с коваными перилами. Если что, по ней можно быстро подняться или спуститься, но шумная — ступени деревянные, скрипят.
Запоминал расположение дверей, коридоров, лестниц. Мысленно рисовал карту, накладывая её на реальность. Главный вход — парадный, но на виду у всех. Два боковых выхода из партера — ведут в фойе, оттуда на улицу, но там всегда толпятся зрители. Зато вот та дверь в глубине ложи — скорее всего, ведёт в коридор, который соединяет все ложи и, возможно, выходит к служебным помещениям.
Отмечал, где стоит охрана, где — капельдинеры, где — просто тёмные углы, в которых можно спрятаться. Охрана была — двое здоровенных лбов у входа в партер, ещё один прогуливался по фойе, делая вид, что любуется картинами. Капельдинеры — пожилые мужчины и женщины в форменных жилетках — стояли у каждого входа, но смотрели в основном на билеты, а не на лица. Их задача — проверить, что ты пришёл, а не что ты уходишь.
Под лестницей на балкон — ниша, где стоял большой фикус в кадке. Между колоннами в фойе — пространство, куда не доставал свет люстр. В конце коридора, ведущего к уборным, — тупичок, заставленный какими-то ящиками. В случае чего — можно переждать, перевести дух, сменить облик.
Во время антракта Семён не пошёл в буфет, как все нормальные люди. Вместо этого он прошёлся по этажам — якобы в поисках того самого буфета, но на самом деле методично исследуя каждый закоулок. Навык скрытности подсказывал: в толпе ты незаметен, если двигаешься с той же скоростью, что и все, и с таким же отсутствующим выражением лица. Люди видят цель, а не того, кто рядом.
Он поднялся на второй ярус, прошёл мимо дам, обсуждающих последние сплетни, мимо мужчин, курящих в специальной комнате, мимо парочек, уединившихся в нишах.
И нашёл то, что искал: служебную дверь за кулисы, замаскированную портьерой. Тяжёлая бархатная ткань, такая же, как на окнах, скрывала неприметную деревянную дверь в конце коридора, который, казалось, вёл в тупик. Если не знать, пройдёшь мимо — решишь, что там просто стена. Но Семён заметил, что портьера чуть колышется, хотя рядом нет окна, — значит, за ней либо сквозняк, либо проход.
Он оглянулся — никого. Шагнул к портьере, отодвинул край. Дверь. Обычная, крашеная, с латунной ручкой. Он нажал на ручку — заперто. Но замок был такой, что Семён мысленно хмыкнул. Защёлка. Самая обычная, простейшая защёлка, которую можно открыть ногтем. Заодно проверил чёрный ход. Тот нашёлся в самом конце фойе, за очередной портьерой, ведущей, казалось бы, в чулан. Семён толкнул дверь — заперто. Замок чуть серьёзнее — врезной, с язычком, но тоже без фокусов. Обычный английский замок, который он вскроет за минуту, если понадобится. Запасной путь отступления, значит.
Он выглянул в окошко рядом с дверью — чёрный ход вёл в узкий переулок, заставленный мусорными баками. Там было темно, грязно и, главное, пусто. Если рвануть туда, а потом нырнуть в лабиринт дворов — можно оторваться от любой погони.
Спектакль закончился в десять с чем-то. Публика потянулась к выходу — галёрка пустела первой, потом бельэтаж, потом партер. Семён, разумеется, к толпе не присоединился. Вместо этого он нырнул в дальний угол галереи — туда, куда не смотрели ни зрители, ни служители, ни запоздалые уборщицы. Там, за последним рядом лавок, была ниша, образованная выступом стены, наполовину закрытая пыльной портьерой.
Сема заметил эту нишу ещё в антракте. Теперь настало время проверить теорию практикой.
Ниша была крошечной — сидеть нельзя, только стоять, прижавшись к стене спиной, лопатками, затылком. Сантиметров сорок в глубину, метр в ширину. Тесная, душная, пахнущая старой пылью и, кажется, мышами. Зато — не видно ни со стороны прохода, ни с лестницы. Никто не заглядывает в такие углы. Никто не думает, что там может прятаться человек.
Встал в нишу, вдавился в стену так сильно, словно хотел стать её частью. Натянул портьеру — тяжёлую, бархатную, когда-то бордовую, а теперь выцветшую до грязно-розового. Ткань упала, скрыв его от внешнего мира, оставив только узкую щель на уровне глаз, через которую можно было наблюдать. И замер.
Активировал скрытность на минимум. Он уже успел изучить этот навык — полноценное включение сжирало энергию, оставляя после себя слабость и головокружение. Но лёгкая, фоновая работа позволяла оставаться незамеченным, пока сам не шевелишься. Чувствовалось, как навык обволакивает его, приглушает тепло тела, замедляет сердцебиение, делает дыхание почти незаметным. Теперь он был не человеком в нише, а просто тенью за портьерой, просто сгустком темноты, на который никто не обратит внимания.
Через минуту зал опустел окончательно. Семён слышал, как стихают шаги на лестницах, как затихают голоса, как где-то внизу хлопают двери. Потом наступила тишина, которую нарушали только далёкие звуки улицы да скрип старого дерева.
Началось самое сложное — ждать.
Семён стоял неподвижно, чувствуя, как затекают мышцы, как немеют ноги, как сводит спину от напряжения. Навык терпения, которого у него не было, но который теперь был частью него, нашёптывал: дыши ровно, расслабляйся внутри, не думай о неудобстве. Преврати боль в фоновый шум. Ты можешь стоять так часами. Ты уже стоял.
Звуки пустеющего театра: шаги, голоса, хлопанье дверей. Потом — тишина. Потом — ещё шаги, но уже другие, деловитые: уборщица? сторож? Скрип половиц, звук ключа в замке. Проверка помещений? Шаги приблизились к галерее, задержались на лестнице — потом удалились. Не проверил. Или проверил — но бегло, лампой мазнул, убедился, что никого нет, пошёл дальше.
Визитер ждал. Час. Полтора. Системные часы перевалили за полночь. Театр затих окончательно. Где-то далеко, внизу, ещё горел свет — видимо, сторожка, — но ни шагов, ни голосов.
Пора.
Он выбрался из ниши, размял затёкшие ноги. Ночное зрение включилось автоматически, раскрасив темноту привычными чёрно-белыми оттенками. Галерея — пустая. Лестница — пустая. Второй этаж — пустой, только где-то капает вода из подтекающего крана.
Служебная дверь за портьерой поддалась с первой попытки — защёлка щёлкнула и отъехала в сторону. За дверью — узкий коридор, пахнущий пылью, краской и чем-то… чем-то ещё. Декорации, грим, костюмы — этот запах ни с чем не спутаешь, наверное его и можно назвать запахом театра. Он двигался медленно, останавливаясь через каждые несколько шагов, прислушиваясь. Тишина.
Первая дверь — реквизиторская. Внутри — хаос: бутафорские мечи, короны из папье-маше, щиты с драконами, плащи, парики на деревянных болванках. Парики! Семён замер, жадно оглядывая стеллажи. Парики были разные — длинные, короткие, рыжие, чёрные, седые. Женские, мужские. Он снял с болванки мужской, тёмный, аккуратно подстриженный — подержал в руках, примерил. Великоват, но при помощи шпилек — а шпильки тут же, в коробке на полке, — можно закрепить. Ещё один парик, посветлее — на всякий случай. Бороду — накладную, на клею, в картонной коробочке с надписью «Борода крестьянская №3». Усы — три пары, разного фасона, от тонких щёгольских до широких гусарских.
Вторая дверь — гримёрная. Вот оно, зачем он терпел эту скучную дичь на сцене. Столы с зеркалами, освещённые… сейчас не освещённые, но плевать, ночное зрение справлялось. На столах — баночки, коробочки, тюбики. Грим театральный, разных оттенков. Пудра. Румяна. Что-то тёмное — для бровей? Клей для накладных элементов — вот он, флакон с мутной жидкостью и характерным запахом.
Семён работал быстро, но аккуратно, брал не всё подряд — только то, что нужно. Парики — два. Бороду и усы — по комплекту каждого. Грим — набор из пяти баночек, охватывающих диапазон от бледного до смуглого. Клей — два флакона. Пудру. Карандаш для бровей. Кисточки — пару штук. Всё это уместилось в тот самый холщовый мешок, где уже лежала старая одежда. Мешок потяжелел, но не критично.
На выходе из гримёрной вор задержался. На столе лежала потрёпанная книга — «Руководство по театральному гриму для начинающих актёров и любителей, составленное П. Н. Орленевым», — и сунул её в мешок. Пригодится.
Покидал театр через чёрный ход — замок поддался быстрее, чем защёлка, что казалось нелогичным, но к нелогичности мироздания попаданец уже привык… ещё до того, как стал попаданцем, собственно. Дверь вела во двор, двор — в переулок, переулок — на набережную. Ночной воздух ударил в лицо, и Семён вдохнул полной грудью. Адреналин. Добыча. Успех. Три его любимых слова — ну, в топ-десятку точно, рядом с «поесть» и «поспать».
— Норм, — оценил он, быстрым шагом удаляясь от театра. — Хотя книга — это перебор, наверное.
«Нет, не перебор», — неожиданно отозвался Шиза. «Информация — самый ценный ресурс».
— Ого, похвала от божества. Что случилось? Настроение хорошее?
«Скорее — предчувствие. Тебе понадобится всё, что ты сегодня набрал. И даже больше».
— А конкретнее?
Тишина. Ну, разумеется.
Ночевал Семён в своей каморке в Коломенской — в последний раз, если всё пойдёт по плану.
Перед сном он разложил добычу на матрасе и провёл инвентаризацию. Два парика. Комплект накладных бород и усов. Грим, пудра, клей, карандаш, кисточки. Книга по гриму. Плюс — одежда: основной комплект на себе, запасной — в мешке. Паспорт Зимина. Деньги — примерно одиннадцать рублей с мелочью, после сегодняшних трат. Медальон Рыльских на шее. Конверт с документами в тайнописи за пазухой. Нож. Отмычки — проволока и гвоздь, прошедшие уже через столько замков, что к ним выработалось почти сентиментальное отношение.
Устроившись поудобнее, открыл книгу по гриму. Читать при свете ночного зрения было… ну, возможно. Чёрно-белые иллюстрации даже выигрывали от такого освещения, детали проступали контрастнее. Первые главы — теория: строение лица, мимические мышцы, световые и теневые зоны. Бегло пролистал, зацепившись на разделе «Визуальное старение лица: приёмы и методы». Вот это ему и нужно.
Оказалось — не так сложно, как думал. Базовый принцип: тени углубляют, свет выделяет. Тёмный грим в носогубных складках — и лицо сразу старше на десять лет. Затемнить глазницы — и пацан превращается в худощавого взрослого мужика с усталым взглядом. Плюс — борода. Настоящая борода отличается от накладной тем, что растёт неравномерно, клочками, с проплешинами. Накладная — слишком ровная, слишком аккуратная. Значит, нужно клеить не целиком, а кусками, подрезать, лохматить, добавлять отдельные волоски… и, главное, не забывать обрабатывать край, где накладка прилегает к коже, чтобы не было видно границы.
— Завтра попробую, — Семён отложил книгу. — Точнее, уже сегодня утром.
Первая попытка воспользоваться трофеями полностью провалилась, полностью. Борода приклеилась криво, парик сидел как ушанка на арбузе, а грим напоминал обдолбанного Пеннивайза. Семён смыл всё, выругался и начал сначала. Вторая была ужеполучше, но всё равно не то. Борода сидела ровнее, но была слишком густой, слишком правильной — с трёх метров сойдёт, с полутора уже заметно. Парик — нормально, если не трогать руками,не носить шапку и не поворачивать голову. Грим — приемлемо, возраст добавлял, хоть и выглядел неестественно. Ну, допустим, персонаж болеет. Третий заход включал маскировку. Чуть-чуть, на полшишечки, усиливая эффект грима и накладных элементов. Навык подхватил работу рук, доводя мелкие детали до правдоподобия: тут подправить тень, там сместить линию роста волос, здесь чуть изменить оттенок кожи, и…
…Ииз зеркала на Семёна смотрел мужчина. Не красавец — обычное лицо, круглое, с тёмной бородкой и усами, чуть прищуренные глаза, тяжёлые брови. Похож ли на прежнего владельца документов? Ну… если не вглядываться, если не сравнивать рядом, если свет неяркий и паспорт показывается быстро… то, может, и похож. Да и вообще, кто реально похож на свою фотографию в паспорте?
«Для дворника или хозяина доходного дома — хватит», — оценил Шиза. «Для городового — скорее нет. Для мага — даже не рыпайся».
— Мне и нужен хозяин… хозяйка желательно. Одинокая симпатичная, и с большими…глазами, да. Дворник —сомнительно, но окей. Полицейский — такое себе.
Доходный дом Семён выбирал полдня. Обошёл не менее десяти — в районе Коломенской, где жил, в Литейной части, на Петербургской стороне. Критерии были чёткими: не дно, но и не фешенебельный центр. Приличный, но не настолько, чтобы у входа стоял швейцар с тупыми вопросами. Дом — не новый, но крепкий, с отдельным входом для жильцов и отдельным — для прислуги. Владелец — не слишком любопытный и не слишком строгий, но и не слишком равнодушный — чтоб другие постояльцы не привлекли городового.
Самый подходящий вариант нашёлся на Разъезжей улице. Четырёхэтажный каменный дом, с жёлтым фасадом, украшенным белой лепниной, явно видавшей лучшие дни. Вывеска на двери: «Меблированные комнаты г-жи Петровой. Сдаются помесячно и посуточно. Обращаться в дворницкую». Район был средний. Не бедный, не богатый. Чиновники среднего звена, приказчики, мелкие торговцы — публика именно та, в которой мещанин из Вологды не вызовет ни малейшего подозрения.
Дворник — мужик с мутным взглядом и легким, на грани чувствительности, перегаром, сидел у ворот, периодически делая вид, что подметает. Семён подошёл, стараясь двигаться уверенно, по-взрослому.
— День добрый. Комната свободная есть?
Дворник оглядел его — неторопливо, лениво. Мазнул по пальто, задержался взглядом на сапогах, видимо, прикидывал платёжеспособность.
— Есть. Третий этаж, номер семь. Четыре рубля в месяц, вперёд.
Момент истины.
Семён достал паспорт, протянул. Сердце стучало так, что казалось, дворник должен слышать. Но лицо оставалось спокойным — маскировка работала, навык помогал контролировать мимику.
Дворник раскрыл паспорт, глянул на фотографию. Глянул на Семёна. Снова на фотографию.
— Зимин, значит.
— Так точно. Антон Петрович.
— Из Вологды?
— Оттуда. По делам приехал, на месяц-другой.
— По каким делам?
— По торговым. Стеклянная посуда, бутылки, банки. Здесь рынок сбыта побольше.
Легенда сложилась сама — наполовину выдуманная лично, наполовину составленная из обрывков разговоров на рынке.
Собеседник покрутил паспорт в руках — не проверяя, а скорее по привычке. Его взгляд ещё раз скользнул по лицу, задержался на бороде… и сосредоточился на чём-то другом, что-то его зацепило.
— Молодо выглядите.
— В роду у нас все такие, — Семён пожал плечами. — Батя в пятьдесят на тридцать выглядел. Порода.
— Угу, — дворник вернул паспорт. — Четыре рубля,вперёд, за месяц. Вода и свет — отдельно, монеткой…ну да знаете, небось. Гостей — после десяти вечера не принимать, не шуметь, мусор — в ящик у ворот. Ежели полиция придёт — это ваши дела, но чтоб без скандалов.
Четыре рубля. Почти треть всех его денег. Семён молча отсчитал сумму — три рубля бумажками и горсть мелочи. Дворник пересчитал, кивнул, сунул в карман фартука.
Маленькая — три на четыре метра…или тут аршинами меряют, с одним окном, выходящим во двор. Кровать — железная, с панцирной сеткой и тощим матрасом. Стол, стул, шкаф — всё потрёпанное, но целое. Половичок на полу. На стене у входа выключатель…только сейчас он понял, что первый раз в этом мире видит выключатель. Который, кстати не работает — видимо, потому что рядом с ним на стене коробочка с прорезью для монетки и надписью «один рубль в месяц». То есть не четыре, а пять рублей…а нет, шесть — за узкой дверцей прятался крошечный санузел, где у водяного стояка прилепилась аналогичная коробочка. Ну, кинул, куда деваться.
Семён закрыл дверь, повернул ключ. Прошёл к окну, посмотрел во двор. Обычный двор — мокрый, серый, с колодцем и сарайчиком. Чья-то кошка сидела на заборе и смотрела на него с тем же выражением, что и крыса на свалке в первый день — «ну и чё припёрся?».
— Дома.
Слово прозвучало странно. Непривычно. Он повторил — тише, для себя:
— Дома.
Усевшись на жесткий матрас, пересчитал оставшиеся денежки — пять рублей с мелочью. Если экономить хватит на месяц, если нет — можно и за вечер больше просадить. Ну да ничего, дело наживное…тем более, рыбное место он теперь знает. И еще кое-что есть, что должно помочь…
Статус
Имя: Семён
Уровень: 3
Класс: Вор
Опыт: █░░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 1
Тело: 7
Энергия: 10
Дух: 2
Таланты (свободные): 1
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 1 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Лёгкая рука 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
— Третий, — выдохнул Семён. — Третий уровень. Когда⁈
Полоска была практически пустая — значит, переход случился совсем недавно. Сегодня? Вчера ночью, после театра?
«Суммарный опыт», —пояснил голос в голове. — «Кража часов, поиск скупщика, продажа — это уже цепочка действий. Работа в чужом обличье. Побег от нападавших еще и с боем. Работа в театре очень многое дала. Действия при аренде жилья с использованием ложной личности. Каждое действие по отдельности — немного, всё вместе уже достаточно. ».
— Логично, логично.
Одно очко. Можно в тело — довести до восьмёрки, стать ещё быстрее, сильнее. Можно в дух — поднять с жалкой двойки до тройки, усилить ментальную защиту…чем бы она ни была. Можно в энергию — хотя десятка и так уже прилично, и «плотность» уже получена…по идее теперь два десятка нужно…
Сегодняшний день решил за него. Стена, по которой он пробежал. Хват, которым удержал руку бандита. Рывок, уклонение, бег — все было возможном исключительно за счет недосягаемой для него ранее физподготовки.
Привычная волна ощущений, когда мышцы перестраиваются, связки крепнут, нервные окончания калибруются заново. Не так жёстко, как в первые разы, но по-прежнему неприятно.
В списке доступных талантов знакомые лица: «Тень» и «Чутьё на опасность», и оба по-прежнему привлекательны. Но…но…
— «Выносливость», — прочитал Семён. — Повышает физическую устойчивость, скорость восстановления сил и сопротивляемость организма негативным воздействиям. Эффект зависит от показателя «тело».
Пассивный. Не требует активации, не жрёт энергию. Работает всегда. Зависит от тела — а тело у него теперь восьмёрка. Повышает восстановление — значит, быстрее приходишь в форму после нагрузки. Но главное тут — сопротивляемость,это ну, сопротивляемость. Всему — от несвежего пирожка с собачатиной до лезвия ножа в брюхо — это не просто полезно, это жизненно необходимо.
Если «оберег исцеления» лечит, то «выносливость» предотвращает. Вместе они могут… да, именно. Одно чинит, другое не даёт ломаться. Две стороны одной монеты, которая, как известно, очко бережет.
Загрузка нового таланта была мягче, чем обычно — не удар по мозгам, а скорее тёплая волна, растёкшаяся по телу от макушки до пяток. Как будто каждая клетка получила инструкцию: работать лучше, работать эффективнее, не сдаваться. Мышцы не выросли, кости не потяжелели — но появилось ощущение устойчивости. Что-то фундаментальное, базовое, вроде хорошего…ну да, фундамента под домом. Снаружи не видно, но разницу почувствуешь, когда тряхнёт.
Следующая неделя стала, пожалуй, лучшим периодом в его жизни. Семён сам не ожидал, насколько шикарным окажется именно этот вариант. Толпа приличных людей, набитых в тесное помещение, при тусклом освещении, полностью поглощённых тем, что происходит на сцене. Антракты, во время которых все ломятся в буфет, толкаясь и создавая ту самую идеальную давку, в которой руки работают с эффективностью швейной машинки. И — главное — публика. Не рыночная голытьба с медяками в кармане, а люди с деньгами. С настоящими деньгами, с лопатникамии, в которых лежат очень даже приличные монеты и ассигнации.
Для начала повторил поход в тот самый Суворинский, уже неплохо знакомый. Купил билет на галёрку, отсидел первый акт, в антракте спустился в буфет. Двадцать минут работы в толпе, жаждущей бутербродов с ветчиной и бокальчика мадеры, — и в кармане появились три рубля двенадцать копеек, серебряный портсигар и чьи-то визитные карточки, которые он тут же выкинул в урну.
Портсигар он не стал сдавать старому еврею —опять слишком приметный,снова с монограммой, не стоит совсем уж явно демонстрировать кто есть кто. Продал на следующий день у Сенного рынка, какому-то типу, промышлявшему скупкой всякого, — за рубль с четвертью. Немного, прямо скажем мало. Мог бы выторговать больше, но не хотел задерживаться. Сенной ему не нравился — слишком много глаз, слишком много людей. И среди них явно имеются глазастые товарищи, схожих с Семеном навыков. Схожих — но отличных, примерно как волк от шакала.
В Александринском все было посерьёзнее: публика побогаче, охрана повнимательнее, и уже знакомые кристаллы над дверями — сигнальные артефакты. Семён не полез на рожон, ограничился партером. Билет стоил дороже — целый рубль в последний ряд, ушло куда больше, чем хотелось бы, — но и добыча была жирнее. За два антракта снял с троих: кошелёк с тремя рубликами, серебряные часы (без гравировки, повезло) и дамскую брошку, которую потом оценили в два с половиной рубля.
— Трешка, часы и брошка…да я поэт, — подсчитывал вечером, разложив добычу на столе в своей комнате. — Минус рубль за билет. Ну, будем считать это абонплатой.
Система, что характерно, тоже оценила. Полоска опыта сдвинулась — немного, процента на два-три, но сдвинулась. Театральная работа была сложнее уличной: другая публика, другая обстановка, другой уровень риска. И — что важнее — другой уровень исполнения. Там, на Апраксине или Выборгской, прокатывал грубыйподход: толкнуть, выхватить и по тапкам. Здесь же требовалась ювелирная точность, артистизм, если хотите. Подойти к даме, извиниться за случайное столкновение, поклонится вежливо, в те же полсекунды расстегнуть замочек на ридикюле и выудить кошелёк — при этом улыбаясь и выглядя как вполне приличный молодой человек, чуть ли не флиртующий.
Семён являлся в каждый театр в новом образе: то рыжий усач в потёртом, но чистом сюртуке, то гладко выбритый блондин в жилетке, то тёмноволосый юнец с бачками а-ля Пушкин. Книга по гриму оказалась золотой жилой — он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих — тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.
Все же театры — это золотая жила. Каждый театр — это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, — не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании — ну, о таком как-то не принято думать.
На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.
Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский — это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И — публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать — и то в нулях путался. Драгоценности — на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.
Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей — и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик — с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.
— Только смотреть, — строго приказал он сам себе. — Пока — только смотреть.
Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё — с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений — там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал — брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.
«Ты превращаешься в заядлого театрала», — заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.
— Культурно обогащаюсь, — парировал Семён. — Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.
Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно — Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, — но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».
Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей — а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.
Костюм — тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел — ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки — вполне, зеркало не врало. Рубашка — белая, чистая, с крахмальным воротничком — рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском — целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.
Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате — большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, — и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый — ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, — но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку — то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.
Ресторан. Вот это классная идея.
— Нет, серьёзно, — сказал Семён своему отражению. — Я заслуживаю нормальной еды. Ну хотя бы чтоб не надо было думать, гавкало оно вчера или мяукало.
Ресторан Семён выбирал по тому же принципу, что и доходный дом — средний. Не дно, но и не «Донон» какой-нибудь, куда без фрака и рекомендации не сунешься. На Гороховой нашлось заведение под вывеской «Трактиръ Палкинъ» — не тот, самый первый, на Невском, а поновее, из одноимённой сети. Да, очевидные решения в бизнесе для этого мира тоже работали. Два зала, скатерти на столах, официанты в фартуках. Цены — божеские, по ресторанным меркам, а так — не очень.
Семён вошёл, стараясь выглядеть так, будто заходит сюда каждый день. Лёгкий грим под привычный уже образ Зимина — борода, усы, парик. Костюм. Ботинки. Галстук, который, правда, завязан криво, потому что завязывать галстуки его не учили ни в этой жизни, ни в прошлой, а маскировка почему-то не помогла… наверное, это всё же к классу «политик» больше относится.
— Столик на одного, — сказал он официанту тоном, который репетировал перед зеркалом двадцать минут. — У окна, если можно.
— Пожалуйте, — официант скользнул оценивающим взглядом по костюму, по лицу, по ботинкам. Видимо, результат оценки оказался удовлетворительным, потому что он всё-таки провёл Семёна к столику с видом на достаточно оживлённую улицу.
Меню. Настоящее меню, на плотной бумаге, с ценами. Семён раскрыл его и минуту просто смотрел, привыкая к тому, что выбор — это не «щи или каша», а три страницы блюд. Борщ — двадцать копеек. Котлеты телячьи — тридцать пять. Рыба под белым соусом — сорок. Жаркое с грибами — полтинник. Пирожное — от десяти. Чай — от пяти. Водка… водка тоже была во внушающем уважение ассортименте, но нет, спасибо, голова нужна ясная.
Он заказал борщ, котлеты и чай. Подумал — и добавил пирожное. Жить-то один раз. Ну, в его случае — минимум два, но суть та же.
Борщ принесли в фарфоровой тарелке — с ложкой сметаны, с зеленью, со свежим белым хлебом. Семён зачерпнул ложкой, поднёс ко рту… и закрыл глаза.
Густой, наваристый, сияющий рубиновым отблеском, со сладостью свёклы, с жаром идущего в комплекте стручка перца. Сметана, добавленная щедрой ложкой, обволакивала томатную кислинку, делала её мягче, нежнее. Капуста — мягкая, не разваренная, а именно та консистенция, когда она ещё чуть хрустит. Мясо — настоящее мясо, не жилы и не обрезки, а кусочки говядины, которые тают на языке.
— Ё… — начал Семён и вовремя осёкся. Приличное место, однако. Антон Петрович Зимин таких слов не употребляет. Хотя, может, и употребляет — понаехавший из Вологды, чего с него взять.
Котлеты оказались не хуже. Прожаренные снаружи, розовые внутри, с хрустящей корочкой. С гарниром из картошки, политой маслом. С солёным огурцом на краю тарелки. Ел медленно, очень уж хотелось растянуть удовольствие. Чай тоже не разочаровал — крепкий, горячий, в стакане с чеканным подстаканником. Пирожное — что-то типа наполеона, тонкие хрустящие слои теста, прослоенные заварным кремом, который таял, едва коснувшись языка.
— Рубль десять, — подсчитал он, расплачиваясь. — Раз в десять дороже привычных трактиров… и в двадцать — совсем отстойных. Жаба была зла. Но, выходя на Гороховую, поймал себя на мысли, что впервые за всё время в этом мире чувствует себя человеком. Сытым, одетым, с крышей над головой, с деньгами в кармане.
Привычка к хорошей еде появилась быстро. Не каждый день, конечно, — но два-три раза в неделю Семён заходил в трактир или в одну из чайных, расплодившихся по городу, и позволял себе полноценный обед. Организм, кстати, отблагодарил улучшившимся самочувствием, восьмёрка в теле плюс выносливость плюс оберег плюс нормальное питание — комбинация работала как швейцарские часы. Как те самые, которые он продал старому Моисею, да.
Одежды тоже прибавилось. К костюму добавилось пальто — тёмное, суконное, с бархатным воротником, вполне приличное и, что главное, тёплое. Шляпа — котелок, чуть поношенный, зато не мятый. Перчатки — кожаные, подбитые фланелью. Зонт — чёрный, складной, с костяной ручкой. Семён Антон Петрович Зимин, мещанин двадцати семи лет, становился с каждым днём всё солиднее и состоятельнее. Дворник на Разъезжей уже кланялся ему без подозрений. Соседка уважительно провожала взглядом, когда он проходил мимо её двери.
Полоска опыта росла — медленно, но стабильно. Театральная работа давала больше, чем уличная, — система явно учитывала сложность исполнения, особенности обстановки, качество маскировки, присутствие охраны… да много ещё что. Но до четвёртого уровня было ещё далеко.
Два-три дня подготовки: выбор театра, сбор информации, подготовка образа. Вечер — работа: билет, антракт, добыча. Следующий день — реализация: Мойша, Сенной, случайные барыги. И снова подготовка. Колесо сансары, так сказать. Параллельно шло пополнение арсенала для маскировки. Каждый театр добавлял что-то: в Михайловском он разжился набором грима для возрастных ролей и потрясающим седым париком. Слегка пахло нафталином — даже после двух стирок, но в целом шикарное приобретение. В крошечном театре на Офицерской — целым чемоданчиком с накладными носами. Семён не подозревал, что такое бывает. Красота. Точнее — уродство, но какое полезное.
Очередной театр назывался «Новый Драматический» и располагался на Моховой, в здании, которое раньше, если верить вывеске, было чем-то вроде танцевального клуба. Небольшой зал на двести мест, партер и один ярус. Публика — смешанная: студенты, интеллигенция, офицеры, немало симпатичных барышень… уже, кстати, можно без шуток попробовать подкатить. Ничего особенного, средний театрик, каких в Петербурге больше дюжины, как бы не две.
Давали что-то по Островскому. Но это не точно — Семён не вникал, он вообще слабо разбирался в местном репертуаре, только научился делать заинтересованный вид, даже беседу поддерживать и кивать в тему. Семён пришёл в образе номер четыре — тёмноволосый, с аккуратными усами и бакенбардами, в костюме и с зонтом. Расслабленный, уверенный в себе молодой человек, пришедший в театр ради самого театра.
Первый акт — скучный. Актёры переигрывали, актрисы переигрывали ещё больше, декорации шатались от каждого хлопка дверью. Сема привычно сканировал зал, оценивая потенциальных жертв. Вон тот пожилой господин с моноклем — часы в жилетном кармане, цепочка видна. Вон та пара — он лысый, она с буклями — у неё сумочка на запястье, у него бумажник во внутреннем кармане. Вон тот офицер… нет, офицеров лучше не трогать, себе дороже, неодарённые среди этой братии были скорее исключением — и тоже могли неприятно удивить.
Антракт.
Семён двинулся в поток, вписываясь в жаждущую пожрать толпу, привычно выбирая угол захода. Цель — пожилой господин с моноклем. Часы, судя по цепочке, золотые, а монокль в золотой оправе дополнительно намекал на платёжеспособность. Господин стоял у буфетной стойки, ожидая заказа, и рассеянно оглядывал зал — как человек, который бывал в театрах сотни раз и давно перестал замечать подробности.
Пристроился чуть сзади и левее, делая вид, что рассматривает программку.
Ощущение слежки.
Он сразу осознал это ощущение — навык скрытности давал не только умение прятаться, но и понимание, когда прятаться нужно. Кто-то смотрел на него — целенаправленно, пристально, профессионально. Так смотрят охотники на дичь. Или охранники — на подозрительного типа. Не стал оборачиваться. Не стал суетиться. Просто убрал руку от чужого кармана, свернул программку, шагнул к стойке. Заказал чай. Оплатил. Взял стакан. Отошёл к стене. Всё это — спокойно, естественно, не привлекая внимания. Типичный зритель в антракте.
Ощущение слежки не исчезло. Оно, зараза такая, усилилось.
— Кто? — прошептал Семён, отпивая чай и сканируя зал глазами.
Буфет был полон — человек шестьдесят, может, семьдесят, все перемешались, все двигались. Выделить из этой массы одного наблюдателя… нет, навык подсказывал не конкретного человека, а направление. Справа. Примерно. Там, у колонны. Или рядом с колонной. Или…
Мужчина лет тридцати пяти. Среднего роста, среднего телосложения, среднее лицо — из тех, что забываются через минуту после встречи. Одет неброско — серый костюм, серый галстук, серое пальто на руке. Стоял у колонны, держа бокал с каким-то пойлом, и не смотрел на Семёна. Совсем не смотрел. Демонстративно не смотрел, и именно это его выдавало — потому что все остальные в зале хоть раз скользнули по Семёну взглядом, как скользят по любому незнакомому лицу в толпе. А этот — нет. Ни разу. Слишком старательно не замечал, слишком последовательно избегал визуального контакта.
Коллега-конкурент? Полицейский? Рыльские?
Колени предательски ослабли, но вор не подал виду. Допил чай, поставил стакан на подоконник. Не торопясь направился к выходу из буфета, в сторону зала.
— Антракт пять минут, — объявил капельдинер.
Семён прошёл мимо него, свернул в коридор, ведущий к уборным. Дальше — лестница на второй этаж. Ещё дальше — служебный коридор, который он приметил на этапе разведки. Чёрный ход — через двор, через проходную арку, на соседнюю улицу. Три минуты — и он в безопасности.
Ускорил шаг. Потом ещё. Скрытность — на максимум, маскировка — тоже, пускай жрут энергию, сейчас не до экономии. Стать невидимым, стать незаметным, стать никем…
Свернул за угол.
И упёрся в человека, которого не было тут ещё секунду назад. Буквально не было — коридор был пуст, Семён видел это, он же проверял, привычка…
— Добрый вечер, — сказал серый мужчина.
Вблизи он выглядел иначе. Лицо — не среднее, не никакое, нет. Глаза — серые, как и весь остальной гардероб, — были умными, цепкими и абсолютно спокойными. Ни угрозы, ни азарта, ни даже удовлетворения от пойманной добычи. Просто деловитая констатация: вот ты, вот я, и мы оба знаем, зачем мы здесь.
— Добрый, — Сема уже прикидывал расстояние до лестницы. Два прыжка. Если рвануть прямо сейчас…
— Не стоит, — мужчина словно прочитал мысли. — Я быстрее. Поверьте.
И сделал что-то… именно «что-то», не было ни жеста, ни фразы, но воздух вокруг загустел. Семён мог дышать, мог двигаться — но ощущение было такое, будто само пространство вокруг него стало вязким, как кисель. Ноги слушались, но как-то неохотно, будто увязли по щиколотку в невидимой грязи.
Магия. Конечно, чёртова магия, которой ему при иссекае не отсыпали. Что же ещё.
Скрытность отключилась. Не сама, нет — её выключили, как будто чья-то рука просто взяла и смахнула навык, как пыль со стола. Маскировка — тоже, хотя грим и парик, естественно, остались. Но энергетическая составляющая, та тонкая надстройка, которая делала грим идеальным, — пропала. Семён буквально почувствовал, как она схлопнулась, как утекла куда-то, оставив его голым, словно с него содрали невидимый щит, о существовании которого он даже не задумывался.
— Вот так лучше, — мужчина чуть наклонил голову, разглядывая Семёна с профессиональным интересом. — Без всей этой… мишуры.
— Кто вы? — Семён старался, чтобы голос звучал ровно. Получалось так себе.
— Коллежский асессор Долгих, Пётр Андреевич. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Проще говоря — Охранное отделение. Ещё проще — охранка.
Жандарм. Семён почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не страх, нет — к страху он уже привык. Скорее — понимание того, что всё его великолепное построение — маскировки, образы, чужие личности — рухнуло в один момент. Как карточный домик, на который дунул сквозняк.
— У меня… — начал Семён.
— У вас моё терпение, которое вы стремительно теряете, — Долгих достал из кармана портсигар — простой, жестяной, без изысков. — Курите?
— Не курю.
— Правильно. Курить вредно. — Он закурил сам, выпустил струйку дыма в потолок. — Идёмте. Нам нужно побеседовать. Тут за углом есть комната, которую мне любезно предоставил директор театра.
Семён не двинулся.
— А если я откажусь?
Долгих затянулся, посмотрел на него. Взгляд был… терпеливым. Как у учителя, который ждёт, пока ученик сам поймёт, что дважды два — четыре.
— Вы не откажетесь.
И Семён понял, что таки да, не откажется. Потому что вязкость воздуха не исчезала. Потому что навыки не возвращались. Потому что этот серый, неприметный человек полностью контролировал его — легко, небрежно, как кот придерживает лапой мышь. Не давя, не калеча — просто демонстрируя возможность сделать всё перечисленное и намного больше.
Комната оказалась кабинетом какого-то театрального чиновника, бухгалтера может быть — маленькая, заставленная бумагами, с единственным окном во двор. Долгих вошёл первым, зажёг лампу, сел за стол. Жестом предложил Семёну сесть напротив.
Попаданец и сел. Что ещё оставалось-то.
— Итак, — Долгих положил руки на стол, сцепил пальцы. — Начнём с простого. Вы — не Антон Петрович Зимин, двадцати семи лет, уроженец Вологодской губернии. Вы — вообще не Зимин. Паспорт — краденый. Настоящий Зимин мёртв, тело обнаружено в обгоревшей постройке на Подьяческой три недели назад. Опознание затруднено состоянием тела, но мы располагаем определёнными… методами.
Семён молчал. Говорить было нечего. Отпираться — бессмысленно.
— Далее. За последние две недели в пяти театрах Петербурга зафиксированы карманные кражи. Почерк схожий, исполнение — высокого уровня. Ни одного свидетельства, ни одного внятного описания преступника. Что само по себе примечательно — в театрах обретается публика наблюдательная, а тут — как отрезало. Жертвы не могут вспомнить, кто стоял рядом, кто к ним прикасался… или, как минимум, серьёзно расходятся в показаниях. Удивительно, правда?
Семён по-прежнему молчал.
— Мы заинтересовались, — продолжил Долгих, стряхивая пепел в блюдце. — Не кражами как таковыми — воровство в театрах, увы, обычное дело, да ещё и совершенно не по нашему профилю. А именно способом. Потому что способ указывал на… одарённого. А вот это уже — по нашему.
Вот оно. Сема напрягся. Одарённый — маг, человек с силой. Которым он не являлся. Ну, не так, как они это понимали.
— Видите ли, — Долгих наклонился чуть вперёд, — обычный карманник, даже очень хороший, оставляет след. Его видят, его запоминают — хотя бы частично. Рост, телосложение, цвет волос — хоть что-то. А тут — ничего. Пустота. Как будто злодей невидим. Или… как будто он активно стирает своё присутствие из чужого восприятия.
— Скрытность, — вырвалось у Семёна. Чёрт. Не надо было этого говорить.
— Именно, — Долгих кивнул, и в глазах его мелькнул огонёк интереса. — Скрытность. Интересное слово для интересного навыка. — Пауза. — Вы ведь не учились этому? Не у наставника, не в академии?
— Нет.
— Самоучка, значит.
— Можно и так сказать.
Долгих затушил папиросу, помолчал.
— Я наблюдал за вами сегодня. Не только сегодня — последние четыре дня. И вот что интересно: вы не просто прячетесь. Вы… создаёте вокруг себя зону подавления внимания. Люди смотрят на вас — и не видят. Не потому что вы невидимый, а потому что их мозг решает, что вы неинтересны. Мне потребовалось два часа, чтобы зафиксировать ваш энергетический рисунок, и ещё сутки, чтобы научиться отслеживать его в толпе. При том что я — далеко не худший специалист по отслеживанию. Это, знаете ли, моя работа.
Он замолчал, давая Семёну время осознать сказанное. Семён осознавал. Четыре дня. Четыре дня эта сука гэбэшная ходил за ним, наблюдал, анализировал — и Семён ничего не заметил. Ни тени подозрения, ни намёка на слежку. Навыки молчали. Благословение удачи не помогло.
«Он хорош, — подтвердил Шиза. — Очень хорош. Его маскировка — не энергетическая, скорее ментальная. Ты его не чувствовал, потому что он подавлял само ощущение присутствия. Зеркальная скрытность, так сказать. Ты прячешь себя от других, он прятал ощущение, восприятие себя».
— Спасибо, блин, что предупредила, — мысленно прошипел Семён.
«Было интересно посмотреть, чем кончится».
— Я вижу, что вы ведёте внутренний диалог, — заметил жандарм. — Не буду спрашивать, с кем. Пока не буду. Но это тоже интересно.
Семён дёрнулся. Откуда он…
— Микромимика, — пояснил жандарм. — Вы сейчас напрягли мышцы вокруг глаз, чуть сдвинули челюсть и слегка расфокусировали взгляд. Классические признаки человека, который слушает что-то, чего другие не слышат. Внутренний голос, наставник, дух-покровитель — вариантов много. Я не буду гадать.
Приплыли. Семён понял, что конкретно вот сейчас дело так плохо, как не было даже с Рыльскими в «Якоре». Потому что тот был красномордый дуболом, хоть и владеющий магией, тупой инструмент для тупой работы. А этот — умный. Умный и наблюдательный, и его магия тоже — что-то тонкое, как бы даже интеллектуальное, связанное с восприятием и контролем.
— Что вам нужно?
— Вы.
— В каком смысле?
— В прямом. Вы — одарённый. Необученный, дикий, если хотите, но одарённый. Ваши способности… специфичны. Подавление внимания, маскировка энергетического следа, исключительная мелкая моторика… — он загнул пальцы. — Плюс — физические данные, заметно превышающие норму для вашего возраста и телосложения. Да, я знаю, что вам не двадцать семь. Шестнадцать, может семнадцать. Грим хороший, не спорю, — добавил Долгих, — я оценил. Но не безупречный.
— И что?
— А то, что такие люди, как вы, на улице не валяются. Обычно их находят в детстве, отправляют в Корпус, обучают, распределяют на службу. Вы… прошли мимо этой системы. Каким-то образом вас пропустили. Или вы сами решили пропустить, что, учитывая вашу… профессию, было бы логично. Но факт остаётся фактом: вы — ресурс. Ценный, неучтённый ресурс.
— Я не ресурс, — тихо сказал Семён. — Я человек.
— Одно другому не мешает, — жандарм пожал плечами. — Впрочем, давайте перейдём к сути. У вас есть два варианта. Первый — я передаю вас в полицию. Серийные кражи, присвоенный паспорт — это, знаете ли, лет на пять каторги, минимум. Для несовершеннолетнего, возможно, меньше, но приятного мало в любом случае. Это не говоря уже о судьбе настоящего Зимина, а особо вашем в этой судьбе участии. Плюс — ваши… способности привлекут внимание людей, от которых вам лучше держаться подальше. Вы ведь понимаете, о ком я?
Понимал, и как бы не больше жандарма. Если его возьмут официально, если начнут проверять — клеймо на плече, отсутствие настоящих документов, возраст, внешность — головоломка сложится быстро. Перечёркнутый герб на клейме, пустышка из Великого рода, каким-то образом обретший новые способности…
— А второй вариант?
— Второй — вы работаете на меня.
Тишина. В коридоре кто-то прошёл — шаги, скрип половиц. За стеной начался второй акт — приглушённые голоса актёров, смех зрителей.
— Работать, — повторил Семён. — Это как?
— Неофициально. Скажем так — за определённое вознаграждение, по результатам конкретных заданий. Взамен вы получаете: защиту от полиции, неприкосновенность в пределах города и мои… консультации. По развитию ваших способностей, среди прочего.
— Консультации?
— Я — специалист по работе с одарёнными, — Долгих сказал это буднично, как сказал бы «я — бухгалтер» или «я — садовник». — Конкретнее — по выявлению и вербовке. Вы — не первый мой… собеседник такого рода, и, надеюсь, не последний. Я вижу, что ваш потенциал… значителен. Но необработан. Вы используете свои способности как ребёнок, нашедший револьвер — вроде стреляет, но в кого и зачем, понятия не имеете. Я мог бы помочь.
— Помочь?
— Структурировать. Объяснить, как работает то, что вы делаете. Вы ведь не понимаете механику, верно? Вы просто… чувствуете. Направляете энергию интуитивно, без понимания процесса. Я не ошибаюсь?
Семён промолчал. Потому что Долгих не ошибался. Семён понятия не имел, как на самом деле работают его навыки. Система давала их готовыми — включил, пользуйся. Но как именно скрытность подавляет внимание? Какая энергия задействована? Как маскировка изменяет восприятие? Он не знал. И это, если задуматься, было серьёзной проблемой.
— Допустим, — сказал он. — Допустим, я соглашусь. Что конкретно вы от меня хотите?
— Конкретно — прямо сейчас ничего. Сначала я хочу понять, с чем имею дело. Провести оценку, так сказать. А потом — будут задания. Простые, для начала. Наблюдение, сбор информации. Ничего такого, что противоречило бы вашим… моральным принципам. Если они у вас есть.
— Есть, — аж обиделся Семён. — Относительные.
Долгих улыбнулся. Впервые за весь разговор — по-настоящему, не натянуто, не профессионально. Улыбка сделала его лицо почти приятным.
— Относительные моральные принципы — мои любимые. С ними можно работать.
— Мне нужно подумать, — сказал Семён.
Долгих кивнул.
— До завтра. Полдень, Невский проспект, кондитерская Вольфа и Беранже. Знаете, где это?
— Найду.
— Найдёте, — согласился Долгих. Он встал, одёрнул пиджак. — И ещё, — он обернулся у двери, — ваша маскировка. Грим, парики — это всё хорошо, профессионально, даже талантливо. Но то, что вы делаете с энергией поверх грима — это уже не ремесло. Это дар. Редкий дар, который без огранки пропадёт. Или — что хуже — привлечёт внимание тех, кто не будет столь либерален. Подумайте об этом.
Он вышел. Шаги удалились по коридору — и стихли. Мгновенно. Как будто жандарм не ушёл, а растворился в воздухе.
Семён остался один в кабинете.
— Ну и что скажешь? — спросил он вслух.
«Что скажу? — Шиза помедлил. — Скажу, что ты влип. Но могло быть и хуже. Всегда может быть хуже».
Кондитерская Вольфа и Беранже пахла ванилью и шоколадом. А еще деньгами, которых у Семёна не было — ну, вернее, были, но тратить их на пирожные по полтиннику штука казалось несколько расточительным, особенно когда такие непонятки с перспективой.
— Кофе со сливками, — заказал Долгих, даже не заглянув в меню. — И два эклера. Вам?
— То же самое, — Семён не стал оригинальничать. Он вообще не знал половину названий из меню — в этом мире не успел, да и в прошлой жизни как-то не довелось, — но признаваться в этом было ниже его нынешнего достоинства. Антон Петрович Зимин, мещанин из Вологды, наверняка тоже предпочитал обычные эклеры.
Долгих сегодня выглядел иначе, чем вчера. Тот же серый костюм, тот же серый галстук — но что-то изменилось в лице. Менее казённое, что ли. Менее официальное. Как будто вчера была работа, а сегодня — уже нет. Или вчера был злой полицейский, а сегодня — добрый.
— Итак, — Долгих отпил кофе, промокнул усы салфеткой. — Вы здесь. Значит, решение принято?
— Принято.
— Отлично. Тогда — к делу. Первое: мне нужно понять, что вы из себя представляете. Не в философском смысле — оставим это теоретикам, а в практическом. Какие у вас способности, насколько они развиты, каков потенциал. Для этого потребуется ряд… мероприятий.
— Мероприятий, — эхом повторил Семён. Слово ему не понравилось.
— Тесты, — Долгих сделал успокаивающий жест. — Ничего болезненного, ничего опасного. Просто нужно увидеть, как вы работаете. В контролируемых условиях, без риска для вас и окружающих. И медосмотр, обязательно. Стандартная процедура для всех новых… сотрудников. Нужно знать, нет ли скрытых заболеваний, повреждений, ограничений. Вы же не хотите свалиться из-за проблем со здоровьем?
Семён не хотел. Но ещё больше он не хотел, чтобы кто-то рассматривал его тело. Шрамы. И — главное — клеймо. Которое так и красовалось на левом плече, размером с ладонь, перечёркнутый герб Рыльских.
— Медосмотр — обязательно?
— Обязательно, — Долгих посмотрел на него чуть внимательнее. — А почему вы спрашиваете?
— Просто интересуюсь порядком.
— Порядок простой. Завтра в десять утра — вот адрес, — он положил на стол визитную карточку. — Кабинет доктора Вершинина, Фонтанка, двадцать три. Наш человек, если что.
Наш. Охранка, значит. Семён взял карточку, повертел в пальцах.
— А тесты?
— Тесты — после медосмотра. Если с организмом всё в порядке.
— А если не в порядке?
— Тогда сначала приведём в порядок. — Долгих доел эклер. — Ещё вопросы?
— Жалованье. Или я могу продолжать свою… самозанятость?
— Главное — не попадайтесь, прикрывать не буду, во всяком случае, за просто так. Первое задание — бесплатное, считайте его вступительным экзаменом. Дальше — обсудим.
— А если я завалю экзамен?
— Тогда, — Долгих допил кофе и аккуратно промокнул губы, — тогда нам обоим будет грустно. Но по разным причинам.
На том и разошлись. Семён вернулся на Разъезжую, заперся в комнате и два часа потратил на то, чтобы решить проблему с клеймом. Проблема была серьёзной: грим на плече держался хуже, чем на лице — кожа там другая, более грубая, да и шрам клейма впитывал и отталкивал краску не так, как нормальная кожа. Он пробовал и так, и сяк — накладывал слоями, смешивал оттенки, пытался создать иллюзию чистой кожи поверх рубца. Получалось… ну, при плохом освещении и мельком — сойдёт. При пристальном осмотре — нет. Категорически нет. Грим был заметен, собственно, как грим, потому что имел другую текстуру, другой блеск, другую реакцию на прикосновение.
— Попробовать больше маскировки? — Семён попробовал усилить энергетическую составляющую. Маскировка послушно подправила визуальное восприятие — тени легли правильнее, цвет выровнялся. Но это работало только пока он поддерживал навык. Стоило расслабиться, отвлечься — и грим снова становился гримом.
«А если доктор попросит раздеться?»
— Вот да, тот же вопрос.
«И если он будет трогать — а доктора любят трогать, они такие затейники, — то сразу почувствует краску. На тактильные ощущения маскировка не работает, не на первом ранге уж точно».
— Знаю.
«Так что делать будешь?»
— Думаю.
«Ну думай-думай. Времени у тебя до завтрашнего утра».
Семён думал. Думал долго, перебирая варианты. Отказаться от осмотра — нельзя, Долгих не поймёт, а непонимание жандарма ещё хуже его понимания. Прикинуться больным — глупо, на один раз прокатит, на второй будет уже подозрительно. Скрыть так, чтобы выдержало тщательную проверку — нереально с имеющимися средствами.
Оставался один вариант: загримировать не клеймо целиком, а его идентифицирующие части. Герб — перечёркнутый щит, корона, фигуры. Если замазать корону и фигуры, оставив только щит с перечёркиванием — будет выглядеть просто как грубый шрам. Уродливый, подозрительный — но не опознаваемый как герб конкретного рода. Обычное клеймение, какое практикуют в тюрьмах, или на каторге, или ещё бог знает где — здесь, в альтернативной России, наверняка такое тоже имеется.
Вопросов подкинула и маскировка — если держать навык активным именно в области плеча, на минимуме… хватит ли энергии на весь осмотр? Десятка в энергии, плотность… должно хватить. Наверное. Может быть. Авось прокатит.
Доктор Вершинин оказался маленьким, круглым, лысым человечком в белом халате, из-под которого торчали, видимо, очень модные ботинки с перламутровыми пуговицами. Кабинет — просторный, чистый, пахнущий озоном и ещё чем-то медицинским, непонятным, но неприятным. На стенах — анатомические таблицы, в углу — человеческий скелет на подставке. Скелет улыбался. Посетитель улыбаться не хотел.
— Раздевайтесь, — скомандовал Вершинин, доставая непонятный прибор, отдалённо похожий на стетоскоп.
Семён снял пиджак, рубашку, стянул нательную. Маскировку он держал локально, сосредоточив на плече, стараясь не думать о том, что энергия медленно, но верно утекает.
Врач начал осмотр. И пациент понял, что ни фига не прокатило.
С помощью псевдостетоскопа, оказавшегося портативным аналогом МРТ, доктор создал объёмную проекцию Сёмного тела, исчерченную непонятными линиями и знаками, и дальнейшие манипуляции проводил в основном с ней. Нет, кое-что перепало и оригинальной тушке — ему ощупали живот, шею и бицепс, посветили в глаз фонариком… ну, с виду фонариком, теперь попаданец ни в чём не был уверен, — даже приложили молоточком по колену. Но в основном изучалась голограмма.
— Истощение средней степени, — бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. — Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи — множественные, различной давности…
Он дошёл до спины. Остановился.
— Шрамы от порки… определённо, кнут, — констатировал врач. — Старые. И вот эти — ожоги? Нет, скорее… гм.
Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.
Грим сидел хорошо. Визуально — просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и — Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью — они остановились. Замерли на секунду. Потом — ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.
На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача — пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, — уловили разницу мгновенно.
— Что это? — доктор нахмурился. — Здесь… что-то нанесено?
— Мазь, — быстро сказал Семён. — Лечебная. От старого ожога.
Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным — ну, пока.
— Позвольте.
Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька — и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью — но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И — две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.
Вершинин отшатнулся. Буквально — отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение — от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.
— Это… — начал Вершинин и осёкся.
— Это что? — Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.
— Подождите здесь, — врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. — Подождите. Никуда не уходите.
Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре — быстрые, нервные. Потом — приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один — Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй — ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время — ждал в соседней комнате.
«Ну вот и всё», — подытожила Шиза. «Не авоськнулось».
— Молчи, — прошипел Семён. — Вдруг услышат, мало ли.
Дверь открылась. Жандарм вошёл первым — лицо каменное, непроницаемое. Вершинин — за ним, бледный, весь на нервах.
— Покажите, — сказал Долгих.
Семён молча повернулся, подставив плечо. Гэбэшник подошёл, посмотрел. Не прикасаясь — просто смотрел, долго, секунд тридцать. Потом достал из кармана платок, протёр остатки грима. Клеймо проступило полностью — а фиг ли уже скрывать-то.
Тишина.
Долгих выпрямился. Повернулся к Вершинину.
— Доктор.
— Да?
— Вы ничего не видели. Ничего не обнаружили. Осмотр показал множественные рубцовые изменения, следствие побоев в детском возрасте, и недавнее истощение в стадии ремиссии. Всё. Точка.
— Но это же…
— Я знаю, что это. — Голос Долгих был тихим и абсолютно ровным, и именно от этой ровности у Семёна побежали мурашки по спине. — И вы знаете. И мы оба знаем, что будет, если информация выйдет из этой комнаты. Вам ведь нравится ваша практика, Аркадий Павлович? И ваша квартира на Мойке? И ваша жена с детьми?
Вершинин побледнел ещё сильнее. Кивнул.
— Вот и славно. Заключение — на мой стол к вечеру. Стандартное. Здоров, годен, без ограничений. Можете идти.
Врач ушёл, не оглядываясь. Скелет в углу продолжал улыбаться, а чего ему.
— Одевайтесь, — жандарм сел на кушетку, скрестил руки на груди. Молчал, пока его подопечный натягивал рубашку. Молчал, пока застёгивал пуговицы. Молчал, пока не сел напротив.
Потом заговорил.
— Рыльские.
Не вопрос. Да, собственно, о чём тут спрашивать.
— Перечёркнутый герб рода на коже, — продолжил Долгих. — Знак изгнания. Выжженный магическим огнём, судя по характеру рубцовой ткани. Так клеймят… нет, не предателей. Предателей наши милые лекари убивают. Так они клеймят пустышек — членов рода, рождённых без дара. Отречённых, лишённых имени и родовой защиты.
Семён молчал.
— Вы — Рыльский, — он произнёс это тихо, будто само слово могло быть услышано за стенами. — Бывший Рыльский. Пустышка. Изгнанник.
— Бывший, — подтвердил Семён. Отрицать было бессмысленно.
— Как вас звали?
— Не помню. — Технически — правда. Попаданец не помнил настоящего имени тела, которое теперь носил. Константин — это из сна, из обрывков чужой памяти, не факт, что достоверных.
— Не помните, — Долгих как будто попробовал слово на вкус. — Или не хотите говорить.
— Не помню.
— Дело ваше. — Жандарм встал, прошёлся по кабинету. Четыре шага до окна, четыре обратно. Привычка, наверное. — Знаете, что меня сейчас больше всего… озадачивает?
— Что?
— Что вы — пустышка. — Он остановился, повернулся к Семёну. — Пустышка, лишённый дара. Официально и бесповоротно. Клеймо — это ведь не просто знак. Это магическое воздействие. Оно выжигает связь между носителем и родовым источником — потому что мало какому роду улыбается сливать фамильную силу в обратный потенциал. Выжигает навсегда. После этого человек не может использовать магию. Вообще. Никакую. Он становится… ну, обычным. Как худшая часть населения империи.
— А я?
— А вы — используете. — Долгих подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза. — Вы подавляете чужое восприятие. Вы маскируете свой энергетический след. У вас повышенная мелкая моторика, явно выходящая за пределы нормы. Скорость реакции, координация — всё это на уровне одарённого. Причём не начинающего — на уровне крепкого, хоть и не слишком тренированного одарённого.
— И?
— И это невозможно. Для пустышки — невозможно. Клеймо Рыльских — одно из самых жёстких, самых эффективных. Оно не просто отсекает дар, оно выжигает саму способность к энергетической активности. После него даже лечебные артефакты на человека не действуют. Даже простейшие диагностические заклинания показывают пустоту. А у вас… — он помолчал. — У вас я вижу энергетическую активность. Слабую, специфическую, не похожую ни на что, с чем я сталкивался раньше. Но — активность. Реальную, функциональную и используемую.
— И что это значит?
— Это значит, — жандарм сел обратно на кушетку, — одно из трёх. Либо клеймение было проведено с ошибкой — что маловероятно, Рыльские в таких делах не ошибаются, очень уж это близко к профилю ваших родственников… бывших родственников. Либо ваш дар — нетипичный, из тех, что клеймо не затрагивает, а такие случаи описаны в литературе, штук пять за всю историю. Либо…
Он замолчал.
— Либо? — поторопил Семён.
— Либо ваш дар — вообще не дар. Не родовая магия, не наследственная способность. А что-то… другое. Что-то, что пришло извне. После клеймения. Может быть — из-за клеймения, как компенсаторный механизм. Может быть — вследствие какого-то события, травмы, контакта с чем-то… необычным.
«Умный мужик», — оценила Шиза. «Третий вариант — ближе всего. Хотя и мимо, естественно. Но логика-то у него в целом правильная».
— Я не знаю, откуда у меня… это, — сказал Семён. И это тоже было почти правдой. Он знал, что навыки дала Система, но откуда взялась сама Система и почему она обошла клеймо Рыльских — понятия не имел.
— Давно?
— С тех пор, как… ушёл. — Ещё одна полуправда. — Проснулся однажды — и почувствовал, что могу… прятаться. Не объясню как. Просто — мог.
Долгих кивал, слушая. Не перебивал, не уточнял — просто впитывал информацию, раскладывая по полочкам в своей жандармской голове.
— Спонтанное пробуждение, — наконец сказал он. — Редко, но бывает. Обычно в результате сильнейшего стресса или околосмертного опыта. Тело на грани гибели включает резервы, которые в нормальном состоянии спят… — Помолчал. — Вы ведь пытались покончить с собой? Шрамы на запястьях.
Семён промолчал. Это были не его шрамы. Но объяснять…
— Можете не отвечать. Я не психиатр, — собеседник поднял руку. — Меня интересует другое. Клеймо. Рыльские.
Он достал папиросу, но не закурил — крутил в пальцах, постукивая по колену.
— Вот что мне нужно от вас понять. Рыльские — Великий род. Один из, но всё же. Их глава — князь Рыльский — член Государственного совета, лейб-медик Императора. Ссориться с ними — это… — Долгих сделал паузу, подбирая слово, — нежелательно. Крайне нежелательно. Для кого угодно, включая моё ведомство.
— Я не прошу вас с ними ссориться.
— Вы не просите. Но само ваше существование — повод для конфликта. Изгнанный Рыльский, который должен быть мёртв или бродить безгласной тенью по приютам — и вместо этого проявляет дар, работает на Охранное отделение и находится вне контроля рода. Если они узнают — а они узнают, рано или поздно, они всегда узнают, — начнутся вопросы. Неудобные вопросы. Начиная с «а почему, собственно, Охранное отделение укрывает нашего отверженного?»
— И что вы будете отвечать?
Жандарм наконец закурил. Затянулся, выпустил дым к потолку.
— Пока — ничего. Потому что пока — они не знают. И наша с вами задача — чтобы не узнали как можно дольше. А когда узнают… ну, к тому моменту вы, надеюсь, будете достаточно ценным агентом, чтобы ваша потеря была для ведомства… нежелательна.
— То есть вы меня используете как козырь против Рыльских?
— Я вас использую как козырь в целом. Против кого — зависит от обстоятельств. Но — хватит политики. Вернёмся к вашим способностям.
Следующие два часа были нереально утомительными, как будто он действительно устраивался на работу. С чем сравнивать, было — в прошлой жизни, до попадания, были такие позорные страницы в биографии, чего уж там. Долгих, дорвавшись до интересного экземпляра устроил настоящее тестирование — методично, дотошно, как инженер, который проверяет новый механизм. Скрытность: «спрячьтесь от меня, прямо здесь, в этой комнате» — Семён попробовал, и жандарм потерял его из виду на целую пару секунд секунд, пока не применил свою подавляющую магию. Пара секунд звучит, возможно, не особо круто — но для комнаты в десяток квадратных метров очень даже неплохо. По крайней мере, судя по тому, как Долгих приподнял бровь.
Маскировка: «измените внешность, используя только энергию, без грима» — он смог утяжелить нижнюю челюсть, расширить нос, слегка изменить овал лица. Не кардинально — но достаточно, чтобы не быть узнанным при беглом взгляде. Долгих. Наниматель ходил вокруг, рассматривал с разных ракурсов, щурился.
— Интересно, — бормотал он. — Очень… нетипично, да. Обычно маскировка одарённых работает по принципу внешнего энергетического поля — создаётся иллюзия иного облика поверх родного, как маска. А вы… вы как будто перенаправляете внимание. Человек видит ваше лицо, но его мозг интерпретирует увиденное иначе. Это не иллюзия, это… когнитивное искажение. Я такого раньше не встречал.
«Потому что это системный навык, а не магия», — фыркнул Шиза. — «Он пытается впихнуть квадратное в круглое. Хотя и не дурак, со временем может приблизится к истине».
Следом хозяин высыпал на стол горсть монет и попросил разложить их по номиналу. Не глядя. Семён сделал это за ту же пару секунд — пальцы порхали сами, как на автопилоте. Потом — достать монету из-под перевёрнутого стакана, не сдвигая стакан. Это было невозможно физически, но Семён каким-то образом вытолкнул монету через щель между стаканом и столом, пальцы нашли способ, которого не существовало, и — пожалуйста.
— Мелкая моторика на уровне, — задумчиво протянул Долгих. — Или карточных шулеров,или взломщиков, или карманников… но в любом случае далеко не начинающих.
— Спасибо.
— Не за что. Теперь — физические данные. Встаньте.
Семён встал. Жандарм подошёл вплотную — на расстояние вытянутой руки — и без предупреждения ударил.Ладонью, быстрым хлёстким движением, целясь в плечо.
Семён уклонился. Не потому что умел — а потому что комбинация статов и навыков реагировала на угрозу раньше, чем мозг успевал осознать. Он просто сместился. На полшага вправо, чуть присев, уйдя под руку.
— Хм, — Долгих потёр ладонь. — Рефлексы выше нормы. Значительно выше. Вы занимались чем-то? Боевым, фехтовальным искусством? Ещё в Роду?
— Нет. Ну, или не помню.
— Тогда откуда реакция? Не понимаю.
«Куда уж тебе», — привычно прокомментировал Шиза. — «Скрытность даёт пространственное чутьё, кража — координацию, выносливость — общую устойчивость и скорость. В сумме — не боец, но очень скользкая мишень. Так ему и скажи, только без системных терминов. Иначе не отцепится ведь.».
— Мне кажется, — осторожно произнёс Семён, — это связано с… маскировкой. Со скрытностью. Я как-то чувствую пространство вокруг себя. Где кто стоит, откуда что летит. Не вижу, но чувствую.
Долгих прищурился.
— Пространственная сенсорика. Редкий побочный эффект навыков маскировочного спектра. Бывает. — Сделал пометку в блокноте. — Что ещё?
— Замки открываю, — на всякий случай добавил Семён. — Хорошо открываю.
— Это я уже понял. Что-нибудь ещё?
Семён подумал. Ночное зрение? Упоминать? Или это уже слишком? Про благословение удачи — точно нет, совсем уж невозможно объяснить в рамках местной магической теории. Про оберег исцеления — тоже опасно, Долгих может начать проверять и обнаружить вещи, которые лучше держать в секрете. Пускай луше будет в его глазах просто живучим и везучим.
— Вижу в темноте, — решился он. — Лучше обычного, во всяком случае.
— Ночное зрение? — Жандарм записал. — Ещё один элемент того же кластера. Скрытность, маскировка, пространственная сенсорика, ночное зрение, развитая мелкая моторика — всё это… — он поднял голову от блокнота, — всё это укладывается в один профиль. Разведчик. Диверсант. Или — как вы и используете — вор. Прирождённый. Как будто само ваше тело — инструмент, заточенный под одну задачу.
«Ближе, ближе», — хихикнула Шиза. — «Даже класс угадал».
— Я бы предпочёл другое слово, — сказал Семён. — Менее провокационное.
Долгих позволил себе тень улыбки.
— Выбирайте, какое больше нравится. Суть от названия не меняется.
Он захлопнул блокнот, спрятал в карман.
— На сегодня достаточно. Результаты меня… удовлетворяют. С оговорками, но удовлетворяют. Профиль ваш — специфический, но именно такой сейчас нужен.
— Для чего?
Долгих не ответил. Закурил очередную папиросу — третью за утро, если Семён правильно считал, — и некоторое время молчал, глядя в окно на Фонтанку.
— Послезавтра, — наконец сказал он. — Вечером. Приходите по этому адресу, — достал из кармана ещё одну визитку, протянул. — Получите инструкции.
— По какому делу?
— По вашему первому. — Долгих надел пальто, застегнул на все пуговицы. — И, молодой человек… — он остановился в дверях. — То, что мы обнаружили сегодня — клеймо — остаётся между нами. Между мной, вами и стенами этого кабинета. Вершинин будет молчать — я позабочусь. Вы, понятное дело, тоже будете молчать впереди всех. А я… я подумаю, как нам этим распорядиться. К обоюдной выгоде, разумеется.
Он ушёл. Папиросный дым ещё висел в воздухе.
«Он имел в виду — к своей выгоде, и еще раз к своей», — уточнил Шиза.
— Спасибо. Я догадался.
Два дня прошли в нервном ожидании. Семён не работал — в смысле,понятно. Ходил по городу,заглядывал перекусить трактиры поприличнее — привычки уже никуда не делись, — возвращался на Разъезжую, ложился, смотрел в потолок.
Думал.
Долгих знал про клеймо. Знал, что Семён — Рыльский, пускай бывший, пускай изгнанный. Это меняло расстановку сил — как именно, Семён пока не понимал до конца, но чувствовал: баланс сместился. Раньше он был просто одарённым воришкой, которого жандарм подобрал на улице. Теперь он стал чем-то бо́льшим — и потенциально более опасным. Для всех. Включая самого себя.
Адрес на визитке привёл Семёна в неприметную квартиру на третьем этаже доходного дома на Литейном. Дверь открыл сам жандарм — без пиджака, в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Квартира была маленькой, двухкомнатной: гостиная с круглым столом и книжным шкафом, и — судя по закрытой двери — спальня или кабинет. На столе — карта, бумаги, два стакана, бутылка минеральной воды.
— Проходите, — Долгих указал на стул. — Садитесь. Слушайте.
Семён сел. Послушал.
— Завтра вечером, в половине восьмого, в ресторане «Медведь» на Большой Конюшенной будет ужинать Карл Генрихович Штейнберг. Надворный советник, чиновник Министерства финансов, департамент торговли и мануфактур. — Долгих положил на стол фотографическую карточку. — Вот он.
Семён посмотрел. Штейнберг был мужчиной лет пятидесяти, полноватым, с залысинами и густыми бакенбардами. Лицо — типичного чиновника: одутловатое, усталое, с мешками под глазами от сидячей работы и неумеренных возлияний.
— При нём будет портфель. Кожаный, коричневый, с латунными застёжками. В портфеле — документы, которые мне нужны. Конкретнее — конверт с красной сургучной печатью, на которой вензель «ТМ». Внутри — список… впрочем, содержание вас не касается. Ваша задача — изъять конверт из портфеля и передать мне. Всё остальное содержимое — не трогать.
— Только конверт?
— Только конверт. Штейнберг не должен обнаружить пропажу до утра — ему завтра в девять доклад у министра, и отсутствие документа в портфеле должно быть для него… сюрпризом. Чем позже он обнаружит — тем лучше. В идеале — только когда откроет портфель в кабинете, и уже не сможет понять, где именно потерял.
— Когда он убирает портфель?
— Никогда. — Долгих ткнул пальцем в карту. — «Медведь» — ресторан не из дешёвых. Штейнберг ужинает там каждую пятницу. Всегда в одно и то же время, всегда за одним и тем же столом — в левом углу зала, у окна. Портфель ставит на пол, между ногами и стеной. Не выпускает из виду даже в уборную — берёт с собой.
— Ого, — Семён хмыкнул. — Осторожный.
— Не просто осторожный. Параноидальный даже. У него есть основания — полгода назад коллегу обокрали прямо в министерстве, вынесли целый сейф, с бумагами и деньгами. С тех пор Штейнберг не расстаётся с портфелем, как мамаша с младенцем. Это и проблема, и возможность.
— Кто-то его отвлечёт?
— Нет. Вы справитесь сами. Это часть экзамена, — Долгих откинулся на стуле. — Я хочу видеть, как вы планируете. Как импровизируете. Как выкручиваетесь, когда что-то идёт не так.
— А что-то пойдёт не так?
— Обязательно что-то пойдет не так. Если вы этого не ожидаете — значит, вы ещё не готовы.
— Информация по ресторану?
— Вот, — Долгих разложил на столе лист с планом зала. — Двадцать столиков, три выхода: парадный, чёрный — через кухню, и запасной — через подсобку на задний двор. Обслуживают шесть официантов, один метрдотель. Охрана — один человек у парадного входа, больше для солидности, чем для дела. Штейнберг обычно приходит один, заказывает суп, жаркое, графин водки. Ест медленно, читает газету. Уходит около девяти.
— Что по портфелю?Какой замок, возможно дополнительная защита? Магия?
— Латунные застёжки, без замка. Просто защёлки. Открываются нажатием. Штейнберг полагает, что если портфель всегда при нём — замок не нужен. Магических средств контроля и защиты не зафиксировано, да и не приветствуется такое в дорогих ресторанах.
— Понятно. Размер конверта?
— Обычный, почтовый. Толщина — несколько листов. Плотная бумага. Печать красная, сургучная, буквы «ТМ».
— Хорошо. Мне нужно осмотреть ресторан — сегодня, если возможно.
— Возможно. «Медведь» работает с часу дня. Зайдите, выпейте чаю, осмотритесь. Только — не привлекайте внимания.
— Не впервой.
Долгих чуть кивнул — не столько одобряя, сколько принимая к сведению.
— И ещё. — Он достал из кармана конверт, положил на стол. — Здесь три рубля. На расходы. Ресторан, извозчик, одежда — если что-то нужно. Отчёт по расходам предоставите мне.
Три рубля. Первые заработанные деньги в этом мире…как же низко он пал. Семён взял конверт, сунул в карман. Отчёт — это прикольно. У местных гэбэшников тоже, оказывается, есть бухгалтерия, даже в таких делах.
В «Медведь» он пошёл в тот же день, часам к четырём.
Ресторан был… ну, хорош. Стильный, собака…то есть, Медведь. Массивные двери, бронзовые ручки, внутри — полумрак, тяжёлые портьеры, запах жареного мяса и дорогого табака. Публика солидная, преимущественно мужского полу. Чиновники, военные, купцы. Женщин мало, да и те явно не из числа «порядочных», во всяком случае, не все. Официанты — степенные, в чёрных фраках с бабочками, с удивительным сочетанием подобострастия во взгляде и умения смотреть на всех как на говно.
Семён заказал чай и расстегай — пятнадцать копеек, включая чаевые. Сел за столик в центре зала — не у стены, не в углу, чтобы иметь обзор на все стороны. Вот он, столик Штейнберга — в левом углу, у окна, как и говорил Долгих. Между столиком и стеной — узкое пространство, сантиметров двадцать. Портфель, если поставить на пол, будет прижат к стене ножкой стола и ногами хозяина. Достать оттуда — не просто.
Навык кражи уже работал, раскладывая задачу на составляющие.
Подход. Нужно оказаться рядом с целью на расстоянии вытянутой руки. Но Штейнберг сидит у стены, подойти можно только спереди или сбоку. Спереди — значит, через зал, на виду у всех. Сбоку — значит, мимо соседних столиков, тоже привлекая внимание.
Время контакта. Открыть портфель — нажать на защёлки. Две штуки, латунные. Нажатие — четверть секунды на каждую. Открыть — ещё пол секунды. Найти конверт — зависит от содержимого, но если конверт сверху… допустим, две секунды. Изъять — секунда. Закрыть портфель — ещё полторы. Итого — около пяти-шести секунд непосредственного контакта.
Шесть секунд — это много. Это очень много, когда владелец портфеля сидит всего в полуметре.
Отвлечение, как вариант. Штейнберг должен отвлечься — минимум на десять секунд. Что может отвлечь человека в ресторане? Пожар? Драка? Упавший официант? Красивая женщина? Нет, всё это — варианты непредсказуемые и ненадёжные.
Семён пил чай и думал.
— Нужно, чтобы он сам отодвинулся от портфеля, — бормотал он в стакан. — Сам встал. Хотя бы на секунды.
Уборная — она, кстати, недалеко, дверь сразу за массивным шкафом через два столика. Долгих сказал — берёт портфель с собой. Значит, уборная отпадает. Но… а если создать ситуацию, в которой взять портфель невозможно? Если портфель будет залит? Опрокинутый стакан, пролитый суп — официант бросается убирать, вся эта суета…
Нет. Слишком явно, слишком заметно. Штейнберг потом вспомнит — именно в этот момент, именно когда пролили…
Семён отодвинул стакан.
А если не снаружи?
Если конверт нужно достать не из-под стола, а… из-под стола? Снизу? Если просто проползти по полу?
Он посмотрел вниз. Скатерти в «Медведе» были длинными, тяжёлыми, почти до пола. Под столом — темнота, ножки стульев, ноги посетителей. Если человек незаметен. Если навык скрытности подавляет восприятие, если все в зале просто не обращают внимания на то, что происходит под скатертями…
План сформировался за полчаса. Грязный, рискованный, идиотский — но рабочий. Наверное. Авось… нет, к чёрту авось, один раз уже не проканало.
На следующий день, в семь вечера, Семён вошёл в «Медведь» в образе номер шесть — с залысинами и усами, возрастной дядька, в скромном, но аккуратном костюме. Заказал суп и графинчик водки. Водку
пить не собирался, но для атмосферы — чтоб не привлекать внимание непьющим посетителем в пятничный вечер.
Штейнберг был на месте. Точно там, где описывал наниматель — левый угол, у окна. Сидел, развернув газету, портфель на полу, суп на столе. Суп ещё не тронул — только что принесли, видимо. Рядом — графин, наполовину пустой. Один — как и говорили.
Он занял столик через два от штейнберговского, впритык к шкафу. Не ближайший — слишком подозрительно. Между ним и целью — ещё один столик, за которым сидела пара: толстый мужчина и не менее толстая дама, оба увлечённые жаркое из утки. Прекрасная живая ширма.
Суп принесли. Сема ел медленно, наблюдая. Скрытность помогала быть незаметным, неинтересным, не привлекать внимания ни официантов, ни посетителей.
Двадцать минут. Штейнберг доел суп, подозвал официанта, заказал жаркое. Графин опустел — заказал второй. Газету отложил — достал из портфеля (открыл, порылся, закрыл, Семён зафиксировал время — четыре секунды на открытие-закрытие) какие-то бумаги, принялся их просматривать. Портфель — обратно на пол, к стене.
Семён ждал. Момент нужен был правильный — когда Штейнберг максимально расслаблен, когда зал максимально шумен, когда официанты максимально заняты.
Жаркое принесли. Штейнберг убрал бумаги в портфель (опять четыре секунды ), принялся за еду. Зал шумел — пятничный вечер, алкоголь, разговоры. Три официанта обслуживали дальнюю часть зала, ещё два — ближнюю, один — стоял у стойки.
Семён, прикрывшись тенью от шкафа, скользнул под скатерть.
Именно скользнул, одним текучим движением, как капля масла по наклонной поверхности. Скрытность пожирала энергию — но и эффективность выросла. Он чувствовал это: люди вокруг не замечали, как парень в костюме исчез под столом. Их мозг просто пропустил этот факт. Отфильтровал, как фоновый шум, как мелькание тени, как ничто.
Под скатертью было темно и тесно. Ночное зрение помогло различать контуры стульев, ножек столов, ноги в ботинках, край портфеля. Конверт — внутри, может, сверху, а может, нет.
Тело прижато к полу, руки — впереди. Расстояние от его позиции до портфеля — полтора метра. Полтора метра по полу, между ножками чужих стульев, под чужими скатертями, мимо чужих ног. Одно случайное касание — и всё, писец и провал.
Метр. Полметра. Вот он. Портфель. Латунные застёжки сверху — две штуки, одна слева, другая справа. Щелчок — тихий, почти беззвучный. Правая застёжка — то же самое.
Открыть крышку — медленно, очень медленно, чтобы кожа не скрипнула. Внутри — бумаги, стопка. Конверт… где конверт? Рука нырнула внутрь, пальцы перебирали листы — быстро, но аккуратно, не нарушая порядка. Документы какие-то… ещё документы… конверт. Вот он — плотный, с печатью. Пальцы нащупали сургуч — неровный, с оттиском. Буквы… Т и М? Да, похоже. В темноте не разобрать, но на ощупь — два вензеля, переплетённые. Он.
Семён вытащил конверт, сунул за пазуху. Закрыл крышку портфеля. Защёлки — левая, правая, нажать. Щелчок. Щелчок.
Всё. Сделано. Теперь — назад.
Обратный путь занял вечность — ну, секунд пятнадцать, но в его состоянии это была вечность. Энергия таяла, скрытность жрала запас как бешеная, и Семён чувствовал, что ещё минута-две — и навык просто схлопнется, оставив его лежащим на полу ресторана, под чужими столами, среди чужих ног, с конвертом за пазухой.
Но успел.
Вынырнул из-под скатерти — так же плавно, как нырнул. Тк же в тени вывернулся к своему столику, сел. Энергия упала… не критично, но ощутимо, процентов на тридцать от максимума, может больше. Руки чуть дрожали от адреналина,ну, и нервы тоже. Штейнберг за два столика от него спокойно доедал жаркое.
Семён подозвал официанта, расплатился. Встал, накинул пальто. Вышел из ресторана — спокойно, не торопясь, кивнув швейцару.
Он завернул за угол, прошёл два квартала. Проверил — хвоста нет, или он его не чувствует, что в данном случае одно и то же.
Конверт лежал за пазухой.
— Ну вот. Экзамен сдан. Наверное.
Точка — та самая квартира на Литейном. Семён добрался за двадцать минут, позвонил. Долгих открыл — всё тот же серый костюм, всё то же непроницаемое лицо.
— Ну? — спросил он.
Семён достал конверт. Положил на стол.
Жандарм посмотрел на конверт. Потом — на Семёна. Потом — снова на конверт. Взял, перевернул. Проверил печать — целая, не повреждена. Провёл пальцем по сургучу. Вензель «ТМ».
— Целый, — констатировал Долгих. — Вы его не вскрывали?
— Не вскрывал.
— Хорошо. — Он убрал конверт в ящик стола. — Рассказывайте.
Семён и рассказал. Не всё, понятно — но достаточно, чтобы жандарм остался доволен…насколько по нему можно было понять, все таки профессия обязывает. Рассказал про скатерти, про то, как полз по полу между чужих ног, про защёлки и конверт. Не упомянул только про энергию, про скрытность в системном смысле, про ночное зрение, неплохо себя приказавшее под столом. Это всё Долгих воспринимал как «маскировку» и «пространственную сенсорику», вот и пускай так и считает, зачем грузить человека лишней информацией. Чем меньше знает начальство — тем крепче спишь. Это, кстати, из прошлой жизни мудрость, ещё с первой и единственной «нормальной» работы, где он продержался аж три месяца…и то, исключительно из-за выдающегося чувства долга и человеколюбия. Даже почти ничего на память не прихватил, только кой-какие видео с камер.
Долгих слушал молча, не перебивая. Курил — четвёртую папиросу, если Семён не сбился, — и смотрел в окно. Когда рассказ закончился, он ещё помолчал с полминуты. Потом затушил окурок в блюдце…нет, наверное это, все же, такая пепельница, очень уж не вяжется с образом.
— Шесть секунд.
— Около того. Может, семь.
— Может, семь, — Долгих качнул головой. Не первый раз продемонстрировав это движение, видимо, означающее, что информация обрабатывается где-то в жандармских извилинах. — И Штейнберг ничего не почувствовал.
— Ничего. Ну, пациент был занят, ел жаркое. Вкусное, наверное.
— Ел жаркое, — жандарм побарабанил пальцами по столу. — Знаете, что меня… смущает? Не сам факт исполнения задания — получилось красиво, но я в вас не сомневался. Меня смущает, что вы ползли по полу ресторана, под скатертями, между ножками стульев и ногами посетителей. Два метра туда и столько же обратно. И ни один человек в зале — ни официант, ни случайный посетитель, ни сам Штейнберг — не обратил внимания. Ни на исчезновение из-за стола, ни на перемещения, ни на возвращение. Это не скрытность в обычном понимании — у нас в отделении, знаете ли, имеются подобные специалисты, такова уж специфика работы. Но я с ними работал, изучал их — и должен сказать, отличий больше, чем сходства. Это не скрытность, а скорее подавление самого факта вашего присутствия в чужом сознании.
— Я же говорил…ну, пытался.
— Говорили. Но одно дело слышать, совсем другое — осознавать масштаб. Мне, честно сказать, немного не по себе.
«Пускай нервничает», — заметил Шиза. — «От нервов язва бывает, может быстрее распрощаемся».
Семён промолчал, но в целом не возражал.
— Хорошо. — Долгих вернулся к столу, открыл ящик, достал конверт. Повертел его. Печать красная, сургучная, вензель «ТМ». Всё на месте. — Результат удовлетворительный. Более чем. Экзамен сдан, но с оговорками.
— Первое: вы не проверили содержимое конверта. Я сказал — вензель «ТМ», красная печать. Вы нащупали печать в темноте и решили, что этого достаточно. А если бы в портфеле было два конверта с печатями? Три? Вы бы притащили мне не тот.
— Но был то один.
— Был. В этот раз. В следующий — может быть иначе. Вы должны уметь идентифицировать объект наверняка, а не приблизительно.
Семён кивнул. Не то, что бы был согласен, но и спорить не стал
— И второе, — жандарм помолчал. — Вы рисковали больше, чем требовалось. Ползти по полу через весь зал — это красиво, это впечатляет, это, если хотите, артистично. Но это авантюра. Были варианты проще. Но, все же, победителей не судят.
С завтрашнего дня вы числитесь внештатным сотрудником Охранного отделения. Жалованье — пятнадцать рублей в месяц, плюс… скажем так, премиальные за отдельные поручения. Жильё подыщем, не стоит вам оставаться на Разъезжей, Документы сделаем новые, все же слишком много следов осталось от имеющихся…есть вероятность лишнего внимания. Имя, раз уж привыкли, оставим то же. Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцать четыре года.
Пятнадцать рублей. Городовые больше получали, а они хотя бы форму красивую имеют, да алкашей могут практически законно шмонать. Но если и ему прибавить «самозанятость»…
— А можно двадцать? — на автопилоте спросил Семён.
— Нет. — Долгих даже не поднял глаз. — Ещё вопросы?
— Поручения. Какого рода?
Жандарм закрыл ящик. Запер на ключ — Семён машинально оценил замок, внутренний, четыре пина, открыть можно за полторы минуты при наличии нормального инструмента. Профессиональная деформация, куда деваться.
— Разного. Наблюдение, проникновение, изъятие. Иногда —вложения или замена. Подробности узнаете в каждом конкретном случае. — Он надел пальто, застегнул на все пуговицы, как обычно. — Послезавтра к десяти утра — на Фонтанку. Получите документы и ключи от квартиры.
— На Фонтанке?
— Квартира на Гороховой, дом четырнадцать. Обставлена минимально, ремонта требует, вероятно… но жить можно. — Долгих уже стоял в дверях. — И, молодой человек… то, что случилось в «Медведе», — тоже между нами.
Долгих ушёл. Дверь закрылась. Папиросный дым повис в воздухе.
— Ну что ж, — сказал новоиспеченный сотрудник в пустую комнату. — Кажется, я теперь государственный служащий. Папа бы гордился. Мама бы обрыдалась. Бабушка бы сказала «опять во что-то вляпался, придурок ».
«У тебя нет ни папы, ни мамы, ни бабушки», — напомнил Шиза. — «В этом мире — точно. Привыкай».
— Я помню, спасибо.
«Пожалуйста. А теперь — или домой, не тормози».
На улице моросил дождь — мелкий, противный…ну,да чего он хотел от этого города. Литейный блестел мокрой мостовой, фонари расплывались жёлтыми пятнами в серой мороси. Было около десяти вечера, прохожих почти не осталось, только мобили проезжали мимо, и откуда-то с Невского доносилась далёкая музыка — то ли ресторан, то ли уличные музыканты, которые не сдавались дождю.
Семён шёл по Литейному в сторону Невского, потом свернул на Фонтанку. Не торопился, шагал размеренно, расслаблено изучал город.
— «Доволен?» — спросил Шиза.
— Не знаю, — честно ответил Семён. — Могло быть хуже. Но…
«Но ты чувствуешь, что что-то не так».
— Я чувствую, что этот тип знает больше, чем говорит. Сильно больше. И не только про клеймо.
«Конечно знает. Он жандарм. Знать больше, чем говорить — его профессия.».
— Ну ты прям поэт, аж Лермонтовым потянуло. С легким душком чуть залежавшегося Шекспира.
«Стараюсь. Но если серьёзно — он тебя изучал. Не только навыки, не столько даже. Он проверял, как ты реагируешь на давление, как принимаешь решения, как врёшь. И да, он знал, когда ты врёшь, не строй иллюзий, он понял, что ты не всё рассказал. Просто ему пока хватает того, что есть».
— Пока. Опять это слово, задолбало.
«Привыкай».
Семён перешёл через Аничков мост, остановился на секунду — посмотреть на коней. Клодтовы кони тут тоже были, или что-то очень похожее, только один из укротителей держал в поднятой руке не просто повод, а — если присмотреться — поводья, сплетённые в знак, похожий на руну.
Дома, на Разъезжей, заварил чай на маленькой электрической… или электромагической плитке. Несмотря на неприглядный внешний вид и дизайн «а-ля совок», достаточно внезапный в имперском Петербурге — работала она без нареканий.
Можно было сесть у окна, смотреть на улицу и подводить итоги.
Собственно, итоги. Он — попаданец в тело отверженного Рыльского, мелкого дворянина из Великого рода, клеймённого и выброшенного за бездарность. Тело это несло на себе следы жизни, которую Семён, к счастью, не проживал: шрамы от побоев, ожоги, порезы на запястьях… кто-то любил Константина Рыльского примерно так же, как выборгская братва любила доносчиков. Может, даже меньше.
Система, которая дала ему класс, навыки и всё остальное — работала. Работала хорошо, работала надёжно, работала так, как будто создана специально под него. Или он создан под неё… но не будем углубляться, мало ли до чего могут довести такие рассуждения. Работает — и ладно.
Шиза. Голос в голове, божество… или что-то, что выдавало себя за божество. Давало задания, награждало за выполнение, иногда помогало — как с разгоном восприятия, — иногда подначивало, иногда просто молчало, наблюдая. Мотивы непонятны. Цели ещё более непонятны. Вполне возможно, что Шизе было скучно, и он, Семён, был развлечением.
Медальон. Артефакт рода Рыльских, который каким-то образом привязался к нему — к чужаку в чужом теле. И — по словам призрака Константина — являлся «ключом» к чему-то большему. К силе, которую отняли. К магии крови, которая течёт в венах этого тела…или текла…или не этого. В общем, ценная вещь, наверное.
Долгих. Жандарм, вербовщик, специалист по одарённым. Человек, который знал про клеймо, знал про аномальный дар пустышки, знал — или как минимум подозревал — про внутренний голос. И скорее всего, ещё про многое, о чем предпочёл молчать. Человек, от которого ему в ближайшее время никуда не дется.
Рыльские. Великий род, маги крови, люди, для которых запутать до смерти десяток человек — это не чрезвычайная ситуация,, а обычный вторник. Они пока не знали, что их отверженный бездарный пустышка внезапно обрёл дар и работает на Охранку. Пока. Ещё одно гадское «пока».
И — город. Петербург. Город, который кормил его и прятал, город, который мог его убить — одним неправильным поворотом, одной случайной встречей с не тем человеком.
Семён отпил чай. Остыл уже, гадость.
— Ну и что дальше? — спросил он вслух, обращаясь то ли к Шизе, то ли к самому себе, то ли к потолку.
Шиза молчал. Бывали у неё такие настроения — то ли отдыхала, то ли обижалась на что-то, поди разбери.
СТАТУС
Имя:
Семён Уровень: 4
Класс: Вор
Опыт: █░░░░░░░░░
Характеристики (свободные): 1
Тело:8
Энергия: 10
Дух: 2
Таланты (свободные: 1):
Кража 1 ранг
Скрытность 1 ранг
Ночное зрение 1 ранг
Взлом замков 2 ранг
Оберег исцеления 1 ранг
Благословение удачи 1 ранг
Маскировка 1 ранг
Особое: Последователь (скрыто)
Четвёртый уровень. Не совсем понятно откуда такая щедрость, нол радует. Скорее всего, операция со Штейнбергом, видимо, дала жирный бонус — сложность, или риск, или ещё какой-то параметр, который Система учитывала при начислении опыта.
С характеристиками все было просто — единичку в тело, потому что девятка всяко лучше восьмерки, а если… в смысле, когда доползти до десяти — будет перк, скорее всего полезный. Вот с талантами было все не так однозначно.Наконец то Система расщедрилась на вторые парочки ранги имеющихся. И это было действительно серьезное улучшение.
Кража второго ранга — это не просто «стащить кошелёк быстрее и незаметнее, чем на ранге первом». Семён понял,осознал, что всё, что он умел до этого, было детскими играми, школярским ученичеством, азбукой, которую только-только начали складывать в слоги. Теперь он видел глубже. Но — пришло столь же ясное осознание — еще не по-настоящему глубоко, еще есть куда стремится. И это «еще» как бы не больше того, что он знает и умеет. Точно больше.
Навык уже не просто подсказывал, как снять цепочку с проходящего под окнами его квартирки господина. Нет. Навык показывал ему
И так не только с карманами и замками, о нет. Навык распространялся шире, глубже, в те сферы, о которых Семён даже не думал. Изъятие информации, например, окажется даже проще, чем вытащить бумажник из кармана.
Подслушивание как искусство оказаться в нужном месте в нужное время, застыть, замереть, стать частью стены, частью воздуха, частью тишины.
Извлечение чего-то полезного откуда угодно — хоть из портфеля надворного советника, хоть из случайно оброненного разговора, хоть из собственной дырявой памяти. Это последнее осознание накрыло сильнее всего. Попаданец вдруг осознал, что из памяти тоже можно красть. Вытаскивать обрывки того, что казалось забытым, извлекать на свет моменты, закрытые временем, страхом, нежеланием помнить.
И выбрал бы это, взял бы не думая, если бы не…
Скрытность второго ранга. Глубже, тоньше, экономичнее ранга первого. Если прошлый уровень был ремеслом — умением выбрать тень, затаить дыхание, не скрипнуть половицей, — то второй становился чем-то вроде врождённого чувства, новым органом, который работал даже тогда, когда Семён о нём не думал.
Появились какие-то новые опции, пока непроверенные. Что-то вроде пассивной маскировки энергетического следа, которую можно поддерживать постоянно, даже не думая об этом, как не думаешь о сердцебиении. Не нужно было активировать навык, тратить ресурс, концентрироваться. Просто его присутствие становилось чуть менее заметным для тех, кто умеет видеть не глазами. Словно он научился красться на цыпочках перед миром магии, и мир магии его не замечал.
И,самое главное — большая… концептуальность, что ли.Когда можно прятаться не только в пространстве, но и во времени — выбирая момент, когда никто не смотрит не потому, что отвернулись, а потому, что внимание людей притуплено, рассеяно, занято другим. Может прятаться в контексте — становясь тем, кого здесь
И вот что из этого нужнее? Нет, понятно что самый правильный вариант ответа «все», но так не дадут же. Чуть упрощало дело, что еще пара вариантов, хоть и были достаточно хороши.но ни в какое сравнение с новыми рангами ключевых талантов не шли.
Выбор, выбор…Нет, не сейчас. Нужно сделать паузу, жаль твикса в Империю не завезли.
— Константин, — позвал он мысленно. — Ты там?
Тишина. Призрак бывшего владельца тела не отвечал — ни в снах, ни наяву. С того единственного разговора в белом коридоре прошло уже… сколько? Три недели? Четыре? Времени счёт потерялся в круговороте выживания, краж, левелапов и теперь вот жандармских заданий.
«Прочитай документы», — сказал тогда Константин. «Там всё, что тебе нужно знать». И ещё что-то — про кого-то на букву «А». Найди А… кого? Что? Место, человека, вещь?
Так себе отвлечение, только еще больше забить голову.
Чтоб развеяться и таки принять самое правильное решение, вышел на улицу за пирожками, по дороге завернув в газетную лавку. Газеты здесь были дешёвые — копейка за «Петербургский листок», две — за «Ведомости». Семён брал обычно «Листок» — там хватало криминальной хроники и городских сплетен, а большего для понимания обстановки и не требовалось. Раскрыл прямо на ходу, пробежал глазами заголовки.
И замер.
Третья страница. Маленькая заметка в углу, набранная мелким шрифтом, зажатая между объявлением о продаже рояля и рекламой средства от облысения.
«МИНИСТЕРСТВО ФИНАНСОВ. Вчера стало известно о кончине надворного советника К. Г. Штейнберга, чиновника департамента торговли и мануфактур. Карл Генрихович скоропостижно скончался вчера утром на службе, предположительно от апоплексического удара. Отпевание состоится в Никольском соборе. Выражаем соболезнования семье покойного.»
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: