Трое всадников, покинув асьенду Чоколь рано утром, направились к основной дороге, что вела прямо в столицу провинции Юкатан. Долгое время путники ехали молча, и на то у каждого оказалась своя причина: один хотел спать, до утра пробыв в объятиях местной одинокой красавицы, другой в принципе отличался немногословностью, пребывая в собственных раздумьях, а у третьего не оказалось повода заговорить с первыми двумя.

Дорога, поначалу пустынная, постепенно становилась всё оживлённее, но попутные или встречные прохожие и всадники бросали лишь любопытные взгляды на скачущую компанию и спешили отвернуться либо хлестнуть лошадь, чтобы скорее разминуться с неприветливой троицей.

Все трое не скрывали наличие оружия, и первый из них, судя по одежде, местный идальго, держал перед собой заряженный дробовик, и каждого попадающегося ему на пути всадника или прохожего провожал внимательным испытующим взглядом.

Возможно, намерения идальго и не являлись враждебными, но глядя на сопровождающих его двух всадников: угрюмого индейца и довольно улыбающегося метиса, державших наготове заряженное оружие, ни у кого из прохожих не возникало желания ни обратиться к путникам, ни, тем более, остановить их.

Без задержек всадники преодолели людные места, также быстро проскакали небольшие сухие участки в лесах. Начинался сезон дождей, и дорога постепенно превращалась в месиво грязи, не давая возможности соорудить на ней засаду. Ведь не каждый бандит сможет лежать сутки напролёт под проливным дождём, утихавшим на короткое время.

Не делая даже коротких остановок в пути, всадники устали и вымокли, но никто не роптал. Дождь ведь не свинцовый, можно и потерпеть, да и ехать нужно в любом случае. Сезон дождей благоприятствует плантаторам собраться в тиши каменных зданий, чтобы обсудить насущные вопросы.

Преодолев за день значительную часть пути, к вечеру всадники достигли Мериды, счастливо избежав дорожных приключений, и остановились на ночь в придорожной гостинице. Она оказалась непритязательной, но в ней нашлось место, как идальго, так и его охране. Не успела компания въехать во двор и расседлать лошадей, как вновь зарядил ливень.

— Это теперь до утра, сеньоры, — оповестил их конюх, — так что можете располагаться в гостинице, хозяин будет только рад.

— Прекрасно, нам придётся задержаться здесь на пару дней.

— Как вам будет угодно сеньоры, гостиница полупустая, и мы рады каждому постояльцу. Только просьба есть небольшая, сеньор!

— Слушаю!

— Не могли бы и ваша охрана не направлять оружие на людей. Мы здесь все мирные, а оружие не обязательно держать заряженным и на виду.

— Да, эта просьба выполнима. Пончо, Себастьян! Уберите оружие, мы пока в относительной безопасности.

— Э, сеньор Эрнесто, разве можно быть в безопасности, когда идёт такой дождь. Наши стволы уже начали покрываться ржавчиной! — указывая на ствол, ответил мне Себастьян.

— Так вот сейчас мы их и почистим, чтобы они не заржавели. Специально для такого случая я захватил отличное оружейное масло, да ещё и здесь куплю. Так что, будет вам, чем заняться, пока я по делам хожу, и не надо гулять по окрестностям, чтобы потом не пришлось вас искать по всему городу.

— Что вы, сеньор, разве мы отправимся гулять в такую погоду, нам бы обсохнуть и поесть, а уж потом искать себе приключения!

— Я вам найду и без ваших исканий, Себастьян. А если ты ослушаешься меня, то приключение у тебя окажется последним. Ты понял меня⁈

— О, конечно же! Я ведь не совсем дурак, сеньор Эрнесто! Идёмте быстрее в дом, я тороплюсь отведать свежей текилы, а вам сока?

— Сока с текилой.

— А, понял, сеньор, вам, как обычно.

Конюх с удивлением послушал диалог и, пожав плечами, повёл лошадей в конюшню, где насыпал каждой корму и поставил в отдельное стойло. Всадники явно не из бедных, идальго не мелочный, так что, заплатят сполна, уж в людях конюх разбирался, хоть и не понимал их. С животными всегда проще.

А наутро, едва только все успели совершить утреннюю молитву и позавтракать, как со двора уехал молодой идальго, направив своего коня в сторону монастыря Сан-Франциско.

Поездка в Мериду прошла на удивление спокойно, несмотря на то, что на протяжении всего пути я чувствовал напряжение. После того, как я уничтожил местную банду, количество отчаянных людей в окрестности изрядно уменьшилось, кроме того, я понимал, что пока молва дойдёт до заказчика моего убийства, пока тот примет меры, организует ещё одну банду или убийц, подошлет их ко мне, времени много пройдёт. И примерно месяц спокойной жизни у меня в запасе есть.

Мысли плавно текли в моей голове, пока я неспешно передвигался по городу. Тропический ливень, что шумел всю ночь за окном, затих утром, и теперь в воздухе царила липкая влажность, густо наполненная ожившими насекомыми. Однако чёрные москиты, так донимавшие меня утром, сейчас исчезли, сдуваемые свежим морским бризом, долетавшим сюда с Атлантического побережья.

Стало немного легче, не знаю, как смогу здесь жить дальше, но иногда эти чёртовы насекомые меня прямо выбешивали своей настырностью и особенно численностью. И главное, никаких репеллентов от них нет, только примитивные сборы из местных растений, что помогают от случая к случаю, и весьма недолго.

А вот и сам монастырь.

Серая, высокая стена из местного песчаника выросла предо мною внезапно, словно из-под земли. За нею возвышалась громада главного здания — строгой классической формы, с колоннами и треугольным фронтоном, какие строили ещё при испанцах в прошлом веке. Камень, из которого сложили эту твердыню, за двести лет успел пожелтеть под южным солнцем, местами почернел от тропических ливней, но всё ещё выглядел неколебимым, как сама вера.

Больше ничего я не смог разглядеть — только крыши нескольких построек на территории монастыря торчат над стеной, да и то лишь верхушки. Любят монахи прятаться от мирской жизни за высокими стенами. Что ж, не мне их судить. Будь я монахом, тоже бы прятался. Особенно в нынешние времена, когда каждый второй норовит всадить тебе нож в спину либо из-за угла, либо под покровом темноты.

Я спешился и подошёл к массивной калитке, обитой почерневшим железом. Вместо звонка — деревянный молоток на цепи. Я постучал три раза. Звук получился глухой, словно стучал не в дверь, а в крышку гроба.

Минута, другая. Я уже начал поглядывать на небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Ещё полчаса — и снова хлынет проклятый тропический ливень, от которого на Юкатане нигде не спрячешься. Промокнешь до нитки за минуту, а потом ходишь так целый день, потому что сухую одежду взять неоткуда.

Наконец в двери приоткрылось маленькое окошко, и на меня уставился чей-то глаз — подслеповатый, но цепкий.

— Кто вы и по какому вопросу? — голос из-за двери звучал глухо, как из могилы.

— Я идальго Эрнесто де ла Барра. Прибыл по приглашению к его преосвященству.

Глаз исчез. Окошко захлопнулось. Я вздохнул и принялся поправлять сбрую у коня, делая вид, что никуда не тороплюсь. В том, что дверь вскоре откроется, я не сомневался. Может, не сразу, но пустят меня непременно. Не звери же они, в конце концов… Хотя, конечно, за последние месяцы я успел убедиться, что люди бывают хуже зверей.

Минут через пять калитка наконец заскрипела жалобно и протяжно, словно ей было больно открываться. На пороге оказался привратник — сморщенный старикашка в коричневой рясе, с жиденькой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами.

— Проходите, дон Эрнесто. Коня можете оставить здесь, я присмотрю.

Я передал поводья и шагнул внутрь.

Монастырский двор оказался куда больше, чем я ожидал. Посредине — аккуратный садик с подстриженными кустами и пальмами, в центре фонтан, правда, сейчас без воды. Вдоль стен — крытые галереи с арками, в тени которых маячили тёмные фигуры. Двое монахов, завидев меня, торопливо перекрестились и скрылись в одной из дверей.

Ко мне подошёл молодой служка, совсем мальчишка, с круглым, едва тронутым южным загаром лицом и огромными карими глазами.

— Следуйте за мной, дон Эрнесто. Его преосвященство ждёт вас.

Мы пересекли двор, и я с любопытством оглядывался по сторонам, стараясь не выказывать излишнего интереса. Всё здесь дышало стариной — не той благородной европейской стариной, которую описывают в романах, а суровой, колониальной, пропахшей ладаном и вековой пылью.

Мы вошли в главное здание, и прохлада объяла меня, как мокрая простыня. После удушающей жары двора здесь казалось почти холодно. Я едва сдержался, чтобы не остановиться и не раскрыть рот, разглядывая древние фрески на стенах. Святой Франциск, проповедующий птицам. Распятие. Богоматерь с младенцем, у которой лица почему-то были смуглыми, почти индейскими.

Слуга провёл меня через анфиладу комнат, и наконец мы оказались в большом зале. В центре, на небольшом возвышении, стояло тяжёлое кресло из красного дерева. Резное, инкрустированное серебром и тонкими золотыми нитями, оно подавляло своей монументальностью, подчёркивая статус того, кто имел право в нём восседать.

В кресле сидел пожилой священник в обычном одеянии католического клира — чёрная сутана, белый воротничок, на груди простое деревянное распятие. Но даже в этой простоте чувствовалась порода. Коротко стриженные седые волосы, орлиный нос, тёмные глаза, которые смотрели на меня с пристальным вниманием.

Аббат монастыря Сан-Франциско. Настоятель францисканцев на всём Юкатане. Падре Антонио де Ланда.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как мои сапоги гулко стучат по каменным плитам. Остановился в нескольких шагах от кресла и поклонился, как велит этикет — почтительно, с достоинством.

— Приветствую вас, падре Антонио.

Священник немного склонил голову, и на миг мне показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Мир тебе, сын мой.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила — не физическая, а та особенная власть, которую дают годы, опыт и привычка повелевать.

— Присаживайся, Эрнесто. — Он указал на простой деревянный стул, стоявший напротив кресла. — Небось, устал с дороги? Целый день скакать верхом от самой асьенды — дело нешуточное.

Я опустился на стул, стараясь держать спину прямо.

— Благодарю, падре. Дорога и впрямь была нелёгкой. Но я рад, что вы пригласили меня.

Падре Антонио некоторое время молчал, разглядывая меня с тем особенным вниманием, с каким опытный врач осматривает больного, пытаясь поставить диагноз. Под этим взглядом мне стало не по себе, хотя я старался не подавать вида.

— Твой дядя, дон Альберто, много рассказывал о тебе, — наконец произнёс настоятель. — О нападении на твою асьенду. О том, как ты сумел отбиться, хотя бандитов оказалось втрое больше.

Я пожал плечами.

— Мне повезло, падре. И люди у меня хорошие. Преданные.

— Повезло, — эхом отозвался падре Антонио, и в его голосе послышалась насмешка. — Знаешь, сын мой, за свою долгую жизнь я заметил одну вещь: Господь почему-то чаще помогает тем, кто сам готов постоять за себя. А тех, кто надеется только на удачу, он почему-то забывает.

Я не нашёлся, что ответить, и промолчал.

Настоятель подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло.

— Расскажи мне об этом мистере Эвансе. Только без утайки. Мне нужно знать всё.

— А я ничего и не знаю о нём, падре, вообще, только лишь то, что указано в документах, и что именно он нанял бандитов. В нападении на мою асьенду участвовали не просто бандиты, а наёмники из Штатов, они убиты, все трое гринго.

Падре Антонио слушал молча, только пальцы его, лежащие на подлокотниках кресла, чуть заметно подрагивали. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя куда-то мимо меня, в высокое окно, за которым небо окончательно почернело.

— Ты знаешь, зачем янки нужен хенекен? — спросил он вдруг.

— Канаты, — пожал я плечами. Для чего именно, не знаю

— Канаты для жаток. В Штатах сейчас пшеницу и кукурузу убирают машинами. Им нужно волокно. Много волокна, — Падре Антонио кивнул сам себе. — А знаешь ли ты, что в прошлом году они закупили в штате Юкатан восемьдесят процентов всего урожая? И что цены, по сравнению с позапрошлым годом, увеличились на треть?

Я молчал. Такой информацией я не владел.

— Этот Эванс, — продолжал настоятель, — не просто жадный плантатор, который хочет прибрать к рукам твою землю. Он — часть огромной машины. Машины, которая называется «прогресс». И эта машина пережуёт весь Юкатан, если мы позволим. Сожрёт земли, сожрёт людей, сожрёт наши души. А на выходе выдаст аккуратные тюки с волокном, чтобы в прериях Канзаса вязали снопы.

Он замолчал, и в тишине зала я услышал, как за окном застучали первые капли дождя. Через минуту ливень обрушился на монастырь с такой силой, словно небо решило упасть на землю.

— Я получил ваше письмо, падре, — сказал я, когда шум дождя немного стих. — Вы писали, что у вас есть для меня предложение.

— Есть, — кивнул падре Антонио. — Но сначала я хочу спросить тебя: ты веришь в Бога, сын мой?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я… да, падре. Конечно, верю.

— Не спеши, — настоятель поднял руку. — Это не исповедь. Мне не нужны лживые ответы. Я спрашиваю: веришь ли ты по-настоящему? Настолько, чтобы понять: иногда Господь посылает нам испытания не для того, чтобы мы сломались, а для того, чтобы мы стали тем, кем должны стать.

Я молчал, чувствуя, как слова эти проникают куда-то глубоко, туда, где я старался не открывать дверь. На войне нет неверующих, каждый, кто попал на неё, начинает верить, не все в Бога, но все верят хоть во что-то.

— Ты должен ехать на Кастовую войну, Эрнесто, — сказал падре Антонио. — Не для того, чтобы умереть или прославиться. А для того, чтобы научиться тому, чему не учат в академиях. Там, в джунглях, ты либо станешь воином, либо сгинешь. Иного не дано.

— А моя асьенда? — вырвалось у меня. — Эванс?

— Эванс пока подождёт, — жёстко ответил настоятель. — Если ты вернёшься с войны с именем и опытом, Эванс сам уберётся восвояси. Если не вернёшься… то и земля тебе будет ни к чему. Два метра каждому хватает, чтобы отправиться в другой мир. А кому и этих двух метров не достаётся…

За окном грохотал ливень. В зале было сумрачно и тихо. И в этой тишине я вдруг понял, что выбор, который мне предлагают, на самом деле таковым не является. Потому что выбора у меня нет.

— Что я должен делать, падре? — спросил я.

И впервые за весь разговор падре Антонио де Ланда улыбнулся — открыто, почти по-отечески.

— Для начала — пообедать и выспаться. Дорога была долгой, а разговор наш ещё не окончен. После обеда я расскажу тебе всё остальное. А сейчас — иди. Брат Хуан проводит тебя в столовую для гостей.

Он поднялся с кресла и, подойдя, положил руку мне на голову — тяжёлую, сухую, пахнущую ладаном и старческой кожей.

— Благословляю тебя, сын мой. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я перекрестился и встал со стула. У двери я обернулся. Настоятель стоял у окна, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. В сумраке зала его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и стены монастыря.

— Падре, — спросил я, — вы действительно думаете, что это необходимо?

Он обернулся, и на миг мне показалось, что глаза его блеснули в темноте, как у ночного зверя.

— Не знаю, сын мой. Но если не попробуешь — не узнаешь никогда. А теперь иди. И помолись перед сном. Молитва помогает думать.

Я вышел в коридор, и брат Хуан, всё такой же молчаливый, повёл меня через анфиладу комнат, через крытую галерею вдоль внутреннего двора, где дождь хлестал по каменным плитам с такой силой, что брызги долетали до самых арок.

Мы вошли в длинное помещение с низкими сводчатыми потоками и длинным деревянным столом посередине. Трапезная. Вдоль стен тянулись тёмные дубовые панели, кое-где тронутые жучком, а в торце зала висело огромное распятие — фигура Христа в натуральную величину, с запрокинутой головой и тонкими, искусно вырезанными рёбрами. Под распятием стоял небольшой столик, накрытый чистой холщовой скатертью, с двумя приборами, глиняным кувшином и тарелкой с ломтями кукурузных лепёшек.

— Его преосвященство скоро будет, — пробормотал брат Хуан и исчез так же бесшумно, как появился.

Я остался один. В трапезной было прохладно и пахло чем-то знакомым — кажется, тушёной фасолью и острым перцем. За высокими окнами, забранными частой решёткой, неистовствовал ливень, и от этого тишина внутри казалась ещё более глубокой, почти осязаемой.

Я подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Двор монастыря превратился в сплошное озеро — вода залила все дорожки, и только фонтан посредине торчал из этого месива, как тонущий корабль. Хорошо, что я успел добраться до ливня. Ещё полчаса — и я бы промок до нитки, а там и до лихорадки недалеко.

Сзади скрипнула дверь.

— Как трапеза, сын мой?

Я обернулся. Падре Антонио стоял на пороге, и в руках у него была бутылка тёмного стекла и две глиняные кружки. Обычная монастырская утварь, но в его руках всё это выглядело почти торжественно.

— Люблю смотреть на дождь, — сказал я. — У нас на асьенде это самое лучшее время. Сядешь на веранде, слушаешь, как вода шумит, и думаешь, что весь мир подождёт, пока ты никуда не спешишь.

— Хорошая привычка, — настоятель поставил бутылку на стол и жестом пригласил меня садиться. — Только мир, к сожалению, ждать не любит. Садись, Эрнесто. Проголодался, небось, с дороги?

Я не стал отказываться. Мы сели друг против друга, и падре Антонио разлил по кружкам тёмное, густое вино, пахнущее изюмом и южным солнцем.

— Из виноградников миссии в Калифорнии, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Прислали братья-францисканцы оттуда. Говорят, неплохое. Ну, с Богом.

Мы выпили. Вино действительно оказалось добрым — терпким, чуть сладковатым, с долгим послевкусием.

Брат Хуан бесшумно появился снова, на этот раз с большим подносом, на котором дымилась миска с фасолью, лежали куски жареного мяса, какие-то овощи и горка только что испечённых тортилий. Я вдруг почувствовал, что зверски голоден. С утра позавтракал в гостинице кое-как, потом до города добирался, и в городе самом пока монастырь искал, ещё разговор долгий и напряжённый, да и организм молодой, есть всегда хочется.

Мы ели молча. Я — потому что рот был занят, а падре Антонио — потому что, кажется, умел ценить тишину. Только когда тарелки опустели, и брат Хуан унёс поднос, настоятель откинулся на спинку стула, отхлебнул ещё вина и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты знаешь, Эрнесто, почему я позвал тебя? Не через дона Альберто, не через письмо, а именно сюда, чтобы поговорить лично?

— Догадываюсь, падре. Из-за Эванса. Из-за янки.

— И да, и нет, — падре Антонио покачал головой. — Эванс — это следствие. Причина глубже. Гораздо глубже.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я не торопил его. За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум.

— Ты слышал что-нибудь о Чан-Санта-Крус? — спросил он вдруг.

— О Говорящем кресте? — я пожал плечами. — Слышал, конечно. Индейцы майя молятся какому-то кресту в джунглях. Говорят, крест разговаривает с ними и обещает, что все белые будут изгнаны с Юкатана.

— Именно, — кивнул настоятель. — Только это не «какой-то крест», сын мой. Это вера. Такая же сильная, как наша. Может, даже сильнее — потому что она родилась из крови и отчаяния. Пятнадцать лет идёт война. Мы потеряли много людей, счёт пошёл уже на тысячи. Весь юг и юго-восток полуострова — в руках индейцев. Они режут белых, не щадя ни женщин, ни детей, если вдруг те им попадутся. И делают это с именем креста на устах.

Он налил себе ещё вина, но пить не стал — только вертел кружку в руках, глядя на тёмную жидкость.

— Церковь, — продолжал он, — не может с этим смириться. Не потому, что мы хотим крови. А потому, что этот культ — ересь. Страшная, опасная ересь, которая уводит души людей от истинного Бога. И пока Чан-Санта-Крус стоит в джунглях, пока майя верят в свой Говорящий крест, мир на Юкатане не настанет.

— Но при чём здесь я, падре? — спросил я. — Я не священник. Я даже не закончил военную академию. Что я могу сделать против целого культа?

Падре Антонио поставил кружку на стол, подался вперёд, и в сумраке трапезной его глаза блеснули тем самым звериным огнём, который я заметил ещё в зале.

— Ты можешь стать тем, кого они испугаются. Понимаешь, Эрнесто, майя не боятся солдат. Они видели солдат, они убивали солдат. Они не боятся священников — они сжигали церкви и вешали наших братьев на крестах, издеваясь над нашей верой. Но они боятся одного — сильной руки. Того, кто придёт и скажет: «Хватит». И докажет это не словами, а делом.

Я молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то — то ли гордость, то ли страх, то ли злость.

— Я хочу, чтобы ты поехал в сельву, — сказал падре Антонио. — Не простым солдатом, не офицером, который станет отсиживаться в тылу. Я хочу, чтобы ты воевал. По-настоящему. Чтобы ты научился понимать этих людей, их тактику, их слабости. Чтобы ты вернулся оттуда не мальчиком, который отбился от бандитов, а мужчиной, который знает, как воевать в джунглях.

— И что потом? — спросил я.

— Потом? — настоятель усмехнулся. — Потом ты вернёшься в свою асьенду, и Эванс, когда узнает, что ты прошёл Кастовую войну и остался жив, трижды подумает, прежде чем совать нос в твои дела. Потом, возможно, правительство обратит на тебя внимание. А потом, кто знает, возможно, именно тебе суждено будет возглавить тех, кто пойдёт на Чан-Санта-Крус.

Я откинулся на спинку стула. Вино ударило в голову, но мысли оставались удивительно ясными.

— Вы предлагаете мне стать убийцей, падре?

Настоятель не обиделся. Наоборот — он посмотрел на меня с одобрением, словно я задал правильный вопрос.

— Я предлагаю тебе стать воином, Эрнесто. Воин и убийца — не одно и то же. Убийца убивает ради денег, ради страсти, ради удовольствия. Воин убивает потому, что иначе погибнут те, кого он защищает. Потому что на кону — будущее его земли, его народа и веры. Если ты не понимаешь разницы — тебе лучше остаться дома и молиться, чтобы Эванс сжёг твою асьенду, пока ты спишь.

— Я понимаю разницу, — ответил я, возможно, резче, чем следовало. — Но я не хочу становиться чудовищем.

— Чудовищем становишься тогда, когда перестаёшь задавать себе такие вопросы, — тихо сказал падре Антонио. — Когда начинаешь верить, что твоя правота оправдывает любые средства. А ты спрашиваешь. Значит, ещё не всё потеряно. Ты ещё молод, в этом твоё преимущество перед другими, молод, и в тоже время прошёл через многое. Пройдут годы, и ты станешь другим, но пока, пока… ты такой, как есть.

Он поднялся и подошёл к окну. Ливень почти прекратился, только редкие капли стучали по стеклу.

— Послушай меня, сын мой. Я старый человек. Я видел много смертей и много зла. И я знаю одно: зло побеждают не молитвами. Молитвы помогают устоять, но побеждают — дела. Ты можешь сидеть в своей асьенде и ждать, пока тебя сожрут. А можешь пойти и научиться сражаться так, чтобы тебя боялись те, кто хочет тебя сожрать. Выбор за тобой.

Он обернулся.

— Но помни: если ты выберешь второе — обратной дороги не будет. Война меняет людей. Она либо ломает, либо закаляет. Третьего не дано.

Я сидел, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые держали много разного оружия, руки, которые уже убивали, и не одного. Падре просто не знал, с кем он столкнулся, и не знал, что я уже убил шестерых, а потом и тех, кто напал на асьенду. Не знал о моей прошлой жизни, в которой я был сапёром.

Человеком, профессия которого здесь пока ещё неизвестна. Тем, кто всегда ходит рядом со смертью, и где одно лишь неверное движение или ошибка может оказаться фатальной. И ладно, если тебя убьёт сразу, как со мной и случилось, но когда отрывает ноги, и человек остаётся на всю жизнь калекой, такому не позавидуешь, и не пожелаешь даже врагу.

— Падре, — спросил я, — а вы сами… вы убивали?

Настоятель долго молчал. Потом медленно подошёл к столу и сел напротив меня.

— Я не солдат, Эрнесто. Моё оружие — слово и молитва. Но я был в Чичен-Ице, когда её отбили у майя. Я видел, что они сделали с нашими людьми. Видел детей, распятых на воротах. Видел женщин, которым вспороли животы и набили камнями. И когда я спросил себя, могу ли я простить это, — понял, что не могу. Что я человек, а не ангел. И что если бы мне тогда дали в руки оружие, я бы убивал. И не чувствовал ничего, кроме ненависти.

Он вздохнул и перекрестился.

— Это грех, сын мой. Великий грех. Но иногда Господь посылает нам испытания, в которых мы вынуждены грешить, чтобы спасти других. И тогда нам остаётся только молиться о прощении.

Мы сидели молча. За окном дождь совсем прекратился, и в разрывах туч показалось вечернее небо — лиловое, с розовыми прожилками заката.

— Завтра утром я дам тебе письмо, — сказал наконец падре Антонио. — К командиру гарнизона в Вальядолиде. И к одному человеку, который поможет тебе не пропасть в первые дни. А дальше… дальше всё зависит только от тебя.

— Я поеду, падре, — сказал я. И, помолчав, добавил. — Спасибо вам. За правду.

Настоятель кивнул.

— Иди, Эрнесто. Брат Хуан покажет тебе келью. Выспись как следует. Завтра тебе предстоит беседа с плантаторами. Не жди от неё ничего хорошего, но… Но может тебе поступит от одного из них похожее предложение. Не стоит отказываться от него, ведь ты уже получил благословление церкви. В народе есть такая пословица, она грубая и не совсем подходит к твоему случаю, но думаю, что ты поймёшь. Так вот, в народе говорят: «Ласковый телёнок двух маток сосёт», поэтому не отказывайся от помощи, плантаторы богатые люди, и они тоже имеют свои цели. Поторгуйся, запроси оружие и людей, и если людей тебе не дадут, зато дадут оружие и деньги. Немного, но на первое время хватит, а дальше, дальше действуй, как тебе подскажет Господь. Слушай своё сердце, руководствуйся разумом, и ты преодолеешь все невзгоды и несчастья.

— Я понял, падре. Сделаю, как вы говорите.

— Да пребудет Господь с тобой, сын мой.

— Аминь! — склонил я почтительно голову.

— Аминь! — ответствовал старик и махнул рукой, разрешая мне удалиться.

Я поднялся, поклонился и пошёл к двери. У порога остановился.

— Падре… а вы верите, что мы победим?

Он посмотрел на меня долгим, печальным взглядом.

— Я верю в Бога, сын мой. А победа… победа бывает разная. Иногда победить — значит просто остаться человеком. Даже когда вокруг всё рушится. А теперь иди. С Богом!

Я вышел в коридор, где меня уже ждал молчаливый брат Хуан. Мы пересекли двор — мокрый, блестящий, пахнущий влажной листвой и землёй. Где-то вдалеке пели монахи — ровно, умиротворяюще, как поют только те, кто уверен, что прав.

Келья оказалась маленькой, но чистой. Узкая койка, распятие над изголовьем, кувшин с водой на подоконнике. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темнеющее небо за окном.

Завтра всё начнётся по-настоящему.

Внутренний двор «Эль Лисео» оказался удивительным местом. Он оказался классическим испанским патио, какие строили здесь ещё при первых конкистадорах: прямоугольник, вымощенный каменными плитами, с фонтаном посередине и пышной зеленью по краям. Высокие пальмы поднимались к самому небу, закрывая дворик тенью, а вдоль стен тянулись крытые галереи с колоннами, увитыми плющом.

В центре, вокруг фонтана, были расставлены плетёные кресла и столики из кованого железа со стеклянными столешницами. На одном из столиков стояли подносы с бокалами и графинами, а рядом стояли раскрытые коробки с сигарами, от которых исходил тяжёлый, сладковатый запах дорогого табака.

Но главное, что здесь были люди.

Человек пятнадцать-семнадцать мужчин разного возраста расположились кто где: несколько пожилых сеньоров в светлых полотняных костюмах сидели в креслах у фонтана, попивая вино и о чём-то негромко беседуя; трое молодых людей, почти моих ровесников, стояли у колонн, курили и бросали на меня короткие, быстрые взгляды; остальные разбились на небольшие группки — кто-то прогуливался по галереям, кто-то разглядывал цветы в кадках.

Когда я вошёл, разговоры на миг стихли. Я почувствовал на себе десяток любопытных взглядов — оценивающих, изучающих, но подходить ко мне никто не спешил. Я здесь новичок, а новичков в таких местах всегда сначала рассматривают издалека, словно диковинного зверя в зверинце.

Ну что ж.

Я мысленно пожал плечами и подошел к столику с напитками. Взял один из бокалов, наполненных лёгким белым вином, приятно холодным, с цитрусовым ароматом, демонстративно проигнорировав коробки с сигарами, и направился к свободной скамье в тени одной из галерей. Уселся поудобнее, отхлебнул вина и сделал вид, что разглядываю фонтан. На таком помпезном мероприятии я оказался впервые и чувствовал себя довольно неуютно.

Я поймал себя на мысли, что мне здесь не хватает женщин. Странное чувство для мужчины, пришедшего по делу, но вот так, против природы не попрёшь. На асьенде всегда полно женщин — служанки, соседки, тётушка, пока не уехала. И та, о которой я сейчас старался не думать.

Мэриза.

Мысли о девушке-индианке, погибшей так быстро и так нелепо в ту страшную ночь, нахлынули внезапно, сжав сердце холодной рукой. Я помнил её глаза — большие, тёмные, с поволокой, помнил, как она смеялась, и как потом, в ту ночь, она лежала на камнях двора, и кровь из её раны уже не шла, потому что вся вытекла. Суки! Гадские англосаксы, что лезут со своим уставом, как будто везде хозяева. Да, я слышал о линии Монро и понимал, что это такое, но одно дело понимать, а другое дело ощущать собственной шкурой…

Я допил вино одним долгим глотком, поднялся и взял с подноса второй бокал. На меня снова посмотрели — теперь с лёгким удивлением: молодой человек, который пьёт в одиночестве и явно не в духе, всегда привлекает внимание. Но подходить всё равно не спешили. Ладно. Я уселся обратно и сделал вид, что слушаю разговоры.

А послушать было что.

Говорили обо всём. Пожилые сеньоры у фонтана обсуждали цены на хенекен: оказывается, в этом году американцы снова сбивают цену, а правительство в Мехико пальцем не шевельнёт, чтобы защитить своих плантаторов.

— Диас продаст всё, что можно продать, — услышал я обрывок фразы. — Им же, северянам, лишь бы доллар платили. Волокно хенекена стоит сейчас по девять долларов за фунт, а они мечтают о девяти центах за фунт!

Трое молодых людей у колонн говорили о женщинах, и о какой-то американской актрисе, которая приехала с гастролями в Мериду и свела с ума половину мужского населения.

— Говорят, она берёт пятьсот песо за ночь, — хохотнул один из них, черноволосый щёголь с холёными усиками.

— Пятьсот? — присвистнул второй. — Да за такие деньги я лучше куплю новую лошадь.

— Лошадь не станцует канкан, дружище.

Они засмеялись, и я невольно улыбнулся глупые, пустые разговоры, но в них было что-то успокаивающее, нормальное. Мир не сошёлся клином на войне, гринго и бандитах.

Другие группы говорили о политике, о последних указах губернатора, о том, что в порту Про́грессо опять задержали партию оружия (правда, небольшую), направляющуюся к майя. Кто-то вспоминал недавнюю дуэль между двумя молодыми плантаторами — оба живы, повезло.

Я слушал, пил вино и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Одно удивляло: ко мне так никто и не подошёл. Я оделся в лучшее, что у меня было — новый сюртук из тонкого сукна, заказанный ещё при тётушке, накрахмаленная рубашка, сапоги с высокими голенищами. Выглядел я, наверное, не хуже других, но все словно ждали какой-то команды, чтобы начать разговор.

Поискав глазами, дяди Альберто я нигде не заметил, и это тоже настораживало. Я уже допивал второй бокал, когда заметил, что от группы пожилых сеньоров отделился один — высокий, сухой старик с орлиным носом и седой эспаньолкой, одетый в белоснежный костюм из льна. Он неторопливо направился в мою сторону, с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой на тонких губах.

— Молодой человек, — сказал он, останавливаясь в двух шагах от моей скамьи. — Позвольте представиться: дон Педро Мендоса-и-Кастильо. Кажется, вы кого-то ждёте?

Я поднялся, поклонившись с должной почтительностью.

— Эрнесто де ла Барра, к вашим услугам, дон Педро. Да, я ищу своего дядю, дона Альберто де Вальдеромаро. Он должен был встретить меня здесь.

Старик усмехнулся, и его глаза блеснули за стёклами очков.

— Ваш дядя, мой юный друг, сейчас пьёт кофе в кабинете управляющего клубом, вместе с ещё двумя уважаемыми сеньорами. А вас, если не ошибаюсь, проверяли.

— Проверяли? — не понял я.

— Ну конечно, — дон Рафаэль указал тростью на скамью рядом со мной, спрашивая разрешения присесть. Я кивнул, и он грузно опустился рядом. — Вы здесь новичок, причём довольно молодой. В таких местах, дорогой дон Эрнесто, просто так не знакомятся. Сначала смотрят, как вы держитесь, что пьёте, с кем заговариваете. Ваш дядя, надо полагать, и договорился об этом маленьком испытании. Хотел посмотреть, как вы поведёте себя в одиночестве.

Я оглядел присутствующих с новым пониманием. Те взгляды, которые я ловил на себе, теперь читались иначе. Они означали не просто любопытство. Это была оценка.

— И как я выглядел в глазах наблюдателей? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Дон Рафаэль хмыкнул и похлопал меня по колену сухой, жилистой рукой.

— Неплохо, молодой человек. Совсем неплохо. Не суетились, не лезли знакомиться первым, пили умеренно, хотя по лицу можно заметить, что вас что-то гнетёт. Это хорошо значит, вы человек с чувствами, но умеете их скрывать. В нашем деле это дорогого стоит.

Он поднялся, опираясь на трость.

— Пойдёмте, дон Эрнесто. Думаю, ваш дядя уже заждался. А этим господам, — он обвёл рукой дворик, — вы сегодня ещё успеете представиться. Если, конечно, захотите.

Я допил остатки вина, поставил бокал на столик и последовал за стариком. Мы прошли через галерею к неприметной двери в торце двора, и дон Рафаэль отворил её, пропуская меня в полумрак коридора.

— Удачи, молодой человек, — сказал он на прощание. — Вы нам понравились. А это, поверьте, кое-что значит.

Я шагнул в коридор, и дверь за мной закрылась, отрезая меня от шума фонтана и голосов плантаторов. Впереди ждал разговор с дядей. И, судя по всему, разговор этот окажется непростым.

Коридор оказался прямым и коротким буквально несколько шагов от двери из внутреннего двора до единственной двери в торце. Стены здесь темнели деревянными панелями, на которых висели старые гравюры с видами Мериды прошлого века. Мягкий свет масляных ламп в кованых бра создавал уютный полумрак, и шаги моих сапог тонули в толстой ковровой дорожке, заглушающей звуки.

Я остановился перед дверью, перевёл дыхание и аккуратно постучал — три раза, как учил когда-то отец: чётко, но не навязчиво.

— Войдите! — раздался из-за двери знакомый голос дяди Альберто.

Я потянул тяжёлую дверь на себя и шагнул внутрь.

Комната оказалась просторной, но уютной явно не официальный кабинет, а скорее место для приватных бесед и отдыха избранных членов клуба. Высокие окна выходили во внутренний сад, и сквозь шторы пробивались тонкие полоски света, рисующие на полу золотистые линии. Мебель из тёмного дерева, плетёные кресла с высокими спинками (кожаные здесь не приветствовались, в такую жару в них можно было свариться заживо), несколько столиков с инкрустацией из перламутра. На стенах висели картины с пейзажами и рисунками пирамид майя, и пара старинных зеркал в тяжёлых рамах.

В комнате находились трое.

Мой дядя, дон Альберто де Вальдеромаро, восседал в кресле с таким видом, будто это он являлся здесь хозяином, а не гостем. Светлый льняной костюм сидел на нём безупречно, серебряные запонки поблёскивали на манжетах, а в руках он держал длинную гаванскую сигару, выпуская к потолку ароматные клубы дыма. Завидев меня, он удовлетворённо кивнул, но с места не поднялся — дядя, как я понял, любил подчеркнуть своё положение даже в мелочах.

Напротив него, в глубоком плетёном кресле, расположился мужчина лет сорока пяти — сорока восьми, с тёмными, аккуратно зачёсанными назад волосами и пышными усами, которые не могли скрыть его полных, чувственных губ. Одет он был с той особенной элегантностью, которая выдаёт человека, привыкшего к деньгам с рождения: тонкое полотно, идеальный покрой, золотая булавка для галстука с небольшим, но безупречным бриллиантом. Но сильнее драгоценностей притягивали его глаза тёмно-карие, внимательные, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших повелевать. Глаза эти сейчас изучали меня с нескрываемым интересом.

Третьим оказался старик лет шестидесяти — шестидесяти пяти, но ещё крепкий, жилистый, с руками, загоревшими до цвета старой бронзы — такие руки не спрячешь под перчатками, они выдают человека, который сам объезжает свои владения, а не только сидит в конторах. Одет он был проще остальных: добротный, но без изысков костюм из хлопка, никаких украшений, только массивные серебряные часы-луковицы в нагрудном кармашке пиджака. Лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, хранило выражение спокойной мудрости, и когда я вошёл, он лишь чуть прищурился, словно оценивая меня по каким-то одному ему известным меркам.

— А вот и мой племянник, сеньоры, — дядя Альберто широко улыбнулся и выпустил очередное облако дыма. — Весьма суровый юноша, я вам о нём рассказывал. Не успел оправиться от болезни, как попал в переделку по дороге ко мне. Решил навестить дядю, а на него напали бандиты.

Он сделал эффектную паузу, наслаждаясь вниманием собеседников.

— Сколько их тогда было, Эрнесто?

— Шестеро, дядя, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И что с ними стало?

Я встретился взглядом с темноволосым мужчиной, который смотрел на меня с особенным интересом.

— Они остались там, на дороге, — сказал я негромко. — Вместе со своим главарём. Кучило его звали.

— А кто их убил, твоя охрана? — вмешался в разговор темноволосый, и в его голосе послышались нотки скептицизма.

— Нет, сеньор, — я перевёл взгляд на него. — Со мной был только слуга. Его ранили в самом начале. Пришлось управиться самому.

На миг в комнате повисла тишина. Темноволосый поднял бровь, старик чуть заметно кивнул, а дядя Альберто довольно улыбнулся, словно я только что подтвердил его слова.

— Да, — сказал дядя, нарушая молчание, — я забыл тебя представить, Эрнесто. Это сеньор Хосе Солис, — он указал на темноволосого, — владелец обширных земель севернее Мериды, почти твой сосед. А это, — жест в сторону старика, — уважаемый сеньор Эусебио Эскаланте Бейтс, также крупный землевладелец и друг хозяина сего заведения. К сожалению, дон Карлос Мочадо сейчас занят, у него приватная беседа с губернатором нашего штата, генералом Октавио Росадо. Так что с хозяином ты познакомишься в другой раз.

Дядя сделал паузу и добавил с лёгкой усмешкой.

— Они бы тебя и не приняли сейчас, ты ведь это понимаешь, Эрнесто.

— Да, — коротко ответил я, стараясь, чтобы голос не выдал того, что пронеслось у меня в голове.

Ещё бы я не понимал.

Я мысленно выругался, длинно, сочно, на русском языке. Чего ради дядя говорит об этом при этих толстосумах? Чтобы подчеркнуть мою ничтожность? Или, наоборот, показать, что он со мной откровенен, посвящает в дела высшего света?

Я скользнул взглядом по сеньору Хосе Солису. Рубин в его кольце огромный, чистой воды, оправленный в золото тончайшей работы и стоил, наверное, больше тысячи песо. Только камень. Не считая золота и работы ювелира. А булавка для галстука? А запонки, которые я заметил, когда он поправлял манжету? Этот человек купался в деньгах, как рыба в воде, и даже не замечал этого.

Я перевёл взгляд на старика. Эскаланте Бейтс сидел неподвижно, сложив руки на трости, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Не враждебно, но и не приветливо. Скорее оценивающе, как смотрят на лошадь, которую собираются купить, но пока не решили.

В общем, всё понятно. Я здесь бедный родственник. Тот, кого привели показать, как диковинку: «Посмотрите, сеньоры, мой племянник, тот самый, что отбился от шестерых бандитов. Из него выйдет толк, если, конечно, выживет». А пока я должен молча стоять, хлопать глазами и слушать почтенных господ.

Что ж, посмотрим, что последует дальше.

Дядя Альберто между тем продолжал.

— А это мой племянник, Эрнесто де ла Барра. К сожалению, единственный по линии моего брата, все его близкие погибли. Родители не пережили тиф, старшие братья пали на войне.

Оба сеньора согласно покивали, выражая соболезнования. Сеньор Хосе Солис даже изобразил на лице сочувственную мину, хотя в глазах его я увидел лишь холодное любопытство.

Я шагнул вперёд и церемонно поклонился ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не выказать подобострастия.

— Рад вас видеть, сеньоры.

Сеньор Эскаланте Бейтс чуть приподнял трость в знак приветствия. Хосе Солис ограничился кивком.

— Присядь, Эрнесто, — дядя указал на свободное кресло. — Разговор у нас серьёзный, и ты должен его слышать.

Я опустился в плетёное кресло, стараясь держать спину прямо, и приготовился слушать.

— Сеньоры, — начал дядя Альберто, откладывая сигару в сторону, — мы здесь все свои, поэтому стану говорить прямо. Положение на Юкатане становится угрожающим. Гринго лезут всё наглее, правительство в Мехико занято своими делами, а Кастовая война высасывает из нас последние соки. Мы теряем людей, земли, деньги. Пора что-то решать.

Сеньор Хосе Солис хмыкнул и потянулся к графину с вином, стоящему на столике.

— Решать, дон Альберто, мы пытаемся уже десять лет. Толку пока мало. Что вы предлагаете нового?

— Я предлагаю, — дядя выдержал паузу, — объединить усилия. Не на словах, как обычно, а на деле. Создать нечто вроде… союза плантаторов. С общим фондом, с общей охраной, с общими интересами.

Старик Эскаланте Бейтс поднял голову и впервые подал голос — низкий, скрипучий, но удивительно твёрдый.

— Союзы, дон Альберто, уже пробовали. Всегда находятся те, кто хочет тянуть одеяло на себя. Или те, кто боится прогневить гринго.

— На этот раз, дон Эусебио, у нас есть иная мотивация, — дядя многозначительно посмотрел на меня. — У нас будут люди, способные защитить наши земли. И один из них, как раз мой племянник.

Сеньор Хосе Солис перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Молодой человек, конечно, впечатляет своей храбростью, дон Альберто. Но одно дело — отбиться от шестерых бандитов, и совсем другое — противостоять организованному давлению янки и их наймитов. Что он умеет? Где учился?

— В военной академии в Мехико, — ответил я, не дожидаясь, пока дядя ответит за меня. — На последнем курсе. Пришлось оставить из-за болезни. Но то, чему там научили, я помню.

Хосе Солис поднял бровь.

— Тактику? Стратегию? Или только маршировать на плацу?

— Стрелять, — сказал я спокойно. — Фехтовать. Командовать небольшим отрядом. Читать карты. И понимать, когда противник врёт.

На миг в комнате повисла тишина. Старик хмыкнул — на этот раз одобрительно. Хосе Солис прищурился, словно переоценивая меня заново.

— Неплохо для начала, — сказал он наконец. — Но война с майя — это не стычка на дороге. Там другие правила.

— Я знаю, сеньор, — ответил я. — Именно поэтому я собираюсь туда.

Эскаланте Бейтс подался вперёд, и его глаза блеснули из-под седых бровей.

— Собираешься? Когда?

— В ближайшие дни. Как только получу письма к командиру в Вальядолиде.

Старик переглянулся с доном Альберто, и в этом взгляде я прочёл нечто такое, отчего у меня внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Письма, говоришь? — медленно произнёс Эскаланте Бейтс. — А не хочешь ли ты, молодой человек, получить не просто письма, а кое-что посущественнее? Например, людей?

Я насторожился.

— Людей, сеньор?

— Людей, — подтвердил старик. — Десяток-другой вакерос из моих владений. Все отличные наездники, многие воевали. Им только нужен командир, который не струсит в первый же день.

Я посмотрел на дядю. Тот сидел с непроницаемым лицом, но в уголках его губ таилась улыбка — он явно знал, что старик предложит это.

— Я польщён вашим доверием, дон Эусебио, — сказал я осторожно. — Но я ещё ничем не доказал, что достоин командовать людьми.

— Докажешь, — отрезал старик. — На войне. А пока… скажем так, это аванс. Под будущие заслуги.

Хосе Солис молчал, но я чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, словно он решал, стоит ли вкладываться в меня.

— А вы, сеньор? — спросил я, повернувшись к нему. — Тоже готовы дать людей?

Он усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то хищное.

— Людей дать — проще простого, дон Эрнесто. А вот землю… землю потом делить сложнее. Если вы вернётесь с войны с именем, и с отрядом, вы станете силой. А силы, как известно, либо покупают, либо уничтожают. Что вы предпочтёте?

Я выдержал его взгляд.

— Я предпочту, сеньор, чтобы меня не покупали и не уничтожали. Я предпочту остаться тем, с кем считаются.

Хосе Солис рассмеялся — негромко, но искренне.

— Хороший ответ, — сказал он. — Дерзкий, но хороший. Посмотрим, сохранишь ли ты эту дерзость после первого боя с майя.

— Я уже сохранил её, — сказал я, встречаясь взглядом с доном Альберто. — После того, как мой собственный управляющий продал меня этим самым бандитам.

В комнате повисла тишина. Даже дым от сигары дяди, казалось, замер в воздухе. Сеньор Хосе Солис, только что собиравшийся отпить вина, замер с бокалом в руке и уставился на меня с неподдельным интересом.

— Вот как? — медленно произнёс он. — Это уже любопытно.

— Да, сеньор, — я повернулся к нему. — Тот самый человек, которому я доверял управление асьендой в отсутствие тётушки, за моей спиной вёл переговоры с главарём бандитов, тем самым Кучило. Назначил цену за мою голову.

— И что стало с этим управляющим? — подал голос старик Эскаланте Бейтс. Глаза его под седыми бровями блеснули холодно и цепко.

— Сбежал, — ответил я с кривой усмешкой. — Успел, мерзавец. А то бы висеть ему на первом же дереве, как гнилой черимойя (кремовое яблоко). Я назначил награду за его голову, но пока тихо. Он залёг на дно, но надолго его не хватит. Такие, как он, долго прятаться не умеют — деньги нужны, если не сбежал в Веракрус, конечно.

Хосе Солис хмыкнул и откинулся в кресле, разглядывая меня с новым выражением — смесью уважения и настороженности.

— В восемнадцать лет иметь за спиной предателя, который охотится за твоей жизнью, — это, знаете ли, не каждому дано. И вы ещё живы, дон Эрнесто. Это о чём-то да говорит.

Я пожал плечами.

— Жив, сеньор. Пока.

Дядя Альберто, воспользовавшись паузой, шумно затянулся сигарой и выпустил клуб дыма к потолку.

— Это ещё не всё, друзья мои, — сказал он с довольным видом человека, который приберегает главный козырь напоследок. — Эрнесто, расскажи-ка сеньорам о том, как на тебя напали люди мистера Эванса. Помнится, я забыл упомянуть эту деталь.

Я перевёл взгляд на плантаторов. Теперь они смотрели на меня в полном молчании, в котором чувствовалось напряжение.

— Это случилось через месяц после истории с управляющим, — начал я негромко. — Ночью на мою асьенду напали, почти застав врасплох. Я назначил дежурную смену охраны, предполагая нападение, ведь за неделю до этого ко мне приезжали люди мистера Эванса, банкира из Нью-Йорка. После их угроз я понял, что они вернутся для того, чтобы убить меня или заставить подписать документы на всю мою землю. Нападающих оказалось двадцать человек.

— Двадцать? — переспросил Хосе Солис, и в его голосе послышался скептицизм.

— Двадцать, сеньор. Я потом считал трупы. Среди них были не просто бандиты — трое оказались гринго из Техаса. Отъявленные головорезы. Беглые каторжники или наёмники — точно не знаю.

— И вы выжили? — старик Эскаланте Бейтс подался вперёд, опираясь на трость.

— Да, я выжил, но потерял девятерых, двое оказались тяжелоранеными, и пять получили лёгкие ранения. Бандиты добивали моих людей, и поэтому у меня такие потери, раненые не смогли дожить до утра, за это я уничтожил всех бандитов.

Старик Эскаланте Бейтс крякнул и переглянулся с дядей Альберто. В этом взгляде я прочёл нечто такое, отчего внутри шевельнулось удовлетворение — кажется, я перестал быть для них просто «бедным родственником».

— Восемнадцать лет, — пробормотал старик себе под нос. — Восемнадцать лет, а уже убил столько людей. И молчит об этом до поры. Хорошо, мальчик. Очень хорошо.

Хосе Солис поднялся, одёрнул безупречный сюртук и поклонился мне — едва заметно, но это был поклон равного, а не снисходительный кивок богача бедняку.

— Дон Эрнесто, — сказал он, — я был о вас лучшего мнения, чем могло показаться. Теперь я в этом убедился. Надеюсь, мы ещё поговорим до вашего отъезда.

— Я буду рад, сеньор.

Старик тоже встал, опираясь на трость.

— Мы ещё встретимся, дон Эрнесто, — сказал Эскаланте Бейтс. — До отъезда. Я пришлю человека, он договорится с вами о людях. Такие, как вы, мне нравятся.

Я поклонился обоим.

— Благодарю, сеньоры. Честь имею.

Когда они вышли, и дверь за ними закрылась с мягким стуком, я наконец позволил себе перевести дух. Дядя Альберто откинулся в кресле, закурил новую сигару и с довольным видом выпустил к потолку ароматное облако.

— Ну что, Эрнесто, — сказал он, щурясь сквозь дым. — Теперь ты понимаешь, зачем я привёл тебя сюда?

— Понимаю, дядя, — ответил я, опускаясь в соседнее кресло и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Вы показали меня тем, кто может мне помочь. Или использовать.

— И то, и другое, — кивнул дядя. — В нашем мире, мальчик, все друг друга используют. Главное, чтобы цена оказалась правильной. И чтобы тот, кого используют, понимал это и умел торговаться. А ты сегодня, — он усмехнулся в усы, — показал себя неплохим торговцем. А теперь рассказывай, что сказал тебе падре Антонио. И не утаивай ничего — нам нужно думать на несколько ходов вперёд.

Я вздохнул и начал рассказывать. О Говорящем кресте, о Чан-Санта-Крус, о том, что настоятель благословил меня на войну и дал письма к нужным людям в Вальядолиде. Дядя слушал молча, лишь изредка кивая и попыхивая сигарой.

За окном медленно клонилось к закату солнце. Тени в комнате становились длиннее, и в их сгущении мне чудились очертания тех, кого я потерял, и тех, кого мне только предстояло встретить на этой войне, куда я сам, по доброй воле, решил отправиться. Мерида готовилась к ночи. А я готовился к жизни, которая должна была начаться завтра.

— Значит, ты остановился в монастыре? — дядя Альберто задал вопрос сразу, как только тяжёлая дверь закрылась за сеньорами Хосе Солисом и Эскаланте Бейтсом. В комнате сразу стало как- то просторнее, хотя дым от его сигары всё ещё плавал под потолком ленивыми сизыми облаками.

— Нет, дядя, в гостинице на окраине, — ответил я, опускаясь обратно в плетёное кресло. Оно жалобно скрипнуло, принимая мою тяжесть. — Но эту ночь провёл в монастыре. К вечеру вернусь туда, забрать письма и узнать, что делать дальше.

— Ясно, — дядя выпустил длинную струю дыма и задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигары. — Хорошо. Тогда завтра вечером жду тебя у себя дома. Переночуешь у меня. Нечего по гостиницам мыкаться, когда у тебя есть родственники.

Я промолчал, хотя про себя отметил, что дядя прав — гостиница на окраине оказалась дешёвой и шумной, с тонкими стенами и орущими животными во дворе.

— Сколько ты с собой взял людей? — спросил он, щурясь сквозь дым.

— Двоих.

— Мало, — дядя покачал головой, и его пышные усы качнулись в такт движению. — Но пусть так. Будь внимательнее к людям. Я узнаю все подробности передачи вакерос дона Бейтса и сообщу тебе.

Он сделал паузу, затянулся и продолжил.

— Когда планируешь ехать домой?

— Через пару дней. Или позже, если завтра не смогу забрать письма у настоятеля.

Дядя усмехнулся — снисходительно, как усмехаются старые люди над наивностью молодых.

— Заберёшь. У падре всё наверняка уже готово. Не такой он человек, чтобы всё делать в последний момент. У него каждый шаг просчитан на пару ходов вперёд.

Он потушил сигару в тяжёлой пепельнице из оникса и откинулся в кресле, заложив руки за голову.

— Он тоже ведёт свою игру, Эрнесто. Церковь сейчас осталась практически не у дел. У неё отобрали почти все земли, отстранили от политики, запретили церковные школы — теперь строят общественные, лицеи всякие. — Дядя скривился, будто от кислого. — Но не так- то просто вытравить веру из умов людских. То, что складывалось веками, одним поколением не исправишь. Да и не нужно это.

Я слушал внимательно, стараясь не пропустить ни слова. Дядя говорил редко, но когда говорил — стоило слушать.

— Ты ведь знаешь, что я консерватор, — продолжал он, понизив голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Но наша партия бита. У власти давно либералы, ещё со времён индейца Хуареса. А Диас, хоть и метис, но лишь усугубил ситуацию — продаёт страну иностранцам, землю раздаёт, церковь душит… Но есть нюансы, с которыми приходится считаться.

— Да, дядя, я догадываюсь.

— Догадываться можно сколько угодно, — перебил он, и в голосе его послышались жёсткие нотки. — А вот знать нужно наверняка. Скажи- ка мне, Эрнесто: ты ведь не вступил во время учёбы ни в какое общество?

Я напряг память — не свою, а ту, что досталась мне вместе с этим телом и этой жизнью. Рылся в обрывках чужих воспоминаний, как в старом сундуке, но ничего похожего не находил.

— Нет, не вступал. — Я на всякий случай добавил. — А какие общества вы имеете в виду, дядя?

— Какие⁈ — дон Альберто изумлённо вскинул брови и даже головой покрутил, будто не веря своим ушам. Он снова зажёг сигару, с шумом затянулся, выдержал театральную паузу и выпустил дым — густой, едкий, от которого впору закашляться.

Я не кашлянул. За последние полчаса я успел привыкнуть к участи пассивного курильщика, хотя в комнате было душно — окно плотно закрыто, дым мог выходить только в щель под дверью, которая оказалась прикрыта наглухо.

— А какие ещё могут быть общества⁈ — дядя даже руками всплеснул. — Самые разные! Но я не имею в виду общество любителей красного вина или ценителей красивых девок. — Он хмыкнул. — Для этого дела общества не нужны, всегда найдутся и компания, и друзья, готовые угоститься за твой, а иногда и за свой счёт.

Он помолчал, давая мне осмыслить сказанное, и продолжил уже серьёзно.

— Но оставим прелюдии. Перейдём к делу. В кружок социалистов ты не вступал?

— Нет, — ответил я твёрдо. И почувствовал, что ответил правильно. В моей прежней жизни я никогда не принадлежал ни к либералам, ни к социалистам, что бы там ни пели на этот счет разные бесноватые. Я всегда оставался реалистом: жил делом, а не иллюзиями.

— Это хорошо, — дядя удовлетворённо кивнул. — Чем дальше ты от политики, тем меньше шансов в ней запачкаться. А я бы не хотел иметь племянником социалиста.

Он выпустил очередное облако дыма и прищурился, глядя на меня сквозь сизую пелену.

— А теперь ответь мне, мой смелый племянник: в каком масонском обществе ты состоишь? Не поверю, что ты, учась в военной академии в Мехико, не умудрился вступить в какое-нибудь из них. Иначе твоя карьера оказалась бы под угрозой.

Я снова полез в память. Ничего. Пустота. Всё, что я знал о масонах — какие- то идиотские байки о жидомасонах, мутные теории заговора, бред полусумасшедших стариков. Никакого реального опыта, никаких знаний.

— Не знаю, — честно признался я. — Я.… я не помню.

— Ты должен быть честен передо мной! — дядя подался вперёд, и его глаза блеснули в полумраке комнаты. — На кону твоя судьба, Эрнесто!

— Я честен, дядя. Я ничего не помню об этом.

Он откинулся обратно, и я заметил, как на миг в его взгляде мелькнуло что- то странное, то ли облегчение, то ли разочарование.

— Ладно, — сказал он наконец. — Верю. — И вдруг, словно вспомнив о чём- то, спросил. — А почему ты не пьёшь? Вино просто превосходное, между прочим.

Я усмехнулся.

— Не предлагали, вот и не пил. Разговор шёл обо мне, некогда было даже бокал пригубить.

Дядя ухмыльнулся в усы и жестом указал на чистый бокал и откупоренную бутылку, стоявшие на низком столике, между нами. Я взялся за пузатое тёмное стекло, плеснул в бокал тяжёлую тёмно- рубиновую жидкость. Вино бултыхнулось красной волной, и по комнате поплыл густой, сложный аромат: чёрная смородина, кофе, старая кожа и ещё что- то неуловимое, благородное.

Я пригубил. Напиток прокатился по языку, обволакивая терпкой сладостью, и оставил долгое, чуть вяжущее послевкусие. Выдержанное, лет пять в бочках, не меньше. Я не считал себя гурманом, но хорошее вино узнаёшь сразу — оно само говорит за себя.

— Нравится? — спросил дядя, наблюдая за моим лицом.

— Да.

— Так всё- таки, — вернулся он к прерванному разговору, — ты состоишь в каком-нибудь обществе? Вольных каменщиков, например?

— Нет, — твёрдо сказал я. — Не состою. Никогда не состоял и даже не пытался.

Дядя медленно кивнул, и в этом кивке чувствовалось удовлетворение.

— Понятно. Благодарю тебя, Эрнесто, за честный ответ. Это важно.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил снова — уже деловито, без прежних игр в гляделки.

— Значит, так. Шанс выдвинуть тебя в младшие офицеры, даже без окончания академии, у нас есть. Главное — чтобы ты проявил себя сразу, с первых дней. А мы, — он подчеркнул это «мы», — вкупе с падре Антонио подсуетимся и решим вопрос с твоим патентом. Тем более что ты ушёл с последнего курса, а это не то же самое, что бросить учёбу на первом году.

Он затянулся и добавил.

— У меня есть связи в Мехико. И у падре есть. И ещё у нескольких людей, с которыми я связан общими вопросами. Дело теперь только за тобой. Главное, чтобы ты справился и при этом не погиб в первом же бою.

Я кивнул, не зная, что ответить. Слова благодарности казались пустыми, а обещания — преждевременными.

— Ладно, — дядя поднялся и стряхнул пепел с сюртука. — Поговорим об этом завтра, когда получишь письма от падре. А сейчас не стану тебя задерживать. Можешь вернуться в патио, там полно молодых людей. Пообщайся, но не слишком им доверяй.

— Я не горю желанием общаться с ними, — признался я, тоже вставая. — Мне больше хочется… ну, с девушками, что ли.

Дядя, который как раз собирался выпустить очередной клуб дыма, поперхнулся и расхохотался — громко, от души, так что его пышные усы заходили ходуном.

— Узнаю прежнего Эрнесто! — проговорил он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Узнаю, чёрт побери!

Он откашлялся и уже серьёзнее добавил.

— Что ж, тебе пора подыскивать невесту, это факт. Но пока, — он поднял палец, — пока я ничем не могу тебе помочь. Тебе нужно имя, Эрнесто. А сегодня здесь собралась исключительно мужская компания. Так что искать девушку придётся в твоих краях… или когда вернёшься со славой.

Я пожал плечами. Кто бы сомневался.

— Я мог бы завтра пригласить одного моего друга с дочерью, — задумчиво проговорил дядя, глядя куда- то в сторону. — Но боюсь, что так быстро он не соберётся. Да и не вижу пока в этом смысла. Потерпи, мальчик. Будет тебе и счастье, и выбор невест.

— Подожду, — усмехнулся я.

— Ну что же, — дядя протянул мне руку. — Тогда завтра жду тебя не позже трёх пополудни. Не опаздывай, у нас состоится серьёзный разговор.

— Я буду, дядя.

Я допил вино одним глотком — тёплое теперь, но всё ещё великолепное — и крепко пожал протянутую руку. Ладонь у дона Альберто была сухой и твёрдой, несмотря на возраст.

Я вышел за дверь, и она мягко затворилась за моей спиной.

Коридор встретил меня прохладой и тишиной. Я прошёл по плетённой из сизаля дорожке до двери в патио, толкнул её и снова оказался во внутреннем дворике.

Солнце уже заметно склонилось к западу, тени стали длиннее, а жара — не такой невыносимой. У фонтана сидели те же люди, но компании как- то перемешались, перегруппировались. Кто- то уехал, кто- то, наоборот, подошёл.

Я остановился у входа, оглядываясь.

Взгляды снова скрестились на мне, но теперь в них чувствовалось не просто любопытство, а что- то другое. Словно слух о моём разговоре с «тяжёлой артиллерией» уже разнёсся по двору.

Ко мне тут же направился молодой человек — тот самый жгучий брюнет, которого я заметил утром. Он шёл уверенно, с лёгкой улыбкой на холёном лице, и в руке держал бокал с вином.

— Дон Эрнесто, если не ошибаюсь? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Позвольте представиться: Мануэль Ромеро- и- Трехо. Слышал о ваших подвигах. Не составите компанию?

Я вздохнул про себя, но улыбнулся в ответ.

— Отчего же не составить? С удовольствием.

Мы направились к скамье у фонтана, и я поймал себя на мысли, что дядин совет «не слишком доверять» пришёлся как нельзя кстати. В этом клубе, как и везде в Мериде, каждый имел свой интерес.

Но общаться всё же придётся. Таковы правила игры.

Мы устроились на скамье у самого фонтана. Журчание воды приятно освежало, заглушая отдельные голоса и создавая ощущение уединённости даже в этом людном месте. Мануэль Ромеро- и- Трехо оказался разговорчивым собеседником — из тех, кто говорит легко и много, не особо заботясь о том, слушаешь ты или просто вежливо киваешь.

— Вы, я слышал, с востока? — спросил он, поправляя безупречно повязанный галстук. — У вас там, говорят, сейчас неспокойно. Майя опять шалят?

— С юго- востока, у нас всё спокойно, это гораздо южнее моей асьенды.

— Ясно. А у нас тут своя война. — Мануэль махнул рукой в сторону, где за стенами клуба шумела Мерида. — С жарой и москитами. Вы не представляете, дон Эрнесто, как иногда хочется бросить всё и уехать в Европу. Там, говорят, и климат приятнее, и женщины… Я никогда не видел блондинок или рыжих! Представляете, волосы белые, как хлопок, и мягкие, как лён. Ммм, а кожа! Кожа белее снега, розовые губы и…

Он мечтательно закатил глаза, и я невольно усмехнулся, но не стал развивать тему, и тем более говорить, что в прежней жизни видел и натуральных блондинок и даже рыжих. А уж просто белокожих, так кругом почти все такие. М- да, диссонанс, однако, а здесь всё в точности до наоборот, любой цвет кожи, кроме чисто белого.

— А плантации? — спросил я. — Кто же ими заниматься будет?

— А, плантации! — Мануэль пренебрежительно махнул рукой, но я заметил, как на миг в его глазах мелькнуло что- то похожее на озабоченность. — Управляющие есть. Пусть они голову ломают над этим проклятым хенекеном. Говорят, американцы сговорились и держат нас за горло.

Я кивнул. Это я знал и без него.

— А вы, дон Эрнесто, как справляетесь? — вмешался в разговор другой молодой человек, подошедший к нам с бокалом в руке. Он был пониже Мануэля, смуглый, с живыми чёрными глазами и чуть взлохмаченными волосами. — Простите, не представился: Пабло Гусман- и- Ороско. Слышал, у вас там произошло целое сражение с бандитами?

Я пожал плечами, стараясь не выглядеть слишком гордым или, наоборот, скромным до неприличия.

— Сражение — громко сказано. Так, перестрелка.

— Скромничает! — Мануэль подмигнул Пабло.

Пабло присвистнул.

— Вот это да! Хорошо вы там время проводите, а у нас тут скучно.

Я почувствовал, что разговор уходит в опасную сторону — ещё немного, и меня начнут расспрашивать о подробностях, которых я не хотел касаться.

— Случайность, — сказал я твёрдо. — Повезло.

Молодые люди переглянулись, но допытываться не стали. Вместо этого Мануэль, явно желая сменить тему, заговорил о другом.

— А вы, дон Эрнесто, надолго в Мериду? Если позволите совет: обязательно посетите все наши достопримечательности, особенно ресторан «Карменсита». Там прекрасное обслуживание и кухня.

— Да, иногда туда приходят почтенные сеньоры со своими дочерями, в некоторых можно влюбиться с одного взгляда, правда, Пабло?

Пабло хмыкнул и пожал плечами, скрывая выражение своего лица за бокалом с красным вином.

— А вы сами, дон Эрнесто? — Мануэль повернулся ко мне с хитрым прищуром. — Есть у вас дама сердца?

Я замялся. Какая, блин, тут дама сердца, выжить и то уже счастье.

— Нет пока. Не до того было.

— Ну, это дело поправимое! — оживился Мануэль. — Если останетесь в Мериде хоть на несколько дней, я вас познакомлю с такими красавицами… У моего дяди три дочери на выданье, и все, как на подбор. Особенно младшая, Исабель. Вы бы видели её глаза!

— И приданое у неё будь здоров, — вставил Пабло с ухмылкой. — Только вот сама она… как бы это помягче… с характером.

— Зато не скучно! — отрезал Мануэль. — Скучная жена — это хуже засухи на плантациях, верно, дон Эрнесто?

Я рассмеялся, впервые за долгое время.

— Пожалуй, вы правы.

Мы ещё долго сидели у фонтана, болтая о всякой всячине. Мануэль рассказывал о новом оружие, хвастаясь приобретённым буквально вчера винчестером. Пабло жаловался на ленивых индейцев, которые работают на его плантациях («С них надо спрашивать по- настоящему, а не сюсюкать, как эти либералы!»), а потом разговор снова свернул на девушек.

Я слушал вполуха, но было приятно просто сидеть, пить вино и ни о чём серьёзном не думать. Солнце тем временем неумолимо клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая приходит на Юкатан так внезапно, словно кто- то открывает огромный ледник.

— Ого, — Мануэль взглянул на небо и поднялся. — Мне пора, сеньоры. Отец станет ругаться, если опоздаю к ужину. Дон Эрнесто, рад был познакомиться. Надеюсь, увидимся ещё!

— Непременно, — ответил я, пожимая ему руку.

Пабло тоже засобирался, и вскоре я остался один у фонтана. Вокруг ещё шумели голоса, но мне вдруг захотелось тишины. Я допил вино, поставил бокал на столик и направился к выходу. Пора возвращаться в монастырь, к падре Антонио, к письмам и к той жизни, которая ждала меня впереди.

У выхода меня догнал слуга, вернул револьвер — заряженный, как и положено — и пожелал доброго вечера.

Я вышел на улицу. Город жил своей жизнью: где- то играла музыка, слышался женский смех, пахло жареным мясом из открытых дверей такуэрос и небольших ресторанчиков. И в этом шуме, в этой вечерней суете я вдруг почувствовал себя чужим. Моё место было не здесь. Моё место было там, где ждали настоящие дела. Я вскочил в седло и шагом направил коня к монастырю Сан- Франциско. Завтрашний день обещал оказаться долгим.

Самое главное — это правильно воспользоваться письмами, которые мне обещал падре, а дальше станет ясно.

Полковник Рафаэль Мандрагон принадлежал к той редкой породе людей, для которых слово значило меньше, чем дело. Говорить он умел много, складно, на любую тему, от политики до женской красоты, но предпочитал молчать. Слишком долгая жизнь в тени приучила его к осторожности, а осторожность, как известно, любит тишину.

Родом он был из Оахаки, из тех краёв, где горы встречаются с небом, а индейская кровь течёт в жилах гуще испанской. Отец — потомственный идальго, чей предок когда- то приплыл с Кортесом и получил земли за верную службу. Мать — из племени миштеков, смуглая, молчаливая, с глазами, полными древней мудрости. От неё Мандрагон унаследовал эту цепкую память на лица и умение ждать. От отца военную выправку и презрение к смерти.

Он прошёл французскую кампанию, когда император Максимилиан ещё мнил себя властелином Мексики. Тогда они воевали не регулярной армией, а партизанскими отрядами, наскоро сколоченными из индейцев, бывших солдат и откровенных бандитов. Прятались в горах, нападали из засад, резали французские патрули и так же быстро исчезали, растворяясь в тумане и в вечности. Там он получил первый офицерский чин — не за выслугу лет, а за головы, снятые с врагов.

Потом была короткая карьера в федеральной армии, увольнение — пришёл Порфирио Диас и начал чистить военные ряды, сокращая всех, кто мог представлять угрозу его единоличной власти. Мандрагон попал под сокращение одним из первых. Слишком много знал, слишком умело держался в тени, слишком независимо смотрел на начальство. Диасу такие оказались не нужны.

Увольнение, поиск работы, горькое воспоминание старых навыков и… постепенное осознание, что умение убивать тоже может стать товаром. Сначала брался за мелкие поручения: припугнуть должника, выбить долг, сломать пару рёбер тому, кто забыл о субординации. Потом пошли заказы посерьёзнее.

Он работал чисто. Никакой грязи, никаких лишних свидетелей, никаких следов, ведущих к заказчику. Особую страсть питал к инсценировкам: самоубийства, несчастные случаи, пожары, где тело обгорает до неузнаваемости, а вместе с ним сгорают и все улики. Говорили, что однажды он устроил крушение дилижанса так искусно, что губернатор штата лично приезжал на место происшествия и прослезился над останками своего политического противника, не подозревая, что оплакивает хорошо проделанную работу.

Со временем к нему пришла репутация, а репутация привела людей. Теперь Мандрагон возглавлял небольшую команду — четверо отчаянных голов, готовых на всё за хорошую плату. Он не брал новичков, не обучал зелёных юнцов. Только проверенные, те, кто уже успел пролить кровь и не раскаялся.

Вот и сейчас, возвращаясь из Нью- Йорка на рейсовом пароходе «Монтесума», Мандрагон стоял у борта и смотрел на серо- зелёные воды Мексиканского залива. Ветер трепал полы его лёгкого пальто, солёные брызги оседали на лице, но он не замечал ни ветра, ни брызг, он думал.

Заказ, который он получил в Нью- Йорке, выглядел простым. Даже слишком простым. Какой- то мальчишка, идальго с Юкатана, владелец захудалой асьенды, отбившийся от бандитов. Обычная история для этих диких мест. За такие заказы обычно платят сто песо, ну двести, если жертва важная. А тут предложена сумма, от которой у Мандрагона на миг перехватило дыхание. Да ещё личная встреча с заказчиком, богатым американцем, привыкшим, что деньги решают всё.

«Если бы всё обстояло так просто, — думал Мандрагон, глядя на чаек, кружащих над водой, — меня бы не вызывали. За простую работу платят простые деньги. А здесь… здесь что- то другое».

Ему рассказали, что мальчишка отбил нападение на асьенду. Уничтожил два десятка бандитов, включая самого Кучило, о котором Мандрагон слышал даже здесь, в Веракрусе. Могло ли это оказаться лишь везением? Могло. Охрана на высоте? Почему нет⁈ Ошибка нападавших? И такое бывает. Но Мандрагон слишком долго прожил на свете, чтобы верить в подобные совпадения.

Он узнает всё на месте. Для этого у него есть глаза и уши, а главное — люди, которые умеют задавать вопросы так, что ответы льются рекой, а спрашивающий остаётся в тени.

Веракрус встретил его привычной духотой и первыми признаками сезона дождей. Небо набрякло свинцовой тяжестью, воздух стал густым, как патока, и пахло в нём гниющими водорослями, рыбой и дешёвым ромом из портовых таверн. Да, именно ромом, текилу моряки не любили, а в порту большинство моряков всегда иностранцы.

На пристани его уже ждали двое. Высокий, мрачный метис по прозвищу Чайо, бывший конный полицейский, вышвырнутый со службы за излишнюю жестокость, и низкорослый крепыш с бегающими глазками, которого все звали просто Лис. Лис умел исчезать в толпе, подслушивать разговоры и находить общий язык с самыми тёмными личностями. Вдвоём они стоили десятка сыщиков.

— Полковник, — Чайо коротко кивнул, принимая его саквояж. — Добрались?

— Как видишь, — Мандрагон оглядел пустынную набережную. — Лошади?

— У гостиницы. Паром до Кампече завтра утром.

— Хорошо. Есть новости?

— Пока нет. Ждали вас.

Мандрагон кивнул. Правильно ждали. Без него они только путались бы под ногами и портили дело.

Они поселились в третьеразрядной гостинице у порта, где не спрашивали документов и брали деньги вперёд. Чайо и Лис заняли одну комнату на двоих, Мандрагон расположился в соседней, с окном, выходящим во внутренний дворик. Оттуда пахло жареным луком и навозом, но полковник не обращал внимания на такие мелочи.

Утром они погрузились на каботажный пароход «Санта- Роса», обшарпанное судёнышко, которое тащило на буксире баржу с каким- то товаром. Путь до Кампече занял двое суток и всё это время Мандрагон почти не спал, думал, прикидывал, выстраивал в голове возможные сценарии.

Из Кампече до Мериды добирались на лошадях, совершив утомительный двухдневный переход через бесконечные поля хенекена, мимо индейских деревень, где на них смотрели настороженно, с плохо скрытой ненавистью. Дожди начались, едва они выехали из города, и теперь лили, не переставая, превращая дороги в месиво грязи.

Мерида встретила их настоящим тропическим ливнем. Вода обрушивалась на город сплошной стеной, барабанила по крышам, заливала улицы так, что лошади шли по колено в воде. Мандрагон снял номер в гостинице «Дель Монте», приличном месте в центре, где останавливались торговцы средней руки и заезжие негоцианты. Чайо и Лис поселились рядом, под видом купцов, приехавших закупить партию сизаля.

Полковник не любил терять время. Уже на второй день Лис отправился на базар, в таверны, в те места, где язык развязывается сам собой, особенно после пары стаканов пульке. Чайо крутился у клуба плантаторов, присматривался к выходящим господам, запоминал лица, прислушивался к разговорам.

А полковник сидел в номере, курил тонкие сигары и ждал. Ждать он умел.

На пятый день Лис принёс первые новости.

— Есть один, — сказал он, понижая голос до шёпота. — Слуга в конюшне дона Альберто, дяди этого парня, как оказалось. Пьёт много, язык плохо держит.

— Где? — коротко спросил Мандрагон.

— Таверна «Три монеты», у рынка. Каждый вечер там, до закрытия.

Полковник кивнул и достал из ящика стола несколько серебряных монет.

— Пригласи его сюда. Скажи, что есть работа. Хорошая работа.

Лис исчез так же бесшумно, как появился.

Через два часа в дверь постучали условным стуком. Мандрагон открыл. Лис втолкнул в комнату невысокого, обтрёпанного мужичка с мутными глазами завзятого пьяницы и недельной щетиной на впалых щеках. От него разило пульке и потом, и ещё чем- то, кажется мокрой шерстью, как от шелудивого пса.

— Садись, — Мандрагон указал на стул. — Выпьешь?

Мужичок оживился, закивал. Полковник плеснул ему текилы из припасённой бутылки. Тот выпил залпом, занюхал рукавом и уставился на Мандрагона преданными, как у собаки, глазами.

— Ты работал на асьенде де ла Барра? — спросил полковник без предисловий.

Мужичок замялся, но Лис сзади положил тяжёлую руку ему на плечо, и язык сразу развязался.

— Нет, не работал, сеньор. О де ла Барра я слышал в хозяйском доме его дяди. Молодой идальго недавно приезжал и много разговаривал с дядей, прислуга слышала, а потом трепалась всем подряд, ну и у меня уши пока слышат. Я хоть и не лезу во все эти дела, я больше с лошадьми, и то не в доме у сеньора, а в его загородном поместье, но всё равно, интересно же!

— Рассказывай.

— А что рассказывать? Хозяин асьенды Чоколь молодой, строгий, но справедливый, как говорят. А потом…

— Что потом?

— Потом напали на него. Бандиты, говорят. А он отбился по пути и к дяде приехал. Хвастался потом, что самолично шестерых уговорил на тот свет уйти. И трофеи собрал: винтовки, да лошадей. — Мужичок говорил торопливо, захлёбываясь словами, и то и дело косился на Лиса, чья тяжёлая рука всё ещё лежала у него на плече.

— А охрана? — Мандрагон даже не повысил голоса, но в комнате сразу стало тише. — Сколько людей его сопровождало?

— Да немного. По его словам, с ним вообще один только слуга и ехал. — Мужичок нервно облизнул пересохшие губы. — Слугу того ранили в самом начале, так что он, выходит, один и отбивался.

Мандрагон медленно выпустил струю дыма к потолку, наблюдая, как сизый завиток тает в полумраке комнаты. Шестеро бандитов. Один слуга, раненый в первые минуты. И мальчишка, который не просто выжил, а убил всех. Интересно.

— А сам дон Эрнесто? — спросил полковник, не глядя на мужичка, словно вопрос был неважным, случайным. — Каков он?

Мужичок почесал затылок привычным жестом, почти деревенским. Под ногтями у него чернела грязь, и Мандрагон поморщился про себя, но вида не подал.

— Молодой. Горячий. Правда, после болезни сам не свой стал. Раньше, как говорят, весёлый был, с девушками шутил, а теперь… — мужичок понизил голос до заговорщицкого шёпота, — теперь как волк смотрит. И стреляет, говорят, отлично. Ещё в академии научили, в Мехико.

Мандрагон замер. Рука с сигарой остановилась на полпути к пепельнице.

— В академии? — переспросил он, и в голосе его впервые за весь разговор появилась заинтересованность. — Он учился в военной академии?

— Ну да, — мужичок закивал, радуясь, что сообщил что- то важное. — Потом заболел, пришлось уйти. А вообще хотел офицером стать, говорят.

В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по стёклам, ровно, монотонно, как похоронный барабан. Мандрагон медленно выпустил дым, глядя куда- то в сторону, сквозь мутное от воды окно, за которым угадывались смутные очертания мокрых крыш и пальм, гнущихся под ветром.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты поможешь нам. Если узнаешь что-нибудь про него, получишь ещё.

Полковник сделал паузу, давая словам осесть в сознании мужичка.

— А теперь слушай внимательно. Недавно на его асьенду напали двадцать бандитов. Он отбился, имея в четверть меньше людей. Мне нужно знать, каким образом. Как он это сделал. Кто ему помогал. Откуда пришла подмога. Может, у него там укрепления? Может, люди у него особые? Всё, что узнаешь, сообщишь мне. Понял?

Мужичок заколебался. В его мутных глазах мелькнуло что- то похожее на страх, но не перед Мандрагоном, а перед тем, что ему предлагали. Шпионить. Это пахло виселицей, если узнают.

Но Лис сзади снова надавил на плечо, сильнее, чем в прошлый раз, так, что кости жалобно хрустнули.

— Всё сделаю, сеньор! — выпалил мужичок, закивав с такой поспешностью, что чуть не свалился со стула. — Всё, что скажете! Я мигом, я аккуратно, никто не узнает!

— Ступай, — Мандрагон махнул рукой, давая знак Лису увести его. — И запомни: если проболтаешься, я узнаю. И тогда тебе станет очень больно перед тем, как ты умрёшь.

Мужичок исчез за дверью быстрее, чем можно было ожидать от пьяницы с такими мутными глазами. Когда дверь закрылась, полковник остался один.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну и раздвинул мокрые занавески. За стеклом лило как из ведра. Такие ливни бывают на Юкатане только в сезон дождей, когда небо превращается в сплошную серую стену, а вода заливает всё вокруг, превращая улицы в реки.

Внизу, на узкой улочке старой Мериды, почти не было прохожих. Лишь несколько фигур жались к стенам под козырьками крыш, пытаясь укрыться от воды. У коновязи мокли две лошади, понурые, с обвисшими ушами, они тоскливо косили глазами на закрытую дверь таверны напротив.

Мандрагон смотрел на эту картину, но не видел её. Мысли его витали далеко, там, среди плантаций хенекена, где жил мальчишка, сумевший то, что не удавалось многим взрослым мужчинам. Военная академия. Всё равно недостаточно, чтобы хорошо воевать. Тактика, стрельба, командование. Этого хватит, чтобы не растеряться в бою и понять: бандиты, это не регулярная армия, у них нет дисциплины, их можно переиграть, если знать как. Значит, мальчишка всё же везучий. Мандрагон улыбнулся одними уголками губ. Получилось что-то, похожее на оскал. Интересный противник.

Он вернулся к столу, налил себе ещё текилы из початой бутылки. Золотистая жидкость плеснулась в стакан, и по комнате поплыл терпкий запах агавы. Полковник выпил не спеша, смакуя жжение в горле, и потянулся к саквояжу. Карта Юкатана легла на стол, расправилась под его жёсткими пальцами. Мерида, Вальядолид, Кампече… Вот здесь, на юго- востоке, недалеко от края территории, контролируемой майя, стояла отметка, сделанная карандашом ещё в Нью- Йорке. Асьенда де ла Барра.

День пути. Если выехать на рассвете, к вечеру можно оказаться на месте. Осмотреться, оценить укрепления, найти слабые места. А может, и не слабые. Кто знает, что этот мальчишка успел сделать после первого нападения? Мог нанять людей, укрепить стены, выставить посты.

Мандрагон провёл пальцем по карте, отмечая возможные пути подхода. К асьенде вела одна дорога, через равнину, мимо индейских деревень. В сухой сезон там можно проехать быстро, но сейчас, в ливни, дорога превратится в месиво грязи. Лошади увязнут по колено. Это плохо, за сутки они явно не успеют доехать.

Зато в такую погоду никто не ждёт гостей. Люди сидят по домам, охрана прячется под навесами, караульные смотрят в одну точку, мечтая только о том, чтобы скорее смениться и завалиться спать. Полковник усмехнулся. Плохая дорога — хорошее прикрытие. Кто поедет в такую гниль? Только тот, кому очень нужно.

Он откинулся на спинку стула и закурил новую сигару. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом текилы и сырости, сочащейся сквозь неплотно прикрытое окно. Где- то там, среди этих бесконечных полей хенекена, среди индейских деревень, жил мальчишка, который даже не подозревал, что за ним уже пришли.

Мандрагон не спешил. Спешка сейчас враг хорошей работы. Надо подождать, присмотреться, выбрать момент. Пусть мужичок узнает всё, что можно. Пусть Лис и Чайо пошарят по тавернам, послушают, что говорят люди. Пусть картина сложится полностью. А потом, когда он узнает о мальчишке всё: его привычки, слабости, распорядок дня, тогда он нанесёт удар. Так, как умеет только он. Чисто. Тихо. Без свидетелей.

За окном ливень начал стихать, переходя в ровный, монотонный шум. Где- то вдалеке прокричал ночной петух, странный звук для такого часа, но на Юкатане всё было странным. Мандрагон докурил сигару, погасил окурок в пепельнице и поднялся. Пора спать.

За несколько дней он узнает о многом, а ещё к нему приведут того адвоката, что ездил вместе с Джефом Инквизитором в эту асьенду. Как там его звать? Педро Ганадо, кажется. Хорошая у него фамилия, и полковник еле слышно рассмеялся. Интересно всё получается, нужно подготовиться к делу и выбрать лучший способ устранения этого мальчишки.

Как некстати, начался сезон дождей. В его родном штате Оахака они не так напрягают, как здесь, и идут в основном либо перед самым вечером, либо уже поздним вечером или ночью, а здесь могут зарядить в любое время, а то и целый день. Но это всего лишь досадные помехи на пути к большим деньгам, и он их легко преодолеет.

Однако для того, чтобы рискнуть съездить в асьенду Чоколь, полковнику пришлось ждать целую неделю. На то имелись веские причины, так как мужичок- информатор резко исчез и не появлялся в поле зрения его людей, что буквально с ног сбились, разыскивая его по всему городу.

Но полковник не привык отступать и копал дальше, собирая любую информацию про семью де ла Барра. К сожалению, узнал он немного, пока не встретился с Педро Ганадо. От него удалось узнать намного больше.

Кафе «Ла Конкордия» располагалось на углу Пласа- Гранде, в тени вековых лавров, чьи ветви доставали почти до балконов второго этажа. В этот предвечерний час здесь было немноголюдно, только два пожилых сеньора за соседним столиком неспешно играли в домино, да официант в белом фартуке лениво обмахивался салфеткой, разгоняя назойливых мух.

Мандрагон сидел лицом к входу по привычке, выработанной годами опасной работы. Спиной к двери он не садился никогда. Перед ним стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего, и пепельница, в которой медленно угасала брошенная сигара.

Педро Ганадо появился ровно в четыре. Полковник успел заметить, как тот пересёк площадь, осторожно обходя лужи, оставшиеся после утреннего ливня. Адвокат был невысок, лысоват, с цепкими глазками за стёклами очков в тонкой оправе и привычкой постоянно поправлять шейный платок, словно тот его душил. Одет добротно, но без излишеств, в серый полотняный костюм, хорошо разношенные туфли, в руках держал трость с простым костяным набалдашником.

Но главное, что отметил Мандрагон опытным взглядом, Ганадо нервничал. Он то и дело оглядывался, словно ожидал погони, и шёл не прямой дорогой, а слегка петлял, хотя площадь просматривалась насквозь.

— Сеньор Ганадо? — Мандрагон приподнялся ровно настолько, чтобы соблюсти приличия. — Прошу вас, присаживайтесь. Вам телеграфировал мистер Эванс обо мне?

Адвокат вздрогнул от неожиданности, хотя сам направлялся к его столику. Осторожно опустился на стул, положил трость на колени и оглядел зал с выражением человека, который привык оценивать пути к отступлению, прежде чем открыть рот.

— Да, я получил телеграмму от мистера Эванса и потому согласился с вами встретиться. Мне даже пришлось для этого специально приехать сюда из Кампече.

Голос у него оказался неожиданно высоким, с лёгкой дрожью.

— Мне сказали, дело касается асьенды Чоколь?

— Именно так, — Мандрагон жестом подозвал официанта. — Что будете пить?

— Воды, — быстро сказал Ганадо. — Просто воды. Со льдом, если можно.

Официант принял заказ и исчез. Мандрагон выдержал паузу, давая адвокату время освоиться, но Ганадо не спешил начинать разговор, он всё время крутил головой, провожая взглядом каждого прохожего, как будто опасался того, что его узнают и начнут задавать вопросы или что- то требовать.

— Вы были на асьенде де ла Барра незадолго до нападения, — начал полковник без предисловий. — Расскажите, что видели.

Ганадо поправил шейный платок нервным, дерганым движением.

— Я… да, был. По поручению моего клиента. Мистера Эванса. — Он понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Нужно было оценить… возможности.

— Какие возможности?

— Ну… — адвокат замялся, — землю оценить. Постройки. Соседей. Обычная работа.

Мандрагон усмехнулся про себя. «Обычная работа» для таких адвокатов означала одно: найти слабые места, чтобы знать, на что надавить. Или чтобы знать, куда бить.

— И что вы увидели?

Официант принёс воду. Ганадо схватил стакан дрожащей рукой, отпил половину, пролив немного на скатерть, и только потом ответил.

— Асьенда как асьенда. Старая, ещё колониальных времён. Стены, правда, чисто символические. Ворота обычные, но крепкие. Внутри есть главный дом, хозяйственные постройки, бараки для пеонов.

— Люди?

— Немного. Человек десять- пятнадцать работников. Женщины, дети.

— А что вам сказал Джеф, после посещения асьенды.

Адвокат вздрогнул, на его лбу выступили крупные пятна пота, отчего ему пришлось лезть в карман сюртука за платком.

— Джеф⁈

— Да, Джеф Вайлкречер по прозвищу Инквизитор. Давайте вы перестанете нервничать и всё расскажите мне спокойно, не упустив ни одной детали. Я работаю на мистера Эванса, так же, как и вы, поэтому не стоит меня бояться. Вы просто забудете о нашем разговоре спустя сутки и станете жить, как и прежде, пока не получите от мистера Эванса новые указания.

— Хорошо, — кивнул Ганадо и быстро вытер пот со лба, убрав платок обратно в карман.

— Вы видели хозяина, дона Эрнесто?

— Видел его. Мельком. Он… он странный.

— Странный? — Мандрагон подался вперёд. — В каком смысле?

— Не знаю, как объяснить. — Ганадо заёрзал на стуле. — Он молодой, совсем мальчишка. Но смотрит… смотрит так, будто видит тебя насквозь. И ещё слишком уверен в себе… — адвокат замялся, — говорят, он недавно из Мехико приехал, из военной академии. Болел тифом, еле выжил, очнулся. А тут такое…

— Что-такое?

— Да ничего конкретного. Просто слухи. Что он строгий, но справедливый. Пеонов не бьёт. Сам всё проверяет, сам в поле выезжает. Ганадо допил воду и поставил стакан. — А так, обычный молодой идальго, каких много. Только…

— Только?

— Только когда я уезжал, — голос адвоката упал до шёпота, — я оглянулся. Он стоял у ворот и смотрел нам вслед. И знаете, полковник… у меня мороз по коже пошёл. Так смотрят люди, которые знают, что их хотят убить. И готовятся к этому.

Мандрагон откинулся на спинку стула, задумчиво выпуская дым.

— А что насчёт нападения? Вы знаете, что произошло через несколько дней после вашего визита?

Ганадо побледнел.

— Знаю… то есть слышал. Да, напали, а он с горсткой людей всех положил, — и адвокат нервно облизнул губы. — Я, честно говоря, не ожидал. Думал, всё спокойнее пройдёт. И Джеф, который Инквизитор, говорил, что всё сделают, как по накатанной. А в итоге никто не вернулся: ни Джеф, ни двое его людей.

— Вы были там? Видели последствия?

— Нет! — Ганадо даже руками замахал. — Что вы, полковник! Я в Мериде сидел, делом занимался. У меня здесь бумаги, заседания… Я в ту сторону — ни ногой!

Мандрагон понял: адвокат трусит. Боится, что его свяжут с Эвансом, узнают о его роли в подготовке захвата земли и нападении. И правильно боится.

— Но слухи, — настаивал полковник, — слухи вы слышали. Что говорят в городе? И что вы сами узнали, вы же рядом с Джефом находились?

Ганадо задумался, собираясь с мыслями.

— Говорят разное. Что он будто бы засаду устроил. Что бандитов внутрь заманили, а потом перестреляли, как куропаток. Что напали гринго.

Адвокат понизил голос.

— Ещё говорят, что на нём ни царапины, а половина его людей погибла, плюс раненных много, а ему ровным счётом ничего. А ведь охотились за ним, а не за его охраной. Вроде как он новых бойцов стал набирать себе.

— Откуда? — быстро спросил Мандрагон.

— Из окрестных деревень. Кто сам пришёл, кого соседи прислали, — Ганадо пожал плечами. — Понимаете, полковник, после такого дела слава о нём пошла. А в этих краях слава — это сила. Теперь любой бандит дважды подумает, прежде чем на его землю сунуться. И любой пеон станет за него драться, потому что знает: такой хозяин не бросит.

Мандрагон медленно кивнул. Это оказалось хуже, чем он думал. Мальчишка не просто отбился, а создал себе имя. И теперь вокруг него начнут собираться люди.

— А что сам Эванс? — спросил он в упор. — Что говорит ваш клиент?

Ганадо заметно сжался.

— Мистер Эванс… недоволен. Очень недоволен. Он рассчитывал, что после смерти молодого де ла Барра землю можно будет… ну, вы понимаете. А теперь…

— Теперь мальчишка жив и вооружён.

— Да.

— Передайте мистеру Эвансу, что я приступаю к делу. Но предупредите его, что цена может вырасти в связи с новыми обстоятельствами. Мальчишка явно не дурак и умеет сражаться. К тому же идёт сезон дождей, а местные относятся враждебно. Всё это создаёт новые сложности с подготовкой его устранения, которые требуют дополнительных средств и времени, но задание я выполню. В этом можете не сомневаться. Я достаточно узнал об этом идальго.

Ганадо закивал с такой готовностью, что едва не свалил стакан.

— Я передам, полковник! Обязательно передам!

Он поднялся, схватил трость и, даже не попрощавшись как следует, заспешил прочь, то и дело оглядываясь. Вскоре фигура его быстро растворилась в толпе на площади.

Мандрагон проводил адвоката взглядом и усмехнулся. Трус. Но трусы иногда полезны, они делают, что им скажут, и не задают лишних вопросов. Он допил остывший кофе, погасил сигару и задумался. Через некоторое время он подозвал официанта, расплатился и, открыв зонт, направился в гостиницу.

Я вернулся в монастырь, когда вечер уже окончательно вступил в свои права, и Мерида погрузилась в ту особенную южную темноту, которая наступает внезапно, словно кто- то задувает свечу. После душного, пропахшего сигарами и мужским потом помещений внутреннего двора клуба, после настороженных взглядов и недоговорённостей городская прохлада казалась благословением.

Выйдя из здания, я не сразу направился к монастырю. Что- то тянуло побродить по улицам, вдохнуть вечерний воздух, почувствовать себя просто молодым человеком, а не объектом чьих- то расчётов и интриг.

Мерида жила своей вечерней жизнью. Где- то играла музыка, слышался женский смех, из открытых дверей такуэрос тянуло жареным мясом, вином и текилой. Я шёл не спеша, разглядывая величественные фасады редких больших зданий: губернаторский дворец, собор, особняки богатых плантаторов с коваными решётками на окнах и тяжёлыми дверями красного дерева.

Но гораздо больше попадалось обычных одноэтажных домиков, зачастую совсем небольших, но зато каменных, сложенных из местного золотистого известняка, который так легко резать, пока он сырой, и который становится твёрдым, как скала, когда высохнет на солнце. В этих домах жили поколениями, они переходили от родителей к детям, а затем к внукам, вбирая в себя память семей, их радости и печали, рождения и смерти.

Я вспомнил унылую двушку в панельном доме своего города, серую, безликую коробку с тонкими стенами, сквозь которые слышно каждый чих соседей. Вспомнил двор, забитый машинами до состояния популярной парковки, где детям негде играть, а старикам — посидеть на лавочке. И немного загрустил.

Иметь свой дом — это радость. Не просто стены и крыша, а родовое гнездо, в которое всегда хочется возвращаться, где каждый камень помнит шаги твоих предков. В прошлой жизни я такого не испытывал. Мы снимали жилье, переезжали, снова снимали — вечные квартиранты без корней и своего очага.

А в этой жизни у меня есть асьенда Чоколь. Старая, запущенная, с разбежавшимися работниками и предателем- управляющим, но моя, хотя я ещё не прирос к ней сердцем. Может, прирасту со временем. А может, и нет. Ведь будущее это река, конец которой неизвестен, и никто не знает, куда вынесут тебя её воды.

Монастырь францисканцев встретил меня тишиной и запахом мокрой листвы. Я постучал несколько раз тяжёлым молотком в калитку. Через пару минут в окошке появилось знакомое лицо привратника, подслеповато щурясь на меня сквозь сумерки.

— А, дон Эрнесто, проходите. Его преосвященство ждут вас.

Я шагнул внутрь, и привычный уже запах ладана и старого камня окутал меня. Дворик тонул в темноте, только в сторожке у ворот теплился огонёк свечи да в кельях кое- где мерцали жёлтые пятна света.

Брат Хуан, всё такой же молчаливый, встретил меня у входа в главное здание и молча повёл знакомым путём через крытую галерею, мимо фресок, изображающих страдания святых, по узкой лестнице на второй этаж.

Келья падре Антонио тонула в полумраке. Масляная лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Сам настоятель сидел в своём тяжёлом кресле, сцепив руки на груди, и, кажется, дремал. Голова его была чуть склонена набок, лицо в неверном свете казалось высеченным из того же известняка, что и стены монастыря — древнее, мудрое, непроницаемое.

— Эрнесто! — встрепенулся он, как только я переступил порог. Глаза его открылись мгновенно, словно он и не спал вовсе, а только ждал моего появления. — Рад тебя видеть!

— Я тоже рад видеть вас, падре. — Я поклонился и, по его жесту, опустился на стул напротив.

— Как прошёл день? — спросил он, впиваясь в меня взглядом. — Встреча?

— Всё, как вы и говорили. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Мне предложили восемнадцать вакерос. Возможно, помогут деньгами, но вряд ли.

— Кто предложил?

— Эусебио Эскаланте Бейтс.

— А, — падре Антонио удовлетворённо кивнул, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Это мой старый знакомый. Я разговаривал с ним накануне. Старый лис, но дело своё знает. Если он дал слово, то даст и людей. Больше никто не подходил?

— Нет, к сожалению. — Я покачал головой. — Я разговаривал с дядей и с доном Бейтсом. Ещё присутствовал при нашем разговоре Хосе Мария Понсе Солис, но он только присматривался ко мне. Ничего не предлагал, хотя видно, что он очень богат. Очень.

— Понсе Солис, — протянул настоятель задумчиво. — Да, он богат. И осторожен. Такие люди не бросаются в омут с головой. Он станет наблюдать, оценивать. Если ты проявишь себя, то он придёт сам. Если нет — ты ему не нужен.

Я кивнул. Горько, но справедливо.

— Что же, — падре Антонио потянулся к столу и взял стопку плотных конвертов, перевязанных бечёвкой, — я приготовил тебе рекомендательные письма в Вальядолид. Вот это письмо к командиру гарнизона, полковнику Моралесу. Это, к местному священнику, падре Игнасио, он поможет с жильём и подскажет, к кому обратиться. А это — лично для тебя.

Он протянул мне конверты, и я бережно спрятал их во внутренний карман сюртука.

— Но торопиться туда пока не следует, — добавил настоятель, вновь откидываясь в кресло. — Заверши свои дела на асьенде, устрой всё, как надо. Через месяц, может, через два и отправляйся.

— Почему такая отсрочка, падре? — спросил я с недоумением. — Я думал, чем быстрее, тем лучше.

— Сын мой, — падре Антонио вздохнул и посмотрел куда- то в сторону, где за узким окном чернело ночное небо, — сейчас сезон дождей. Боевые действия практически не ведутся. Слишком тяжело воевать под непрерывным ливнем, когда оружие отказывает, порох сыреет, а люди мокнут до костей и болеют лихорадкой.

Он помолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что- то древнее, усталое, как память о том, чего он не рассказывал, но что видел своими глазами.

— К тому же, чем дальше на юг, тем больше опасностей. И не только от индейцев. Сама природа борется там с человеком. В мангровых зарослях и в сельве подстерегают ядовитые гады: змеи, пауки, скорпионы, от укуса которых можно умереть за час, если нет противоядия. Хищники: ягуары, оцелоты, крокодилы в реках. Болезни: лихорадка, малярия, чёрная рвота, от которой люди гниют заживо. И всё это не считая майя, которые знают эти джунгли как свои пять пальцев и умеют использовать их против врага.

Он перекрестился. Глядя на него, перекрестился и я.

— Будь осторожен в джунглях, Эрнесто. Помни: там человек является гостем, и не всегда желанным.

Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Я постараюсь, падре. Но мне бы ещё очень пригодились советы знающего человека, который бывал в тех местах или воевал с индейцами. Я бы с охотой взял его к себе и платил, не скупясь.

Падре Антонио задумался. Пальцы его медленно перебирали янтарные чётки, и в тишине слышалось лишь сухое постукивание бусин.

— Правильно, — сказал он наконец. — Я подумаю, кого направить к тебе. Ведь тебе нужен не обязательно воин для советов, верно? Подойдёт и человек, который просто много знает?

— Да, падре, мне абсолютно всё равно. Лишь бы голова варила и язык не заплетался.

— А калека подойдёт? — вдруг спросил настоятель, и в глазах его мелькнул хитрый огонёк.

— Калека?

— Да. Без руки и без ноги.

Я замялся, но лишь на мгновение. Что мне рука и нога, если голова на месте?

— Подойдёт, — ответил я твёрдо. — Главное, чтобы у него была голова на плечах, и он мог многое рассказать.

Падре Антонио улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой, какой улыбаются люди, знающие нечто, недоступное другим.

— Голова у него на месте, — сказал он. — И рассказывать он умеет. Я отправлю его к тебе в асьенду, как только найду и уговорю. Это может занять некоторое время. Старый солдат, знаешь ли, гордый, не всякому откроется. Но для тебя постараюсь.

Я хотел поблагодарить, но он поднял руку, останавливая меня. И тут я решился на просьбу, которая мучила меня весь день.

— Падре, — начал я, чувствуя, как слова даются с трудом, — а не могли бы вы посоветовать мне человека в управляющие?

Настоятель поднял бровь.

— Управляющие? А что с твоим?

— Мой управляющий Рауль сбежал, — сказал я, и в голосе моём против воли прозвучала горечь. — Он предатель. Чуть не убил меня, заказал бандитам. Я объявил награду за его голову, но пока тихо. Видно, залёг на дно или сбежал в САСШ.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

— Сейчас за управляющего его помощник, Рик Альварес. Но веры ему нет. И я боюсь, что, когда я уеду на войну, Рауль узнает, вернётся, и заставит Рика ограбить асьенду. Или просто убьёт его и сделает по- своему. А тётушка, на которую я надеялся, донья Роза… — я махнул рукой, — сбежала. Испугалась после того нападения. Уехала в Мехико и носа не кажет. Оставить больше некого.

Падре Антонио слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя на распятие в углу кельи.

— Да, это важно, — сказал он наконец. — А дон Альберто? Он не посоветует никого?

— Не знаю, — честно ответил я. — Он ждёт меня завтра после обеда. Я поговорю с ним.

— Хорошо. Я подумаю, может, смогу отправить к тебе… — Он замолчал, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки сложных расчётов. — Нет. Управляющего я тебе не найду. Это не моя епархия, да и людей таких у меня нет.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование, но настоятель поднял палец.

— Но вот священника в твой дом я пришлю. Он не будет управлять, нет. Он будет присматривать. И жить не у тебя, а в деревне рядом с асьендой, чтобы не привлекать внимания.

— Священника? — переспросил я, не вполне понимая.

— Да. Найди ему дом в ближайшей деревне или построй его. Пусть живёт там, ведёт службы, исповедует, крестит. А заодно… — падре Антонио сделал многозначительную паузу, — приглядывает. За управляющим, за работниками, за чужими людьми, что могут появиться. Он станет моими глазами и ушами. И твоими тоже.

Я задумался. Это оказалось… неожиданно. Но в предложении чувствовалась логика: священник есть фигура уважаемая, неприкосновенная. Кто заподозрит его в шпионаже?

— Хорошо, — сказал я. — Дом построим. Но там уже есть священник, в той деревне.

— Значит, он уедет, — спокойно ответил падре Антонио. — А на его место приедет другой. Временно, пока ты не уладишь все свои дела. Или я сделаю ротацию, такое тоже бывает. А когда нужда отпадёт, старый вернётся на своё место. Никто и не заметит.

Я смотрел на него и поражался: как легко, как просто он переставлял людей, словно фигуры на шахматной доске. И в то же время как заботливо, как по- отечески он входил в мои нужды.

— Спасибо, падре, — сказал я, добавив в голос искреннюю благодарность.

— Не благодари, — остановил он меня жестом. — Ты идёшь навстречу церкви, Эрнесто. Ты делаешь богоугодное дело, защищая свою землю и свой народ от безбожников и иностранцев. Церковь помнит тех, кто ей помогает.

Он подался вперёд, и его глаза в полумраке кельи блеснули с той особенной силой, которую я замечал в нём и раньше.

— Я верю в тебя, сын мой. Ты должен добиться большего, чем просто выжить. Ты должен стать силой. И когда это случится, не забывай, кто тебе помог, когда ты был тем, кем являешься сейчас.

Вихри самых разных мыслей промчались в моей голове. Я понимал, что меня берут в долг. Что за эту помощь придётся платить, пусть не сейчас, так потом. Что церковь не делает ничего просто так. Но выбора у меня не осталось. Или я принимаю их помощь и становлюсь сильнее, или отказываюсь и гибну от рук америкосов или их наёмников.

— Я понял, падре, — сказал я вслух то, что он хотел услышать.

— Хорошо, сын мой. — Падре Антонио удовлетворённо кивнул. — Радует, что ты всё понимаешь с полуслова. Это редкий дар.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже встал.

— Завтра увидишься с дядей, — сказал он на прощание. — Послушай его советы, он человек опытный. И не спеши. Всему своё время. А через месяц начнётся твоя настоящая жизнь.

— Благодарю вас, падре. За всё.

— Ступай с Богом, Эрнесто. Брат Хуан проводит тебя.

Я поклонился и вышел в коридор, где меня уже ждал всё тот же молчаливый служка. Мы спустились во двор, пересекли его под начинающимся мелким дождём, тем особым тропическим дождём, который идёт, не переставая неделями, пронизывая всё вокруг сыростью и запахом мокрой земли.

В келье для гостей меня ждала узкая койка, кувшин с водой на подоконнике и тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темноту.

Завтра — к дяде. Послезавтра — домой. А потом — война.

Утро встретило меня бледным солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна монастырской кельи. Дождь наконец прекратился, и в воздухе чувствовалась та особенная свежесть, которая бывает на Юкатане только после ночного ливня, влажная, пряная, напоённая запахами мокрой земли и тропических цветов.

Оделся я быстро, по привычке, выработанной ещё в прошлой жизни, когда каждая минута была на счету. Белая рубашка, лёгкий полотняный сюртук, сапоги с высокими голенищами. Револьвер я повесил на пояс, хотя в стенах монастыря он был ни к чему, но снимать его я уже отвык.

В трапезной меня ждал скромный завтрак: кукурузные лепёшки, всё ещё тёплые, только что из печи, блюдо с нарезанными ломтиками гуайявы и папайи, чашка крепкого чёрного кофе с корицей. Брат Хуан, бессменный молчаливый служка, поставил передо мной еду и бесшумно исчез, словно тень.

Я ел не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. Где- то в глубине монастыря слышалось пение, это монахи творили утреннюю молитву. Голоса их звучали ровно, умиротворённо, и в этом было что- то древнее, незыблемое, уходящее корнями в глубину веков.

Покончив с завтраком, я перекрестился на распятие в углу трапезной и вышел во двор. Коня мне уже подвели, и серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом.

— Соскучился, дружище? — я потрепал его по холке, проверяя подпругу. — Ничего, скоро поедем домой, — после чего вскочил в седло и шагом выехал за тяжёлые ворота монастыря Сан- Франциско.

Путь мой лежал за город, в ту самую такуэрос, то есть в дешёвый постоялый двор на окраине Мериды, где я оставил своих людей. Мерида просыпалась медленно, как ленивый зверь: открывались лавки, женщины в ярких «уипилях» (мексиканское платье) спешили на рынок с корзинами на головах, мальчишки гоняли по лужам деревянные обручи, поднимая тучи брызг.

Я ехал не торопясь, впитывая эту мирную картину и думая о своём. Себастьян Чак и Пончо Мацакль — вот кто меня сейчас заботил. Два человека, которых я взял с собой в Мериду, оставив в гостинице с наказом сидеть тихо и не высовываться. Зная нрав Себастьяна, я сильно сомневался, что они выполнили приказ в точности.

Пончо мог, но Себастьян, насколько я его узнал, тот ещё кадр. Хитрый, как лис, и себе на уме, как виргинский опоссум, вроде бы говорит всё, как надо, и в то же время постоянно что- то выгадывает. Сложный человек и неизвестно почему ко мне прибился. Приключения, видите ли, его прельщают. Верю, гм, почти, но не до конца. Видал я таких любителей, так что надо за ним приглядывать…

Такуэрос «Слепая лошадь» находилась на самой окраине, там, где город уже почти переходил в поля кукурузы. Грязный двор, покосившаяся коновязь, запах навоза и дешёвой еды из распахнутой двери таверны. Я спешился, привязал коня и, перешагнув через дремлющую в тени собаку, поднялся на крыльцо.

Комната, которую занимали мои люди, находилась на втором этаже, узкая каморка с двумя лежаками, продавленным матрасом и столом, залитым текилой. Едва я открыл дверь, как меня накрыло волной тяжёлого, кислого запаха перегара, смешанного с табачным дымом и потом.

Оба спали. Себастьян растянулся на лежаке в одних подштанниках, раскинув руки и раскрыв рот, из которого вырывался такой храп, что, казалось, дрожали стены. Пончо, уткнувшись лицом в стол, прямо в лужицу пролитой текилы, тихонько посапывал.

Я постоял на пороге, наблюдая эту картину, и почувствовал, как внутри закипает раздражение. Оставил людей присматривать за обстановкой, а они… Впрочем, чему удивляться? Таков уж тут народ, работящий, но если отдыхать, то на полную катушку.

Я подошёл к окну и резко распахнул ставни. Яркий солнечный свет ворвался в комнату, ослепительным зайчиком ударил по лицам спящих.

— Подъём! — сказал я негромко, но с той интонацией, которая не оставляет сомнений.

Себастьян вздрогнул, замычал, перевернулся на другой бок. Пончо дёрнулся, поднял голову и уставился на меня мутными, красными глазами, явно не понимая, где находится и кто перед ним стоит.

— Дон Эрнесто? — пробормотал он, икая. — Это вы?

— Я, — подтвердил я, складывая руки на груди. — А вы, я вижу, тут хорошо проводите время.

Себастьян наконец продрал глаза и, узнав меня, расплылся в улыбке, сверкнув белыми зубами.

— О! Добрый хозяин вернулся! — воскликнул он, пытаясь принять сидячее положение и едва не свалившись с лежака.

— Да, хозяин вернулся, — сказал я, обводя взглядом комнату. — Но совсем не добрый. Вы чем тут занимались в моё отсутствие?

Я демонстративно поморщился, глядя на грязные вещи, разбросанные по углам, на пустые бутылки из- под текилы, на объедки, оставленные на тарелках. Бардак был знатный.

Себастьян, быстро соображая, что лучше не злить хозяина, затараторил с покаянным видом.

— Так ждали вас, сеньор! С нетерпением ждали! А так как вы запретили нам куда- то уходить, то мы и проводили время здесь… и в местной таверне. — Он покосился на Пончо. — Да, Пончо?

Пончо, всё ещё плохо соображающий, согласно закивал, едва не ткнувшись носом обратно в стол.

Я вздохнул. Что с них взять? Люди простые, не привыкли сидеть взаперти. И винить их особо не в чем: приказ я отдал, но не объяснил толком, зачем это нужно. Для них мои предосторожности оказались пустым звуком. Ведь охотились не на них, а на меня, а я уехал, так чего бояться? Мне пока бояться тоже некого, все мои недоброжелатели уже гниют в неглубоких могилах, удобряя собою корни местных растений.

— Ясно, — сказал я уже спокойнее. — Сегодня приводите себя в порядок. Всё вымыть, проветрить, собрать вещи. Завтра утром выезжаем в асьенду. И смотрите у меня, готовьтесь к сражению, если понадобится.

Себастьян оживился, услышав знакомое слово.

— А что, опять у нас приключения? — спросил он с надеждой в голосе.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Про ваши приключения, Себастьян, я не знаю и знать, по большому счёту, не желаю. Мне бы со своими разделаться. Но предупреждаю сразу: не советую их искать на свои тощие задницы. Иначе я вас обоих просто уволю! Чао, амигос! Пусть вас кормят другие.

Сказал я это тоном не строгим, а скорее ленивым, даже чуть насмешливым. Но так, чтобы они почувствовали: я не шучу. И вообще я не склонен к шуткам, когда дело касается дела, прошу прощения за тавтологию.

Странная метаморфоза, кстати: в прошлой жизни я был человеком серьёзным, даже мрачноватым. А здесь, в этом теле, во мне появилась какая- то новая черта: шутливое настроение нападало на меня именно тогда, когда возникала угроза. Будто смерть, подходящая близко, вызывала не страх, а иронию. Не знаю, откуда это взялось, возможно, от прежнего Эрнесто, или от смешения наших душ, но факт оставался фактом: перед лицом опасности меня тянуло улыбаться.

Себастьян и Пончо переглянулись, явно оценивая серьёзность моих слов.

— Готовьтесь, — продолжил я. — Сегодня к вечеру я вернусь, проверю. А завтра утром едем домой. И пока вы тут дурака валяли, найдите мне… — я сделал продолжительную паузу.

Они уставились на меня с недоумением.

— Найдите хотя бы пару парней, готовых воевать с оружием в руках. И при надобности умереть за меня. Таких, которым нечего терять, но в то же время не бандитов и не моральных уродов. Если вы меня понимаете.

Себастьян почесал затылок, и на лице его отразилась глубокая работа мысли.

— Ээээ… — протянул он. — Сложная задача, сеньор. Очень сложная. Те, кому нечего терять, они обычно… ну, сами понимаете. Им умирать за чужого хозяина неинтересно. А те, кому есть что терять, они в асьенду к вам не поедут, у них своя жизнь, своя работа.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил уже увереннее.

— Но мы тут перезнакомились с массой людей за два дня. В таверне народ разный бывает. Думаю, одного- двух обязательно найдём. Таких, чтоб и не бандиты, и не святые, и чтоб терять им нечего, а заработать охота.

— Ну- ну, — сказал я с сомнением в голосе. — Посмотрим. Сегодня вечером я вернусь, тогда и поговорим.

Я направился к двери, но на пороге обернулся.

— И приведите себя в порядок! — бросил я, окинув взглядом их помятые физиономии. — Выглядите так, будто вас из сточной канавы вытащили. Не позорьте меня перед людьми.

— Сделаем, сеньор! — хором ответили они, и Пончо даже попытался встать, чтобы поклониться, но едва не рухнул обратно на стул.

Я вышел, прикрыв за собой дверь, и глубоко вздохнул, вдыхая чистый воздух после духоты этой каморки. Что ж, люди у меня те ещё. Но выбора не оставалось, с теми, кто есть, мне и воевать.

До обеда с доном Альберто оставалось ещё много времени, и я решил провести его с пользой. Нужно ещё раз обдумать разговор с падре, вспомнить каждую деталь, каждое слово. И подготовиться к встрече с дядей, которая ждала меня после полудня.

Я вскочил в седло и направился обратно в город. Мерида шумела, жила своей жизнью, а я чувствовал себя чужим в этом шуме. Моё место там, где ждали настоящие дела, в асьенде, среди моих людей, раз ничего другого у меня нет здесь. Но сначала к дяде. А потом ждет дорога домой. Я пришпорил коня и растворился в уличной толпе, спеша навстречу новому дню и новым разговорам.

Особняк дона Альберто де Вальдеромаро располагался в самом сердце Мериды, на тихой улице, обсаженной вековыми деревьями. Дорогу к нему я хорошо знал, так что приехал вовремя, как и договаривались. Дверь на этот раз мне открыл седовласый старый слуга в сером полотняном сюртуке, державшийся с таким важным видом, словно он сам был не меньше, чем министр.

— Дон Эрнесто, прошу вас. Дон Альберто ждёт вас в кабинете.

Я прошёл внутрь, и прохлада особняка окутала меня, подарив свежесть после уличной жары. Всё здесь дышало стариной и достатком: тяжёлая мебель красного дерева, картины в позолоченных рамах, зеркала в резных оправах, высокие вазы с цветами на изящных столиках. Кабинет дяди находился на втором этаже, в угловой комнате с двумя окнами, выходящими в сад. Дон Альберто сидел в своём любимом кожаном кресле с высокой спинкой, попыхивая сигарой и пуская к потолку ароматные кольца дыма. Увидев меня, он широко улыбнулся и указал на соседнее кресло.

— А, Эрнесто! Проходи, садись. Как ты?

— Благодарю, дядя, хорошо. — Я опустился в кресло, с наслаждением вытягивая ноги. — Город уже немного знаю, заблудиться не успел.

— Ну и славно. — Дядя выпустил очередное облако дыма. — Выпьешь чего- нибудь? Херес? Коньяк? У меня есть отличный выдержанный ром с Кубы, специально для таких случаев.

— С удовольствием выпью рома, дядя, только немного.

— Налей себе сам, чего хочешь.

Поднявшись и подойдя к предусмотрительно открытому бару, я выбрал пузатую бутылку тёмного стекла и, откупорив её, плеснул себе совсем чуть- чуть ароматного напитка. Взяв бокал, вдохнул пряный, чуть сладковатый аромат выдержанного рома и сделал небольшой глоток. Напиток тут же обжёг горло приятным теплом, оставив долгое послевкусие ванили и табака.

— Хорош, — искренне сказал я.

— Ещё бы, — усмехнулся дядя, усаживаясь обратно. — Мне его сам капитан таможенного порта в Прогресо достаёт. Знает, чем угодить старику.

Мы помолчали, наслаждаясь напитком и тишиной, нарушаемой лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. Где- то в саду щебетали птицы, и этот мирный звук так не вязался с тем, о чём нам предстояло говорить.

— Ну, рассказывай, — сказал дядя, ставя бокал на столик. — Какие впечатления от клуба? Как тебе наши толстосумы?

Я пожал плечами.

— Впечатления? Люди как люди. Богатые, надменные, смотрят свысока. Дон Бейтс понравился, старик крепкий, дело говорит. А Хосе Солис… — я замялся, подбирая слова, — скользкий он какой- то. Улыбается, а глаза холодные.

— Верно подметил, — дядя одобрительно кивнул. — Хосе тот ещё тип. С ним ухо востро держать надо. Сегодня он с тобой любезен, а завтра, если выгода подвернётся, продаст и не поморщится. Но богат, сказочно богат. С такими тоже надо уметь дружить, но на расстоянии и с оглядкой.

— Я понял, дядя. Буду осторожен.

— То- то же. — Дон Альберто отпил ещё рома и продолжил, глядя куда- то в сторону, на зелень за окном. — Я затем и звал тебя сегодня, чтобы обсудить всё спокойно, без лишних ушей. Разговор у нас долгий, так что устраивайся поудобнее.

Я откинулся в кресле, готовясь слушать.

— Значит, так, — начал дядя, загибая пальцы. — Первое: люди тебе нужны. Это факт. Без людей ты никто. Но сейчас, прямо здесь, я тебе их дать не могу. Не потому, что жалко, а потому что не вовремя. Понимаешь?

— Не совсем, — честно признался я.

— Смотри. — Дядя подался вперёд, понижая голос. — Сейчас сезон дождей. Армия практически не воюет, солдаты сидят по гарнизонам и лечат лихорадку. А майя, наоборот, активизировались. Они к дождям привычные, для них сельва — дом родной. Идут мелкими группами, нападают на одинокие асьенды, жгут, убивают, уходят обратно в джунгли. Солдаты за ними угнаться не могут: вязнут в грязи, мокнут, болеют.

Он сделал паузу, чтобы я осмыслил сказанное.

— Так вот, — продолжал он, — сейчас самое время для таких, как ты, создавать свои отряды асьендадос, ополченцев. Бери людей, вооружай, учи. Пока идут дожди, тренируйся. Как дожди кончатся, тогда и пойдёшь в Вальядолид, к месту службы. И пойдёшь не один, а с готовым отрядом. Понимаешь разницу?

Я кивнул, начиная понимать, куда он клонит.

— Простой солдат с ружьём никому не нужен, — подтвердил дядя мои мысли. — А офицер с десятком обученных людей за спиной уже представляет силу. С тобой начнут считаться. И письма падре Антонио, и мои рекомендации, и люди дона Бейтса — всё это хорошо, но основа всего — ты сам и твой отряд. Понял?

— Понял, дядя.

— Вот и славно. — Он удовлетворённо откинулся в кресле. — Второе: оружие. У тебя после той бойни, говорят, трофеев прибавилось?

— Да, — подтвердил я. — Винтовки, револьверы, патроны. Почти вдвое больше стало.

— Отлично. Значит, на первое время хватит. Но патроны закупи здесь, в Мериде. Бери с запасом, не скупись. У меня есть знакомый торговец на площади, скажешь, что от меня, он цену не заломит. И ещё нужен динамит.

— Динамит? — удивился я.

— А ты думал с индейцами одной винтовкой воевать? — усмехнулся дядя. — Они в джунглях как рыбы в воде. Их оттуда выкуривать надо. А динамит для этого лучшее средство. Завалы делать, укрепления взрывать, тропы минировать. Возьми ящик, не пожалеешь.

Я хмыкнул про себя. Динамит штука полезная, но уж слишком взрывоопасная, обойдусь как- нибудь, необученные индейцы сами себя подорвут и меня вместе с ними. А оно мне надо?

— Хорошо, — кратко ответствовал я нейтральным тоном, что не укрылось от дяди, но заострять на этом внимание он не стал.

— Третье, — продолжал дядя, — люди. Дон Бейтс обещал восемнадцать вакерос, то есть кавалеристов. Это хорошо. Это опытные ребята, в седле с детства, с мачете обращаться умеют, стрелять тоже. Но своих тебе тоже надо искать. Самых надёжных, проверенных. Тех, кто за тебя и в огонь, и в воду.

— Ищу, — сказал я. — Сегодня как раз людям своим поручил поискать по тавернам. Тех, кому нечего терять, но кто не бандит.

— Правильно, — одобрил дядя. — И не скупись на плату. Обещай много, но и спрашивай строго. Уважение должно быть взаимным.

Он помолчал, попыхивая сигарой, и добавил уже мягче.

— Четвёртое. И, пожалуй, самое важное. Асьенда.

Я напрягся.

— Асьенда, — повторил дядя. — Ты уедешь на войну. Надолго. Кто останется за хозяина? У тебя ни жены, ни брата, ни отца. Тётушка сбежала, не в осуждение ей будь сказано, она женщина, ей простительно. Нашёл себе кого-нибудь?

— Нет пока.

— Вот… Значит, нужен человек. Кто- то, кому ты доверяешь как себе. Кто станет смотреть за всем, хозяйствовать, считать деньги, нанимать работников, собирать урожай. И при этом не украдёт, не продаст, не сбежит при первой опасности.

Я молчал.

— Я могу дать тебе человека, — сказал вдруг дядя, и я поднял на него удивлённый взгляд. — Не сейчас, через месяц примерно. Есть у меня один… ну, скажем так, дальний родственник со стороны жены. Молодой, но толковый. Учился в Мехико, в коммерческом училище. Считать умеет, бумаги вести умеет. И главное, честный, как стеклышко. Сам из бедных, пробиваться привык, чужого не возьмёт. Да и не из трусов.

— А почему не сейчас? — спросил я.

— Потому что он сейчас в Кампече, дела дяди своего разбирает. Тот умер недавно, наследство оставил путаное. Как разберётся, приедет. Я ему скажу, он к тебе в асьенду и отправится. А пока сам справляйся, как знаешь.

Я кивнул. Дядя, при всей своей осторожности, всё же входил в моё положение.

— Спасибо, дядя.

— Не за что, — отмахнулся он. — Ты моя кровь. Последний, кто остался от брата. Я за тебя перед Господом отвечаю, пока жив.

Мы помолчали. Я допил ром, дядя наполнил свой бокал и махнул мне, чтобы я налил себе снова.

— Ну что, — сказал он, поднимая бокал, — за твою удачу, Эрнесто. И за то, чтобы ты вернулся с войны живым и со славой!

— За это, — ответил я, и мы выпили.

Дальше разговор покатился по более спокойному руслу. Дядя расспрашивал о моих впечатлениях от клуба, о том, как держались богатые плантаторы, что говорили, на кого смотрели. Я отвечал односложно, но старался запоминать всё, что он говорил, его оценки людей, его замечания о характерах и скрытых мотивах.

— Хосе Солис, — говорил дядя, — тот ещё лис. Он к тебе присматривался, это точно. И если ты ему понравился, то не сомневайся, он ещё появится. Но с ним держись осторожнее: он дружит только с теми, кто ему выгоден. Как только ты перестанешь быть выгоден, он тебя бросит, не моргнув глазом.

— А дон Бейтс?

— Эусебио? — дядя усмехнулся. — Это старый вояка. Он воевал ещё с французами, при императоре Максимилиане. У него чутьё на людей, как у охотничьей собаки. Если он тебе помог, значит, видит в тебе толк. И если ты его не подведёшь, он тебя не предаст. Таким, как он, можно верить.

Я слушал и запоминал. Каждое слово дона Альберто ложилось в копилку моего опыта.

— А что насчёт денег, дядя? — спросил я осторожно. — Вы говорили, что могут помочь…

— Могут, — кивнул он. — Но не сейчас и не здесь. Потом, когда ты уже будешь в Вальядолиде, когда покажешь себя. Тогда и деньги подтянутся, и люди, и земли. Понимаешь, Эрнесто, сейчас ты для них тёмная лошадка. Молодой, неопытный, с разорённой асьендой. Зачем им в тебя вкладываться? А когда ты проявишь себя, когда у тебя за спиной будет хоть одна победа, тогда другое дело. Тогда они сами прибегут и деньги в руки станут совать.

— Понял, дядя. Значит, начну пробиваться сам.

— Вот именно! — он удовлетворённо кивнул. — А я тебе в этом помогу, чем смогу. И советами, и связями, и человеком для асьенды. Остальное за тобой.

Когда я вышел от дяди, солнце уже клонилось к закату. Особняк тонул в золотистых лучах, и сад за его стенами казался райским уголком. Я стоял на крыльце, вдыхая вечерний воздух, и думал о том, что услышал. Собственно, ничего нового мне дон Альберто и не сказал, так подробности, да повторил то, что уже говорил до этого. Единственное, что пообещал управляющего, и за это ему огромное спасибо. Впрочем, посмотрим. Закончив обдумывать разговор, я вскочил в седло и направился в такуэрос, к своим людям.

В голове уже складывался план: найти хоть пару человек и закупиться патронами, а завтра с самого утра отправиться в асьенду. А там — работа, работа и ещё раз работа. Где- то вдалеке заиграла музыка, послышался женский смех. Город жил своей жизнью, но я был уже не здесь, что- то подзадержался я, пора и в асьенду.

В гостиницу, в которой остались Пончо и Чак, я вернулся после посещения оружейного магазина, где закупил патронов в ящиках и, привесив их к седлу лошади, неторопливо двинулся на ночлег. К моему приезду порядок в комнате уже навели и прилежно ожидали меня.

— Готовы⁈ — задал я риторический вопрос, с грохотом устанавливая на стол два ящика с патронами.

— Ого, сколько патронов! — резюмировал Чак. Пончо промолчал, но в его взгляде читалось такое же удивление, как и у Чака.

— Стрелять предстоит много, ещё и не хватит. Завтра рано утром выезжаем.

— Как скажете, сеньор!

— Так, вы нашли людей?

— Нет, сеньор, эти собаки сутулые боятся и не рискуют ехать с нами. Пока пили вместе, всё было хорошо, но как только зашёл разговор за дело, то они все исчезли. А те, что остались, они, ну как бы это сказать помягче.

— Не годятся?

— Да, сеньор, не годятся, но я скажу ещё жёстче. Отборное дерьмо, и вам бы они всё равно не понравились, мы их и не взяли.

— Ясно, тогда самим придется воевать за двоих.

— Как скажете, сеньор, нам, потомкам индейцев майя, всё равно.

— Не свисти, Себастьян, а то я тебе зуб свистящий выбью.

— О, сеньор! Вы, как обычно, стали говорить загадками, значит, уже простили нас⁈

Я скривился, но ничего не ответил и, развернувшись, пошёл в снятую для себя комнату.

Утро встретило нас очередным проливным дождём, что только ухудшил состояние дороги, но выбора ехать или не ехать у меня не имелось, да и наплевать на дождь, пусть себе льёт. Патроны в наглухо закупоренных ящиках, Пончо и Чак рядом. Не стоит здесь зависать ещё на день.

Выехав с постоялого двора лишь только рассвело, мы провели весь день в пути, и почти весь день, то есть вплоть до самого обеда, лил без остановки дождь, поливая всё вокруг, в том числе и нас. В асьенду мы приехали уже поздним вечером, почти в темноте, насквозь промокшие. В пути на нас никто не напал и даже не попытался этого сделать, что, несомненно, радовало.

В асьенду мы заскочили практически беспрепятственно, что привело меня в тихую ярость и, несмотря на усталость, я немного покричал, выстрелив для пущей острастки один раз в воздух. Помогло ли это, не знаю, но все, кто находился в этот момент на асьенде, забегали, как угорелые. Проведя оставшийся вечер в трудах и наведении порядка, я успокоился уже далеко за полночь, без сил рухнув в кровать, сунув при этом один из револьверов под подушку.

Но не успев заснуть, встал, вынул из верхнего ящика стола второй револьвер и, проверив наличие в нём патронов, спрятал его под ту же подушку. Так спокойнее, ведь бережёного и Бог бережёт…

На следующий день я развил бурную деятельность, напоминая всем, что я жив и являюсь хозяином асьенды, параллельно набирая себе новых солдат. За две недели я набрал тридцать человек, пять из которых сразу же отсеял. Сезон дождей продолжался, ливни шли каждый день, наполняя влагой землю и давая рост новым насаждениям сизаля, а я искал себе в отряд новых людей, отдавая предпочтение этническим индейцам.

За эти дни я несколько раз устраивал общие собрания пеонов, выезжая по окрестным деревням. Я разъяснял им, чего хочу от них, и что планирую сделать в будущем, заодно отбирая представителей от каждой деревни, тех, кто приедет, когда я решусь объявить свою волю. Часто мои попытки наладить их жизнь разбивались о глухое непонимание, о вековую привычку к рабскому существованию, когда любое слово хозяина воспринималось либо как приказ, либо как угроза.

Так прошло ещё пару недель.

Наконец я решил съездить в самое отдалённое селение, что находилось на границе теперь уже моих бывших земель, тех, что мистер Эванс успел оттяпать через своих подставных лиц. Формально они мне больше не принадлежали, но люди там оставались мои, и я не собирался бросать их на произвол судьбы.

С собой взял Пончо и ещё двоих из тех, кто выжил в страшном ночном бою при асьенде. Хосе и Мигель звали этих бывших пеонов. С ними вместе мы отправились в путь.

Дорога в сторону селения немного подсохла после последних ливней, и ехать стало легче. Да и на лошадях, не пешком топать. Трава оказалась не высокая, старая сгорела на солнце, а новая ещё не успела вырасти, так что доехали быстро.

Само селение встретило меня настороженной тишиной. Люди выходили из хижин, смотрели исподлобья, но я уже привык к этому взгляду. Здесь, на границе, где власть менялась чаще, чем времена года, доверия к любому белому человеку не было. Да и непокорные индейцы жили буквально в ста — ста пятидесяти километрах отсюда, относительно недалеко.

Я не задержался в самом селении. Вместе со старостой, древним индейцем с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, мы объехали поля. Я поставил вешки, обозначающие границы их надела, те самые границы, которые Эванс пытался оспорить. Переговорил с людьми, выслушал их жалобы и нужды. Оставил немного денег на постройку навеса для сушки сизаля и пристроек для хранения инструмента. Назначил человека, который приедет на общее собрание всех пеонов асьенды, и засобирался домой.

— Пончо! — крикнул я, оглядывая пустынную улицу. — Собирай всех, едем обратно!

Через несколько минут мы выехали на околицу и поскакали назад, торопясь вернуться в асьенду до темноты. Небо, до этого лишь хмурившееся, наконец разродилось дождём. Сначала упали редкие тяжёлые капли, а через минуту хлынуло как из ведра, начался тот самый тропический ливень, который на Юкатане называют словом, не переводимым на другие языки. Вода обрушилась на землю сплошной стеной, и видимость упала до нескольких шагов.

Я надвинул сомбреро на лоб и пустил коня в галоп. Вслед за мной ускорились и кони моих спутников. Копыта взбивали грязь, брызги летели во все стороны, но мы неслись вперёд, подгоняемые желанием поскорее оказаться под надёжной крышей.

Мы быстро проехали посадки сизаля — колючие ряды агавы, тянущиеся до самого горизонта. Миновав их, выехали к большому кукурузному полю, на краю которого темнела небольшая роща. Священная роща майя, деревья какао, посаженные ещё предками нынешних индейцев. Я знал это место: местные верили, что здесь обитают духи предков, и никогда не заходили туда без нужды.

Развязав тесёмки на чехле, я издали стал рассматривать быстро приближающуюся рощу. В последнее время я всегда ездил с заряженным оружием. Последние недели научили меня, что расслабляться нельзя ни на минуту. На этот раз я не взял с собой многозарядный винчестер, пожалел, что ли, или показалось, что он будет только мешать. Поэтому ограничился двумя револьверами и дробовиком.

Дробовик, чтобы уберечь от влаги, я засунул в парусиновый чехол и обильно смазал маслом. Чехол закрывал почти всё, кроме приклада, но оставалась возможность взвести курки и через него. А выстрелить навскидку и вовсе несложно. Да, чехол окажется безнадёжно испорчен, но меньше всего переживаний из- за какой- то тряпки, когда на кону стоит моя жизнь.

Я уже чувствовал, что враг начал охоту. Это понимание приходило не мыслями, а чем- то иным, звериным чутьём, которое обострилось после той ночи. И по времени выходило, и по тому, как на моей бывшей земле появились чужие люди, распоряжавшиеся там, словно у себя дома. Время нападения пришло. И я его ждал.

Эта поездка оказалась суровой необходимостью. Я рискнул съездить лично, чтобы потом, в ближайшие недели, не отлучаться из асьенды. И конечно, предполагал худшее, надеясь на лучшее. Всю дорогу я оценивал местность с одной только мыслью: откуда удобнее всего стрелять в меня.

Эти деревья, что виднелись впереди, как раз годились для засады. Роща стояла на небольшом возвышении, священном месте для майя, где веками росли деревья какао, посаженные ещё их предками. Оттуда простреливалась вся дорога. Идеальное место для убийства.

— Быстрее! — крикнул я своим спутникам, хотя они и так не отставали.

Один из всадников, кажется, Мигель, обогнал меня и поскакал впереди, словно чувствуя, что именно ему суждено принять первый удар. Я пришпорил коня, пригнулся к его мокрой шее, стараясь стать как можно меньшей мишенью. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но я не смел даже прикрыться, каждая секунда могла оказаться последней. И в это самое время прогремел выстрел.

Пуля сбила сомбреро с моей головы, откинув его назад, и оно повисло на шнурке за спиной. Струи дождя тотчас омыли голову, и вслед за первым выстрелом раздался второй, но я уже успел развернуть коня, резко осадить его и спрыгнуть на землю.

Дальше началась беспорядочная стрельба.

Я перекатился в заросли кукурузы, высокие стебли сомкнулись надо мной, скрывая от вражеских глаз. Сердце колотилось где- то в горле, готовое выпрыгнуть, но руки действовали сами собой, наработанным движением взводя курки дробовика прямо через парусиновый чехол. Я залёг, вжимаясь в мокрую, пахнущую прелью землю, и стал ждать, вслушиваясь в пальбу.

Скакавшие следом Пончо и двое моих людей остановились и открыли ответный огонь из револьверов. Со стороны рощи тоже стреляли, я насчитал как минимум три ствола. Пули взвизгивали, срезая кукурузные стебли, вжикали где- то над головой.

И тут один из моих, кажется, Мигель, вскрикнул и повалился с лошади. Тело глухо шлёпнулось в грязь и замерло. Я увидел, откуда стреляли. Трое. Двое справа, один слева, чуть выше по склону. Они прятались за массивными стволами какао, используя их как надёжное прикрытие. Расстояние приличное, метров двести, не меньше. Для дробовика многовато, но картечь на таком расстоянии ещё работает, если хорошо прицелиться.

Чехол я сбросил одним движением. Вскочил, прицелился навскидку и дважды нажал на спусковые крючки. Дробовик рявкнул, выплёвывая снопы картечи в сторону рощи, и я рванул вперёд. Всеобщая мешанина боя, мои выстрелы, всё это не дало стрелкам хорошо прицелиться в меня. Я бежал, петляя между кукурузными стеблями, держа револьвер наготове и стремясь как можно быстрее добраться до деревьев. На Пончо и второго уцелевшего я не рассчитывал, сейчас каждый был сам за себя.

Добежать не успел.

Пуля взрыла землю в шаге от меня, обдав лицо грязью и мелкими камешками. Я плюхнулся в жижу, перекатился, уходя от следующего выстрела. Лёжа на боку, лихорадочно перезарядил дробовик, переполз в сторону, весь уже покрытый грязью с ног до головы, и, уже лёжа, выстрелил в сторону противника. Не успел заряд картечи достичь цели, как я уже вскочил и бросился вперёд, навёрстывая упущенное.

Пробежав шагов двадцать, я снова выстрелил и, отбросив уже бесполезный дробовик в сторону, выхватил второй револьвер. Бежал, петлял, уходил с линии огня и вдруг понял: в меня больше не стреляют.

Я уже видел своих противников. Они заметались между деревьями, поняв, что покушение провалилось. Один из них, тот, что находился слева, развернулся и бросился наутёк, ломая кусты. Двое других, один раненый, второй прикрывающий, замешкались. Я открыл огонь из обоих револьверов.

Пули с визгом срывали кору с деревьев, выбивали щепки, свистели рикошетом. В ответ прозвучала пара выстрелов, оказавшихся слишком поспешными, слишком неточными. Раненый споткнулся, упал на колено, пытаясь подняться, но нога не слушалась. Его напарник, поняв, что раненому не уйти, вскинул револьвер и выстрелил ему в затылок.

Выстрел прозвучал глухо, словно сам дождь попытался заглушить этот звук. Тело ткнулось лицом в мокрую землю и замерло, а убийца исчез за деревьями, растворившись в серой пелене ливня.

Я добежал до опушки, остановился, восстанавливая дыхание. Грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём. Глянул на лежащего бандита, тот лежал ничком, голова в луже крови, простреленная насквозь. Пуля вошла аккуратно, почти не изуродовав лицо. Профессиональный выстрел. Никаких сомнений, что он мёртв, не было.

— Ну ладно, суки! — выдохнул я, оглядываясь. — Пончо!

Пончо, который всё это время оставался на дороге, прикрывая меня огнём, услышал своё имя, развернул коня и поскакал ко мне. Я, осторожно выглянув из- за дерева, не увидел никого из противников и бросился в глубь рощи. От дерева к дереву, от ствола к стволу я преследовал беглецов, не давая им опомниться, готовый в любой момент снова открыть огонь.

Когда я выскочил на противоположную опушку, меня догнал Пончо. Спешившись, он встал рядом, тяжело дыша, с револьвером в руке. Мы оба увидели, как двое всадников, вскочив на лошадей, уносятся прочь по степи, быстро удаляясь, растворяясь в пелене дождя.

Сунув второй револьвер в кобуру, я взялся обеими руками за первый и начал стрелять. Пули ложились с недолётом, уходили в сторону, взрывая грязь далеко позади убегающих, расстояние оказалось слишком велико для револьвера. Выпустив все заряды, я выругался сквозь зубы и обернулся к Пончо.

— Дай винтовку!

Пончо метнулся к своей лошади, выдернул из чехла старый, но надёжный «Шарпс». Винтовка была старой, с потёртым прикладом и потускневшим от времени воронением, однозарядная, под мощный патрон.45− 70, с отличной прицельной дальностью. Механизм работал как часы, такие винтовки до сих пор ценились в Мексике.

Я поймал оружие, прицелился, выстрелил. Выстрел громыхнул, раскатистым эхом прокатившись над степью, заглушая на миг даже шум дождя. Пуля подняла пыль далеко в стороне от всадников.

— Перезаряди! — скомандовал я, лихорадочно обдумывая, как достать уходящего врага.

Пончо выхватил винтовку, ловко передёрнул затвор, вложил новый патрон и вернул мне.

— Готово, сеньор!

Я снова прицелился, на этот раз тщательнее. Привычным движением взял упреждение, понимая, что третьего выстрела уже не будет, всадники слишком быстро удаляются и скоро скроются за ближайшим холмом. Плавно нажал на спусковой крючок.

Второй всадник дёрнулся, выронил поводья и ткнулся вперёд, получив пулю в спину. Лошадь понесла его дальше, безжизненное тело болталось в седле, пока на очередном ухабе не рухнуло на землю, подняв фонтан грязи. Конь, освободившись от седока, поскакал дальше, дико кося глазом.

Первый всадник даже не оглянулся, только пригнулся ниже к лошадиной шее и ускорил её бег, быстро исчезая за косогором.

— Собираемся! — крикнул я, бросаясь туда, где, по моим расчётам, стояла лошадь. — За ними! Живо!

Пончо вскочил в седло и, пришпорив коня, понёсся вдогонку, оставив за спиной мёртвых, рощу какао и дымящиеся гильзы, которые дождь уже начал заливать мутной водой. Я проводил его взглядом и только тут осознал, что моя собственная лошадь осталась где- то далеко позади, там, где я спрыгнул с неё под пулями.

Я выругался длинно, грязно, смачно. В голову лезли в основном русские ругательства, а испанские и мексиканские трансформировались лишь в Карамба, и производные этого не слишком едкого ругательства.

Вокруг шумел дождь, вдалеке таял силуэт Пончо, а я остался один, без коня, с двумя разряженными револьверами и пустым дробовиком, брошенным где- то в кукурузе. Адреналин схлынул, и только сейчас я почувствовал, как дрожат руки и как сильно болит голова от близких разрывов и напряжения.

— Чёрт бы вас всех побрал, — прошептал я, поправляя съехавшую кобуру.

Нужно было идти искать лошадь, искать второго своего человека, которого звали Хосе, и которого я не видел отсюда, собирать и обыскивать трупы. И думать, очень быстро думать, потому что охота только начиналась, и теперь стало ясно: Эванс нанял профессионалов. Те, кто стрелял в меня, не были обычными бандитами. Они работали чисто, хладнокровно и, если бы не дождь и не моя привычка пригибаться в седле, сегодня всё могло кончиться иначе.

Я глубоко вздохнул, поправил намокшее сомбреро и зашагал обратно, туда, где среди кукурузы осталась моя лошадь. Грязь чавкала под сапогами, дождь заливал глаза, но я шёл, считая шаги и думая о том, что скажу Пончо, когда он вернётся. Если вернётся.

Полковник Рафаэль Мандрагон жил в придорожной гостинице «Эль Ринкон», захудалом местечке в двух часах езды от асьенды Чоколь. Здесь пахло прелой соломой, дешёвой текилой и вечной сыростью, просачивавшейся сквозь глиняные стены. Но полковник на это не обращал никакого внимания. За свою долгую жизнь он ночевал и в местах похуже.

Не торопясь, с методичностью шахматиста, он организовывал убийство молодого идальго. Никаких проблем в этом деле он уже не видел. Всё оказалось банально просто: идальго де ла Барра просто наглый юнец, которому трижды повезло. Сначала с нападением бандитов, потом с покушением, о котором полковник только слышал, но выводы сделал правильные.

А его отряд, о котором в округе уже ходили небылицы, на поверку оказался жалкой кучкой необученных пеонов. За невеликие деньги, горсть серебра и пара обещаний, Мандрагон за неделю собрал всё, что знали окрестные пеоны, а также их владельцы. Всю подноготную асьенды Чоколь он теперь знал лучше самого хозяина.

Узнал он и о том, что прежний управляющий, некий Рауль Кальво, сбежал, чуть не убив молодого хозяина. Это многое объясняло. Ожёгшись на молоке, на воду дуют, вот молодой идальго и держался настороже после подлого предательства. Полковник его понимал. Даже чуточку сочувствовал. Но ничем помочь не мог, кроме одного: убить быстро и безболезненно.

Сначала он рассматривал вариант прямого нападения на асьенду. Но хозяин успел вернуться из своей поездки в Мериду раньше, чем приехал сам полковник, и развил бурную деятельность: набрал новых людей, естественно, неопытных, зато ретивых. В данном случае их неопытность не помогала полковнику совершить безнаказанное нападение, увы, и всё из- за того, что они дежурили круглосуточно. Постоянное дежурство этих людей и днём, и ночью изрядно напрягало.

Более того, к асьенде оказалось почти невозможно приблизиться из- за находившихся в округе вездесущих мальчишек. Каждый чужой, появлявшийся вблизи, мгновенно опознавался, и о нём сообщалось хозяину или его людям. Мандрагон сам едва не попался в сеть, раскинутую мальчишками, спасло только то, что он вовремя заметил пацанёнка, притаившегося в кустах с пращой в руках.

«Хитро, — подумал тогда полковник. — Очень хитро для мальчишки. Кто надоумил?»

Поэтому вариант с нападением н асьенду он решил не рассматривать. Слишком рискованно. Другие варианты: отравление или удар через женщину тоже отмёл. Слишком долго, слишком затратно, слишком много случайностей. Оставался лишь самый приемлемый из всех: нападение на дороге.

Де ла Барра часто разъезжал по полям, проверял работы, проводил тренировки с набираемыми бойцами. Полковник следил за ним издали, используя мощный цейсовский бинокль, трофей ещё с франко- прусской войны, доставшийся ему за бесценок у одного пьяного немецкого негоцианта. Погода не слишком располагала к наблюдениям, дожди шли почти непрерывно, оптика запотевала, но выводы он для себя сделал.

Идальго имел военную жилку. Учить мог, плохо, неумело, но мог. А большего для вчерашних пеонов и не нужно. Главное, что они слушались, и слушались беспрекословно. Это плохо. Это значило, что в открытом бою эти люди станут драться за своего хозяина, а не разбегутся при первых выстрелах.

Оставалось найти подходящий момент, чтобы подловить глупого идальго вдали от асьенды. И убить. А дальше — донесение мистеру Эвансу и оплата честно заработанных денежек. Случай вскоре представился.

Лис, который крутился среди окрестных пеонов, принёс весть: идальго поехал в дальнее селение, на границу своих бывших земель. С собой взял всего троих. Вернуться должен к вечеру той же дорогой.

Полковник удовлетворённо кивнул. Это был шанс.

— Собирай Чайо. Выезжаем через час.

Дорогу, по которой должен возвращаться де ла Барра, полковник знал. Он изучил её вдоль и поперёк, отмечая каждую складку местности, каждую рощицу, каждый овраг, пригодный для засады. Выбор пал на рощу какао- деревьев.

Старая, ещё доиспанская посадка, где майя веками выращивали какао для священных обрядов. Деревья стояли мощные, раскидистые, с густыми кронами, дающими отличное укрытие. Роща располагалась на небольшом возвышении, откуда простреливалась вся дорога на добрых триста метров. Идеальное место.

Они прибыли к обеду. Дождь моросил мелкий, нудный, проникающий за воротник, заставлявший ёжиться и проклинать всё на свете. Но Мандрагон не обращал внимания на такие мелочи. Он выбрал позицию, приказал Лису и Чайо залечь справа и слева, и сам устроился поудобнее, положив оружие на развилку толстого сука.

Это был тяжёлый двуствольный штуцер, настоящий «Royal double rifle» работы Holland Holland, с гравировкой на стальных стволах и ореховым прикладом, идеально ложащимся в ладонь. Такие ружья делали в Лондоне для охоты на крупного зверя — слонов, буйволов, носорогов. Но пуля калибра.450 с равным успехом валила и двуногую дичь.

Такой штуцер всегда являлся штучным оружием, дорогим и редким в этих краях. Полковник бережно протёр поверхность от влаги, вложил два массивных патрона и вскинул ружьё, положив стволы на развилку толстого сука. Оптики на нём не имелось, только открытые прицельные приспособления: простые, но надёжные целик и мушка. На тех расстояниях, на которых ему приходилось работать, этого достаточно. К тому же оптика на мощном штуцере часто сбивалась от отдачи, а полковник не любил сюрпризов.

Они ждали.

Дождь то усиливался, то стихал до мелкой мороси. Лис нервничал, то и дело оглядываясь. Чайо, наоборот, замер неподвижно, словно каменное изваяние, лишь глаза его поблёскивали из- под надвинутого на лоб сомбреро.

Полковник не нервничал никогда. Он просто ждал.

Через три часа, когда он уже начал подумывать, не ошибся ли информатор, на дороге показались всадники. Четверо. Да, точно четверо. Впереди скакал тот самый, в сером сомбреро, на сером в яблоках коне. Идальго. За ним держались трое, поотстав на корпус- полтора. Мандрагон поднёс бинокль к глазам. Да, это де ла Барра. Молодой, самоуверенный, ехал не прячась, во весь рост, словно на прогулке.

— Приготовиться, — шепнул полковник, хотя Лис и Чайо и так уже замерли в ожидании. — Стрелять по моей команде. Лис, ты берёшь первого всадника, того, что справа от идальго. Я стреляю в самого идальго. Чайо, подстраховываешь меня. Если я промахнусь, добиваешь. Всем всё понятно?

— Да, сеньор, — отозвались оба почти одновременно.

Полковник удовлетворённо кивнул и прильнул к прицелу. Всадники приближались. До них оставалось метров триста, двести пятьдесят, двести… Он поймал в прорезь целика фигуру всадника, плавно повёл стволами, беря упреждение. Палец мягко лёг на передний спусковой крючок, первый ствол должен послать пулю точно в цель. И в этот момент идальго, будто почуяв неладное, вдруг пригнулся к шее лошади и пришпорил коня…

— Чёрт! — выдохнул Мандрагон, но рука его не дрогнула.

Выстрел громыхнул, разрывая тишину. Пуля сбила сомбреро с головы всадника, но сам он остался в седле. Идальго дёрнулся, но не упал, а, напротив, резко развернул коня и спрыгнул на землю, скрывшись в высокой кукурузе.

— Сукин сын! — прошипел Лис, открывая огонь.

Началась беспорядочная стрельба. Мандрагон видел, как двое из людей идальго спешились и ответили выстрелами. Один из них, кажется, тот самый, что скакал слева, вскрикнул и повалился в грязь. Полковник выстрелил снова, целясь туда, где исчез идальго. Пуля взрыла землю, но попала ли, неизвестно.

И тут случилось то, чего Мандрагон не ожидал. Идальго вместо того, чтобы отползать дальше и прятаться, рванул вперёд. Прямо на них. Бежал, петляя между кукурузными стеблями, и стрелял на ходу из дробовика.

— Огонь! — крикнул полковник, но голос его потонул в грохоте выстрелов.

Картечь защёлкала по стволам деревьев, срезая ветки, выбивая щепки. Лис и Чайо продолжали стрелять, но идальго двигался слишком быстро, слишком непредсказуемо, уходя с линии огня. А потом Мандрагон увидел, как идальго, уже почти добежав до опушки, вдруг упал, перекатился и снова выстрелил. Почти одновременно Чайо захрипел и осел за деревом, выронив винтовку.

— Отходим! — скомандовал полковник, понимая, что операция провалилась.

Он выстрелил ещё раз, целясь на звук, и бросился в глубь рощи, увлекая за собой Лиса. Однако тот остановился, глянул на Чайо, и, оценив его состояние, поднял револьвер и одним выстрелом отправил его к праотцам. Полковник оглянулся, оценил и, благожелательно кивнув, вновь заспешил вперёд, на ходу пряча штуцер в чехол. Толку от него уже нет, надо уходить, пока не стало слишком поздно.

В ушах гудело, сердце колотилось, но мозг работал чётко: надо уходить, надо спастись, и надо придумать новый план. Они бежали, продираясь сквозь мокрые кусты, спотыкаясь о корни. Позади слышались выстрелы, идальго продолжал преследование, не давая им опомниться.

У края рощи их ждали лошади. Мандрагон вскочил в седло, вслед за ним вскочил на коня и Лис, и они понеслись прочь, слыша за спиной удаляющиеся выстрелы. Издалека послышался гулкий выстрел и пуля, жужжа, как разъярённый лесной шершень прошла далеко в стороне, а вот второй выстрел, чуть позже, достиг своей цели.

Первый всадник даже не оглянулся, только пригнулся ниже к лошадиной шее и ускорил её бег, быстро исчезая среди высоких кактусов. Второй, тот, что скакал позади, дёрнулся, выронил поводья и ткнулся вперёд, получив пулю в спину. Лис, а это был именно он, сполз с седла и тяжело рухнул в грязь, даже не вскрикнув. Лошадь понесла его дальше, безжизненное тело болталось в седле, пока на очередном ухабе не рухнуло наземь, подняв фонтан грязной воды. Конь, освободившись от седока, поскакал вперед, дико кося глазом.

Полковник на ходу оглянулся и, увидев, что произошло с Лисом, стиснул зубы и сильнее пришпорил лошадь, уходя от возможной погони. Лиса он знал пять лет, с тех самых пор, как вытащил его из одной переделки в Веракрусе. Хороший был стрелок, надёжный. И вот теперь лежит лицом в грязи, погибнув очень глупо.

— Чёртов мальчишка, — процедил Мандрагон сквозь зубы, пришпоривая коня.

Он уходил, не оглядываясь, вдавливая шпоры в бока лошади. Ветер свистел в ушах, дождь хлестал по лицу, но полковник не замечал ничего, только считал удары сердца и проклинал тот день, когда согласился на этот заказ.

Позади, там, где ещё недавно кипел бой, Пончо, опомнившись от первого потрясения, пришпорил коня и рванул вдогонку. Он мчался, пригнувшись к луке седла, сжимая в руке револьвер, готовый стрелять до последнего патрона. Но лошадь полковника была свежее, а сам Мандрагон уходил по степи с той особенной, звериной резвостью, какая бывает только у загнанного хищника.

Проскакав с полмили, Пончо понял: не догнать. Только зря коня запалит. Он осадил жеребца, выругался длинно и грязно, сплюнул в грязь и, развернув коня, поскакал обратно, туда, где среди кукурузного поля и рощи какао остался его хозяин. На его пути показался сбитый метким выстрелом идальго человек. Пончо остановился, проверил мертвеца и, погрузив его тело на его же лошадь, повёл её за собой, держа на поводу.

Он больше не торопился. Последний убийца скрылся и вряд ли теперь вернётся, а хозяин ждёт. Дон Эрнесто как раз стоял на опушке, опираясь рукой о ствол дерева, ожидая, когда он подъедет к нему.

— Ушёл, сеньор, — выдохнул Пончо, спешиваясь. — Я пытался, но…

— Вижу, — коротко ответил я, — лошадь цела?

— Цела. Запалил малость, но дойдёт.

— Хорошо. Собирай оружие. У нас потери, Мигель убит, Хосе ранен. Первую помощь я ему уже оказал. Первого убийцу обыскал, индеец, но не местный, хорошее оружие, даже деньги есть, а это второй?

— Да сеньор.

— Понятно. Давай мне его, а сам собери Мигеля, поймай его лошадь и погрузи на неё его тело, повезём в асьенду, там простимся с ним и заодно всем расскажем. Чувствую, пора бы уже и охоту объявить на этих чудиков, достали уже.

Пончо кивнул и молча направился в сторону, где среди кукурузы лежало тело товарища. А я всё стоял и смотрел туда, где за косогором скрылся полковник.

— Ничего, я тебя найду, — прошептал я одними губами. — Попробуй только сунься ко мне ещё раз, сууука!

Дождь усиливался, заливая следы крови, гильзы и отпечатки копыт. Прерия медленно стирала все следы недавнего боя, словно ничего и не было. Да и не будет больше, за одного битого двух не битых дают, а то и трёх. Две попытки уже состоялись, значит, вероятна и третья, но третью я по возможности перехвачу и поймаю того, кто на меня напал.

Надо навести справки о чужих, наверняка, эта троица жила где- то поблизости и следы свои оставила. Оставшегося в живых я вычислю и отправлю на тот свет, завершив эту дурацкую эпопею. А то привыкли только нападать, я, блин, вам сделаю, сам вычислю, и сам найду, а там посмотрим ещё кто кого.

— Уроды, млять!

Зло сплюнув, я пошёл седлать коня и помогать Пончо, и примерно через полчаса мы неторопливой, скорбной вереницей отправились домой.

Лишь когда холмы скрыли его от погони, полковник позволил себе перевести дух.

— Чёртов мальчишка, — процедил Мандрагон сквозь зубы. — Чёртов везучий мальчишка.

Но где- то в глубине души, там, где полковник позволял себе быть честным с самим собой, шевельнулось нечто похожее на уважение. Этот идальго не был просто наглым юнцом. Он оказался опасным противником. И полковник даже не предполагал, что внезапно только что превратился из охотника в жертву, сам того не подозревая.

На то, чтобы навести справки обо всех чужаках, посетивших окрестные деревни и городки, мне понадобилось два дня. К исходу вторых суток я уже знал, где искать моих предполагаемых убийц. Два трупа, оставшихся в роще какао, местные руралес опознали быстро. Вернее, опознали не сами тела, а головы. Головы я не отрезал, это уже местные постарались. Такие у них тут кровавые обычаи, а всё почему? А потому что фотографов здесь нет, вот и возят с собой на опознание то, что всегда при себе — головы. Недолго, правда, климат жаркий, но долго и не нужно, да и спирт есть для подобных целей.

Руралес дали наводки: оба убитых останавливались в одной и той же придорожной гостинице на полпути к Мериде. Там же, по словам хозяина, проживал ещё один человек: пожилой, сухощавый, с выправкой военного. Тот самый, что ушёл. Поняв, где искать и кого, я наскоро собрался. Взял с собой только Пончо и Себастьяна, больше никого брать не стал, как они ни просились. Много людей привлекают много внимания, а такие дела нужно делать тихо. Убийца остался один, а нас трое, как раз хватит, чтобы окружить и взять.

На этот раз я вооружился основательно: винчестер за спиной, два револьвера на поясе, патронташ через плечо. Дробовик оставил дома, для ближнего боя он хорош, но в погоне нужна дальность. Мы выехали затемно, когда луна ещё пряталась за тучами, а земля дышала ночной прохладой. К полуночи добрались до нужной гостиницы «Эль Камино Реаль», захудалого местечка с покосившейся вывеской и вечно пьяным хозяином.

Нужного человека там не оказалось. Перепуганный трактирщик, увидев до зубов вооружённых людей, затрясся так, что я испугался, как бы его удар не хватил. Но взяв себя в руки, он сообщил, что искомый постоялец выехал на рассвете.

— На рассвете? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — И ты молчал?

— Сеньор, я не знал, что вы его ищете! Я никого не скрываю, только кормлю людей и даю им ночлег…

Я оборвал его жестом.

— У тебя есть человек, который может его опознать и помочь найти? И куда он поехал, знаешь?

Хозяин замялся, переступая с ноги на ногу.

— Я заплачу, — сказал я, наклоняясь к нему ближе. — И ему заплачу, щедро. И главное…

Я понизил голос до шёпота, почти касаясь губами его уха.

— И главное, ты останешься жить. И не только ты, но и твоя семья. Я владелец асьенды Чоколь. Слышал обо мне?

Трактирщик побелел как полотно. Обо мне уже многие слышали. После той ночи и после нападения у рощи какао, имя де ла Барра обросло слухами, как старое дерево мхом.

— Слышал, сеньор, как не слышать… — пролепетал он. — Есть у меня человек, он вам поможет. И без денег поможет, если я скажу.

— Отставить без денег. — Я бросил на стойку полпесо. — Это тебе за беспокойство. А ему, — я достал серебряную монету, — я дам песо прямо сейчас. И если поможет догнать и найти моего врага, получит ещё пять. А если нет, то просто проживание за мой счёт. Ясно?

Глаза трактирщика загорелись. Пять песо для такого заведения — целое состояние.

— О, сеньор, ваша щедрость не знает границ! Сейчас, одну минуту!

Он исчез за дверью и через минуту вытолкнул вперёд низкорослого метиса с цепкими глазами и быстрыми движениями.

— Хосе, — представился тот. — Я знаю, куда он поехал. Видел, как сворачивал на дорогу к Кампече.

— Веди, — коротко бросил я.

Через двадцать минут мы выехали со двора, стремясь навстречу солнцу и утру. Отдыхать я не собирался, как не собирался слушать возражения от своих спутников. Но Пончо молчал, а Себастьян, пару раз заикнувшись про усталость, тоже заткнулся и ехал молча, только вздыхал тяжко. Наш проводник уверенно скакал впереди, показывая путь. К утру мы достигли мелкого посёлка, где стали наводить справки. Выяснилось, что нужного человека здесь видели: он останавливался на ночь и выехал буквально перед нами, направляясь в Кампече.

— Два часа отдыха, — скомандовал я, спешиваясь у придорожной таверны. — Поесть, поспать, а в дороге отдохнём. И это не шутка…

Ровно через два часа, наскоро перекусив и дав передохнуть лошадям, мы снова выехали, преследуя убийцу. Дорога тянулась бесконечной лентой, то ныряя в низины, то взбираясь на холмы. Кругом простирались бескрайние поля хенекена, колючие ряды агавы, уходящие за горизонт. Дождь то начинался, то прекращался, и мы то мокли до нитки, то обсыхали под горячим солнцем.

Догнали мы беглеца только к вечеру. Один раз ошиблись, свернули не на ту дорогу, пришлось возвращаться назад, теряя драгоценное время. Но Хосе оказался настырным и глазастым, выспрашивал у каждого встречного, и след вновь находился. К вечеру мы въехали в Кампече. Город встретил нас запахом моря, гниющих водорослей и жареной рыбы. Порт жил своей жизнью: грузчики сновали по причалам, моряки горланили песни в тавернах, разносчики предлагали товар.

Мой персональный враг остановился в одной из лучших гостиниц. Я понял это не сразу, мы объехали все дешёвые заведения, расспрашивая хозяев, и только к ночи, когда уже отчаялись, меня осенило: он не стал бы прятаться в дыре. Он уверен в себе, он считает, что ушёл. Значит, устроится жить с комфортом.

В том, что он приехал в Кампече незадолго до нас, я не сомневался. В придорожном кафе, где мы останавливались поесть, он пил кофе, хозяин опознал его по нашим описаниям. Да и дорога, по которой мы доехали до города, не разветвлялась, свернуть с неё было некуда.

К тому же этот сеньор оказался слишком примечательным. Людей по дорогам ездит много, по большей части местные крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники. Редко, когда землевладелец или иностранец. А наёмник… возраст у него уже довольно пожилой, что сразу выделяло его из общей массы. Сухощавое телосложение тоже нетипично для большинства людей его лет, обрюзгших от сидячей жизни. И ещё взгляд. Холодный, цепкий, запоминающийся. Таких людей здесь видели редко, потому и запоминали легко.

Оставив Пончо и Себастьяна в недорогой гостинице у порта, я взял с собой Хосе, единственного, кто знал наёмника в лицо, и отправился на разведку. Мы обходили заведение за заведением. Вернее, внутрь заходил Хосе, делая вид, что ищет ночлег или выпивку, а я ждал на углу, в тени, сжимая в кармане рукоять револьвера. Гостиница за гостиницей, таверна за таверной, и везде пусто.

Уже начало казаться, что он ускользнул, растворился в портовой суете. Но в одной из гостиниц, кажется, предпоследней, Хосе задержался дольше. Я ждал минуту, другую, третью. Сердце колотилось где- то в горле. Потом дверь распахнулась, и Хосе выскочил наружу, чуть не сбив с ног какого- то пьяного матроса. Бросился ко мне, задыхаясь.

— Он здесь! Я видел его! Сидит в ресторане, ужинает!

— Точно он?

— Точно, сеньор! Я его сразу узнал, тот самый взгляд, те самые руки…

— Покажешь? Мне нужно точно знать, кто он.

— Идёмте!

— Подожди! — я схватил его за плечо и уволок в темноту, за угол.

Мы прижались к стене, затаив дыхание. И вовремя. Буквально через минуту дверь гостиницы открылась, и на пороге появился он. Тот самый. Сухощавый, подтянутый, с хищным профилем и повадкой старого волка. Он быстро осмотрел улицу, настороженно, как зверь, почуявший опасность, и шагнул обратно внутрь.

— Беги за Себастьяном и Пончо, — шепнул я Хосе, легонько подтолкнув его в плечо. — Тащи их сюда. Живо. А я здесь разберусь.

Хосе кивнул и растворился в темноте, побежав так быстро, как только позволяли ноги. Я же, вынув из кобуры револьвер и проверив барабан, решил обойти здание. Чёрный вход, вот что мне нужно. Этот фрукт явно что- то заподозрил. Если он почует слежку, то попытается уйти через заднюю дверь. Значит, я должен оказаться там.

Здание гостиницы старое, ещё колониальной постройки, с толстыми каменными стенами и узкими окнами. Я скользнул вдоль стены, стараясь держаться в тени, и через минуту нашёл то, что искал: неприметную дверь во внутренний дворик, выходящую в переулок.

Дверь оказалась приоткрыта.

Я прижался к стене, вслушиваясь. Внутри стояла тишина, только откуда- то из глубины доносится приглушённый шум голосов и звон посуды. Ресторан работал. Осталось только ждать. Минуты тянулись бесконечно. Где- то в порту кричали чайки, доносились пьяные выкрики и обрывки песен. Я считал про себя, стараясь унять бешеное сердцебиение и напрягся, сжимая револьвер. В это время дверь чёрного хода дрогнула.

Я не ошибся, старый волк что- то почувствовал и решил проверить обстановку вокруг, а может сменить место проживания, уйдя тихо, по- английски…

Полковник Мандрагон пребывал в прескверном расположении духа. Так глупо провалить задание, это ещё надо суметь! А ведь ничего не предвещало неудачи. Он всё рассчитал, каждую мелочь проверил: стрелял издалека, подстраховался людьми, выбрал идеальную позицию. И всё равно промахнулся.

Точнее, не промахнулся, попал, но не убил. Пуля сбила сомбреро, а сам идальго, вместо того, чтобы испуганно прижаться к земле и дать убийцам уйти, рванул вперёд, в самое пекло. И это больше всего бесило Мандрагона. Он не ожидал от жертвы такой прыти.

Обычно всё происходило иначе. Объект покушения, заслышав выстрелы, искал укрытие, прятался, дрожал, и тем самым давал стрелкам время уйти. Так случалось в девяти случаях из десяти на его памяти. Исключения, конечно, имелись, но те исключения больше походили на безумство храбрых, красивое, но бессмысленное, и заканчивались они, как правило, ничем.

В случае же этого идальго всё обернулось с точностью до наоборот. Складывалось впечатление, что Мандрагон столкнулся не с восемнадцатилетним юнцом, а с матёрым бойцом, прошедшим не одну кампанию. Но ведь юноше едва исполнилось восемнадцать! Он не воевал, разве что за собственную асьенду, когда отбивался от бандитов. Не иначе ему покровительствуют сами боги майя, другого объяснения полковник давать не хотел.

Уже успокоившись и взяв себя в руки, он направил коня к их временному пристанищу, захудалой гостинице, где они оставили вещи. Нужно забрать всё и уходить, чтобы заново плести сеть, в которую рано или поздно попадётся этот везучий идальго. Для этого потребуется время и новые люди. Лис и Чайо понимали его с полуслова, но оба мертвы, и возвращаться за их телами не стоило. Мёртвым уже не поможешь, а живому нужно думать о себе.

Забрав вещи, полковник немедленно покинул гостиницу. Он догадывался, что идальго поднимет на уши всю округу, руралес прочешут каждый дом, каждого проезжего станут расспрашивать. Но у него есть фора, к тому же никто из погони не знает, куда он направится. Можно затеряться, раствориться, а потом начать всё сначала.

Он спокойно доехал до Кампече, выбрав этот город не случайно. В порту всегда можно найти нужных людей: отпетых головорезов, готовых за горсть серебра на любое дело. Или, если повезёт, то удастся отыскать хорошего исполнителя, которого можно использовать как одноразовую бомбу. Пусть таких будет хоть десяток, хоть два десятка можно подсылать их хоть каждый день, пока либо они не убьют идальго, либо у того не сдадут нервы.

Кроме этого плана, полковник мог придумать ещё с десяток, более изощрённых, более тонких. Но он выбрал самый простой и, как ему казалось, самый надёжный. Увы, не вышло. Мальчишка пережил уже второе покушение. Что ж, Бог, как известно, троицу любит. Будет и третье, последнее.

В Кампече Мандрагон поселился в самой дорогой гостинице «Отель дель Сентро» на главной площади. Здесь не задавали лишних вопросов, потому как умели ценить постояльцев с тугими кошельками. Он снял номер на втором этаже, с окнами, выходящими во внутренний дворик, чтобы не слышать портового шума.

Устроившись, спустился в ресторан. Белоснежные скатерти, тяжёлые серебряные приборы, официанты во фраках — здесь пахло Европой, настоящей роскошью, той, по которой полковник успел соскучиться. Он заказал ужин, любимую гаванскую сигару и, главное, хорошее виски.

Текилу Мандрагон не любил, ром тем более. Всю эту мексиканскую дрянь он презирал с той же страстью, с какой иной гранд презирает плебеев. Только виски, выдержанное, терпкое, с дымком торфяных болот Шотландии, достойно настоящего мужчины.

Поев и затянувшись ароматным дымом, он заказал вторую порцию. Официант принёс, поклонился и исчез. В ресторане играла тихая музыка, пианист где-то в углу наигрывал модный европейский мотивчик, успокаивающе действовавший на его психику.

И в этот момент в гостиницу зашёл какой- то метис.

Одет оборванец был откровенно бедно: запылённая куртка, штаны в грязи, сомбреро с обвисшими полями. Он попытался остановиться на ночлег, но портье, брезгливо скривившись, указал ему на дверь. Метис не сдавался, сунулся к стеклянным дверям ресторана, но швейцар преградил ему путь, и оборванец, сплюнув себе под ноги, ушёл в темноту.

Он ушёл, но Мандрагон, сидевший по привычке лицом к входу, успел заметить нечто странное. Метис, прежде чем скрыться, скользнул взглядом по залу. Всего мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы полковник понял: взгляд остановился на нём.

Сердце ёкнуло тревожным предчувствием. Интуиция, не раз спасавшая ему жизнь, забила в набат. Мандрагон допил виски одним глотком, бросил на стол деньги, придавив салфеткой недокуренную сигару, и вышел на улицу.

Вечерний Кампече тонул в липкой тропической темноте. Фонари горели только на центральной площади, дальше улицы уходили в черноту, полную шорохов и пьяных выкриков. Где- то неподалёку матрос, сбитый с ног, орал, смешивая французские и испанские ругательства, проклиная мексиканских ослов, которые не уступают дорогу добропорядочным морякам.

Полковник прошёл пару шагов и понял: опоздал. Метис растворился в ночи, как призрак. Кто это был и зачем приходил — неизвестно. Но тревога не отпускала. Мандрагон поднялся к себе в номер, закрыл дверь на засов и задумался. Может, показалось? Может, просто нервы сдают после неудачи?

Но интуиция молчать отказывалась.

Неужели мальчишка решился на месть? Неужели послал кого- то по следам? Быть того не может! Однако вторую ошибку совершать он не желал. Чёрт с ними, с деньгами, с вещами, надо уходить.

Он быстро оглядел комнату. Вещей немного: саквояж с бельём и документами, длинный брезентовый чехол с двуствольным штуцером, пара книг. Конь в конюшне, вот его стоит забрать. За гостиницу заплачено на сутки вперёд, но это не проблема.

Мандрагон спустился вниз, бросил портье.

— Я сейчас вернусь. Прогуляюсь перед сном.

И вышел, но не через главный вход, а через служебный, тот, что вёл во внутренний дворик и далее к конюшням. Так даже ближе.

Дверь чёрного хода дрогнула, и я отступил в тень, прижимаясь спиной к шершавой каменной стене. Присел на корточки, замер, превратившись в часть темноты. Мало ли кто выйдет, может, не тот, кого я жду.

Вышел действительно не тот. Какой- то слуга просеменил мимо, даже не взглянув в мою сторону. Дверь захлопнулась, и я уже собрался выдохнуть, как створка вновь распахнулась.

Он.

Я узнал его сразу. По той особенной хищной повадке, по тому, как держит спину, как оглядывается, оценивая пространство. В одной руке саквояж, в другой — длинный чехол с ружьём. Уходит, почуял неладное.

Револьвер, который я сжимал в руке, пришлось убрать в кобуру. Стрелять в центре города, у дорогой гостиницы — безумие. Слишком много свидетелей, слишком много шума. Но и упустить врага нельзя. Я подождал несколько ударов сердца и двинулся следом, стараясь ступать бесшумно, держась в тени стен.

Он направился к конюшне. Вот и отлично. Там и поквитаемся. Я подождал, пока он зайдёт внутрь, досчитал до шестидесяти и рванул дверь. Внутри пахло сеном, конским потом и кожей. Масляные фонари давали тусклый жёлтый свет, в котором плясали тени. Полковник стоял у стойла, уже взнуздывая своего коня. При звуке открывшейся двери он резко обернулся, и рука его метнулась к внутреннему карману.

Я увидел этот жест, понял, что сейчас он выхватит револьвер. И прыгнул.

Мы столкнулись с глухим стуком, я врезался в него всем телом, сбивая с ног. Полковник охнул, пытаясь вывернуться, но я уже зажал его шею предплечьем, перекрывая доступ воздуха. Старик оказался неожиданно сильным, видно во многих переделках побывал, и за своей физической формой следил, но я оказался сильнее.

Минута борьбы, и он обмяк. Я ослабил хватку, давая ему глотнуть воздуха, и когда он закашлялся, пытаясь прийти в себя, выхватил револьвер и со всей силы ударил рукоятью по голове.

Глухой стук, и полковник растянулся на соломе.

Минуту я стоял, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело. Потом деловито обыскал его, забрав оружие, и принялся грузить на лошадь. Тело оказалось тяжёлым, неповоротливым, как мешок с картошкой. Провозился минут пять, но в конце концов кое- как приторочил его к седлу.

Вывел коня из конюшни, придерживая обмякшее тело, чтобы со стороны казалось, что везу пьяного товарища. Враг мотался в седле, голова свесилась на грудь, но в темноте на это никто не обращал внимания.

На полпути к нашей гостинице меня встретили Пончо с Себастьяном.

— Сеньор! — выдохнул Пончо, увидев мою ношу. — Вы его…

— Взял, — коротко ответил я. — Помогайте.

Они подхватили тело, и вместе мы дотащили его до нашей гостиницы. Останавливаться там не стали, только забрали своих лошадей, приторочили вещи и, едва передохнув, двинулись в обратный путь. Ночь укрывала нас своим тёмным крылом, и я впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Враг пойман, и вот теперь поговорим.

Мы отъехали от Кампече километров тридцать, когда я скомандовал свернуть с дороги. Под пологом сухого лиственного леса, где деревья тянулись к небу узловатыми ветвями, а подлесок шуршал под копытами лошадей, мы нашли укромное место. Здесь остановились. Дальше ехать не имело смысла, пришло время разговора.

В погоне за этим человеком мы все вымотались до предела: и душой, и телом. Только усталость проявлялась у каждого по- своему. Себастьян злился, отпуская ядовитые шуточки, что жалили больнее ос. Пончо клевал носом, едва держась в седле, глаза его слипались, и он уже спал на ходу, укачиваемый мерным шагом коня. А Хосе, Хосе сиял, как новенькое медное сентаво с орлом, терзающим змею.

Выданный сразу после поимки серебряный песо явно прибавил ему сил, и теперь он смотрел на пленника с таким выражением, словно тот уже превратился в груду золотых монет.

— Темно, — сказал я, оглядывая сгущающиеся сумерки. — Ждём утра. Пончо, можешь отдыхать. Хосе тоже. А ты, Себастьян, со мной.

Мы спешились. Я кивнул на пленника, которого мы до сих пор везли притороченным к седлу, словно тюк с поклажей.

— Свяжите ему ноги, а руки, наоборот, развяжите. Не люблю, когда человек совсем беспомощен. Пусть встретит мучения или смерть достойно.

Пленника стащили с лошади и бросили на землю. Он даже не охнул, только зыркнул глазами, полными лютой ненависти. Себастьян ловко стянул ему щиколотки сыромятным ремешком и отошёл в сторону.

Я присел на корточки напротив, разглядывая этого человека. Даже в тени, при свете единственного фонаря, он производил впечатление. Сухощавый, жилистый, с руками, привыкшими держать оружие, и лицом, искажённым гневом. Таких просто так не сломаешь.

— Ну что, сеньор, давайте знакомиться, — начал я спокойно. — Меня зовут Эрнесто де ла Барра. Я тот, кого вы хотели убить. А как зовут вас?

Он молчал, сверля меня взглядом.

— Только давайте без театра, — продолжил я, выдерживая паузу. — Я не хочу резать вам пальцы кусок за куском. И не хочу добираться до вашего мозга посредством шомпола от вашего же ружья. — Я кивнул на чехол с дорогим двуствольным штуцером. — Кстати, вещица отличная. Шомпол тонкий, им очень легко пробить барабанную перепонку. И тогда вы всё равно расскажете, только уже без слуха и с дырой в голове. Я предпочитаю достучаться до головы с помощью слов, а не железа. Что скажете?

Он дёрнулся, но промолчал.

— У вас есть выбор, — я понизил голос. — Осознанный выбор. Умереть легко, без мучений. Или долго истекать кровью, глядя на обрывки собственной плоти. Избавьте меня от этого зрелища. Я не жесток, я справедлив. Вы хотели убить меня, но не преуспели. Теперь я хочу узнать всё о вас и устранить угрозу в вашем лице.

Я замолчал, давая словам осесть в его сознании. Потом спросил.

— Ну, так что? Приступать? Или начнёте говорить?

— Что вы хотите знать? — прохрипел он, и в голосе его клокотала такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг загустел.

Я поморщился. Детский сад.

— Хотелось бы без эмоций, — осадил я его. — Всё честно. Сначала вы стреляли в меня, теперь настала моя очередь. Повторяю вопрос: как вас зовут?

— Зови меня «полковник», грязный гачупин, — выплюнул он слова прямо мне в лицо.

Я усмехнулся, затем улыбнулся, едва не рассмеявшись.

— Хо! Простите великодушно, ваше благородие. Но каким образом настоящий полковник оказался в такой некрасивой роли наёмного убийцы?

— Не твоё дело, гачупин! — прошипел он. — Ты ответишь за то, что вывез меня. Ответишь жестоко.

— Очень странные угрозы, — пробормотал я себе под нос, — учитывая, что вы не доживёте до утра.

Я поднялся, отряхнул штаны и громко позвал.

— Себастьян! Себастья- а — ан! Хватит спать!

Тот подскочил, как ужаленный.

— Сделай верёвочную петлю, — велел я. — Будем душить полковника, раз он не хочет разговаривать.

Себастьян замер с открытым ртом.

— Я не сторонник жёстких мер, — пояснил я, не глядя на пленника. — На кол тебя, то бишь вас, полковник, сажать не буду. Бамбук искать, чтобы прорастить его через тебя, тоже. Хотя погода позволяет. Воды много, тепло, растения лезут к свету что есть сил. А тут такое препятствие — тёмное пятно на лице земли. Вот они и полезут. Но времени мало. — Я махнул рукой. — Ладно. Посмотрим твои бумаги, полковник. Может, они не станут врать.

Я подтянул к себе его походный саквояж и узел с вещами, изъятыми из карманов. Солнце уже пустило первые лучи, залившие лес золотистым светом, и можно было разглядывать документы, не напрягая глаза. Себастьян подошёл, почесывая затылок.

— Петлю накинуть? А зачем?

— Затем. Полковник сказал, что у него шея толстая и он перегрызёт любую верёвку. Я с ним поспорил на его жизнь. Проверим, кто прав.

Себастьян хмыкнул, но глаза его оставались серьёзными.

— Гм… серьёзно, сеньор?

— А то! Ничего серьёзнее смерти и рождения люди ещё не придумали. Второе наш пленник благополучно пережил. Теперь стоит перед порогом первого. Так что приступай. И смотри, не натри ему шею верёвкой. А то будет потом сниться мне по ночам и упрекать. А я с детства не люблю оставаться должен.

Себастьян открыл рот, собираясь отпустить очередную шутку, но наткнулся на мой равнодушно- изучающий взгляд и захлопнул свой вечный фонтан дешёвого юмора. Молча принялся искать верёвку. Я углубился в бумаги.

— Так- с… Что тут у нас? Ага, сеньор Рафаэль Мандрагон. Прекрасно! — Я перебрал документы, насвистывая сквозь зубы. — О, и деньги. Сколько заплатили за мою смерть? Ну- ка… Гм, маловато. Сто песо всего?

Я поднял бровь, глядя на пленника, тот молчал.

— Ладно, поищем ещё. А вот чек на предъявителя… Ого! Вот это я понимаю. Восемьсот песо. Солидная сумма. И ведь наверняка всего лишь задаток, верно, сеньор полковник?

Мандрагон молчал, только плевался ругательствами, да такими отборными, что я проникся уважением. Такие слова знают только те, кто служил в армии. Значит, действительно полковник. И воевал он с апачами, как раз на границе с САСШ. Наверное, там и поднабрался этих слов, гм.

Кроме чека обнаружились и другие бумаги: письма, расписки, какие- то пометки. Судя по тому скрежету зубов, что издавал полковник, бумаги эти представляли немалую ценность. Надо показать их падре Антонио. Он тот ещё товарищ, сразу усечёт, что к чему. А мне с того ещё что- нибудь перепадёт. Мало ли как в жизни повернётся. Заранее ведь не угадаешь, какой козырь и когда сыграет.

В саквояже, помимо бумаг и денег, нашлись разные безделушки: дорогие запонки, серебряная табакерка, часы с гравировкой, а также прекрасный стилет в ножнах, инкрустированных перламутром. Патроны к штуцеру тоже присутствовали, аккуратно уложенные в специальные гнёзда. Плюс всякая всячина, мне не нужная, но стоящая приличных денег. Придётся пустить на подарки… или продать. Деньги мне важнее безделушек. А полковнику, сеньору Мандрагону, деньги уже без надобности.

Я поднял глаза на пленника.

— Кто вас послал? Мистер Эванс? Кто сообщники? Кто помогал? Как планировали убить? Какие планы на меня у Эванса? Что будет, когда вы провалите миссию?

Вопросы сыпались из меня, как горох из прохудившегося мешка. Полковник отвечал неохотно, цедил слова сквозь зубы, но верёвка на шее помогала развязать язык. Когда тугая петля стягивала горло, он начинал говорить быстрее.

Добившись более- менее внятных ответов, я кивнул Себастьяну.

— Сними.

Петля ослабла. Полковник задышал глубоко, со свистом.

— Полковник, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — вы плохо отвечали на мои вопросы. Но основное я знал и без вас. Теперь решайте: как хотите умереть? В бою? Я дам вам старый револьвер с одним патроном. Или застрелитесь сами?

— В бою! — выплюнул он, и глаза его вспыхнули тем особенным огнём, какой бывает только у людей, не раз смотревших смерти в лицо.

— И это правильный ответ, — пожал я плечами. — Хосе!

Тот явился мгновенно, словно из- под земли вырос.

— Слушаю, сеньор!

— Вот твои честно заработанные пять песо. — Я протянул ему монеты. — А полковник хочет повоевать. Я видел у тебя старый револьвер. Оставь в нём один патрон. А сам возьми винтовку у Пончо.

Хосе замер, переводя взгляд с меня на пленника.

— Если победишь ты, то винтовка твоя, в подарок. Если победит полковник… — я сделал паузу, — ты лишишься и винтовки, и жизни. Но не переживай, мы отомстим за тебя. Готов? Или откажешься?

Хосе не колебался ни секунды.

— Готов!

— Тогда приступай. — Я махнул рукой. — Себастьян, разбуди Пончо. Нам нужно быть наготове. Мало ли что.

Через несколько минут все уже стояли на местах.

— Начинайте! — крикнул я, и голос мой расколол утреннюю тишину.

Полковник вскинул револьвер, целясь в Хосе. Палец лег на спусковой крючок, курок щёлкнул, но в последний момент полковник развернул револьвер в мою сторону. Грохнул выстрел, револьвер дёрнулся от отдачи, но пуля… пуля не долетела. Она вылетела из ствола, преодолела всё расстояние до цели и ткнулась в траву у моих ног.

Полковник замер, глядя на это с таким выражением, словно увидел призрака. Потом перевёл взгляд на револьвер, на дымящийся ствол, снова на пулю, мирно лежащую в грязи. Лицо его медленно наливалось краской, вены на шее вздулись.

— Что… — прохрипел он. — Что за дьявольщина⁈

Хосе, стоявший в двадцати шагах с винтовкой наперевес, негромко хмыкнул.

— Патрончик я тебе подготовил, полковник, — сказал он с ленцой в голосе. — Пулю выковырял, а потом назад вставил. Выстрелить- то выстрелит, а толку чуть.

Мандрагон уставился на него, и в глазах его мелькнуло что- то страшное, не просто ярость, а осознание того, что его не просто убьют. Его унизят. Растопчут его гордость, его имя, его честь перед самой смертью.

— Суки… — выдохнул он, бросая бесполезный револьвер в траву. — Суки недоношенные!

— Стреляй, Хосе, — негромко сказал я.

Хосе вскинул винтовку, приклад плотно лёг в плечо, ствол смотрел прямо в грудь полковнику. Мандрагон выпрямился во весь рост, глядя смерти в лицо. Даже сейчас, перед неминуемым концом, он пытался сохранить остатки достоинства.

— Пеон вшивый, — процедил он сквозь зубы. — Чтоб ты сдох, как собака.

— Это ты сдохнешь, — спокойно ответил Хосе. — А я ещё поживу.

Выстрел грохнул сухо и зло, эхом разлетаясь над лесом. Пуля вошла полковнику точно в грудь, отбросив его назад. Он упал на спину, раскинув руки, и замер, глядя в небо широко открытыми глазами. Грудь его вздымалась ещё несколько секунд, потом затихла.

— Неплохо, — сказал я, подходя к Хосе. — Забирай винтовку. Ты заслужил.

Хосе выдохнул, опуская оружие. Руки его чуть дрожали, то ли от напряжения, то ли от пережитого. Он перевёл взгляд с трупа полковника на меня и кивнул.

— Благодарю, сеньор.

— Забирай с него всё, что тебе пригодится. И закопай тело, пусть для всех он пропал без вести, мне не нужны проблемы с законом, и советую всем держать язык за зубами. Думается, сам по себе полковник никому не интересен, он уже давно покинул службу, но те, кто его послал, о нём помнят и станут искать. Вот и пусть поищут подольше, если найдут вообще.

Отдав приказ, я оглядел тело полковника. Такая смерть для наёмника не самая позорная. Хотя, глядя на пулю, что так и осталась лежать в траве, я подумал, что позорнее и не придумаешь. Через час мы уже скакали к асьенде, к дому. Впереди меня ждала война Каст, но теперь без этого волка за спиной.

Выехав из леса, мы направились к асьенде «Чоколь».

— Дело сделано, — сказал я, подходя к Хосе, когда мы доехали до перекрёстка, с которого ему предстояло ехать в гостиницу. — Ты можешь быть свободен, хозяину скажешь, что мы не нашли его.

— Я понял, спасибо и… — Хосе медлил, не решаясь что- то сказать.

— Говори, я жду, — подбодрил я его.

— Я слышал, сеньор, что вы набираете людей к себе в отряд асьендадос?

— Да так и есть, уже почти набрал, но у меня не хватает оружия на всех.

— Возьмите меня, и оружие у меня уже есть, — показал Хосе подаренную мной же винтовку.

— Гм, действительно. Ты хорошо подумал?

— Да, сеньор. Вы щедрый и удачливый, в этом я уже убедился. Я хочу быть у вас в отряде.

— Гм. Хорошо, ты уже повязал себя кровью, поэтому я беру тебя в отряд. Ты поедешь с нами сейчас или позже приедешь?

— Да, сеньор, сейчас. Я пошлю весточку своей жене, чтобы она сама перебралась ко мне, и чтобы хозяин ничего не заподозрил, а потом уже и поздно будет меня искать. Долги я ему отдам, деньги у меня на это теперь есть, а дальше ему всё равно на меня и мою судьбу.

— Хорошо, пусть так, Хосе. Теперь ты боец моего отряда. По коням, нас ждут много приключений, да, Себастьян⁈

— Да, сеньор, и впервые в жизни они меня не радуют.

— Ничего не поделаешь, Чак, ты сам ко мне пришёл и сам на них напросился.

— Ваша правда, сеньор, и я не ропщу, а еду с вами.

— Тогда вперёд и только вперёд!

Дон Альберто де Вальдеромаро неторопливо готовился к важной встрече. Утро выдалось на редкость погожим, после ночного ливня воздух в Мериде стоял прозрачный, напоённый запахами мокрой листвы и тропических цветов. Слуги уже открыли ставни, и солнечный свет заливал просторный кабинет, играя на полировке тяжёлой мебели из красного дерева.

Вчера к нему пришла весточка от человека, поступившего на службу к любимому племяннику. Дон Альберто перечитывал письмо уже в который раз, хотя помнил его наизусть. Клочок дешёвой бумаги, исписанный корявым почерком, да ещё и зашифрованный от посторонних глаз.

Текст оказался кратким:

«Новое покушение. Сеньор жив. Нападающие убиты при нападении. Главаря сеньор выловил на третий день и убил. Видел лично. Отряд почти собран. С. Ч.»

Расшифровав послание, дон Альберто задумчиво раскурил новую сигару, гаванскую, тонкой работы, с ароматным дымом, который так ценили знатоки. Короткая записка отправилась в пепельницу, где мгновенно вспыхнула и превратилась в горстку чёрного пепла.

Племянник не переставал его удивлять.

Очередное покушение закончилось провалом для нападавших. Интересно, кого на этот раз подослал мистер Эванс? И главное, каким образом Эрнесто сумел не только отбиться, но и выследить главаря? Дон Альберто хорошо знал цену таким вещам: найти человека в этой стране, где каждый камень, каждое дерево могут стать укрытием — задача не из лёгких.

Странно. Он никогда не замечал за племянником таких способностей. Эрнесто рос обычным молодым идальго, учился в академии, мечтал об офицерской карьере, болел, вернулся в асьенду. Ничего особенного. А тут три покушения, и все три раза нападавшие полегли до единого, а на самом Эрнесто нет ни царапины.

Вот что удивительно!

Когда племянник стал таким везучим солдатом — неизвестно. Дон Альберто затянулся сладким дымом, с наслаждением выпустил его в раскрытое окно, наблюдая, как сизый завиток тает в утреннем воздухе. Кажется, болезнь так повлияла. Не иначе, пока он болел тифом, с ним что-то произошло. Люди после тяжёлых хворей часто меняются, но чтобы так…

Впрочем, положение дел его радовало. Определённо стоило ввязываться в большую игру за губернаторский пост. Если племянник действительно так удачлив и не подведёт, то дон Альберто получит не только желанное кресло, но и надёжный, вооружённый до зубов отряд личных солдат под командованием близкого родственника.

Родственные связи в этом мире значат много. Эрнесто молод, вся жизнь впереди. Глядишь, и генералом станет. А если помочь ему удачно жениться на невесте с хорошим приданым, то и вовсе в гору пойдёт.

Вот только на ком бы его женить?

Дон Альберто задумался, перебирая в голове все известные варианты. Хорошей невесты что-то не находилось. Богатые имелись: дочери плантаторов, вдовушки с наследством, даже одна графиня из старого, давно обедневшего рода. Но чтобы кроме богатства имелась ещё и красота, и воспитание, и связи в Мехико… Таких он не припоминал.

Вальдеромаро искренне, что называется, болел за племянника и не хотел подсовывать ему неизвестно что. Да тот и не согласится. Характер у Эрнесто уже чувствовался твёрдый, самостоятельный, с такими шутки плохи. Поэтому лучше повременить с этим делом, не спешить. Со временем подыщется хорошая партия, пусть не богатая, но со связями в высших кругах Мексики. Это важнее денег.

А ещё надо встретиться с падре Антонио. Тот многое может подсказать. Да и вообще, пора вернуться к прошлому разговору о церкви, о политике, о том, как удержать власть в эти смутные времена, когда гринго лезут со всех сторон, индейцы воюют, а правительство в Мехико только и делает, что продаёт страну иностранцам.

Дон Альберто затушил сигару, поднялся из кресла и подошёл к окну. Внизу, на мостовой, уже кипела обычная утренняя жизнь Мериды: разносчики выкрикивали цены, индианки в ярких уипилях спешили на рынок, где-то вдалеке зазвонили колокола монастыря Сан-Франциско.

«Пора, — решил он. — Сегодня же пошлю человека к падре. Надо готовиться».

В голове уже выстраивался план действий. Сначала встреча с настоятелем. Потом письмо в Мехико, к старым друзьям. И конечно, надо съездить к Эрнесто самому, поглядеть на его отряд, оценить, на что способен племянник. Мало ли, что пишут в записках…

Дон Альберто усмехнулся своим мыслям и потянулся к колокольчику, вызывая слугу.

— Хуан, — распорядился он, когда тот появился в дверях, — подготовь экипаж. Сегодня после полудня едем в монастырь.

— Слушаюсь, дон Альберто.

Слуга исчез, а Вальдеромаро вновь повернулся к окну. Где-то там, за полями хенекена, за индейскими деревнями, за дорогами, по которым рыщут бандиты и наёмники, его племянник собирал свой отряд. И если всё пойдёт как задумано, очень скоро эти люди станут той силой, которая поможет изменить судьбу всего Юкатана. Дон Альберто глубоко вздохнул, вбирая грудью утреннюю прохладу, и улыбнулся. Начиналась серьёзная игра.

Несколько часов спустя он уже сидел в прохладном полумраке гостевого зала монастыря Сан-Франциско, а напротив него, в тяжёлом резном кресле, расположился падре Антонио. Вечернее солнце пробивалось сквозь узкие окна с решётками, рисуя на каменном полу длинные золотистые полосы. Где-то в глубине монастыря монотонно звучало песнопение, это монахи творили вечернюю молитву.

— Так малыш Эрнесто вновь выжил? — голос настоятеля звучал ровно, но в глазах его плясали лукавые искорки.

— Удивительно, но да, падре, — дон Альберто отхлебнул глоток терпкого красного вина из тяжёлого хрустального бокала.

— А кто в этот раз на него покушался?

— Не знаю, падре. Знаю только, что их было трое. Мой человек донёс: нападавшие убиты, а главаря Эрнесто выследил и прикончил лично.

Падре Антонио задумчиво погладил подлокотник кресла, обтянутый тиснёной кожей.

— Трое? Значит, Эванс нанял профессионалов. Точнее, убийцу-одиночку с командой, эти как раз обычно работают тройками. Малышу придётся нелегко. Для Эванса это второй провал, и очень болезненный. Такие люди не прощают ошибок своим наёмникам и не оставляют безнаказанными тех, кто им противостоит. Он попытается напасть в третий раз.

— Это дорого ему обойдётся, падре.

— Согласен, — настоятель медленно кивнул, и в этом движении чувствовалась вековая мудрость человека, видевшего взлёты и падения многих сильных мира сего, — но гринго упрямы. Пока не щёлкнешь их основательно по носу, они продолжают лезть не в своё дело, теряя деньги и честь.

— У них нет чести, падре. — Дон Альберто поставил бокал на столик красного дерева и подался вперёд. — Это кровососы, которым сколько ни дай, всё мало. Они торгуются, как проклятые, а как только добиваются успеха в сделке, уже на следующий день хотят её пересмотреть на более выгодных условиях. У них это называется… спорт.

— Да, я слышал, — падре Антонио усмехнулся. — Есть у них такое кредо. В этом они перещеголяли даже англичан. Но вернёмся к Эрнесто. Так он жив?

— Жив. И убил всех нападавших. И даже поймал главаря.

— И где теперь этот главарь?

— Убит, — дон Альберто развёл руками. — Не знаю, где он его поймал и как убил. Мой источник не распространяется на эту тему, просто указал факт.

— Ясно, — падре Антонио удовлетворённо кивнул. — Что ж, малыш учится показывать зубы.

— Он их уже не показывает, падре. Он перегрызает глотки.

— Ну что ж, значит, он ещё себя проявит.

Настоятель потянулся к графину с вином, долил себе и собеседнику.

— Я помогу вашему племяннику советом и делом. Насколько смогу.

— Благодарю вас, падре, — дон Альберто склонил голову в лёгком поклоне. — Но как продвигаются наши дела? Вы обещали подумать о том разговоре.

Падре Антонио сцепил пальцы и на минуту прикрыл глаза, не торопясь с ответом. Тишина затягивалась, заставляя дона Альберто нервничать всё сильнее. Наконец настоятель заговорил.

— Порфирио Диас не зря оправдывает своё прозвище — дон Перфидио. Он продолжает гнуть свою линию, подминая под себя всех военных и губернаторов. (Перфидио — подлец)

Падре Антонио произносил имя президента с едва уловимой насмешкой, словно смакуя каждую букву.

— Он лишает их власти, фактически отдавая им земли, требуя взамен только одного — лояльности. Высшие военные должности упразднены, каждый губернатор теперь под колпаком.

— И что нам ждать?

— Пока нас не трогают. Потому как не знают, чем всё это закончится, — падре Антонио откинулся в кресле, поигрывая янтарными чётками и продолжил. — Пока идёт война с индейцами секты Говорящего Креста, у них руки не доходят до Юкатана. А дальше… дальше всё зависит от нас и от общего положения дел в Мексике.

— Я понимаю, — дон Альберто нахмурился, — президент на этом не остановится. У него всегда далеко идущие планы.

— Что ты предлагаешь, Альберто?

— Я предлагаю поддерживать моего племянника и продвигать его.

Дон Альберто говорил твёрдо, каждое слово словно вырубал в камне.

— Но держать запасным игроком, чтобы дон Подлец не смог ни перетянуть его на свою сторону, ни убрать с пути, чтобы назначить своего человека.

— Неплохо, — падре Антонио одобрительно кивнул, — это будет нелегко. Тебя многие не поддерживают, что уже сказалось. Мальчишке предложили всего восемнадцать человек и не дали ни сентаво.

— Дадут! — дон Альберто сжал кулак, но сразу разжал, взяв себя в руки.

— Дадут, — согласился настоятель, — но мало. Ровно столько, чтобы обозначить лояльность, и не более того.

— Пока ещё рано об этом говорить.

— Рано? — Падре Антонио приподнял седую бровь. — Ты сам пришёл ко мне, Альберто. Значит, уже не рано, а в самый раз. Но мы действительно торопимся. Не стоит ставить всё на одну лошадь, даже если это лошадь любимая и выносливая. С ней может случиться всё что угодно. Заболеет, сломает ногу, повредит сухожилие. Слишком много неизвестных.

— Мне не на кого больше ставить, падре. — В голосе дона Альберто впервые проскользнула усталость. — Мой покойный брат давно выпал из обоймы. Другие родственники… — он махнул рукой, — ещё хуже. И то чудо, что Эрнесто оказался совсем не таким, каким я знал его раньше.

— Да, он сильно изменился. — Падре Антонио задумчиво посмотрел куда-то в угол, где на стене висело распятие. — Я своим ушам не поверил, когда узнал обо всех его приключениях. А внешне… внешне он не изменился. Только похудел разве что. И взгляд стал другим.

— Кстати, о будущем, — дон Альберто решился затронуть тему, которая давно его беспокоила. — Хотелось бы подобрать ему невесту из достойного рода. Пора остепенить мальчика, создать ему семью. Это и положение укрепит, и связи даст.

— Здесь не ищи. — Падре Антонио покачал головой.

— Почему?

— Потому что слишком всё сложно. — Настоятель подался вперёд, понизив голос. — Нарастает лихорадка вокруг добычи сизаля. Каждая семья тянет одеяло на себя, каждый плантатор грызётся с соседом за клочок земли. Если Эрнесто породнится с кем-то из местных, он автоматически станет врагом для других. А нам нужно, чтобы он оставался над схваткой.

— Но…

— Дослушай! — падре Антонио поднял руку. — Он не должен зависеть ни от одного из местных семейств. Это и для тебя лучше. Искать нужно в других районах Мексики. А ещё лучше, подбирать невесту вообще не здесь, в центре, например, или на севере. Но пока об этом рано думать. Он и сам разберётся, когда придёт время. А дальше будет видно.

Дон Альберто задумался, переваривая услышанное. В словах настоятеля чувствовалась та глубинная мудрость, которая позволяла церкви веками удерживать влияние в самых сложных политических интригах.

— Хорошо, падре, — он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Я подумаю над вашими словами. И спасибо за совет.

— Не за что, сын мой. — Падре Антонио тоже встал, опираясь на подлокотники. — Передавай Эрнесто моё благословение. И скажи ему: пусть держится. Скоро ему понадобятся все его силы.

— Передам обязательно.

Они обменялись рукопожатием, и дон Альберто направился к выходу. У двери он обернулся.

— Падре… вы действительно верите, что у нас получится?

— Я верю в Бога, Альберто! — настоятель улыбнулся одними уголками губ. — А всё остальное находится в руках человека. И в руках Эрнесто тоже. Посмотрим, как он распорядится тем, что ему дано.

Дон Альберто кивнул и вышел в коридор, где его уже ждал услужливый служка с фонарём. Вечерний монастырь тонул в сумерках, где-то вдалеке всё ещё звучало пение, и эти древние стены, помнившие ещё конкистадоров, казались надёжным убежищем в мире, полном опасностей и предательств.

Но дон Альберто знал: настоящее убежище только одно — сила. И если его племянник сможет эту силу обрести, никакие Эвансы и никакие президенты им не страшны. С этими мыслями он вышел во внутренний двор, где его ждал экипаж. Над Меридой зажигались первые звёзды, и город готовился к ночи, полной тайн и новых интриг.

Вернувшись в асьенду, я позволил себе несколько дней отдыха, если можно назвать отдыхом бесконечное сидение над бумагами, разбор трофеев и наблюдение за людьми. А наблюдать оказалось интересно. Слухи о том, что я выследил и убил главаря наёмников, распространялись по округе со скоростью степного пожара.

В глазах соседей, когда мы изредка пересекались на дорогах, я читал смесь почтительности и плохо скрываемого удивления. Мальчишка, которому едва исполнилось восемнадцать, уделал профессионального убийцу. Это ломало все их представления о том, как устроен мир.

Штуцер полковника Мандрагона я повесил у себя в комнате, на самом видном месте. Пусть смотрят и языки чешут. Сам я не распространялся о случившемся, не люблю пустых разговоров, да и не ездил я по соседям чесать языки. Но вещь говорит сама за себя. Дорогой английский двуствольный штуцер с гравировкой на стволах: такие игрушки простым бандитам не по карману.

Жаль, тётушка уехала. Она бы ввела меня в курс всех местных сплетен, рассказала, кто из соседей чего стоит, кто друг, кто враг. Но с её отъездом мои дела перешли в иную плоскость. Тётушка думала о невестах, а теперь о невестах приходится думать самому. И эта мысль, признаться, не давала покоя.

Молодой организм требовал своё: кого-то любить, прижимать к груди, чувствовать тепло женского тела. И чем дольше я торчал в асьенде среди мужиков, тем острее становилась эта потребность. Местных невест я почти не встречал. Если и видел, то мельком, издалека, да и по большей части индейских девушек, а уж те старались себя показать и занять место покойной Меризы. Но индейских девушек в качестве невесты я не рассматривал.

Временами до меня доходили слухи о дочерях местных донов, но ничего достойного здесь не наблюдалось. Дочь дона Эстевeca оказалась страшна, как смертный грех. Племянница дона Альвареса — горда и пуста, как пересохший колодец, ну и так далее. Я вздохнул и отложил эту тему на потом. Слишком много других забот, главная из которых — бумаги полковника.

Я разложил их на столе, перебрал в который раз, вчитываясь в строки, написанные мелким убористым почерком. Письма, расписки, какие-то пометки на полях, адреса. Суммы, от которых захватывало дух. Имена, от которых бросало в дрожь. У меня в руках оказался не просто компромат на Эванса, хотя и на Эванса там хватало: подробности заказа, условия оплаты, даже имя посредника, некоего адвоката Ганадо.

Но главное крылось в другом. Среди прочих имелись бумаги, уходившие куда выше и дальше проклятого американца. Люди из окружения губернатора. Чиновники из Мехико. Даже, кажется, кто-то из церковных иерархов. Я не был до конца уверен, но падре Антонио наверняка разберётся.

Я долго размышлял, кому показать эти документы. Дону Альберто? Или сразу падре? Дядя человек надёжный, свой, родная кровь. Но в делах политических он осторожен до трусости, станет взвешивать каждый шаг, тянуть резину, советоваться с кем попало. А время не ждёт.

Вспомнив весь свой прошлый опыт из другой жизни, где такие вопросы решались быстрее и жёстче, я решил, что с подобными вещами лучше идти не напрямую к командиру, а к замполиту. Иными словами, к падре Антонио. Уж тот в делах интриг собаку съел. Не одного индейца на костёр отправил, не одну ересь выкорчевал. Шучу, конечно. Но опыт у настоятеля колоссальный, а связи такие, что дяде и не снились.

Решено. Еду к падре Антонио. До отъезда предстояло решить ещё один вопрос. Размышляя о будущем асьенды, я всё чаще возвращался к мысли, что старые методы здесь не работают. Кнут и пряник, конечно, хорошо, но пряник должен оказаться таким, чтобы люди сами захотели работать, а не прятались по углам, когда хозяин отвернулся.

Сначала я хотел просто списать все долги. Красивый жест, благородный. Но потом подумал и понял: от этого станет только хуже. Спишешь долги, а люди решат, что можно не платить вообще. Что хозяин слаб, что его можно разводить на жалость. Нет, так не пойдёт.

Я перебрал в голове несколько вариантов, вспоминая всё, что знал об экономике и мотивации. Идеи роились, сталкивались, отбрасывались. Наконец вырисовалось нечто внятное.

Нужно дать людям землю в бесплатную аренду. Но не всю сразу, а половину. Те участки, что победнее, подальше от воды. А на оставшейся моей половине, лучшей земле, они будут работать за плату. Выращивать продовольствие, которое я потом стану продавать им же по минимальным ценам.

Хитрость в том, чтобы сделать их зависимыми от моего зерна, но при этом не рабами. Чтобы они понимали: если хорошо поработают на моих полях, у них будет дешёвый маис для своих семей. Если начнут лениться, то цены поднимутся. Простая математика: хочешь жить лучше — работай больше.

А на арендованной земле пусть сажают сизаль. Хенекен. Ту самую колючую агаву, из которой делают канаты для американских жаток. Я знал, что мировой рынок этого волокна только растёт, и янки готовы платить, лишь бы получить товар. И если сосредоточить в своих руках достаточно большие объёмы, можно диктовать цены.

Я усмехнулся своим мыслям. Монополия. Вот что нужно. Не полная, конечно, но достаточная, чтобы влиять на рынок. Американцы любят дешёвое сырьё? Пусть теперь раскошеливаются. Ничего, я им ещё припомню и троих америкосов, и Мандрагона, и все их покушения. Одних уже отправил целоваться с чертями, теперь пусть ждут пополнения.

В этой игре есть место и подлым инсинуациям, и откровенному шантажу, и тонким манипуляциям. Всего этого я не чужд. Я не ангел и не бес, я просто человек, который прошёл военный ликбез… В той, другой жизни меня учили, что любая подлость на войне называется хитростью, а любая хитрость может обернуться подлостью. Кроме одного — предательства. Это всегда идёт в отдельной категории и карается жестоко.

Итак, план созрел. Через неделю соберу представителей от всех деревень, объявлю свою волю. А пока нужно ехать в Мериду, к падре. Я подошёл к окну и посмотрел на заходящее солнце. Где-то там, за полями хенекена, за индейскими деревнями, ждал меня настоятель с его вечными интригами и мудростью. Что ж, пора.

На всё, как говорит падре Антонио, воля Божья. Так что, будь что будет.

Я въехал во внутренний двор монастыря Сан-Франциско, когда солнце уже клонилось к закату, заливая золотистым светом жёлтые стены. Сутки в седле давали о себе знать: ныла спина, слипались глаза, но в седельной сумке лежало нечто, не позволяющее остановиться и передохнуть. Слишком важным это казалось.

Брат Хуан, вечно молчаливый служка, встретил меня у ворот и без лишних слов повёл к келье настоятеля.

Падре Антонио сидел за массивным столом красного дерева, заваленным книгами и бумагами. При моём появлении он поднял голову, и глаза его, цепкие и молодые для его лет, с любопытством уставились на меня.

— Эрнесто? — в голосе настоятеля прозвучало удивление. — Не ждал тебя так скоро. Садись, сын мой. Судя по лицу, ты не с добрыми вестями.

— И с добрыми, и с недобрыми, падре, — я опустился на указанный стул, с наслаждением вытянув гудящие ноги. — Позвольте начать с главного.

— Я весь во внимание.

— На меня покушались, но не преуспели в этом, и мне надоело постоянно быть жертвой. Главарь успел сбежать, но я его выследил и…

Падре Антонио медленно перекрестился.

— Упокой Господи его душу, если она ещё может быть упокоена.

Он помолчал, внимательно глядя на меня.

— Рассказывай.

Я коротко пересказал историю погони, засады у рощи какао, ночной скачки до Кампече и финала в конюшне.

— … а когда обыскал его вещи, нашёл вот это! — и я вытащил из-за пазухи свёрток из плотной ткани и положил на стол перед настоятелем.

Падре Антонио развернул ткань и присвистнул, настолько не по-монашески это прозвучало, что я даже улыбнулся.

— Святая Дева Гваделупская… — пробормотал настоятель, перебирая бумаги. — Откуда у этого наёмника такие документы?

— Я надеялся, что вы мне объясните, падре.

Падре Антонио углубился в чтение, и чем дольше читал, тем мрачнее становилось его лицо. Наконец он отложил бумаги, сцепил пальцы и уставился куда-то в угол, где на стене висело распятие.

— Ты знаешь, что это такое, Эрнесто?

— Понял только, что это какая-то переписка. И, кажется, очень важная. Там упоминаются люди, о которых я даже не слышал, и какие-то суммы… огромные суммы.

— Это, сын мой, — падре Антонио понизил голос, — переписка между епископом Мехико и некими людьми из окружения президента. Очень деликатная переписка.

— О чём она?

— О том, что церковь готова… скажем так, содействовать некоторым политическим решениям в обмен на сохранение части земель. Здесь есть имена, даты, обязательства. — Настоятель потряс стопкой бумаг. — Если это попадёт в руки Диаса, он устроит такой погром, какого церковь не видела со времён Реформации.

— Ничего себе! А как эти бумаги оказались у Мандрагона?

— Отличный вопрос.

Падре Антонио задумчиво погладил лицо.

— Судя по всему, он выполнял не только заказы Эванса. Полковник работал на многих. И, похоже, кое-кому из высшего духовенства требовались услуги его команды для… решения деликатных проблем.

— И они расплатились с ним не только деньгами, но и информацией?

— Или он сам её добыл. Такие люди, как Мандрагон, всегда собирают компромат на заказчиков. Страховка на случай, если кто-то захочет убрать свидетеля.

Я покачал головой.

— Я думал, церковь выше этого.

— Церковь, сын мой, — падре Антонио усмехнулся с горечью, — состоит из людей. А люди грешны. Даже епископы.

Он помолчал, перебирая бумаги, потом поднял глаза на меня.

— Ты понимаешь, что держишь в руках?

— Оружие, — просто ответил я.

— Оружие, — кивнул падре Антонио. — И очень опасное. С такими бумагами можно… торговаться. С кем угодно. С Диасом, с церковью, с губернаторами. Это пропуск в высшую лигу.

— Я не хочу в высшую лигу, падре. Я хочу защитить свою асьенду и вернуть свои земли, захваченные Эвансом.

— Чтобы защитить асьенду и вернуть свои земли, тебе нужно стать сильнее. А сила в этой стране даётся не только деньгами и людьми, но и знанием. Знанием того, где зарыты скелеты, — настоятель похлопал по бумагам. — Здесь похоронена дюжина скелетов.

Я задумался.

— Что вы предлагаете, падре?

— Я предлагаю оставить эти бумаги у меня. Здесь, в монастыре, они в безопасности. Никто не догадается искать их у францисканцев. А я… я знаю, как ими распорядиться.

— Распорядиться? —насторожился я.

— Не бойся, сын мой. Я не предам тебя. — Падре Антонио положил руку на бумаги. — Но эти документы могут дать нам рычаги влияния на некоторых людей. Очень влиятельных людей. И тогда мистер Эванс станет для тебя не проблемой, а… досадной помехой. Которую можно будет убрать одним щелчком.

— Каким образом?

— Есть в Мехико один человек, — падре Антонио понизил голос до шёпота, — министр юстиции. Он давний друг нашей церкви, но после прихода Диаса вынужден лавировать. Среди этих бумаг есть письма, компрометирующие его главного врага в правительстве. Если мы передадим их ему через надёжных людей… он будет должен нам. Очень сильно должен.

— А мне что с того?

— А тебе, сын мой, будет обещана полная поддержка министерства юстиции в любых вопросах, касающихся твоей асьенды и твоих прав на неё. Эванс может нанять хоть сотню бандитов, но против официального решения суда, подкреплённого федеральными солдатами, он не пойдёт. Даже у него хватит ума это понять.

Я молчал, обдумывая услышанное.

— А церковь? Что получит церковь?

— Церковь получит возможность дышать свободнее, — жёстко ответил падре Антонио. — Сейчас нас душат со всех сторон. Диас отбирает земли, запрещает школы, выгоняет монахов. Если у нас появится союзник в министерстве юстиции, мы сможем хотя бы замедлить этот процесс. Может, даже сохранить часть имущества.

— Значит, мы начнем играть в одну игру?

— Мы уже в неё играем, Эрнесто. С того момента, как ты переступил порог этого монастыря в первый раз, — и падре Антонио улыбнулся. — Просто теперь у нас появились козыри.

Я протянул руку и коснулся бумаг.

— Вы уверены, что это сработает?

— В политике, сын мой, нет ничего гарантированного. Но шанс есть. И шанс этот велик.

Я кивнул.

— Хорошо, падре. Оставляю их вам. Но я хочу знать, как развиваются события. И если понадобится моё участие…

— Ты узнаешь первым, — пообещал настоятель. — А теперь, — он бережно собрал бумаги и запер их в резной шкатулке, инкрустированной перламутром, — расскажи мне подробнее об этом Мандрагоне. Кто его нанял, что он говорил перед смертью, как вёл себя. Каждая деталь может оказаться важной.

Я откинулся на спинку стула и начал рассказывать. Голос мой звучал ровно, хотя внутри всё ещё клокотало то странное возбуждение, которое охватывает человека после боя. Я говорил о погоне, о засаде в роще какао, о том, как мы выследили полковника в Кампече, о драке в конюшне и о последнем разговоре с главарём наёмников.

За окнами монастыря тем временем сгущались южные сумерки. Небо из золотисто-розового стало лиловым, потом почти чёрным. Где-то далеко, на плантациях хенекена, мои люди, наверное, ждали возвращения хозяина. А может, уже и не ждали, привыкли, что их сеньор вечно где-то пропадает.

Когда я закончил, падре Антонио долго молчал, только пальцы его машинально перебирали янтарные чётки. В полумраке кельи лицо его казалось высеченным из старого камня, непроницаемое, мудрое, чуть печальное.

— М-да, — наконец произнёс он. — Много я историй слышал на своём веку, но такую, признаться, слышу впервые.

Он поднялся с кресла, подошёл к окну и долго смотрел в темноту, словно пытаясь разглядеть там что-то, недоступное обычному взору.

— Что ж, ты поступил правильно, что поделился своим рассказом. Ты оказал мне доверие, поведав всё, как на исповеди, и я это доверие приму во внимание. — Он повернулся ко мне, и в сумраке блеснули его глаза. — Бумаги, что ты привёз, пойдут в копилку твоего участия в будущих интригах, о которых ты ещё узнаешь. А пока твоя задача проста и в то же время очень сложна. Ты должен уехать на войну и остаться в живых.

— Постараюсь, падре, — усмехнулся я. — Обещать не могу, но постараюсь.

— Этого достаточно. — Он вернулся в кресло и вновь уставился на меня своим цепким взглядом. — Славно, что ты приехал ко мне сообщить о найденных бумагах. И славно, что смог пережить повторное покушение. А теперь скажи мне, Эрнесто, ты собрал отряд?

— Да, падре. — Я кивнул, радуясь возможности перевести разговор в более практическое русло. — Тридцать человек набрал и вооружил. Но с собой заберу только двадцать. Десять оставлю в асьенде для охраны. Не хочу, чтобы Эванс или кто другой захватили моё хозяйство, пока я воюю с майя.

— Хорошо, — падре Антонио одобрительно кивнул. — Это правильное решение. Опытный командир никогда не оголяет тылы. На этой неделе к тебе приедет падре Лукас. Он проследит за твоим нынешним управляющим Риком и предвосхитит хищения. Если же таковые произойдут в твоё отсутствие, он обязательно уведомит тебя. И тогда твой дядя направит своих людей, чтобы разобраться и наказать виновных.

Я почувствовал, как с души свалился камень. Мысль о том, что асьенда останется без присмотра, мучила меня все последние дни.

— Благодарю вас, святой отец! — я привстал со стула и поклонился.

— Не стоит благодарности, Эрнесто. — Падре Антонио поднял руку, останавливая мой порыв. — Ты сильно помог мне. И думается, окажешься полезен и в будущем. Поэтому, помогая тебе, я помогаю церкви. Всё просто.

— Да, падре. — Я понимал эту логику. В мире взрослых игр ничего не делается просто так.

— Ну что же, — настоятель снова поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Переночуй вновь в стенах монастыря. Ты устал с дороги, я вижу. Пусть они принесут тебе отдых и восполнение сил. А завтра поедешь обратно. Через неделю к тебе приедут обещанные всадники от дона Эусебио, чтобы пополнить твой отряд. А ещё через неделю я рекомендую тебе ехать в Вайядолид. К тому времени сезон дождей пойдёт на убыль, и можно начинать кампанию.

Я кивнул, принимая его слова к сведению, но потом вспомнил то, что давно вертелось на языке.

— Единственное, падре, что я хотел бы сказать про тех людей, что мне обещал дон Эусебио Эскаланте Бейтс. Мне не нужны вакерос как таковые. Мне нужна пехота.

Падре Антонио приподнял бровь.

— Почему, сын мой?

— Потому что нужно воевать в джунглях, — начал я горячо, стараясь убедить. — В сельве кавалерия бесполезна. Там не развернуться, лошади вязнут в болотах, путаются в лианах. Нужны люди, которые умеют ходить пешком, прятаться, стрелять из-за деревьев.

Настоятель слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он усмехнулся той особенной, снисходительной усмешкой, какой взрослые люди усмехаются наивности детей.

— До джунглей нужно ещё доехать, сын мой. — Голос его звучал мягко, но твёрдо. — И там уже спешиться. А кроме того, не забывай о статусе. Чем больше твой отряд и чем больше в нём всадников, тем выше твой статус. На первое время, пока ты не завоевал себе имя, это окажется основным, на что станут смотреть другие командиры. Генералы и полковники не спрашивают, сколько у тебя пехоты. Они считают всадников. Конь — это знак того, что ты чего-то стоишь.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Я знаю, о чём говорю. Я видел сотни молодых офицеров, которые приезжали на войну с умными идеями. И многих из них уже нет в живых, потому что они не понимали простых вещей. Война — это не только тактика, Эрнесто, это ещё и то, как тебя воспринимают свои. Если ты прибудешь в Вальядолид с отрядом пеших пеонов, на тебя начнут смотреть как на вчерашнего пастуха, которому нечем гордиться. Если прибудешь с отрядом всадников, окажешься ровней. Пусть они спешатся потом, когда войдут в джунгли. Но сначала они должны въехать в город верхом.

Я задумался. В его словах была своя правда, та самая, которую не пишут в учебниках по тактике.

— Хорошо, падре, — сказал я после паузы. — Я так и сделаю. Приму всех и не буду спорить.

— Умница! — он улыбнулся одними уголками губ. — Ты быстро учишься. Это хорошо.

Настоятель подошёл к двери и приоткрыл её, впуская в келью прохладный коридорный воздух, пахнущий ладаном и вековой пылью.

— Ну всё, сын мой, иди отдыхай. Ты заслужил. А я ещё поработаю с бумагами. Ночью работается хорошо и спокойно. Никто не дёргает, не отвлекает. Сам знаешь.

— Да, падре.

Я встал, подошёл к нему и, следуя старой традиции, почтительно прикоснулся губами к его сухой, тёплой руке. Потом вышел в коридор, где меня уже ждал брат Хуан с фонарём.

Мы прошли через галерею, спустились во двор, пересекли его под начинающимся мелким дождём. Где-то в кельях уже погасили огни, только в сторожке у ворот теплился слабый свет.

В отведённой мне келье было прохладно и чисто. Узкая койка, распятие над изголовьем, кувшин с водой на подоконнике. Я лёг, не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений, глубокий, чёрный, как сама южная ночь.

Утро встретило меня колокольным звоном и запахом свежеиспечённых лепёшек. Я быстро умылся, оделся и спустился в трапезную, где меня уже ждал скромный завтрак. Брат Хуан, верный своей привычке, молча поставил передо мной тарелку и исчез.

После еды я вышел во двор, где уже оседлали моего коня. Серый в яблоках жеребец нетерпеливо перебирал копытами, косясь на меня умным глазом. Я взял поводья и уже собрался вскочить в седло, как вдруг остановился. Вопрос повис в утреннем воздухе: ехать прямо в асьенду или сначала завернуть к дяде Альберто?

С одной стороны, дома ждали дела: люди, подготовка к отъезду, встреча с падре Лукасом. С другой, дядя мог сообщить что-то важное, да и вежливость требовала засвидетельствовать почтение, раз уж я оказался в Мериде.

Я стоял посреди монастырского двора, держа коня под уздцы, и смотрел на небо. Оно было чистым, голубым, обещающим жаркий день. Дождя не предвиделось.

— Ну что, дружище, — сказал я коню, поглаживая его по холке. — Как думаешь, успеем и туда, и обратно?

Конь мотнул головой, словно говоря: «Решай сам, хозяин».

Я усмехнулся, вскочил в седло и направился к воротам. Решение пришло само собой: сначала к дяде. Всего на час-другой. А потом домой, в асьенду, где меня ждали неотложные дела.

Ворота монастыря со скрипом отворились, выпуская меня на улицы просыпающейся Мериды. Город дышал утром, пах кофе и свежими лепёшками, звенел голосами разносчиков и цоканьем копыт по мостовой. Я пришпорил коня и направился в сторону особняка де Вальдеромаро. Впереди был долгий день, а в конце его — обратная дорога домой.

Я выехал с монастырского двора, когда солнце уже поднялось над крышами Мериды, заливая улицы золотистым светом. Город просыпался неторопливо, как солидный сеньор, которому некуда спешить. Лавочники открывали ставни, разносчики выкрикивали цены на рыбу и овощи, индианки в ярких национальных платьях (и чего они все любят такое цветастое, как цыгане?) спешили на рынок с корзинами на головах.

Дом дона Альберто находился в той части города, где селились люди побогаче. Широкие улицы, двухэтажные особняки из светлого камня, кованые решётки на окнах, у ворот непременные фикусы в кадках. Я остановился у знакомого особняка, привязал коня и постучал тяжёлым бронзовым молотком.

Открыл слуга, помнивший меня ещё с прошлого раза.

— Дон Эрнесто! — расплылся он в белозубой улыбке. — Проходите, проходите. Дон Альберто уже встали, завтракают в патио.

Я прошёл через прохладный вестибюль, миновал гостиную с тяжёлой мебелью красного дерева и вышел во внутренний дворик. Здесь, в тени раскидистого лимонного дерева, за накрытым столом сидел мой дядя. Перед ним дымилась чашка шоколада, лежали свежие булочки и стояла вазочка с липовым мёдом. Гм, шучу, вазочка стояла, но с коричневым тростниковым сахаром.

— Эрнесто! — дон Альберто отложил салфетку и поднялся мне навстречу. — Вот так сюрприз! Садись, мальчик, садись. Эстебаль, неси ещё один прибор!

Я обнял дядю, чувствуя знакомый запах табака и одеколона, и опустился в плетёное кресло напротив.

— Рад тебя видеть, дядя. Приехал за оружием в Мериду и решил засвидетельствовать почтение.

— И правильно, и правильно, — дон Альберто снова уселся, внимательно оглядывая меня. — Ты осунулся. Опять приключения?

— Было дело, — уклончиво ответил я, принимая из рук Хуана чашку с дымящимся шоколадом. — Но не в этом суть. Я, собственно, по делу.

— По делу? — дядя приподнял густую бровь. — Ну-ка, выкладывай.

Я отхлебнул горячий шоколад: густой, сладкий, с лёгкой горчинкой, и начал рассказывать. О Мандрагоне, о погоне, о бумагах, которые отдал падре Антонио. Дядя слушал молча, только глаза его становились всё шире.

— И ты сам… сам его? — переспросил он, когда я закончил.

— Сам, дядя. В конюшне. Пришлось.

Дон Альберто покачал головой, потом перекрестился.

— Упокой Господи его душу.

Он помолчал, потом уставился на меня с новым выражением: смесью гордости и тревоги. — Ты понимаешь, что теперь будет, Эрнесто?

— Понимаю, — кивнул я. — Эванс не успокоится. Предпримет третье покушение. И четвёртое. Пока не убьёт или не поймёт, что это бесполезно.

— Именно, — дядя отодвинул чашку и подался вперёд. — Тебе нужно стать сильным, а для этого необходимы три вещи: деньги, люди, и оружие.

— Я понимаю, дядя. Отряд почти собран, люди подготовлены, хоть и плохо. Я бы подготовил и набрал больше, но у меня нет на это ни денег, ни оружия. Да и лошадей тоже нет.

Дон Альберто усмехнулся.

— Я догадался, — он откинулся на спинку кресла и задумчиво погладил усы. — Насчёт оружия, я одно время заведовал складской частью, пока не сократили одну из больших воинских частей, что подняла бунт. Часть оружия списали, часть разворовали, ну и часть осталась на складе, который принадлежит мне. Старьё, конечно, но стрелять должно. Винчестеры, модель шестьдесят шестого года. Десяток наскребу. И патронов к ним ящик или два. Есть пара старых ремингтонов, ещё с французской кампании. И револьверы кольт, штук пять, не больше.

— Десяток? — я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование. Для тридцати человек этого мало.

— Десяток, — подтвердил дядя. — Ты же не думал, что у меня есть целый арсенал? Оружие нынче дорого, Эрнесто. То, что осталось от прежних времён, давно раскупили. А новое, — он развёл руками, — сам знаешь, почём нынче винчестеры.

— Понимаю, дядя, — я вздохнул, — и то хлеб. Десяток стволов, это десяток бойцов, которые будут стрелять, а не палками махать.

— Погоди, это ещё не всё! — дон Альберто загадочно улыбнулся и понизил голос. — Есть у меня кое-что особенное. Ещё с французской кампании осталось. Лежит мёртвым грузом лет пятнадцать, а может, и больше.

— Что именно?

— Митральеза. Двадцатипятиствольная, системы Реффи. Французы после войны с пруссаками распродавали всё, что могли. Один знакомый негоциант привёз в Веракрус пару штук, хотел перепродать северянам, да не вышло. Так и пылится у меня в сарае.

Я даже привстал от удивления.

— Митральеза? Дядя, но это же артиллерия! Она весит…

— Почти девятьсот килограммов вместе с лафетом, — кивнул дон Альберто. — Знаю. Для джунглей не годится. Но для обороны асьенды самое то. Поставишь на холме, пристреляешь сектора, и ни одна банда не сунется. Картечницы Реффи бьют на две тысячи метров. А патроны к ней у меня есть, ящиков десять, не меньше.

Я задумался. Действительно, тащить такую махину в сельву бессмысленно. Но оставить на асьенде, чтобы прикрывала подступы… Это меняло дело. Эванс со своими наёмниками мог нанять хоть сотню бандитов, но против митральезы они не пойдут. Никто не пойдёт. Однако, если её взять на войну, то она может и пригодиться. Да, могут возникнуть сложности, но при штурме самое то, у неё ведь огромный стальной лафет, пули её не пробьют, особенно если издалека. А лошадь спокойно утащит её, если не одна, так две точно, но вслух я этого говорить не стал.

— А люди? — спросил я. — Кто с ней управляться сможет?

— Научу, — отмахнулся дядя. — Пришлю старого артиллериста, он ещё с французами воевал. Такой толк знает, закачаешься. Поживёт у тебя месяц-другой, обучит твоих людей. А там и сами справятся.

— Спасибо огромное! Это же целое состояние. Я не могу просто так…

— Можешь, — перебил он. — Ты моя кровь, Эрнесто. Единственный, кто остался от брата. Если ты погибнешь из-за того, что у тебя не достаточно оружия, я себе этого не прощу. Бери всё. И пусть Господь хранит тебя.

Я хотел возразить, но он остановил меня жестом.

— Молчи. Лучше скажи, когда едешь?

— Через две недели. Сначала в асьенду, потом в Вальядолид.

— Хорошо. Я пришлю людей с повозками, они доставят всё к тебе. И винчестеры, и патроны, и митральезу. К вечеру завтрашнего дня всё будет на месте. А через пару дней приедет артиллерист.

Мы вышли во двор, и я зажмурился от яркого солнца. В голове крутились мысли о предстоящей кампании, об индейцах, о джунглях. Но главное, что оружие теперь имелось. Я покачал головой. Митральеза, кто бы мог подумать! Ну, что же, митральеза… митральеза станет сюрпризом для всех.

— Спасибо, дядя, — сказал я, обнимая его.

— Не за что, сынок! — дон Альберто похлопал меня по спине. — Возвращайся живым. Это будет лучшая благодарность.

Я вскочил в седло и направил коня к выезду из города, находясь под впечатлением от разговора с дядей.

Артиллерист, которого дядя прислал для обучения, оказался человеком старой закалки. Звали его дон Херардо, и было ему, наверное, лет под семьдесят. Он участвовал ещё в войне с французами, помнил императора Максимилиана и имел привычку сплёвывать сквозь зубы после каждого второго слова.

— Гляди, — говорил он, показывая мне устройство митральезы. — Это казённая часть. Сюда вставляется обойма с патронами. Крутишь рукоять, и стволы по очереди стреляют. Понял?

— Понял, — кивнул я и, к его удивлению, сам зарядил обойму, сам прицелился и сам выстрелил, поразив цель на дальнем холме.

Дон Херардо смотрел на меня так, словно увидел призрака.

— Ты где так научился, парень? — спросил он, почёсывая затылок. — Я таких штук пятьдесят на своём веку перевидал, и то не сразу разобрался. А ты с первого раза…

— Книжки читал, — отмахнулся я.

Знал бы он, кем я являюсь на самом деле, удивился ещё больше. Но он не знал, и я не собирался посвящать его в свои тайны. За день я освоил митральезу в совершенстве. Дон Херардо только крякал и качал головой, глядя, как я управляюсь с этим монстром. К вечеру он сдался.

— Учить тебя больше нечему, парень. Ты и так знаешь больше, чем я за семьдесят лет нажил.

Он помолчал, потом добавил.

— Хочешь, останусь? Пригожусь.

— Оставайся, — решил я. — Будешь за старшего здесь, при митральезе, когда я уеду.

— Так ты её не забираешь? — удивился он.

— Забираю, — я усмехнулся, — но, когда вернусь, она опять здесь будет. Присмотришь. А пока меня нет, обучай тех моих солдат, что останутся в асьенде.

Дон Херардо кивнул. Так в моём хозяйстве появился ещё один человек. Но перед походом оставалось решить ещё одно важное дело с пеонами.

Я собрал их на третий день после приезда. Представителей от всех, кто работал на моей земле, многие пришли вместе с семьями. Человек сто, не меньше, столпились во дворе асьенды, глядя на меня с тем особенным выражением, с каким индейцы всегда смотрят на белого хозяина, смесью страха, недоверия и надежды.

Падре Лукас, которого прислал настоятель, стоял рядом со мной. Невысокий, коренастый, с цепкими глазами и короткой седой бородой, он производил впечатление человека, который умеет и приласкать, и приструнить.

Я объявил свою волю.

— Слушайте меня все, — сказал я, повысив голос, чтобы слышали даже те, кто стоял в задних рядах. — Я уезжаю на войну. Надолго. Может, на полгода, может, на год. А может, и не вернусь вовсе.

По толпе пробежал ропот.

— Но пока я жив и нахожусь здесь, я хочу, чтобы вы знали: земля, на которой вы работаете, остаётся вашей. Не моей, вашей. Не вся, а только та часть, на которую я укажу. Я даю вам её в аренду на год. Бесплатно.

Толпа замерла. Наступила такая тишина, что было слышно, как ветер шелестит листвой.

— Не верите? — я усмехнулся, — падре Лукас зачитает вам моё письменное разрешение. А потом положит его в церкви, чтобы любой мог убедиться.

Падре Лукас шагнул вперёд, развернул бумагу и начал читать. Голос у него оказался густой, раскатистый, каждое слово чеканил, как монету. Когда он закончил, толпа взорвалась криками.

— Да здравствует дон Эрнесто!

— Святой! Он святой!

— Матерь Божья, спаси его!

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Тихо! — рявкнул я, и они замолкли. — Это не подарок. Это плата за вашу работу. За то, что вы будете делать, пока меня нет. Земля даётся вам на год. А дальше посмотрим. Если вернусь живым, то договоримся. Если нет… — я махнул рукой, — тогда как Бог даст.

Толпа вновь зашумела, но всё, что хотел, я сказал и, окинув ещё раз её взглядом, ушёл. Больше я на это не отвлекался. В ближайшие дни плотно занялся подготовкой к походу в Вальядолид или, как его правильно называли местные, Вайядолид. Сборы, проверка оружия, распределение припасов, последние наставления оставшимся.

Наконец, уладив все дела, мы отправились в путь. Отряд растянулся по дороге длинной вереницей: двадцать пять человек, без меня. Я взял с собой всех, кто был более-менее надёжен: Себастьяна, Пончо, Хосе, всех, кого успел узнать и кому хоть немного доверял.

Лошадей на всех не хватило. Часть отряда ехала на ослах, а то и вовсе шла пешком, но митральеза, которую мы впрягли к двум лошадям, задерживала нас так сильно, что пешие не отставали. Может, это и к лучшему, потому как все двигались в одном темпе.

Мы проехали уже миль десять, когда на горизонте показалась группа всадников. Я поднял руку, приказывая остановиться, и пригляделся. Человек десять, не больше. Едут не спеша, без явной угрозы.

— Кто такие? — спросил я у подъехавшего Себастьяна Чака.

— Не знаю, и Себастьян, приложив руку к глазам, стал всматриваться во всадников, а я положил руку на кобуру.

— Кажется, это наши, сеньор, помните, вы говорили о вакерас некоего дона?

— Да, и что, это они?

— Кажется, они.

Это действительно оказались вакерос дона Эусебио Эскаланте Бейтса. Десять человек во главе с десятником по имени Диего Гомес. И, честно говоря, с первого взгляда они не произвели на меня впечатления хороших воинов.

Диего был метисом лет сорока, с лицом, изъеденным оспой, и кривой усмешкой, которая не исчезала даже тогда, когда он молчал. Остальные под стать ему: оборванные, худые, с глазами, которые смотрели куда угодно, только не на собеседника. Те, про кого говорят: оторви да брось.

Хотя, чему удивляться? Кто даст хороших воинов чужому человеку? Наоборот, дадут самых плохих, чтобы избавиться. Это абсолютно логично. В чужой игре чужие фигуры всегда пешки.

— Диего Гомес, к вашим услугам, — представился десятник, спешиваясь и отвесив небрежный поклон. — Дон Эусебио велел передать, что больше дать не может. Обстоятельства, говорит, такие.

— Какие обстоятельства? — спросил я, разглядывая его.

— А кто ж его знает, — пожал плечами Диего. — Наше дело маленькое. Сказали ехать, мы и поехали.

Я кивнул, принимая информацию к сведению. Причины дона Бейтса меня не интересовали. Важно другое: теперь в моём отряде тридцать пять человек.

Я окинул взглядом пополнение: его составляли метисы, в отличие от моих пеонов, которые все поголовно были чистокровными индейцами. Это создавало определённую проблему: разные языки, разные привычки, разное отношение к дисциплине. Но, с другой стороны, метисы лучше знали испанский, лучше управлялись с лошадьми и, в отличие от индейцев, не боялись белых командиров.

Я принципиально отбирал в свой отряд чистокровных индейцев. Им проще воевать в джунглях, они там выросли, знают каждую тропку, каждое дерево. А мне проще ими командовать: они привыкли подчиняться, не задавая лишних вопросов.

— Ладно, — сказал я, обращаясь к Диего. — Принимайте команду. Себастьян покажет, где ваше место. Седлайте коней и догоняйте, мы уже выдвигаемся.

Диего кивнул и махнул своим. Те нехотя слезли с лошадей, начали поправлять сёдла, переговариваясь вполголоса. Я тронул коня и поехал дальше, во главе своей странной армии. Впереди Вальядолид, война и неизвестность. Но теперь у меня есть большой отряд. Пусть разношёрстный, пусть необученный, но мой. А это уже кое-что.

Вайядолид встретил нас мелкой, нудной моросью, которая через четверть часа превратилась в самый настоящий тропический ливень, из тех, что обрушиваются на Юкатан внезапно, словно кто-то на небесах опрокидывает огромную бочку. Мы промокли до нитки за те несколько минут, пока искали укрытие, а потом, так же внезапно, дождь кончился, и солнце выглянуло из-за туч, заставив пар валить от мокрых крыш и мостовых.

Городок оказался небольшим, тысяч на десять-пятнадцать жителей в мирное время. Но сейчас, судя по всему, население перевалило за два десятка тысяч. Всюду, куда ни глянь, встречались военные: солдаты в мундирах и без, всадники на тощих лошадёнках и на хороших конях, офицеры с важным видом и простые пеоны с винтовками наперевес. Война с индейцами секты Говорящего Креста собирала здесь свою жатву.

Я велел своим людям спешиться и построиться. Мы представляли собой странное зрелище: два десятка чистокровных индейцев вперемешку с метисами-вакерос, одетые кто во что горазд, но с оружием, которое выделялось даже на фоне здешнего разнообразия. А уж когда подъехала повозка с митральезой, прикрытая промасленным брезентом, прохожие и вовсе останавливались, чтобы поглазеть на нас.

— Что это у вас? — спросил какой-то любопытный сержант, заглядывая под брезент.

— Артиллерия, — коротко ответил я. — Дорогу к штабу подскажете?

Он указал, но глаз от митральезы отвести не смог.

Мы двинулись дальше. Город утопал в грязи, последствия ливня давали о себе знать. Лошади то и дело вязли в лужах, люди чертыхались, но шли. Мой отряд, несмотря на усталость, держался молодцом. Пончо и Себастьян, уже привыкшие к походной жизни, покрикивали на остальных, подбадривали. Хосе, приставленный к митральезе, ревностно оберегал своё сокровище от любопытных глаз.

Мы пересекли почти весь город, прежде чем нашли то, что искали. Одноэтажное длинное здание из светлого камня, с колоннами у входа и мексиканским флагом над дверью. У входа толпились просители: местные жители с какими-то бумагами, пара индейцев в рваных одеждах, несколько офицеров невысокого ранга.

Я велел своим ждать, а сам направился к двери. Адъютант, молоденький лейтенант с едва пробивающимися усиками, преградил мне путь.

— Вы к кому, сеньор?

— К полковнику Моралесу, — протянул я письмо падре Антонио. — По личному делу. От падре Антонио де Ланда, настоятеля монастыря Сан-Франциско в Мериде.

Лейтенант взял письмо, повертел в руках, зачем-то понюхал, потом кивнул.

— Обождите.

Он скрылся за дверью, а я остался ждать, разглядывая толпу просителей. Минут через пять лейтенант вернулся.

— Полковник вас примет. Проходите.

Я вошёл.

Кабинет полковника Моралеса оказался просторным, но обставленным по-спартански. Большой стол, заваленный бумагами, несколько стульев, карта Юкатана на стене, исчёрканная красными и синими пометками. В углу массивный сейф, на котором стояла бутылка текилы и два стакана.

Сам полковник сидел за столом и при моём появлении поднял голову. Это был мужчина лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, густыми усами и тяжёлым взглядом человека, привыкшего командовать. Мундир сидел на нём безупречно, хотя и был порядком потёрт на локтях.

— Дон Эрнесто де ла Барра? — спросил он, не поднимаясь.

— Так точно, полковник.

— Садитесь! — он указал на стул напротив. Давайте ваше письмо!

Я протянул ему картонный конверт с тремя сургучными печатями, опечатанные печаткой падре Антонио, вскрыв которые, полковник погрузился в долгое чтение, ничем не выдавая своих мыслей и эмоций. Наконец, прочитав, он поднял на меня глаза.

— Падре Антонио пишет, что вы человек надёжный и что вы привели отряд. Где он?

— Ждёт на улице, полковник. Тридцать пять человек.

— Тридцать пять? — Моралес приподнял бровь. — Это неплохо. Для начала. Вооружены?

— Вооружены, полковник. У каждого винтовка либо револьвер. Плюс… — я запнулся, — плюс у меня есть кое-что ещё.

— Что именно? — в глазах полковника мелькнул интерес.

— Митральеза. Двадцатипятиствольная, системы Реффи. Французская, ещё с войны с императором.

Моралес откинулся на спинку стула и расхохотался. Смех у него оказался густой, раскатистый, совсем не соответствующий суровому облику.

— Митральеза! — проговорил он сквозь смех. — Чёрт возьми, парень, ты меня удивил. Я тут уже год воюю с этими индейцами, и единственная артиллерия, которую я видел, это пара старых пушек, из которых стрелять страшно: разорвёт к чёртовой матери. А ты притащил митральезу!

— Она в отличном состоянии, полковник. Я лично проверил.

— Верю, верю. — Моралес успокоился, но в глазах его всё ещё плясали смешинки. — Падре Антонио зря писать не будет. Если он за тебя поручился, значит, ты того стоишь.

Он помолчал, разглядывая меня.

— Сколько тебе лет, парень?

— Восемнадцать, сеньор полковник.

— Восемнадцать, — повторил он. — А уже командуешь отрядом. И митральезу привёз. И, судя по письму, три покушения пережил. — Он покачал головой. — Ты либо везунчик, либо действительно талант. Посмотрим.

— Я готов доказать делом, полковник.

— Это хорошо. — Моралес поднялся и подошёл к карте. — Смотри сюда.

Я подошёл к карте. Полковник ткнул пальцем в точку к востоку от Вайядолида.

— Здесь сейчас основные силы майя. Тысячи две, может, больше. Сидят в джунглях, как обезьяны, и вылезают только когда нападать собираются. Мы их уже месяц выкуриваем, и всё бесполезно. Они знают каждую тропку, каждый овраг. Наших солдат режут пачками, а сами уходят безнаказанно.

Он повернулся ко мне.

— У тебя отряд из индейцев, я правильно понял?

— Да, полковник. Чистокровных майя. И несколько метисов.

— Это хорошо, — кивнул Моралес. — Очень хорошо. Твои люди знакомы с джунглями не хуже тех, с кем мы воюем. Может, даже лучше. Я дам тебе проводника, который знает те места. И дам тебе задание.

— Они не знают джунглей, сеньор полковник, в нашей местности есть только сухие леса, которым до джунглей очень далеко, но климат они переживут хорошо.

Он помолчал, потом продолжил.

— Понятно, но всё равно, раз ты их привёл, значит, они будут воевать. К западу от основного лагеря майя есть деревня. Называется Чикинцот. Там, по нашим данным, находится база снабжения. Склады с оружием, продовольствием, патронами. Если её уничтожить, индейцы останутся без припасов на месяц, а то и больше. Это даст нам время для большого наступления.

— Вы хотите, чтобы я это сделал?

— Да. — Моралес посмотрел мне прямо в глаза. — Это опасно. Очень опасно. Если попадёшься… индейцы не берут пленных. Ты это понимаешь?

— Понимаю, полковник.

— И всё равно согласен?

Я усмехнулся.

— Я затем сюда и приехал, полковник. Воевать.

Моралес снова расхохотался, хлопнул меня по плечу.

— Молодец! Мне такие нужны. — Он вернулся к столу, открыл ящик и достал пухлый конверт. — Здесь деньги на первое время. Жалованье твоим людям за месяц. Немного, пятьдесят песо, больше не дам, считай их скорее подъёмными, чем зарплатой. И ещё, вот расписка на получение патронов со склада. Бери сколько нужно, не жадничай.

— Благодарю, полковник, но боюсь, что нужных мне патронов найдётся у вас немного.

— Посмотришь, сколько найдёшь, все твои! — он протянул мне конверт. — Завтра утром приходи, познакомлю с проводником. А сегодня располагайся. В городе есть постоялый двор, «Эль Камино Реаль». Скажешь, от меня, дадут комнаты для твоих людей и место для лошадей.

Я взял конверт, поклонился и направился к двери.

— Эрнесто! — окликнул меня Моралес.

Я обернулся.

— Береги себя, парень. Такие, как ты, нужны не только мне, но и всей Мексике. — Он помолчал и добавил, — и за митральезой смотри в оба. Если она и правда так хороша, как ты говоришь, она нам всем пригодится.

— Будет в целости, полковник, — ответил я и вышел.

На улице меня ждали мои люди. Пончо подошёл первым.

— Ну что, сеньор?

— Всё в порядке, — ответил я, вскакивая в седло. — Едем на постоялый двор, оттуда на склад за патронами, а завтра выезжаем сразу на задание. С места в бой, не знаю, насколько оно сложное, но скорее всего, непростое уж точно.

Этот день и следующий я потратил на то, чтобы выбить со склада положенные нам патроны. Казённая машина работала медленно и скрипуче, как старая мельница: требовались подписи, печати, разрешения, а потом ещё раз подписи. К вечеру первого дня у меня сложилось впечатление, что проще раздобыть патроны у контрабандистов, чем дождаться милости от интендантов. Но к исходу второго дня мы всё же получили три ящика с винтовочными патронами и два ящика с револьверными. Мало, конечно. Очень мало. Но хоть что-то.

Люди мои тем временем отдыхали от дороги. Кто спал, кто чистил оружие, кто просто валялся на солнышке, благо сезон дождей только подошёл к концу, и погода установилась ясная и тёплая. Я разрешил небольшие отлучки в город, по двое, ненадолго и только тем, кому доверял. Себастьян тут же увязался в таверну, Пончо предпочёл остаться при лошадях.

На третий день утром к нам явился проводник.

Его привёл молоденький лейтенант из штаба полковника Моралеса, тот самый, с усиками. Проводник оказался индейцем, чистокровным майя, каких я уже успел насмотреться в своих краях. Невысокий, коренастый, с лицом, похожим на вырезанную из дерева маску, непроницаемым, тёмным, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые смотрели на мир с древним, вековым спокойствием. Одет он был в простую белую рубаху и холщовые штаны, на ногах сандалии из сыромятной кожи, через плечо длинный мачете в ножнах.

— Это Мачати, — сказал лейтенант, даже не потрудившись спросить у него имя. — Лучший проводник во всей округе. Он проведёт вас куда сказал полковник, — и уехал, оставив нас с индейцем наедине.

Мачати молчал. Я молчал. Мои люди молчали. Несколько минут мы стояли и смотрели друг на друга, пока Пончо не подошёл и не заговорил с ним на том гортанном наречии, которым пользовались индейцы в наших краях. Я не понимал ни слова, но видел, как лицо Мачати чуть смягчилось, как в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Они говорили долго. Пончо кивал, Мачати жестикулировал, показывая на небо, на дорогу, на далёкие холмы. Потом Пончо повернулся ко мне.

— Всё в порядке, сеньор. Он согласен. Будет говорить только со мной и с Чаком. Так ему привычнее.

— Почему с вами? — спросил я.

— Потому что мы тоже майя, сеньор. — Пончо улыбнулся, сверкнув щербатым ртом. — А вы для него белый, хоть и хороший.

Я усмехнулся. Что ж, справедливо.

— Ладно, — сказал я. — Пусть так. Главное, чтобы дело делал.

Следующим утром мы выступили.

Город провожал нас любопытными взглядами. Кому нужен отряд из двух десятков индейцев и метисов? Большая часть моих людей ехала на лошадях, и лишь трое ехали на мулах. Всадники из штаба, проезжая мимо, крутили пальцами у виска. Горожане глазели с порогов своих домов. Торговки на рынке замолкали, когда мы проезжали мимо, и начинали шептаться, едва мы удалялись.

Митральезу я с собой не брал.

Решение это далось мне нелегко. С одной стороны, такая махина в джунглях обуза. Её не протащишь по узким тропам, не спрячешь в засаде, не развернёшь в бою. С другой — огневая мощь… Но я рассудил здраво: для рейда по тылам врага нужны скорость и скрытность, а не тяжёлое вооружение.

Я оставил при митральезе девять человек из числа самых неопытных, кто ещё толком стрелять не умел, но мог хотя бы заряжать и чистить. Главным над ними поставил Хосе. Тот, получив такое назначение, сначала надулся: он хотел идти с нами, в самое пекло. Но когда я объяснил, что доверяю ему самое дорогое, что у нас есть, он расправил плечи и пообещал беречь митральезу пуще глаза.

— Если что, сеньор, — сказал он, положив руку на стволы, — я умру, но её не отдам.

— Живи лучше, — ответил я. — И её сохрани.

Отряд из двадцати пяти человек во главе со мной и проводником Мачати выступил на рассвете. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда мы, двигаясь на лошадях, направились к темневшей на горизонте полосе сельвы.

Поначалу лес встречал нас редкими рощами, мелькали привычные глазу акации, низкорослые кустарники, участки выжженной под поля земли. Но чем дальше мы углублялись, тем сильнее менялся пейзаж вокруг. Деревья смыкались всё теснее, воздух становился тяжелее, влажнее. Пот стекал по спинам, пропитывая рубахи, а лошади начинали нервно прядать ушами, им здесь тоже было неуютно.

Тропа, поначалу широкая и наезженная, сужалась на глазах. Вскоре она превратилась в едва заметный коридор, пробитый в зарослях поколениями охотников и сборщиков каучука. Мачати, не сбавляя шага, уверенно вёл нас вперёд, ни разу не останавливаясь, чтобы свериться с направлением. Он просто знал эти места: кожей, нюхом, той древней памятью, что живёт в крови у его народа.

А вокруг буйствовала сельва.

Деревья вздымались к небу на сорок, пятьдесят метров, переплетаясь кронами в сплошной зелёный полог. Сквозь него солнечный свет пробивался редкими золотыми лучами, отчего внизу царил таинственный полумрак. Стволы сейб, священных деревьев майя, покрытые острыми шипами, уходили ввысь мощными колоннами. Лианы — бегелии, матапало, многочисленные эпифиты — опутывали их, свисали гирляндами, создавая причудливые узоры.

Воздух стоял густой, влажный, насыщенный запахами гниющей листвы, цветущих орхидей и ещё чего-то неуловимого, дикого, первобытного, отчего внутри поселялся смутный трепет. Где-то в вышине кричали обезьяны-ревуны, перекликались попугаи, шуршали в листве невидимые звери.

Мы продвигались медленно. Лошади то и дело вязли в топкой почве, спотыкались о корни, что змеями выползали из земли. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы разрубить особо густые заросли или обогнуть непролазный участок. Люди устали, но держались, понимали, что назад пути нет.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и сквозь полог леса пробивались лишь последние лучи, я принял решение окончательно расстаться с лошадьми. Мы нашли поляну, не слишком большую, окружённую высокими деревьями, с небольшим ручьём, что журчал где-то в зарослях папоротников. Лучшего места для временного лагеря нельзя было и пожелать.

И тут грянул скандал.

— Мы не нанимались воевать пешком с индейцами! — Диего Гомес, десятник вакерос дона Бейтса, аж побагровел от злости. — Да ещё и лезть к ним в логово! Куда мы идём? Что хотим делать? Как возвращаться будем?

Он стоял, уперев руки в бока, и сверлил меня взглядом, полным ярости. За его спиной сгрудились его люди: все десять, хмурые, с винтовками наизготовку.

Вопросы возникали резонные. Я и сам их себе задавал, но вариантов отказаться у меня не имелось, поэтому и согласился. Полковник Моралес поставил задачу сложную, но выполнимую. Главное не попасть в засаду. Потому я и велел спешиться гораздо раньше, чем того требовала необходимость. Лошади в сельве бесполезны, только шум и лишняя обуза.

— Мы идём в индейское селение, — ответил я спокойно. — Где, по данным штаба, склад оружия. Не уверен, что он там есть, поэтому и не беру лошадей. Нам нужно появиться незаметно, провести разведку и так же незаметно исчезнуть.

— Какого чёрта мы лезем в лапы к индейцам? — Гомес шагнул вперёд, и его люди подались следом. — Сеньор Бейтс послал нас воевать, а не дохнуть!

— На войне умирают, — отрезал я, — и я тоже не намерен подыхать. Поэтому дальше пойдём пешком. Все.

— Мы не пойдём! — Гомес уже не скрывал угрозы.

— Тогда это измена, — я понизил голос, — и твой дон тебе этого не простит.

— Если он узнает! — Гомес криво усмехнулся.

Я кивнул, словно соглашаясь, и мгновенным движением выхватил револьвер, и вот его ствол смотрел прямо в грудь десятнику. В ту же секунду воздух наполнился щелчками взводимых курков. Мои люди: пеоны, индейцы, преданные мне, вскинули винтовки, целясь в вакерос. Те тоже вскочили, занимая позиции.

Повисла мёртвая тишина. Только где-то в вышине кричали обезьяны, да ветер шелестел листвой. Мачати, наш проводник, бесшумно скользнул за ствол дерева, не желая становиться случайной жертвой. Я покосился на него и чуть заметно моргнул: всё под контролем.

— Вас десять, амигос, — сказал я. — А моих людей пятнадцать.

— Мои люди лучше обучены, — процедил Гомес. Винтовку он держал в руках, но вскинуть не решался.

— Возможно, — согласился я, — но, если хоть один из моих людей выживет, он расскажет о том, что здесь было. И тогда тебя никто живым отсюда не выпустит. — Я сделал паузу. — И потом… ты не сможешь вернуться домой. Мой дядя, дон Альберто Вальдеромаро, отомстит за меня. И тебе, и твоему дону. Подумай.

Гомес молчал. На лбу выступила испарина.

— Я подумаю… — выдавил он.

— Подумай, — кивнул я. — Можешь оставить часть людей с лошадьми. Троих. Этого хватит.

Гомес исподлобья смотрел на меня. Несколько минут висела тягостная тишина.

— Хорошо, — буркнул он наконец, опуская винтовку. — Пусть остаются трое.

Я кивнул своим, чтобы они опустили оружие.

— Можешь и своего оставить, — добавил Гомес.

— Хорошо. Я оставлю Себастьяна.

— Сеньор! — возмутился Чак.

— Ты же хотел приключений? — усмехнулся я. — Получай.

— Эх, сеньор… — Чак почесал затылок. — Оставляете меня с этими головорезами!

— Это союзники, — поправил я. — Могу Пончо оставить.

— Нет, Пончо вам нужен. Оставьте ещё одного. Самого тупого.

Я выбрал Хенка, молодого индейца, молчаливого и послушного.

— Хенк! Останешься с Себастьяном.

Парень кивнул.

— Значит так, — я обвёл взглядом остающихся. — Мы уходим на рассвете. Вернёмся через два-три дня. Если не вернёмся через пять, то уходите в Вайядолид и докладывайте полковнику Моралесу. Всё поняли?

Себастьян кивнул. Гомес буркнул что-то согласно.

Я повернулся к Мачати.

— Сколько ещё идти?

Индеец переглянулся с Пончо, тот перевёл.

— Если выйдем на рассвете, к вечеру будем на месте.

— Хорошо, — я кивнул. — Всем отдыхать, завтра тяжёлый день.

Люди начали располагаться на ночлег. Напряжение спадало.

Я отошёл в сторону, достал карту. Бесполезно: на ней были сплошные белые пятна. Только Мачати знал дорогу.

Пончо подошёл бесшумно.

— Сеньор, а если там ничего нет?

— Значит, зря прошлись, — пожал я плечами. — Зато разведку проведём.

— А с Гомесом что?

— Пока нужен. Потом посмотрим.

Мы замолчали, глядя на огонь.

— Иди спать, Пончо.

Он кивнул и исчез в темноте. А я ещё долго сидел, глядя на костёр.

И что-то мне подсказывало: просто не будет.

Ночь прошла тревожно.

Костёр догорал, рассыпая вокруг тлеющие угли, но их красноватый свет лишь сгущал темноту за пределами поляны. Назначенные в караул люди сидели у огня, мрачно переглядываясь друг с другом, и в этих взглядах читалось то, о чём они молчали: недоверие, напряжение, готовность в любой момент схватиться за оружие.

Я сидел в стороне, прислонившись спиной к стволу сейбы, и смотрел на эту картину. Мои люди: индейцы, преданные мне, держались отдельно, сбившись в тесную группу. Вакерос Гомеса — своей, настороженно поглядывая в сторону бывших пеонов. Между этими двумя группами пролегла невидимая черта, готовая в любой момент превратиться в линию огня.

И я понял для себя простую и очевидную вещь. Брать в отряд чужих, непроверенных людей, глупо. А из первого правила вытекало второе: это чревато неприятными неожиданностями. Не сказать, что я об этом не догадывался раньше. Просто выхода другого у меня не имелось. И я надеялся на порядочность тех, кто решил помочь мне людьми. Дон Эусебио Эскаланте Бейтс, сеньор Хосе Мария Понсе Солис, все они казались людьми слова, чести, дела. Шучу, гм…

Но вот теперь я убедился: надеяться не стоит ни на кого, кроме самого себя.

Гомес перехватил мой взгляд и тут же отвернулся, делая вид, что поправляет ремень винтовки. Я усмехнулся про себя. Этот тип что-то задумал. Или просто трусит, не зная, чего ждать от предстоящего дела. В любом случае, за ним нужен глаз да глаз.

Я проверил револьвер, на всякий случай, и прикрыл глаза. Надо спать. Завтра будет долгий день.

Утро наступило вместе с первыми криками обезьян-ревунов, что приветствовали рассвет истошным криком, от которого, казалось, дрожали листья. Мы наскоро позавтракали: лепёшки, кусок вяленого мяса, глоток воды из фляги. Разговаривали мало, только по делу. Напряжение минувшей ночи никуда не делось, оно просто ушло вглубь, затаилось, готовое вырваться наружу в любой момент.

Пятерых я оставил с лошадьми. Себастьяна, Хенка и троих вакерос, которых выбрал сам Гомес. Десятник вновь пытался спорить, хотел оставить своих побольше, но я остался непреклонен.

— Ты идёшь с нами, Гомес. Твои люди тоже. Для охраны лошадей хватит и троих.

Он скрипнул зубами, но промолчал.

Мы выдвинулись, едва солнце позолотило верхушки деревьев. Мачати шагал впереди, бесшумно, как ягуар, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться к лесным звукам. За ним следовал Пончо, потом я, дальше остальные. Замыкал цепочку Гомес.

Джунгли ещё парили влагой, которой напитались за долгий сезон дождей. Воздух стоял тяжёлый, густой, хоть ножом режь. От земли поднимался пар, смешиваясь с запахами гниющей листвы и диких орхидей. Ноги тонули в грязи по щиколотку, а то и глубже, и каждый шаг давался с трудом. Приходилось постоянно смотреть под ноги, а не по сторонам, иначе рисковал наступить на какую-нибудь тварь, для которой человек лишь досадная помеха.

А тварей хватало.

То и дело с веток срывались целые водопады воды: остатки предыдущих ливней и тяжёлых испарений. Холодные струи стекали за шиворот, заставляли вздрагивать и чертыхаться. Но вода это полбеды. Хуже, когда вместе с водой с веток падали змеи.

Первый раз это случилось через час после начала пути. Огромная змея, то ли боа, то ли ещё какая гадина, сорвалась с лианы прямо перед Пончо и плюхнулась в грязь, извиваясь и шипя. Пончо отпрыгнул с такой скоростью, что я и не подозревал в нём такой прыти. Винтовка мгновенно оказалась в руках, щелчок взведённого курка, и только окрик Мачати остановил выстрел.

— Не стреляй! — рявкнул индеец, бросаясь к Пончо. — Не стреляй, дурак! Она не ядовитая!

Пончо замер, тяжело дыша. Змея, почуяв опасность, уползла в заросли, и только шевелящиеся ветки указывали её путь.

— Чтоб тебя… — выдохнул Пончо, опуская винтовку. — Я думал, что всё, конец.

Мачати покачал головой и пошёл дальше, даже не оглянувшись.

Это происшествие произвело неизгладимое впечатление почти на всех, включая индейцев. Даже те, кто вырос в этих лесах, не могли похвастаться, что привыкли к подобным встречам. В сельве ты всегда гость, и хозяйка здесь смерть. Она может явиться в любом обличье: ядовитой змеи, паука, скорпиона, а то и просто москита, что принесёт лихорадку.

Мы шли тихо, след в след, стараясь не оставлять заметных следов. Мачати рубил лианы остро отточенным мачете, но делал это так, что срез почти не отличался от естественного излома. Остальные ступали аккуратно, не ломая веток, не сбивая росы с листьев, и каждый из нас держал в руках мачете. Стрелять нельзя!

Где-то здесь, совсем рядом, бродили мятежные индейцы. Последователи Говорящего Креста, что поднялись против белых и режут всякого, кто попадётся им в руки. Наткнуться на их патруль означало раскрыть себя раньше времени и ввязаться в ненужный бой. А бой в сельве это всегда бой в окружении, на их территории, по их правилам.

Гомес нервничал. Он то и дело крутил головой, готовый стрелять в любую появившуюся тень. Винтовку он держал так, словно она была продолжением его рук, но пальцы на спусковом крючке подрагивали, выдавая напряжение. Я заметил, как он вздрагивает от каждого шороха, от каждого крика птицы.

— Успокойся, — шепнул я ему, поравнявшись. — Рано ещё стрелять. Дай команду. Убери винтовку, держи только мачете, если нападёт змея, бей её ножом, а не пулей, иначе о нас узнает вся округа, и сюда сбегутся все индейцы, что могут находиться поблизости.

— Я сам знаю, когда стрелять, — огрызнулся он, но винтовку опустил, и закинув её на плечо, взял в руки мачете.

Пока ничего нам не угрожало, кроме самой природы, что постоянно подсовывала всякую ядовитую живность. Змеи, пауки, многоножки: всё это ползало, прыгало, летало вокруг, напоминая, кто здесь настоящий хозяин.

Около полудня мы вышли к небольшому ручью. Вода в нём оказалась относительно чистая и прозрачная, и я дал команду передохнуть. Люди попадали на берег, стягивая мокрые сапоги, разминая затёкшие ноги. Кто-то достал фляги, кто-то просто лёг, глядя в небо, которое едва проглядывало сквозь плотный полог листвы.

Мачати подошёл ко мне, присел рядом. Он умел говорить по-испански, но плохо и предпочитал общаться на индейском наречии, которое понимал Пончо. Пончо перевёл.

— Говорит, до места придём к вечеру. Дальше пойдём осторожно, там могут быть дозоры.

— Спроси, знает ли он, сколько индейцев в селении.

Мачати выслушал вопрос, покачал головой.

— Говорит, раньше жило около сотни мужчин. Могло прибавиться. Могло убавиться. Сколько сейчас, не знает.

Я кивнул. Сотня это серьёзно. Даже если половина из них вооружены винтовками, наш отряд из двадцати человек это не та сила, что может взять селение штурмом. Значит, нужно действовать по-другому. Разведка, наблюдение, а дальше по обстоятельствам.

— Отдыхаем ещё час, — сказал я. — Потом выдвигаемся. Всем проверить оружие, подсумки, чтобы ничего не гремело, не звенело.

Люди зашевелились, принимаясь за дело. А я смотрел на сельву, на эту зелёную стену, за которой скрывалась неизвестность, и думал о том, что самое сложное ещё впереди. И почему-то я чувствовал, что Гомес со своими людьми представляет проблему не меньшую, чем индейцы.

Чем дальше мы продвигались в глубь джунглей, тем тише вели себя все в отряде. Даже ветки перестали хрустеть под ногами, люди ступали осторожно, словно боялись разбудить саму сельву. Где-то в вышине ещё перекликались обезьяны, но их голоса звучали приглушённо, словно доносились из другого мира.

К самому вечеру, когда густая листва перестала пропускать слабые солнечные лучи, мы добрались до того места, о котором говорил Мачати.

Узнать его мог только он. Все остальные, включая меня, видели вокруг лишь бесконечную зелёную стену. Деревья, лианы, кустарники, мох: всё сливалось в однообразную массу, в которой европейский глаз терял любые ориентиры. Я сомневался, что смогу найти путь обратно без проводника. Поэтому, волей или неволей, жизнь Мачати следовало оберегать пуще глаза. Мне ведь ещё возвращаться.

Место для ночлега он выбрал в небольшом распадке между двумя холмами, поросшими густым кустарником. Здесь оказалось сухо, относительно открыто, и в то же время со всех сторон нас защищали заросли. Ручей журчал где-то совсем рядом, но воды не было видно, только слышно.

— Костры не надо разжигать, сеньор, — сказал мне Пончо, переговорив до этого с нашим проводником. — Опасно. Дым видно издалека, и даже сквозь листву.

— Я понимаю, — кивнул я и посмотрел на Диего Гомеса, который как раз подходил к нам с явным намерением что-то спросить.

— Костры не разжигать, — специально повторил я для него, повысив голос, чтобы слышали и его люди.

Гомес скривился, будто лимон разжевал.

— Будем жрать холодное?

— Да, — ответил я спокойно. — Можете нагреть еду на животе, если приспичит. — Я сделал паузу и добавил. — И что значит «холодное», Диего? Температура воздуха сейчас не ниже плюс тридцати. Вот если бы мы жили в Канаде, тогда я тебя понял. А на Юкатане холодное, значит, вкусное.

Десятник ничего не ответил, только пробормотал себе под нос какие-то ругательства и поплёлся к своим людям. Проводив его взглядом, я едва удержался от того, чтобы не вытянуть из кобуры револьвер и одним выстрелом не отправить его к праотцам. Видно, Диего что-то почувствовал, потому что, дойдя до своих, он обернулся и уставился в мою сторону, бормоча что-то невнятное.

Я отвернулся от него и принялся расставлять людей в караул, заодно обходя место отдыха. Селение, по словам Мачати, находилось всего в двух километрах отсюда. В тишине сельвы звуки разносятся далеко, и нас могли обнаружить в любую минуту.

Правда, насколько я знал, мексиканцы редко нападали мелкими группами. Это вообще для них скорее нонсенс, чем правило. Они привыкли к массовости, к шуму, к барабанам и горнам. А тут тихая разведка, скрытное передвижение, ночные вылазки. Полковник Моралес явно не только испытывал меня, но и, можно сказать, посылал на смерть. Слегка так, по-дружески: повезёт — не повезёт, война ведь.

Всё это я понимал и расслабляться не собирался. Особенно с таким «подарком», как Гомес. Прости Господи, лучше бы я его вовсе не видел, чем вместе воевать.

Я обошёл позиции, проверил, как замаскировались люди. Индейцы из моей асьенды выполняли все мои указания и уже научились сливаться с сельвой. Вакерос Гомеса маскировались хуже, топорщатся, как заноза, но тоже стараются, потому как жить хотят. Вернувшись на своё место, я сел, прислонившись спиной к дереву, и прикрыл глаза.

— Пончо! — позвал я негромко.

Тот возник рядом бесшумно, словно из-под земли вырос.

— Позови Мачати, — сказал я.

Через минуту они оба стояли передо мной. Мачати непроницаемый, как каменное изваяние, с глазами, в которых отражались блики закатного солнца. Пончо почти такой же молчаливый, но готовый исполнить любой приказ.

— Мачати, — спросил я, — ты можешь узнать, сколько индейцев в деревне сейчас?

Проводник выслушал вопрос, переведённый Пончо, и задумался лишь на мгновение.

— Да, сеньор, — ответил он на ломаном испанском, тщательно выговаривая слова. — Но для этого мне нужно там побывать сегодня. Ночью. Если вы дадите мне Пончо, мы успеем вернуться ближе к полуночи.

Я посмотрел на Пончо. Тот стоял, не выказывая ни страха, ни сомнения.

— Пончо, ты согласен пойти с Мачати на разведку?

— Да, сеньор, — ответил он просто. — Я пойду.

— Тогда возьмите всё необходимое и идите. — Я помолчал и добавил. — И смотрите там… сами знаете. Если что, уходите сразу. Не геройствуйте. Живые мне нужнее, чем мёртвые герои.

Пончо кивнул и через минуту исчез в зарослях вместе с Мачати. Я проводил их взглядом и перевёл глаза на Гомеса. Тот сидел среди своих людей, что-то вполголоса рассказывал, но краем глаза следил за мной.

«Ладно, — подумал я. — Посмотрим, что принесёт ночь».

Тьма сгущалась быстро, как всегда, в тропиках. Ещё минуту назад могли быть видны силуэты деревьев, а теперь вокруг стояла сплошная чернота, в которой угадывались лишь смутные очертания. Где-то завели свою бесконечную песню сверчки, им вторили лягушки. Ночная сельва оживала, а мне не спалось.

Ночью, дожидаясь возвращения разведчиков, я забрался на большое дерево, устроившись в удобной развилке, и следил оттуда за обстановкой. Мои люди отдыхали, за исключением тех, кто дежурил в карауле. Но долго на дереве не просидишь, ветви давят в бока, ноги затекают, а главное, ничего не видно в этой проклятой темноте. Я спустился вниз, не зная, чем себя занять и что сделать полезного.

Ещё раз обошёл караулы, хотя лагерь разместили на небольшом участке, и охраняло его всего двое. Один мой человек, один Гомеса. Стояли метрах в пятидесяти друг от друга, каждый в своей стороне. Плохо, конечно, но что поделать, людей мало.

Лес жил ночной жизнью, иногда издавая голосами своих обитателей весьма странные, а порой и пугающие звуки. Где-то ухал ночной хищник, в кустах возились мелкие зверьки, сверчки выводили бесконечные трели. Но я знал: нас давно почуяли. Такая большая группа вооружённых людей не могла остаться незамеченной ни для кого из обитателей леса. И к обитателям этим я относил и людей, тех, что молились на Говорящий Крест.

Самое хреновое, что я ничего не знал о джунглях и не умел в них воевать. А здесь… здесь другие законы. Единственное, что я смог подготовить, это защитную одежду, в которую переоделся, как только мы оставили лошадей. Плотная куртка из толстой ткани, штаны, заправленные в сапоги, чтобы ни одна тварь не заползла. То же самое сделали и все мои люди, за исключением десятка Гомеса. Они смотрели на нас с удивлением, но объяснять и разжёвывать им всё я не собирался. Да и комплектов для них у меня не имелось.

Ночь давно вступила в свои права, а я всё ждал, не решаясь заснуть. Прошёл час, два, три. Пончо и Мачати должны были уже вернуться, но…

Не выдержав, я проверил дробовик на наличие патронов, затем свой винчестер, что висел за спиной. В очередной раз прошёлся масляной ветошью по его внутренним механизмам после неполной разборки и, собрав обратно, вновь повесил за спину. Кроме этого, у меня на поясе висел ещё один револьвер из числа трофейных. Его проверять не стал, делал это ещё вечером.

Мне не спалось. В воздухе как будто разлили тревогу, она висела тяжёлым облаком, давила на плечи, не давала расслабиться. Я знал: днём станет ещё хуже, если не засну. Но к этому я давно готов и морально, и физически.

Прошло ещё полчаса. Тишина стала какой-то неестественной, звенящей. Даже сверчки притихли. И тут я понял: с Пончо что-то случилось. Надо принимать меры и ждать в гости индейцев.

Я разбудил ещё двоих, поставил их на стражу, а сам сел в секрет вместе с одним бывшим пеоном, молчаливым индейцем по имени Кан, который понимал всё без слов. Мы затаились в кустах метрах в двадцати от лагеря, выставив перед собой стволы.

И вскоре всё началось.

Всматриваясь во тьму, я напряжённо вслушивался в ночные звуки. Уже почти привык к ним и даже стал различать то, что к лесу не относилось. Шорох. Слишком осторожный, слишком целенаправленный. Кто-то крался в нашу сторону. И не один.

Я не стал сразу открывать огонь, боясь ненароком убить своих разведчиков. Вдруг это Пончо с Мачати возвращаются? Но сердце колотилось где-то в горле, подсказывая: нет, не они.

Справа, там, где стоял на посту человек Гомеса, послышалась негромкая возня и бульканье. Звук, который мог издать только человек, в которого ударили ножом с близкого расстояния. Короткий всхлип, хруст, и тишина.

В тот же миг раздвинулись ветви ближайшего куста, и в них промелькнуло тело: полуголое, раскрашенное, с винтовкой в руках. Индеец. Не Пончо — мелькнула в голове здравая мысль.

Руки сработали быстрее мозга. Дробовик прыгнул в плечо, стволы плюнули огнём. Сдвоенный выстрел грохнул так, что заложило уши, и тело индейца отбросило назад, будто куклу. Часть дроби, не попавшая в него, изрешетила кусты, и оттуда донёсся сдавленный крик, зацепило ещё кого-то.

И тут началось.

Со всех сторон грянула пальба. Индейцы, затаившиеся в ночи, открыли огонь из десятка стволов. Пули взвизгивали, срезая ветки, вжикали над головой, вгрызались в деревья. Мои люди, проснувшиеся от первого выстрела, уже хватались за оружие и отвечали.

Я перекатился в сторону, уходя с линии огня, и лихорадочно перезарядил дробовик. Рядом Кан стрелял из винтовки, целясь туда, где вспышки выстрелов выдавали позиции врага.

— К бою! Все к бою! — заорал я, но мой голос потонул в грохоте пальбы.

Лагерь превратился в ад. Люди метались, падали, снова вскакивали. Кто-то кричал от боли, кто-то матерился, кто-то просто стрелял в темноту, не целясь. Индейцы наседали со всех сторон, их дикие, гортанные боевые кличи звучали то тут, то там.

Я выстрелил ещё раз, снова перекатился, поменял позицию. Рядом со мной плюхнулся Педро, один из моих пеонов, с почерневшим от пороха лицом и бешеными глазами.

— Сеньор, их много! Очень много! — крикнул он, перезаряжая винтовку трясущимися руками.

— Держись! — рявкнул я. — Не дай им окружить себя!

Но они уже окружали. Я видел, как тени мелькают между деревьями, как вспышки выстрелов выхватывают из темноты раскрашенные лица, обнажённые торсы, длинные волосы. Индейцы Чан-Санта-Крус дрались как демоны, без страха, без жалости, с какой-то нечеловеческой яростью.

И в этот момент я увидел Гомеса.

Он стоял на коленях посреди лагеря, сжимая в руках револьвер, и озирался по сторонам с выражением животного ужаса на лице. Рядом с ним корчился на земле один из его вакерос, зажимая руками распоротый живот. Ещё двое лежали неподвижно: то ли убитые, то ли раненые.

— Гомес! — заорал я. — Гомес, к нам! Сюда!

Он повернул голову, посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не воина, а загнанного в угол зверя. Зверя, который думает только о бегстве.

— Назад! — закричал он своим людям. — Назад, к лошадям! Уходим!

И прежде, чем я успел выстрелить ему в спину, он сорвался с места и побежал. За ним, спотыкаясь и падая, бросились те из его людей, кто ещё мог двигаться. Трое или четверо, в темноте не разобрать.

— Стой! Стой, сука! — заорал я, но они уже скрылись в зарослях.

Пули индейцев свистели им вслед, кто-то вскрикнул и упал, но остальные бежали дальше, ломая кусты, не разбирая дороги.

Я выругался длинно и грязно и повернулся к своим. Те держались. Индейцы из моей деревни: Кан, Педро, ещё четверо сбились в круг, прикрывая друг друга, и вели плотный огонь по атакующим. Двое уже ранены, но пока держались.

Отставив дробовик, я стал непрерывно стрелять из винчестера, пользуясь тем, что он многозарядный. Частые винтовочные выстрелы начали выкашивать наступающих, не дав им слитно отвечать мне в ответ. Убив двоих или троих, я заставил замолчать ещё нескольких нападающих, видимо ранив их.

Щёлкнул в холостую боёк, ударившись о внутренний механизм опустевшей ствольной коробки. Бросив винтовку на землю, я быстро перезарядил дробовик и выстрелил из него сразу обоими стволами, увидев метнувшуюся в мою сторону тень, отчего-то решившую, что у меня закончились патроны.

Однако индеец жестоко ошибся, за что и поплатился своей жизнью. Пуля из моего револьвера вошла ему точно в глаз, и тело рухнуло в высокие заросли, даже не вздрогнув.

Возникла короткая пауза, которую я использовал, чтобы лихорадочно перезарядить винчестер. Пальцы скользили по маслянистым патронам, но дело шло быстро, навык, вбитый в мышечную память долгими тренировками в той, другой жизни. Но не успел я дослать затвор до конца, как из кустов справа вылетела очередная тень.

Для этого товарища у меня нашёлся револьвер.

Два выстрела: первый, второй. Тело дёрнулось, выронило мачете и осело в листву, даже не вскрикнув. Теперь мне никто не мешал перезаряжать собственную винтовку, а следом и дробовик. Руки работали сами собой, на автомате, пока глаза обшаривали окружающие заросли в поисках новых целей.

Бой между тем не останавливался, а разгорался всё сильнее. Выстрелы гремели со всех сторон, смешиваясь с дикими гортанными криками индейцев и руганью моих людей. Воздух наполнился запахом пороха, крови и той особенной, сладковатой вонью, которую оставляет после себя смерть.

Вот только с моей стороны желающих вступить в оружейную дуэль значительно поубавилось. Индейцы, видимо, поняли, что здесь их ждёт не перепуганный насмерть пеон, а тот, кто умеет стрелять быстро и метко.

Я сменил позицию.

Схватив оружие, я перекатился в сторону и затаился за густыми ветвями какого-то дерева, название которого осталось для меня загадкой. Самодельный камуфляж из нарезанных полос ткани, притороченных к одежде, работал отлично. В этом пёстром полумраке сельвы, где тени пляшут и дрожат, увидеть меня было почти невозможно.

Зарядив оружие, я стал краем глаза следить за полем боя.

Картина открылась неприглядная. Мои бойцы, потеряв в первые минуты до половины ранеными и убитыми, сейчас дружно отстреливались, прижавшись спинами к большим деревьям. Они видели, как я воюю, и, как мне показалось, верили, что я смогу их спасти и спастись сам.

Я не собирался их в этом разубеждать.

Зарядив все стволы: винчестер, дробовик, револьвер, я снова приник к прицелу. Индейцы, поняв, что с первого наскока нас не взять, и понеся большие потери, стали осторожничать. Они кружили вокруг нашего разгромленного лагеря, как акулы вокруг тонущего корабля, выискивая слабое место.

Ну пусть кружат.

Мой внимательный взгляд уловил очередную вспышку винтовочного выстрела метрах в сорока от меня. А следом ещё пару теней, что явно не принадлежали деревьям. Они перемещались короткими перебежками, прикрываясь стволами, ползли по земле, используя каждую складку местности.

Профессионалы.

Или просто опытные охотники, знающие сельву как свои пять пальцев.

Я прицелился из винчестера, поймал в прорезь целика фигуру того, кто только что стрелял. Он как раз перезаряжал свою винтовку, старую, ещё капсюльную, судя по длине ствола. Плавный нажим на спуск, выстрел, и индеец дёрнулся, выронил оружие, схватился за грудь и завалился набок.

Тихий вскрик, и снова тишина, нарушаемая лишь треском выстрелов.

Я вновь стал стрелять, нашпиговывая окружающее пространство пулями. Патронов не жалел, если что, бежать будет легко обратно, без лишнего груза. А нагрузился я ими, как вол: запасные обоймы в подсумках, патронташ через плечо, даже в карманах по десятку рассовано. Лошади остались далеко отсюда, в укромном месте, так что лишний вес только мешал.

Увидев мои выстрелы, пеоны тоже приободрились и стали активнее отвечать. Пальба усилилась, индейцы залегли, прижатые огнём к земле.

Расстреляв половину патронов из винтовки, я закинул её обратно за спину и взял обеими руками дробовик. План созрел в голове мгновенно: подобраться ближе, ударить с фланга, посеять панику.

Я пополз.

Сырая земля под животом пахла прелью и местными грибами. В лицо лезли ветки, мох, какие-то то ли твари, то ли паутина, но я не обращал на это внимания. Главное не шуметь, не выдать себя.

Индейцы, увлечённые перестрелкой с моими людьми, меня не замечали. Я обогнул их с фланга и оказался метрах в пятнадцати от позиции, где засело сразу трое. Они стреляли из-за поваленного ствола, не подозревая, что смерть уже крадётся к ним сзади.

Я привстал на колено, вскинул дробовик и нажал на спуск.

Дуплет грохнул так, что заложило уши. Картечь снесла одного индейца, второго зацепила по касательной, отбросив в сторону. Третий успел обернуться, но я уже прыгнул вперёд, перекатился и добил его выстрелом из револьвера в упор.

— Получайте, собаки! — заорал я, не сдерживая больше ярости.

Вместе с индейцами в кусты унесло с десяток срубленных пулями ветвей, листья сыпались дождём, открывая обзор. Я откатился назад, сменил позицию и затаился.

Бой продолжался.

Конечно, я хуже индейцев знал джунгли, но я вырос в этих краях и понимал их законы. Вернее, понимал их не сколько я, а тот, прежний Эрнесто. Но гораздо важнее сейчас другое: я умел стрелять и прятаться лучше, чем они. Война и дроны научили меня этому в той, другой жизни. А кто плохо делает домашнее задание, тот навсегда избавляется от него путём перехода в иной мир, где нет ни врагов, ни друзей, только вечный покой.

Индейцы дрогнули. Я видел это по тому, как заметались их тени, как неувереннее стали их выстрелы. Они потеряли слишком много людей и не ожидали такого отпора от горстки обескровленных пеонов. Бой продолжался. Пули визжали, крики разрывали ночь, и сельва, равнодушная свидетельница людской бойни, вторила им шелестом листвы и уханьем ночных птиц.

— Огонь! — заорал я своим. — Не дайте им уйти!

Но они уже уходили. Сначала один, потом другой растворялся в толще тропического леса. Через несколько минут стрельба стихла, и только крики раненых нарушали тишину.

Я сел, прислонившись спиной к дереву, и пытался отдышаться. Руки дрожали, в голове гудело, но главное, мы выжили. Мы отбились. Индейцы ушли так же внезапно, как и напали. Ещё час назад изредка свистели пули, звучали их дикие крики, правда, уже в отдалении, и вдруг тишина. Ночь прошла, и вместе с ней закончился бой, оставив после себя моральное и физическое опустошение.

— Сеньор… — раздался голос Педро. — Сеньор, они ушли.

Я кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. Нужно подсчитать потери, перевязать раненых и готовиться к тому, что индейцы могут вернуться. И ждать Пончо с Мачати, если они вообще живы. Тишина в сельве обманчива. За ней всегда таится опасность.

Утро наступило неожиданно, как это всегда бывает в тропиках. Только что кругом стояла непроглядная темень, а через минуту сквозь листву уже пробиваются первые лучи, и сельва начинает просыпаться. Я подсчитал наши потери. Их оказалось много.

Из моих людей, бывших со мной с самого начала, в живых осталось восемь человек. Кан, Педро, ещё шестеро. Двое ранены: одному пуля пробила плечо, другому раздробила пальцы на руке. Остальные четверо лежали мёртвые там, где их настигла индейская пуля или нож.

Люди Гомеса… их вообще не осталось. Те, кто не погиб в бою, бежали вместе с ним. На земле лежали четверо: двое убитых в самом начале боя, двое убитых при отступлении. Остальных Гомес увёл.

— Сволочь… — прошептал я, глядя в ту сторону, куда они бежали. — Сволочь проклятая…

— Что будем делать, сеньор? — спросил Педро, подходя ближе. Лицо его покрывали копоть и кровь, но глаза смотрели спокойно, даже как-то отстранённо, так смотрят люди, только что заглянувшие смерти в лицо и обнаружившие, что она не так страшна, как казалась.

— Ждать Пончо, — ответил я, вытирая пот со лба рукавом куртки. — Если он жив, то придёт. Часа два подождём. Если не появится, значит, придётся отступать.

Я обвёл взглядом поляну, усеянную гильзами, пятнами крови, брошенным оружием.

— А пока собирайте трофеи и осмотрите трупы. Я должен знать, кто на нас напал и сколько их полегло.

Педро кивнул и скрылся в зарослях, выкрикивая команды остальным. Люди зашевелились, принимаясь за дело. Кто-то подбирал брошенные индейцами винтовки, кто-то обыскивал тела, кто-то перевязывал раненых. Я сам занялся ранеными, благо навыки из той, другой жизни никуда не делись. Импровизированный жгут, давящая повязка, тугая перевязка, руки помнили всё.

Через два часа, когда я закончил со вторым раненым, передо мной уже разложили трофеи и собрали тела индейцев в ряд. Трофеев оказалось не слишком много: часть оружия индейцы успели подобрать и унести с собой, часть просто не нашли в темноте и суматохе. А вот трупы бросили все до одного.

Тринадцать тел.

Я пересчитал дважды, потом третий раз. Тринадцать мёртвых индейцев осталось лежать на поляне. Для нападающих, которые превосходили нас числом и, как считали, умением, это серьёзная потеря. По характеру ранений я понял: как минимум половина из них умерла от моего дробовика. Те же самые выводы сделали и мои пеоны, они поглядывали на меня с новым выражением в глазах. Не страхом, нет. Чем-то вроде благоговения.

— Копайте могилу, — приказал я, чувствуя, как наваливается усталость. — Похороните наших. Только не здесь, найдите место почище, подальше от этого месива. И уходим.

— А Пончо, сеньор? — спросил кто-то.

— Пончо, скорее всего, погиб. — Слова дались тяжело, но я заставил себя их произнести. — Оставаться здесь опасно. Нужно возвращаться к лошадям. Дорогу, думаю, найдём общими усилиями.

— Да, сеньор, — Педро произнёс это с уважением, какого я раньше не слышал в его голосе.

— Хороните, а я посторожу. И уходим.

Через час, бросив вражеские трупы на растерзание лесным тварям и похоронив четверых своих бойцов и четверых людей Гомеса, мы двинулись в обратный путь. Я спешил, подгонял людей, сам помогал раненым. Джунгли встречали нас той же влажной духотой, теми же лианами, цепляющимися за одежду, теми же невидимыми тварями, шуршащими в подлеске. Но теперь всё это казалось почти родным, после того, что мы пережили.

Конечно, я мог взять пару бойцов и всё же дойти до индейского селения, разведать, что там, может, даже отомстить за Пончо. Но здравый смысл взял верх. Первый блин комом, но кто говорил, что будет легко? Мы потеряли людей, боеприпасы на исходе, раненые требовали нормальной медицинской помощи. Лесть в самое пекло сейчас было чистым безумием.

Жаль людей, погибших здесь. Но большую часть я сумел сохранить, и теперь главная цель добраться до лошадей.

Мысль о лошадях гнала меня вперёд сильнее любой угрозы. Гомес мог добраться до них быстрее. И если это случилось, Чак и второй мой человек окажутся в отчаянном положении: двое против троих оставшихся с Гомесом, да плюс те трое, что сбежали с ним. Силы явно неравны.

А если Гомес уведёт всех лошадей, нам придётся топать до Вальядолида пешком. Двести миль через сельву и полусотню миль по открытой местности, без припасов, с ранеными, под постоянной угрозой нового нападения. Перспектива не из приятных.

— Быстрее, — подгонял я людей. — Ещё немного, и выйдем к ручью, там отдохнём.

Сам я шагал в голове колонны, то и дело оглядываясь на раненого, которому помогал идти. Почва под ногами оставалась скользкой, корни деревьев то и дело норовили вывернуть ступню, но я держался, вцепившись в ремень винтовки, не позволяя себе упасть.

«Не буду расстраиваться раньше времени», — сказал я себе, ускоряя шаг.

Сельва молчала. Но это молчание казалось мне зловещим.

Однако нам всё же повезло, идя по не успевшим ещё исчезнуть в джунглях собственным следам, мы к вечеру дошли до стоянки, где оставили лошадей.

Когда мы, наконец, выбрались к месту, где оставили своих лошадей, нас ждало полное разочарование. Ни лошадей, ни людей, присматривавших за ними, мы не обнаружили. Только вытоптанная поляна, примятая трава да пара стреляных гильз, тускло поблёскивавших в скудном свете, пробивавшемся сквозь листву.

— Обыскать всё! — отдал я приказ и, заняв позицию, которую счёл наилучшей для обороны, уставился в стену леса.

Джунгли начинали темнеть, ночь опускалась на Юкатан быстро, как всегда в этих широтах. Ещё минуту назад можно было различать детали, а теперь деревья сливались в сплошную тёмную массу, и только крики обезьян-ревунов нарушали тишину, возвещая о приближении темноты.

Все восемь человек, оставшихся в строю, бросились обыскивать площадку. Я жестом приказал двоим раненым не участвовать в этом, а занять оборону, на всякий случай. Сами они передвигались с трудом, но стрелять ещё могли, и это главное. У одного раздробленная кисть не давала пользоваться винтовкой, но получив револьвер, он мог сражаться и левой рукой.

Через полчаса тщательного осмотра ко мне подошёл Педро. Лицо его в сгущающихся сумерках чернело тревогой.

— Сеньор, здесь прошёл бой, — доложил он негромко.

— Когда?

— Возможно, утром. Сразу после рассвета.

— Гомес со своими людьми здесь появлялся?

— Не могу сказать точно, — Педро покачал головой. — Следы затоптаны, много народу прошло. Но скорее всего, нет.

— А лошадей нашли?

— Только следы. Лошадей угнали, сеньор. Копыта уходят вон в ту сторону, — он махнул рукой на восток. — Вглубь джунглей.

— А Себастьян и другие бойцы? — я почувствовал, как внутри закипает злость. — Хоть один труп нашли?

— Ни одного, сеньор. — Педро помялся. — Но следы крови есть. В нескольких местах. И обрывки ткани, вот, посмотрите.

Он протянул мне окровавленный лоскут. Я взял его, поднёс к глазам. Ткань показалась знакомой, такие рубахи носили мои люди.

— Карамба! — выдохнул я, сжимая лоскут в кулаке. — Чёрт бы побрал этого Гомеса.

Я заставил себя успокоиться. Паника и злость в такой ситуации плохие советчики. Нужно думать холодной головой.

— Здесь ночевать опасно, — сказал я, оглядывая тёмный лес. — Нужно найти более удобное место, с хорошим обзором, и остановиться там на ночлег.

— Да, сеньор, — Педро кивнул и на мгновение задумался. — Я немного помню эти места. В нескольких милях дальше есть пологий холм, почти без деревьев, там можно отлично отдохнуть и оборону держать легче.

— Веди, Педро, — я хлопнул его по плечу. — Веди.

Мы двинулись в путь. Раненые шли тяжело, опираясь на винтовки и на плечи товарищей, но никто не жаловался. Люди понимали: остаться здесь на ночь — верная и мучительная смерть. Индейцы, устроившие засаду, могли вернуться с подкреплением в любой момент.

Я шагал в хвосте колонны, прикрывая отход, и думал о том, что случилось с Себастьяном, Хенком и теми тремя вакерос, что оставались с ними. Если их убили, где тела? Может, захватили в плен? Но индейцы Говорящего Креста пленных не брали. По крайней мере, так говорили.

Значит, они либо сбежали, либо…

Я отогнал мрачные мысли. Завтра всё станет ясно. А пока нужно найти безопасное место, перевязать раненых, пересчитать патроны и решить, что делать дальше.

— Сеньор, — окликнул меня Педро, — вон там, за поворотом, наш холм. Ещё немного и окажемся на месте.

Я прибавил шагу, подгоняя людей. Ночь вступала в свои права, и сельва вокруг нас наполнялась разными звуками, в основном чужими и враждебными. Да и хрен с ними, с этими звуками, посмотрим, что ждет нас дальше.

Холм, о котором говорил Педро, оказался именно тем, что нужно. Пологий склон, поросший редким кустарником, и почти открытая вершина. Метров шестьдесят в поперечнике, не больше, но для ночлега хватит. Главное, что обзор отсюда открывался приличный: во всяком случае, подобраться незаметно к такой высоте сложно.

Я расставил людей по периметру. Трое в дозоре, остальные отдыхают. Раненых усадил в центре, в небольшом углублении, где их прикрывал от ветра и возможных пуль естественный бруствер из камней и низкорослых пальм.

— Смену караулов делать каждые два часа, — приказал я собравшимся. — Стрелять только наверняка. Патронов у нас осталось не так много, чтобы пускать их на ветер.

Люди закивали, разбирая позиции. Педро остался рядом со мной.

— Сеньор, — тихо спросил он, — а если индейцы придут?

— Значит, встретим, — ответил я, проверяя затвор винчестера. — Отсюда мы их увидим раньше, чем они поднимутся. А если поднимутся, у нас будет преимущество.

Педро кивнул и отошёл к своим людям.

Я сел спиной к большому валуну, положил винтовку на колени и уставился в темноту. Ночь вступила в свои права окончательно, чёрная и густая, хоть глаз выколи. Только где-то далеко внизу, в джунглях, мелькали редкие светлячки, да изредка доносились крики ночных птиц.

Время тянулось медленно, но я готовился к самому худшему. Глаза слипались, и временами я впадал в полудрёму. Очнувшись после очередного раза, я встряхнулся, проверил наличие патронов в стоящем рядом с моей правой ногой дробовике. Прокрутил барабан револьвера, мысленно пересчитал оставшиеся патроны, рассованные по карманам и патронташам. Хватит ещё на пару боёв, а дальше всё, придётся считать каждый патрон.

Вообще, патронташ сейчас выполнял роль бронежилета, я не выкидывал гильзы и по мере возможностей подбирал их и вставлял в опустевшие гнёзда. Хоть какая-то защита, если пуля попадёт. Надежда слабая, но она есть, в жизни ведь надеяться иногда приходиться чуть ли не на Бога. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай.

Я слушал дыхание спящих, всхрапывание раненых, шорох ветра в кустарнике. Глаза слипались, но спать было нельзя. Кто-то должен держать всё под контролем.

Прошёл час. Второй.

Я уже начал думать, что ночь обойдётся без происшествий, когда внизу, у подножия холма, мелькнула тень. Я замер, вглядываясь в темноту. Сначала показалось, что померещилось. Но через минуту тень мелькнула снова. Теперь я видел ясно, что там кто-то двигался, и не один.

Я бесшумно поднялся, тронул за плечо Педро. Тот проснулся мгновенно, как кошка.

— Там, — прошептал я, указывая рукой.

Педро пригляделся, и я увидел, как напряглось его лицо.

— Индейцы, — выдохнул он.

— Без паники, — шепнул я. — Буди людей. Тихо. Пусть готовятся.

Через пару минут весь лагерь замер в ожидании. Люди лежали за камнями, вскинув винтовки, и всматривались в темноту. Я насчитал не меньше двадцати теней, ползущих вверх по склону. Они двигались медленно, осторожно, используя каждую складку местности.

— Подпустим поближе, — прошептал я, передавая команду по цепочке. — Огонь по моему сигналу.

Тени приближались. Я уже различал отдельные фигуры с винтовками и мачете. Они явно не ожидали застать нас готовыми, шли уверенно, не таясь. Когда до них осталось метров тридцать, я вскинул винчестер и выстрелил.

Первый индеец рухнул как подкошенный. В ту же секунду грянул залп: мои люди открыли огонь. Выстрелы разорвали ночную тишину, вспышки озаряли склон, а крики раненых смешались с гортанными боевыми кличами индейцев.

Нападавшие залегли, отвечая беспорядочной стрельбой. Пули взвизгивали, вжикали над головами, высекали искры из камней. Я взял дробовик, тщательно прицелился и плавно нажал на спуск. Грохнул один и следом за ним второй выстрел. Крупная картечь ударила вниз, цепляя на своём пути тела, камни, листья.

В ответ раздались крики боли и ярости. Я перекатился в сторону, сменил позицию и снова выстрелил, но уже из винчестера, и ещё один индеец дёрнулся и затих.

— Держать строй! — орал я, перезаряжая карабин. — Не дайте им подняться!

Индейцы пытались атаковать с трёх сторон сразу, но каждый раз натыкались на плотный огонь. Мои люди дрались отчаянно, понимали, что пощады не будет.

Бой длился, наверное, с полчаса. Потом стрельба со стороны индейцев начала стихать. Они отползали, унося раненых, оставляя убитых на склоне.

— Не преследовать! — крикнул я, видя, как кое-кто из моих рванулся вперёд. — Оставаться на позициях!

Люди послушались. Мы продолжали лежать, вглядываясь в темноту, готовые к новой атаке. Но индейцы ушли. Лишь стоны раненых доносились снизу. Я перевёл дух, пересчитал людей. Из восьмерых в строю осталось шестеро. Один убит, один тяжело ранен. Плюс ещё двое ранее раненых, что находились в центре лагеря, их не задело.

— Педро, — позвал я. — Сколько индейцев там осталось?

— Не знаю, сеньор. Много. Десятка полтора мы положили, остальные ушли.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Руки дрожали от адреналина, в ушах звенело от выстрелов, но бой выигран.

— Уходим, — сказал я, принимая решение. — Сейчас же. Пока они не привели подмогу.

— Куда, сеньор?

— К Вальядолиду. Пешком, если придётся. Но здесь оставаться нельзя.

Педро покачал головой, и в свете угасающего костра я увидел, как напряглось его лицо.

— Нельзя, сеньор. В темноте нам лучше остаться здесь. Индейцы знают эти места как свои пять пальцев. В джунглях ночью они нас перережут поодиночке.

Я задумался. Педро прав: расклад сил оказывается не в нашу пользу. На своей позиции мы ещё можем держать оборону, а внизу, в этой чёртовой сельве, где каждый куст таит смерть, нас раздерут за час. Лучше действительно не высовываться с хорошей позиции. Но с утра нужно уходить. Обязательно.

— Хорошо, — кивнул я после паузы. — Останемся здесь до утра. А пока похороните убитого.

— Да, сеньор.

Я отвернулся, напряжённо размышляя, что делать дальше. Люди устали. И да, это не русский солдат, что выдержит и не такое, это индейцы, причём плохо и недолго обученные. В бою учишься быстро, но второй бой за сутки, это слишком много. Люди вымотались и физически, и морально.

Придётся делать вылазку в одиночку. Отогнать врагов, навести шороху, чтобы утром уйти без погони. И поспать нужно хотя бы пару часов, для этого стоит хорошенько напугать наших «гостей».

— Педро, — позвал я негромко. — Посторожи. Мне надо час-полтора поспать. А дальше я пойду к нашим «друзьям». Надо их отогнать, а то не дадут они нам завтра с утра уйти. Начнут преследовать и атаковать на каждом шагу.

Педро посмотрел на меня с сомнением.

— Сеньор, если вы погибнете, то мы погибнем тогда точно.

— Если я не пойду, то вероятность нашей гибели окажется не меньшая, Педро. — Я положил руку ему на плечо. — Поэтому я всё равно пойду. Я умею воевать, и мне проще одному. К тому же, моя винтовка многозарядная, в отличие от ваших, и от винтовок индейцев. Они не смогут меня осилить. А дробовик не возьму, патронов на него осталось мало, и он неудобен в разведке.

Педро вздохнул, но спорить не стал. Только перекрестился и пробормотал.

— Как скажете, сеньор. Отдыхайте. Святая Мария нас не оставит.

Я откинулся на спину, положил винтовку рядом и закрыл глаза.

Мгновенно отключаться я научился ещё в той, прошлой жизни. Вроде бы и спать не хочешь, а глаза закрыл и сразу провалился в царство Морфея. Так получилось и сейчас. Поняв, что меня будут охранять, как зеницу ока, я провалился в глубокий, без сновидений сон. Очнулся я сам, проспав почти два часа, как потом выяснилось.

Открыв глаза, пару секунд вспоминал, где я и кто. А вспомнив, пошевелился, поднял голову и оглядел всё вокруг. Лагерь спал, но не весь. Двое точно не спали, и один из них Педро.

— Педро! — тихо позвал я.

— Да, сеньор! — отозвался он, подходя ближе.

— Ты не спал?

— Нет, сеньор, — он помялся. — Вернее, подремал немного, хоть и нельзя. Вы не передумали?

— Нет, — я мотнул головой. — Не вижу другого выхода. Никто не справится лучше, чем я. И только у меня есть самое лучшее оружие. Тебя прошу лишь об одном. Когда увидите, что я отступаю, прикройте меня огнём.

— Сделаем, сеньор.

— В меня только не стреляйте!

Педро усмехнулся в темноте.

— Как можно, сеньор!

— Можно, если перепутаете, — я поднялся, отряхнул одежду. — Ладно, я пошёл.

Взял в руки винчестер, вновь проверил его, подсчитал оставшиеся патроны к винтовке и к револьверу. Осмотрел одежду, нашёл её подходящей для ночного рейда и бесшумно зашагал вниз по склону.

Ночь приближалась к своему апогею. Несмотря на то, что я не знал точного времени, я понимал, что до утра ещё далеко, и я как раз смогу знатно порезвиться. Если не в духе спецназа, навыков таких у меня нет, то в духе обычного опытного диверсанта уж точно.

Револьвер плотно лежал в кобуре, выхватить его я мог в любой момент, но удобнее с винтовкой. Её сейчас за спину не повесишь, лучше держать в руках и стрелять с неё. А револьвер, это на самый крайний случай. Жаль, я почти не умел владеть ножом, так что мачете, висевшее на поясе, мне скорее мешало, чем могло помочь.

Аккуратно спускаясь с холма, я внимательно смотрел и себе под ноги, и по сторонам, весь обратившись в слух. Пока ничего не нарушало ночной жизни леса: так же верещали неведомые зверушки, стрекотали насекомые, шуршали в опавшей и гниющей листве пресмыкающиеся и мелкие ночные твари.

Мне до них нет дела, как и им до меня. Хотя, кажется, лес чувствовал исходящую от меня опасность и отступал с моего пути. Глупости, конечно. Суеверия.

Несколько минут я шёл вперёд, осматриваясь, затем замер под большим деревом, напряжённо вглядываясь в темноту. Наработанная за долгие месяцы привычка тут же наградила меня за выдержку и внимательность. Сначала я увидел один пост с залёгшим на нём индейцем, затем другой, и третий.

Индейцы не ушли. Они продолжали караулить нас.

Изредка они перекликались между собой короткими гортанными звуками, подражая какому-то ночному животному. Значит, система постов организована грамотно. Тихо снять их у меня не получится, слишком велик риск, что кто-то поднимет тревогу. Но навести шороху, заставить их поверить, что нас много, что мы атакуем, это запросто.

Я прикинул расстояние до ближайшего поста. Метров сорок, не больше. Индеец лежал за поваленным стволом, укрывшись листвой, но выдавал себя постоянными перемещениями, дурак, в разведке так не делают.

Прицелившись, я плавно нажал на спуск. Грохнул выстрел, разрывая ночную тишину. Индеец дёрнулся и затих: попадание. Я мгновенно развернул винтовку в сторону второго поста, поймал в прицел мелькнувшую тень и снова выстрелил. Крик, ругань, треск веток, кажется, зацепил, но не убил.

Третий индеец открыл стрельбу в мою сторону, ему вторили и другие, что прятались в глубине леса. Пули взвизгивали, срезая ветки надо мной, вжикали в листву, терзали на щепки кору деревьев. Я перекатился в сторону, сменил позицию и затаился.

И началась игра в прятки.

Я перемещался от дерева к дереву, от куста к кусту, стрелял, снова уходил, заставляя индейцев палить в пустоту. Они отвечали, но хаотично, неуверенно, не понимая, сколько нас и откуда мы нападаем.

Темнота работала на меня.

Я нашёл ещё одного, подкравшись почти вплотную. Выстрел в упор, и ещё один враг отправился к праотцам. Индейцы заметались, закричали, стрельба усилилась, но стала ещё беспорядочнее.

Я отошёл подальше, перезарядился и затаился, наблюдая. Они палили в темноту, в каждый куст, в каждую тень, расходуя патроны, которых у них и так небогато.

— Давай, давай, — шептал я, переползая на новую позицию. — Стреляйте, суки. К утру у вас патронов не останется.

Через полчаса пальба стихла. Индейцы залегли, притихли, пытаясь понять, где я. Но я уже ушёл дальше, обходя их с фланга. Нашёл ещё одного, тот прятался в яме под корнями упавшего дерева. Хорошее место, но я заметил, как блеснул ствол его винтовки в лунном свете. Выстрел, и ещё один труп.

Я начал отходить. Слишком долго оставаться на одном месте опасно, меня могли окружить. К тому же патроны таяли, а до утра нужно успеть вернуться.

Последний выстрел я сделал уже на подходе к холму, сняв индейца, который слишком далеко высунулся из-за камня. Потом развернулся и быстро, но бесшумно полез вверх по склону.

— Свои! — крикнул я, приближаясь к позициям, чтобы не получить пулю от Педро. — Не стреляйте!

Меня встретили настороженные стволы и удивлённые лица.

— Сеньор! — выдохнул Педро, — мы слышали стрельбу… Думали, вас уже…

— Живой я, — отмахнулся я, тяжело дыша. — Положил пятерых, может, шестерых. Остальные теперь до утра не сунутся. Уходим на рассвете.

— Да, сеньор.

Я опустился на землю, прислонился спиной к камню и закрыл глаза. Руки дрожали мелкой противной дрожью, пальцы всё ещё сжимались в кулаки, будто продолжая держать оружие. В ушах звенело, то ли от выстрелов, то ли от той звенящей тишины, что наступила после них. Но внутри разливалось странное, почти чужеродное спокойствие. Я смог. И значит, мы сможем вырваться отсюда, даже без лошадей, даже пешком, даже если придётся нести раненых на плечах.

Ночь обступала нас плотной стеной. Где-то в глубине джунглей ухал ночной хищник, ему вторили крики других животных. Костер я разжигать запретил, потому как слишком опасно. Люди жались друг к другу скорее от страха, чем от холода. Просто страх выстуживал изнутри.

Как только наступил рассвет, я поднял людей. Серое, мглистое утро пробивалось сквозь плотный полог листвы редкими блёклыми лучами. Мы двинулись в путь, старательно ища дорогу, которая вывела бы нас из этого зелёного ада. Нас осталось лишь семеро, из них трое раненых, поэтому идти пришлось медленно. Здоровые помогали раненым, подставляли плечи, перевязывали на ходу раны, у кого они начинали кровоточить, так как я дал однозначный приказ помогать раненым, иначе их бы бросили.

До обеда нас никто не беспокоил. Тишина стояла зловещая, давящая, даже птицы притихли. Я уже начал думать, что нам удастся выбраться из леса в том же количестве, когда впереди, метрах в пятидесяти, мелькнула раскрашенная фигура.

Индейцы снова напали.

Пули засвистели со всех сторон. Мы попадали на землю, вжимаясь в прелую листву, в грязь, в корни деревьев. Опять завязалась перестрелка, в ходе которой один из раненых погиб, пуля попала ему прямо в голову, когда он пытался отползти за поваленный ствол. Его пришлось оставить на месте гибели, просто накрыв лицо его же рубахой. Некогда хоронить, некогда даже прощаться.

Мы отступили, унося ноги, уводя оставшихся раненых. Индейцы гнали нас, как зайцев, не давая передышки, выматывая, заставляя ошибаться. Так продолжалось до самого вечера. А когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, нам пришлось остановиться на ночлег.

Для стоянки я выбрал небольшую поляну, окружённую густым кустарником, хоть какое-то укрытие, правда, весьма условное, но других поблизости я не нашёл. До ближайшей деревни и, соответственно, вооружённых сил мексиканцев оставалось пешком полдня. Но нам на помощь так никто и не пришёл. Грохот стрельбы явно разносился далеко вокруг, и многие знали, что в эту сторону ушёл мой отряд, но, увы, никто так и не пришёл на помощь.

Себастьян пропал. Пончо пропал. Осталось семеро человек от всего отряда, да ещё десяток в Вальядолиде, что охранял митральезу. Им я оставил деньги, но большую часть нёс с собой. Если не вернусь, то всё будет очень плохо, что для них, что для асьенды. Для дяди, да для всего, что я успел здесь построить. Хотя, что может оказаться хуже смерти? Наверное, только мучительная смерть в этих проклятых джунглях, среди грязи, крови и равнодушных деревьев.

Я сидел у корней старой сейбы и пересчитывал оставшиеся патроны. Пальцы дрожали, но я заставлял себя быть внимательным, то же самое заставил сделать и своих бойцов. В общем и целом, патронов осталось на один хороший бой или на несколько коротких перестрелок.

Часть патронов отсырела и пришла в негодность, в сельве это обычное дело. Часть мы потеряли или бросили вместе с оружием, что вдвойне досадно. Ведь трофеев мы так и не взяли, тащить на себе старые винтовки я не мог, да и не собирался, свои бы сохранить, а патронов не хватало. Ружья все оказались разных модификаций и часто трофейные патроны просто не подходили.

Отдав приказ отдыхать и одновременно занять круговую оборону, я взял в руки дробовик, в темноте тускло блеснули стволы. В глубокой задумчивости я стал перебирать оставшиеся шесть патронов к нему. Тяжёлые, маслянистые, тускло поблёскивающие медью гильзы. Шесть штук. Шесть выстрелов, и эта махина превратится в бесполезный кусок металла.

Придётся, видимо, дать ещё один бой. Или устроить засаду. Да, засада, пожалуй, будет даже лучше. Один человек, затаившийся в нужном месте, может натворить дел. Я подозвал к себе Педро, тот подошёл бесшумно, как тень, и присел рядом на корточки. В темноте я едва различал его лицо, только блеск глаз.

— Педро, слушай меня внимательно.

Я говорил тихо, почти шёпотом, но жёстко.

— Ты среди оставшихся со мной пеонов наиболее сообразительный, поэтому тебя оставляю за старшего. На рассвете мы пойдём дальше. Я ещё тут пошумлю через час из дробовика, чтобы нас не трогали и дали выспаться. А затем ты поведёшь людей, заберёшь дробовик и деньги, что я тебе дам с собой, потому что может случиться так, что мы разминёмся. Я хочу сделать засаду на преследователей. Хотелось бы, чтобы это сделал кто-то из вас, но я вижу по людям, что они не справятся с этой задачей.

— Сеньор, но ведь вы погибнете? — спросил Педро, и в голосе его дрогнуло что-то, похожее на отчаяние.

— С чего ты это взял?

— Потому что вы один хотите устроить засаду на десяток индейцев. Это не получится. Я скажу вам честно, сеньор, и то только потому, что вижу: вы настоящий человек. Другой давно бы бросил нас здесь в джунглях и сбежал, а вы… Вы совсем по-другому к нам относитесь. Я никогда о таком отношении не слышал, даже от стариков. Поэтому и говорю с вами начистоту. Мы должны оставить здесь раненых, а сами бежать. Это по-честному. Они слабые и потому должны погибнуть, а сильные должны выжить.

Я посмотрел на него долгим взглядом, где-то в глубине души я понимал его правоту. Так поступали все, так заведено в этих местах с незапамятных времён. Слабые умирают, сильные выживают. Да что греха таить, так поступали и в моём мире, и не сказать, чтобы уж очень редко, но здесь я не видел в этом смысла, пока, по крайней мере.

— Ты прав, Педро, — сказал я медленно. — Так поступили бы многие, но не я. Я в ответе за вас. Я вас сюда привёл, я не смог сохранить вам жизнь, и я же вас отсюда выведу. Сейчас у нас есть только такой вариант спасения, другого я не вижу. Успокой свою совесть тем, что вам придётся тянуть за собой раненых, и не смей бросать их. Я разрешаю оставлять только мёртвых, и не по вашей вине. А то чувствую, что некоторые из вас готовы пристрелить своего товарища, лишь бы только спастись.

— Я понял вас, сеньор, — Педро выпрямился, голос его охрип. — Такого не случится никогда, сеньор. Пока я жив.

— Постарайся тогда остаться в живых, — усмехнулся я. — Иначе я тебе этого никогда не прощу и найду даже в загробном мире. Помни об этом, Педро.

— Я буду помнить, сеньор Эрнесто.

— Хорошо. Тогда я наведу сейчас шороху, а вы спите.

Я поднялся, проверил дробовик, шесть патронов, шесть смертей, если повезёт. Револьвер на поясе, нож, который мне вряд ли пригодится. И шагнул в темноту.

Ночь обступила меня сразу, жадно, словно живая. Я двигался медленно, осторожно, ставя ноги так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Влажный воздух тяжело давил на плечи, пот заливал глаза, но я не останавливался.

Индейцев я обнаружил там, где и предполагал. Они сидели в засаде, окружив наш холм полукольцом, ждали утра, чтобы добить обессиленных людей. Я видел их: трое с одной стороны, двое слева, ещё один в центре, чуть ближе остальных.

На этот раз я особо не мудрствовал.

Подкрался к ближайшему на расстояние выстрела. Он сидел, привалившись к дереву, и, кажется, даже дремал. Вскинул дробовик, нажал на спуск. Грохот разорвал ночную тишину, пламя выстрела на миг осветило кусты. Индеец дёрнулся и замер, картечь снесла ему полголовы.

Я перезарядил и перебежал на другую позицию. Индейцы заметались, закричали, открыли беспорядочную стрельбу. Пули взвизгивали, срезая ветки, били в листву. Я прижался к земле, переждал, потом высунулся и выстрелил снова, ещё один упал, даже не вскрикнув.

Третья позиция, четвёртая, пятая. Я стрелял, не задерживаясь на одном месте, постоянно перемещаясь, заставляя их думать, что нас много, что мы атакуем со всех сторон. Крики, пальба, мат, всё смешалось в ночном кошмаре. Шестой выстрел я сделал уже почти на пределе слышимости, когда отошёл достаточно далеко. Попал или нет, не знаю, но патронов больше не осталось.

Дело сделано, и я побежал назад, ориентируясь только на внутреннее чутьё. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, но я бежал, продираясь сквозь колючие ветки, через лианы, через тьму. В лагерь ворвался запыхавшийся, мокрый от пота, с руками, исцарапанными в кровь. Люди смотрели на меня с ужасом и восхищением.

— Отдыхайте, — выдохнул я, падая на землю. — До утра они не сунутся.

Педро молча протянул мне флягу с водой. Я сделал глоток, другой, третий, чувствуя, как возвращается дыхание.

— Сколько их, сеньор? — спросил он тихо.

— Шестерых положил точно. Может, больше, — я вытер губы тыльной стороной ладони. — Остальные теперь начнут думать, а не лезть. Вот, держи дробовик, он теперь бесполезен, но слишком дорогой, чтобы бросать его здесь. А теперь не трогайте меня, дайте поспать.

— Си, сеньор.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон. Впереди ждала последняя попытка вырваться, которую я сделаю всё равно. Не для того я здесь воскрес, чтобы так быстро отправиться обратно. Не дождётесь!

Рано утром мы двинулись дальше, стараясь оторваться от преследующих нас индейцев. На их месте я давно бы уже отстал от моего отряда, но для них это, видимо, оказался вопрос принципа. То ли мы слишком много их положили, то ли среди убитых оказался кто-то важный: шаман или вожак, но они шли за нами по пятам, как проклятые.

Передо мной стояла дилемма: правильное ли я принял решение, собираясь устроить засаду в одиночку? Своё решение я мог изменить в любую минуту, возглавить отряд и уходить как можно быстрее, при необходимости оставляя раненых на произвол судьбы. Я несколько раз, пока шёл, склонялся к этому. Разум подсказывал: так надо, так правильно, так выживает больше людей, но что-то глубоко внутри меня противилось этому решению.

Не привык я быть предателем. Просто не моё это.

Я уже убедился, что воюю намного лучше, чем местные солдаты и повстанцы. Для меня это пока не составляло особого труда, к тому же я обеспечил себя самым лучшим оружием, добившись высокой скорострельности, за счёт чего и выигрывал в перестрелках. Винчестер против старых однозарядок, это как артиллерия против луков.

Но во всём этом оставалось одно «но». Любая неожиданность могла кончиться для меня очень плохо. Поймать пулю, пусть даже случайную, очень легко, а последствия катастрофические. Ведь я только здесь, в этом мире, начал, понимаешь, по-настоящему жить. В общем, выбор оказался нелёгким.

Из-за раненых мы не могли двигаться быстро, а джунгли всё не кончались и не кончались. Казалось, этой зелёной стене нет конца. Мы шли уже четвёртый день, а просвета между деревьями всё не было видно. И в довершение всего случилось то, чего я боялся больше, чем индейских пуль.

Педро шёл первым, прокладывая путь среди зарослей, когда с ветки старого дерева на него свалилась ямкоголовая гадюка. Эта коричнево-серая гадина, длинная, толстая, с плоской треугольной головой, укусила его в плечо прежде, чем он успел дёрнуться. Педро закричал, отбросил змею мачете, но было поздно.

Я подбежал первым. На плече уже расплывалось красное пятно, быстро темнеющее по краям, яд начал действовать.

— Лежи! — рявкнул я, срывая с него рубаху. — Томас, ко мне! Быстро!

Томас, молодой индеец, подскочил мгновенно.

— Держи его! — приказал я, доставая нож. — Крепко держи, чтобы не дёргался.

Пока Томас фиксировал Педро, я сделал неглубокий крестообразный надрез над ранкой, ровно настолько, чтобы открыть путь крови. Из раны потекла тёмная, почти чёрная жидкость.

— Жми! — скомандовал я Томасу. — Выдавливай, как гнойник. Сильнее!

Мы надавили с двух сторон. Педро взвыл, дёрнулся, но Томас держал крепко. Тёмная кровь хлынула сильнее, унося с собой яд, я выдавливал снова и снова, пока из ранки не пошла алая, чистая кровь.

Потом перетянул руку выше раны, достал из сумки текилу, которую берёг для дезинфекции, и щедро полил рану. Педро снова взвыл, закусил губу, но смолчал.

— Потерпи, Педро.

Он закусил губу и замолчал, только слёзы текли по грязным щекам.

Я наложил повязку, оторвав рукав от своей собственной рубахи, чистой тряпки под рукой не оказалось. Потом оглядел остальных и понял, что больше надеяться мне не на кого. Вот теперь наш отряд пополнился очередным раненым. Превосходно.

Я выпрямился, отошёл на пару шагов и заорал. Орал я минут пять, давая выход злости и гневу. Кричал на весь лес, поминая всех матерей и всех богов, смешивая мексиканские и русские ругательства в немыслимый коктейль. Индейцы, если и были поблизости, наверное решили, что мы сошли с ума.

— Карамба, твою мать! Чёрт бы побрал эти джунгли, этих змей, этих индейцев и весь этот проклятый мир! — закончил я свой спич и перевёл дух.

Мои бойцы смотрели на меня с нескрываемым недоумением. Они не понимали ни слова из того, что я только что нёс, но, кажется, уловили общий смысл. Я оглядел бывших пеонов, а ныне моих бойцов. На ногах и без ранений осталось трое, без меня. Раненых, включая укушенного змеёй Педро, тоже четверо. Отличный расклад. Просто замечательный.

Все мои планы рухнули напрочь. Нет, защищать их, конечно, придётся, только вот засады, как таковой, уже не получится. Не успеют они уйти, всё равно возьмут в кольцо и перебьют всех. Придётся идти вместе со всеми, смотреть в оба и молиться богам, чтобы мы успели выйти к людям до того, как индейцы нас догонят.

— Ха, карамба! — выдохнул я, поправляя винчестер за спиной.

— Сеньор, — подал голос один из здоровых, тот самый Томас. — Что делать будем?

— Идти, — ответил я коротко. — Медленно, осторожно, но идти. Помогайте раненым. Если кто отстанет, мы его не бросим. Ясно?

— Ясно, сеньор.

Мы двинулись дальше. Раненые шли с трудом, опираясь, кто на винтовку, кто на плечи товарищей. Педро держался молодцом, видно, яд не успел распространиться, но рука висела плетью, и каждый шаг отдавался ему болью во всём теле.

Я шёл последним, прикрывая отход. Смотрел в спины своих людей и думал о том, что никогда ещё не чувствовал такой ответственности. В той, прошлой жизни, я отвечал только за себя. Здесь же — за этих семерых, что шли впереди, доверив мне свои жизни.

Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство, не страх, не злость, а что-то вроде гордости. Мы ещё держимся, и пока я жив, они не погибнут.

— Вперёд, — скомандовал я. — Осталось не так много, к вечеру мы должны выйти в зону ответственности мексиканской армии. А там и до ближайшего поста рукой подать.

Люди кивнули, как мне показалось, обречённо, и пошли, стараясь двигаться как можно быстрее. А я шёл, напрягая все свои чувства, чтобы не проворонить пулю в спину, временами приостанавливаясь и прислушиваясь, чтобы через пару минут вновь нагнать своих людей.

Нас нагнали ближе к обеду. Я успел услышать или почувствовать, что за нами идут, пригнулся и одновременно отпрыгнул в сторону. Тут же прогремел выстрел, а за ним ещё один. Шедший впереди меня и так уже раненый в руку пеон получил пулю в бок и упал на землю, обливаясь кровью. Грянул второй выстрел, уже с другой стороны, и сразу же вслед за ним третий.

Мои люди, наученные как мной, так и горьким опытом, сразу же повалились на землю и скрылись в густой растительности, как и я. Мне пришлось стрелять чисто на звук. Завязалась перестрелка, в которой с нашей стороны участвовало четверо, а с их стороны человек шесть или семь.

Выстрел, выстрел, перемещение, снова выстрел, и вновь укрытие и перемещение. Этот танец со смертью исполнялся уже привычно, как проклятая работа, от которой нельзя отказаться.

Через полчаса, убив или ранив часть напавших на нас индейцев, мы смогли отогнать их. Перевязали раненого: пуля вошла в бок, но, кажется, не задела ничего жизненно важного, прошла по касательной, только мясо разворотила. Заткнули рану тряпьём, перетянули, как смогли, и дальше в путь.

Так продолжалось весь день. Мы двигались всё медленнее и медленнее, с каждым нападением получая новых раненых. Кто-то уже не мог идти самостоятельно, его тащили на плечах, меняясь каждые полчаса. К вечеру целыми и невредимыми остались только я и ещё один пеон по имени Ансельм, да Педро немного отошёл от яда и мог уже сражаться, хоть и морщился от каждого резкого движения.

Вечер застал нас обессилившими, но несломленными. По крайней мере, я стал только злее, хоть и вымотался до предела. Злость придавала сил, заставляла двигаться дальше, когда тело требовало только одного: упасть и не вставать.

Плохо было то, что у нас кончалась вода и еда. Все наши продуктовые запасы в основном остались с лошадьми, а где находятся сейчас наши лошади, не знал никто из нас. Где-то в этой бесконечной сельве, может, уже у индейцев, или ещё бродят неприкаянные, а может, их давно уже прибрали к рукам местные жители.

Злой, уставший, голодный, я смотрел на джунгли, верещавшие голосами ночных животных, и проклинал сейчас не индейцев, а трусливых мексиканцев. Они сто процентов слышали перестрелку в недалёких от них джунглях, но предпочитали сидеть за укреплениями и не соваться в лес. Для них эти холмы и деревья были чужой территорией, от которой лучше держаться подальше.

— Ну, сволочи, — прошептал я в темноту. — Я вам покажу, дайте только мне уцелеть в этой заварушке.

Кинув бесполезный без патронов дробовик, который я таскал с собой уже чисто из упрямства и жадности, я пересчитал свои патроны. К винчестеру осталось двадцать штук. Негусто. К револьверу имелось немного больше — двадцать восемь.

У моих людей, из тех, кто ещё мог держать в руках винтовку, оставалось едва ли по десятку на ствол. Я оглядел своё воинство и скривился. Все раненые, двое бедолаг дважды. Идти уже почти не могут, двигаются только благодаря мне и моим понуканиям. Так бы давно уже сели и сидели там, где их застала усталость.

Пришлось мне самому разжигать огонь и готовить еду, чтобы накормить остальных. Педро помогал, хоть и кривился от боли, и Ансельм, единственный, кроме меня, у кого не оказалось ни царапины.

Костерок развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточный, чтобы вскипятить воду в котелке и бросить туда последние остатки маиса, что нашлись в вещмешках. Ели молча, жадно, обжигаясь горячим варевом, не чувствуя вкуса.

— Сеньор, — тихо позвал Педро, когда все поели и начали устраиваться на ночлег. — Что завтра делать будем? Если они снова нападут, мы не отобьёмся.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В свете угасающего костра его лицо казалось сплошной безнадёгой.

— Отобьёмся, — ответил я твёрдо. — У нас нет другого выхода. Мы выйдем к селению, где стоит одна из частей мексиканской армии. Там наши шансы увеличатся.

— А если не выйдем?

— Значит, станем драться до последнего, — я помолчал, — но мы выйдем. Я обещаю.

Педро кивнул и отошёл к своим. А я остался сидеть у костра, глядя на спящих людей и слушая ночную сельву, где там, в темноте, затаилась смерть. Но пока мы живы, у неё нет над нами власти.

Утро едва забрезжило сквозь густую листву сельвы, когда я с трудом поднялся на ноги из неудобной позы, в которой пролежал полночи, балансируя между сном и явью. Тело затекло, каждый мускул ныл от усталости, но я заставил себя двигаться. Отдал приказ подниматься и идти вперёд.

Ночью нас стало на одного меньше.

Боец лежал лицом в листву, и я сначала подумал, что у раненого не выдержало сердце, слишком много крови он потерял за эти дни. Но когда Педро перевернул тело, то сразу отшатнулся и перекрестился.

— Сеньор, гляньте-ка, — позвал он глухо.

Я подошёл. Левая рука мёртвого распухла до неузнаваемости, почернела, кожа на ней вздулась пузырями. На плече, чуть выше рваной раны от пули, виднелись две маленькие точки, похожие на следы от укуса.

— Науяка, — сказал Педро. — Самая опасная змея в наших краях. Ночью приползла на запах крови. Он, видно, во сне дёрнулся или застонал, она и ударила.

Я молча кивнул. Ещё одна смерть. Хотя чем я мог помочь? Мы даже не слышали. Пришлось наскоро хоронить тело, без слов, без молитв, просто присыпали листвой и камнями, чтобы зверьё не добралось. Итого нас осталось шесть, и я седьмой.

Я отдал приказ, и мы пошли дальше, но я немного отстал. Привычка, выработанная за эти дни, заставила меня задержаться, прислушаться, вглядеться в зелёную стену за спиной. И не зря. Один из преследователей, слишком нетерпеливый или слишком самоуверенный, высунулся из зарослей раньше времени. Я вскинул винчестер, поймал его в прицел и плавно нажал на спуск.

Выстрел громыхнул, разрывая утреннюю тишину. Индеец дёрнулся и исчез в листве. Я не стал ждать, не стал проверять, попал я или нет. Просто развернулся и побежал догонять своих. Больше в тот день нас не преследовали, то ли меткий выстрел остудил их пыл, то ли они решили, что овчинка выделки не стоит.

К вечеру мы вышли к первому мексиканскому военному посту.

Небольшое укрепление располагалось на расчищенной возвышенности: несколько глинобитных строений с черепичными крышами, окружённых невысокой каменной стеной, сложенной из местного известняка. У входа маячили двое часовых в мундирах федеральной армии, при винтовках и с патронташами через плечо. Над крышей казармы лениво трепыхался мексиканский флаг.

Часовые заметили нас издалека, вскинули винтовки, и один из них скрылся внутри. Через минуту навстречу вышли трое: молодой лейтенант в отутюженном мундире и двое солдат.

— Стой! Кто такие? — окликнул лейтенант, положив руку на кобуру.

— Отряд дона Эрнесто де ла Барра, — ответил я, едва ворочая языком от усталости. — Возвращаемся с задания из сельвы. Есть раненые.

Лейтенант окинул нас взглядом, оборванных, грязных, окровавленных, с почерневшими от пороха лицами и запавшими глазами. Увидел раненых, что едва держались на ногах, опираясь на винтовки и друг на друга, и поверил сразу.

— Проходите, — кивнул он солдатам. — Фельдшера сейчас позову.

Мы вошли в укрепление. Люди мои опустились прямо на землю во внутреннем дворике, не в силах больше стоять. Кто-то заснул мгновенно, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Я держался на ногах только потому, что не позволял себе упасть.

Дальнейшие события представляли собой череду разговоров и рассказов, оказания помощи раненым, сопровождения их в Вальядолид и прибытия в него. В укреплении нам дали воды, немного еды, выделили помещение для ночлега. Утром выделили повозку для тех, кто совсем не мог идти, и мы двинулись дальше.

Через два дня мы добрались до Вальядолида.

Город встретил нас привычным шумом, суетой, запахами пыли и жареного мяса. Но для меня сейчас всё это казалось почти родным после проклятой сельвы, где каждый куст таил смерть. И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Посреди площади, у коновязи перед гостиницей, стояли наши лошади, те самые, которых мы оставили с Себастьяном и Хенком. А рядом с ними, живой и невредимый, сидел на скамейке и дул какой-то напиток Себастьян Чак.

Я замер, не веря своим глазам. Потом двинулся к нему. Чак заметил меня, вскочил, и на лице его расплылась та самая хитрая улыбка, которую я так хорошо знал.

— Сеньор! Живой! А мы уж думали…

Я остановился в двух шагах и посмотрел на него в упор.

— Заткнись, — сказал я негромко, но так, что улыбка сползла с его лица мгновенно. — Сейчас ты будешь говорить, только то, что я спрошу. Без твоих дурацких шуточек. Ясно?

Чак сглотнул, закивал.

— Где лошади?

— Здесь, сеньор, — он кивнул на коновязь. — Большая часть. Не все, конечно, но…

— Где Диего Гомес?

— Не знаю, сеньор. Честно. Не видел его с того самого времени, когда вы ушли. Может, сбежал, может, индейцы поймали. Я не знаю.

Я сделал шаг ближе. Чак попятился.

— Ты хочешь сказать, что вы с Хенком вдвоём отбились от индейцев, сохранили лошадей и привели их сюда, а Диего со своими людьми просто исчез?

— Так и было, сеньор, — Чак говорил быстро, сбивчиво. — На нас напали ночью, человек десять — пятнадцать. Мы отбивались, как могли. Хенк вон двоих завалил, я одного. Лошади испугались, начали рваться, часть убежала. А мы с Хенком вскочили на своих лошадок и погнали остальных перед собой. Лошади стадные, за своими побежали, так и вышли.

Я смотрел на него, и внутри клокотала злость. На Гомеса, на индейцев, на эту проклятую сельву, на всё сразу. Но Чак стоял передо мной живой и, кажется, действительно не врал.

— А люди Гомеса? Те, что остались с вами?

— Один погиб почти сразу, — Чак опустил глаза. — Я не успел ничего сделать. Двое других, они, мм… разбежались. Может, тоже выбрались, может, нет.

Я молчал, сверля его взглядом. Потом перевёл глаза на Хенка, тот сидел на скамье, не поднимая головы, и молчал.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, я тебе верю. Но если узнаю, что ты врёшь…

— Не вру, сеньор! — Чак прижал руку к груди. — Клянусь Хесусом Кристо, не вру!

— Христа не упоминай всуе, — я отвернулся. — Отдыхайте пока. Мне ещё с полковником разговаривать.

Я направился в сторону штаба. На душе было муторно. Себастьян жив и это хорошо. Лошади нашлись, что тоже хорошо. Я бы даже сказал, что просто отлично! Мой, серый в яблоках конь, к которому я уже привык, снова со мной, к тому же какая экономия денег… А Гомес… Гомес предал.

Сбежал в бою, бросил людей, нарушил всё, что только можно. Индейцы, если их поймают или если кто-то из них выживет, это подтвердят. Все трупы остались в сельве, и по ним можно будет узнать, что произошло на самом деле, если их найдут, конечно, но главное, это моё слово и слово моих людей.

Теперь Гомес — никто. Ни для дона Бейтса, ни для меня, ни для кого. Пусть бегает, пусть прячется. Рано или поздно он объявится, и тогда наш разговор окажется коротким, если его, конечно, не поймали индейцы. Пусть поймают, как раз и ответит за свою трусость.

Мистер Эванс нервно ходил по кабинету, непрерывно бормоча себе под нос нескончаемые ругательства. Последние известия, дошедшие до него из Мексики, совсем не радовали, а приводили в бешенство. Впрочем, не все, а только одно, но зато какое!

Полковник Мандрагон исчез.

Эванс очень сильно сомневался, что тот сбежал, не выполнив задание или чтобы прихватить его деньги. Серьёзные люди так не поступают, это вопрос чести, причём чести не обывательской, а профессиональной. Негласный кодекс наёмного убийцы, который нарушать никак нельзя. Никто его и не нарушал никогда, а если такие примеры и случались, то заканчивались довольно плачевно, как для нарушителей, так для их заказчиков.

Значит, дело здесь совсем в другом.

Скорее всего, полковника Рафаэля Мандрагона уже нет на этом свете. Об этом говорили и неясные слухи, и зафиксированное неудачное нападение на владельца асьенды Чоколь. Погибли также все его люди, все до одного! Эванс наводил справки, платил информаторам, и картина складывалась безрадостная.

Кроме того, полковник брал авансом сумму в пять раз меньшую основного гонорара. Пропадать ему не имело никакого смысла: он терял всё, не приобретая взамен ничего. Глупо, а глупцом полковник никогда не являлся. Эванс знал это точно, он наводил справки, прежде чем нанять Мандрагона.

Получается, что молодой щенок смог отправить на тот свет профессионального наёмника. И сделал это самым простым и эффективным способом, он объявил охоту на охотника. Эванс остановился у окна, глядя на серые здания Нью-Йорка, но не видя их. Мысли крутились вокруг одного: устранение хозяина асьенды оказалось неожиданно очень сложным делом. Две попытки и два провала. Профессиональные убийцы мертвы. Мальчишка жив, здоров и, судя по всему, только злее стал.

Банкир глубоко задумался: стоит ли продолжать попытки устранить молодого Эрнесто де ла Барра или пустить всё на самотёк? Тем более, что тот уже успел уехать на Кастовую войну. Возможно, проблема решится сама собой. Дон просто погибнет там, оставив Эвансу возможность оттяпать все земли асьенды и приступить к покупке земель соседей.

Но Эванс не привык отступать, это не в его характере. Он всегда добивался своего, перешагивая через трупы, через судьбы, через любые преграды. Эта земля нужна ему позарез, и не просто как кусок территории, а как ключ ко всему региону. Без неё его план рассыпался.

Он резко развернулся и подошёл к столу, на котором лежала карта Юкатана, исчёрканная пометками. Красным был обведён участок асьенды Чоколь. Синим — соседние земли, которые он уже прибрал к рукам или вёл переговоры. Зелёным — территории индейцев, где шла война.

— Третья попытка, — произнёс он вслух, словно пробуя слова на вкус, — чтобы уж наверняка.

План созревал прямо на ходу, выстраиваясь в голове чёткими, выверенными ходами. Нужно отправить своего человека в район боевых действий. Не убийцу, нет, после Мандрагона с этим покончено. Агитатора. Провокатора. Того, кто сможет найти нуждающегося в деньгах вояку из числа бедных мексиканцев, наговорить ему с три короба про святую месть или оскорблённую невинность любимой девушки, и натравить на молодого де ла Барра.

Нет ничего проще, чем устранить человека во время боевых действий, списав это на происки конкурентов или вездесущих индейцев. Это окажется проще, чем заново нанимать наёмных убийц. Те, узнав, что провалились две предыдущие попытки, крайне неохотно согласятся идти на дело, особенно когда выяснят, что никто из прошлых наёмников не выжил.

А вот найти отчаявшегося солдата, которому нечего терять, проще простого. Война всегда рождает подобных людей. Озлобленных, голодных, готовых на всё ради горстки серебра или просто ради того, чтобы сорвать на ком-то зло, кто якобы виноват во всех их бедах.

Эванс усмехнулся своим мыслям. Идея показалась хороша ещё и тем, что он оставался в стороне. Никаких прямых связей, никаких улик. Просто случайный человек, случайно встреченный, случайно уговорённый.

— Журналист, — вдруг осенило его, — или газетчик из какой-нибудь дешёвой газетёнки.

Такие вечно ошиваются где-то рядом с войной, готовые на всё ради скудного заработка. Пишут проплаченные статьи, передают записки, выполняют мелкие поручения. А здесь даже убивать не надо, просто найти, уговорить, оплатить услуги и проследить, чтобы нужный человек оказался в нужном месте в нужное время.

Решено. Так он и сделает.

Эванс подошёл к столу, нажал кнопку звонка. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился секретарь, сухой, подтянутый мужчина средних лет в безупречном костюме, с лицом, не выражающим никаких эмоций. Таких специально подбирают, чтобы умели слушать, запоминать и молчать.

— Сэмюэль, — обратился к нему Эванс, не поворачиваясь от окна. — Мне нужен человек. Журналист, репортёр, лучше всего из тех, кто работает на грани фола. Знаете таких?

Секретарь чуть заметно кивнул.

— Да, сэр. Есть несколько кандидатур. В основном сотрудничают с бульварными листками, но умеют держать язык за зубами за хорошую плату.

— Вот и отлично! — Эванс наконец обернулся. В глазах его горел холодный, расчётливый огонь. — Найдите самого подходящего. Оплатите ему дорогу в Мексику, на Юкатан, в район боевых действий. Пусть найдёт там какого-нибудь обиженного жизнью вояку и внушит ему, что во всех его бедах виноват некий дон Эрнесто де ла Барра. Что этот дон надругался над его сестрой, убил брата, сжёг дом, придумайте что-нибудь душещипательное. И подведите этого вояку к мысли, что справедливость можно восстановить только одним способом.

Секретарь слушал, не перебивая, только глаза его чуть сузились, профессиональная реакция на информацию, которую лучше забыть сразу после выполнения задания.

— Сколько мы готовы заплатить? — уточнил он.

— Журналисту столько, сколько запросит, но в разумных пределах. Вояке, гм, пусть будет двести песо. Половину сразу, половину после дела. Если сделает быстро, то ещё полста в качестве премии.

Эванс помолчал, потом добавил.

— И проследите, чтобы журналист не знал лишнего. Пусть думает, что работает на богатого мексиканца, обиженного на де ла Барра. Я не хочу, чтобы моё имя всплыло.

— Разумеется, сэр, — секретарь сделал пометку в блокноте. — Когда приступать?

— Немедленно! И чем быстрее, тем лучше. Хотя нет, постой, я приму его лично, только он не должен в точности знать кто я. Пусть догадывается, а не знает.

— Я понял, сделаю, но он всё равно догадается, пусть и не сразу.

— Пусть так, это уже не столь важно.

— Сделаю, босс.

Секретарь бесшумно исчез за дверью. Эванс снова повернулся к окну. За стёклами мерцали огни вечернего Нью-Йорка, миллионы огней, миллионы жизней, миллионы долларов. Где-то там, в этой суете, уже нашёлся нужный человек, или найдётся. Эванс верил в деньги. Деньги решали всё. Они уже решили столько проблем, что эта, третья по счёту, казалась ему просто досадной заминкой.

— Ну что ж, дон Эрнесто, — прошептал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Посмотрим, как долго вы сможете убегать от судьбы.

За его спиной на столе лежала карта Юкатана. Там, в зелёной зоне боевых действий, маленькая фигурка молодого идальго продолжала своё дело. Но очень скоро у него появится новый враг, тот, о ком он даже не подозревает…

Через три дня Сэмюэль доложил о результате.

В кабинет вошёл человек, от которого за версту разило дешёвым виски и табаком. Одет он был в потрёпанный клетчатый пиджак, рубашку со следами давно засохшего кофе и брюки, требовавшие хорошего утюга. Но глаза у него были живые, цепкие, скользящие по предметам с той особенной быстротой, какая бывает у людей, привыкших всё замечать и запоминать.

— Мистер Фрэнк Лесли, — представил его Сэмюэль. — Репортёр. Работал на несколько газет, включая «New York Herald» и «The Sun».

— «Работал»? — переспросил Эванс, приподнимая бровь.

— В данный момент между работами, сэр, — ничуть не смутившись, ответил Лесли. — Но это даже к лучшему. Свободный художник всегда более сговорчив, чем тот, кто привязан к редакции окладами и обязательствами.

Голос у него оказался неожиданно приятным, с лёгкой хрипотцой, а в манере говорить чувствовалась та самоуверенность, которая позволяла ему проникать туда, куда других не пускали.

— Садитесь, мистер Лесли, — Эванс указал на стул перед столом. — Вы знаете, зачем вас пригласили?

— Понятия не имею, сэр, — Лесли развалился в кресле с таким видом, будто сидел в собственной гостиной. — Мой друг Сэмми сказал только, что есть работа для человека с гибкой совестью и острым пером. Я решил, что это про меня.

Эванс усмехнулся. Наглость этого типа начинала ему нравиться.

— Вы когда-нибудь бывали в Мексике, мистер Лесли?

— Ни разу, но читал репортажи коллег. Дикая страна, насколько я понимаю. Индейцы, кактусы, текила и вечные внутрисемейные разборки. — Лесли достал из кармана помятую сигару, но, поймав взгляд Эванса, убрал обратно. — Простите, привычка. Так что там насчёт Мексики?

— Вас ждёт командировка, мистер Лесли. На Юкатан. В самый разгар тамошней войны с индейцами, которую местные называют Кастовой войной. Слышали о такой?

— Краем уха. Индейцы майя против белых плантаторов. Длится уже лет тридцать, кажется.

— Почти сорок, — поправил Эванс, — и конца этому не видно. Но дело не в войне. Мне нужно, чтобы вы нашли там одного человека.

Лесли подался вперёд. Глаза его заблестели, профессиональный интерес взял верх над напускной небрежностью.

— Кого?

— Молодого мексиканского идальго по имени Эрнесто де ла Барра. Владелец асьенды Чоколь, недавно уехал воевать в составе отряда асьендадос. Сейчас он где-то в джунглях, воюет с индейцами, — Эванс говорил спокойно, но каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в воду. — Вам нужно добраться до района боевых действий, найти этого человека и.… поспособствовать тому, чтобы он оттуда не вернулся.

Лесли присвистнул сквозь зубы.

— Убийство, мистер Эванс? Это не совсем моя стезя. Я журналист, а не наёмный убийца.

— Я и не прошу вас убивать, — отрезал Эванс. — Для этого есть другие люди. Ваша задача проще. Вы должны найти подходящего человека из числа мексиканских военных или ополченцев, такого, кому нечего терять, кто нуждается в деньгах или горит жаждой мести. И уговорить его сделать это дело.

Лесли задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— И какова моя легенда? Просто журналист, который случайно оказался в зоне боевых действий?

— Именно. Пишете репортажи о героической войне с индейцами. Берёте интервью у солдат, офицеров, местных жителей. Ищете интересные истории. А заодно присматриваетесь, прислушиваетесь, находите нужного человека.

— А если меня поймают? Если кто-то заподозрит?

— Тогда вы просто журналист, который слишком много болтал. Никаких имён, никаких улик. Деньги получите здесь, до отъезда. Половину сейчас, половину после выполнения задания, — Эванс выдвинул ящик стола и достал пухлый конверт. — Здесь тысяча долларов. Пятьсот аванс, пятьсот — когда доложите, что дело сделано.

Лесли смотрел на конверт, и в глазах его боролись жадность и страх. Профессия журналиста в Америке 1880-х годов являлась делом неблагодарным и часто голодным. Разоблачительные статьи, скандальные репортажи, охота за сенсациями, всё это приносило гроши, а конкуренция была просто чудовищной. Тысяча долларов для такого типа, как Лесли, казалась целым состоянием.

— А если объект окажется слишком хорошо охраняем? — спросил он наконец, — или, если мой подопечный струсит в последний момент?

— Значит, вы останетесь без второй половины. И без моего расположения, — Эванс говорил холодно, давая понять, что шутки кончились. — Но я верю, что человек с вашим опытом и вашими… связями… справится. Вам ведь приходилось работать в трущобах, общаться с отбросами общества, выуживать информацию у тех, кто сам готов продать мать за пару монет. Это не сложнее.

Лесли помолчал, потом решительно протянул руку и взял конверт.

— Я согласен, мистер Эванс. Когда отправляться?

— Послезавтра. Пароход до Веракруса, оттуда через Кампече в Прогресо, а затем в Мериду. В Мериде свяжетесь с моим человеком, адвокатом по имени Педро Ганадо. Он введёт вас в курс местных дел и, если повезёт, даст информацию о том, где сейчас находится де ла Барра.

— Педро Ганадо, — повторил Лесли, запоминая имя. — Что ещё?

— Деньги тратьте разумно. Не светитесь. И помните: если вас поймают, я ничего о вас не знаю. Мы никогда не встречались. Сэмюэль вас не находил. Вы сами придумали эту поездку, сами нашли адвоката, сами ввязались в эту историю. Ясно?

— Я буду нем, как утопленник, мистер Эванс.

— Тогда ступайте. Сэмюэль выдаст вам документы и билеты. И.… удачи, мистер Лесли. Она вам понадобится.

Через два дня Фрэнк Лесли стоял на палубе парохода, отплывавшего из нью-йоркской гавани в сторону тёплых морей. В кармане его лежал конверт с деньгами, в голове роились планы, а в душе боролись азарт и страх. Он впервые отправлялся в такое опасное путешествие, но выбора нет: либо рискнуть и сорвать куш, либо прозябать в редакционных подвалах, переписывая чужие заметки.

Где-то там, за горизонтом, его ждал Юкатан. Жёлтые стены Мериды, зелёные джунгли, пороховой дым и человек по имени Эрнесто де ла Барра, который даже не подозревал, что охота на него продолжается.

Путешествие до Веракруса оказалось долгим и тоскливым. Пароход «Монтесума», старое корыто, видавшее виды ещё во времена французской интервенции, тащился вдоль побережья едва ли не быстрее, чем Лесли ходил пешком по нью-йоркским трущобам. Каюта третьего класса пропахла потом, табаком и прелой соломой, которой были набиты матрасы. Но журналист не жаловался, он вообще не привык жаловаться на неудобства, если за это платили.

Веракрус встретил его духотой и невыносимой вонью гниющей рыбы. Лесли, привыкший к запахам нью-йоркских доков, и то поморщился. Пересев на поезд до Кампече, он трясся в вагоне третьего класса ещё двое суток, наблюдая за сменяющими друг друга пейзажами: кактусы, горы, пыльные деревушки, снова кактусы. В Кампече пришлось задержаться на день, чтобы дождаться поезда до Прогресо, портового городка на севере Юкатана.

Наконец, после двух недель пути, Лесли добрался до Мериды.

Город оказался именно таким, как описывали его в газетах: белые стены, красные черепичные крыши, узкие улочки, по которым сновали индейцы в сомбреро и сеньоры в светлых костюмах. Зной стоял невыносимый, и Лесли, обливавшийся потом в своём клетчатом пиджаке, проклял тот час, когда согласился на эту авантюру.

Адвоката Ганадо он нашёл без труда, тот обитал в конторе на центральной площади и, получив условленный пароль, выложил всю информацию. Дон Эрнесто де ла Барра ушёл воевать в составе отряда асьендадос, базировался где-то в районе Вальядолида и, по слухам, уже успел отличиться в нескольких стычках с индейцами, или нет, информация оказалась противоречивой. Лесли заплатил проводнику из местных и отправился в Вальядолид.

Вальядолид оказался городком намного меньше Мериды, но военных здесь было пруд пруди. Солдаты в мундирах и без, ополченцы, индейцы-союзники, какие-то подозрительные личности с винтовками наперевес, всё это кишело, шумело, ругалось и пило текилу в многочисленных тавернах.

Лесли поселился в гостинице «Эль Камино Реаль» — единственном приличном месте во всём городе. Комната оказалась маленькой, с узкой койкой, тазиком для умывания и видом на пыльную площадь, но это лучше, чем ночевать под открытым небом.

Первые два дня он просто ходил по городу, присматривался, прислушивался, записывал в блокнот какие-то заметки, чисто для отвода глаз. Он действительно взял с собой блокнот и карандаш, как настоящий репортёр, и не только это, мало ли кто заинтересуется его личностью, да и фотоаппарат у него тоже имелся.

На третий день Лесли сидел в таверне «Ла Эспера́нса» — «Надежда», как перевёл ему слово хозяин-метис. Место дрянное, прокуренное, пропахшее дешёвым ромом и жареной фасолью. Но здесь собирались те, кого Лесли и искал: солдаты, вернувшиеся с передовой, раненые, опустившиеся офицеры, потерявшие свои части. Он заказал текилы и прислушался.

За соседним столиком сидели трое в мексиканской военной форме, но такой грязной и рваной, что Лесли засомневался, федералы это или ополченцы. Двое пили молча, уставившись в стол, третий, коренастый метис с чёрными, как смоль, волосами и глубоким шрамом через левую бровь, говорил, размахивая руками.

— … и что я теперь? Сержант без взвода! — жаловался он собутыльникам. — Приказали держать холм, а сами ушли. Индейцы секты говорящего Креста обложили нас со всех сторон, я еле ноги унёс. Теперь говорят, что я дезертир. Какое, к чёрту, дезертир? Я приказ выполнял!

— Тебе бы к полковнику сходить, объяснить, — вяло посоветовал один из слушателей.

— Ходил! — сплюнул метис. — Он меня чуть под трибунал не отправил. Хорошо, майор заступился, знакомый моего покойного отца. Но взвод мне уже не вернут. Разжаловали в рядовые, отправили в обоз. В обоз! Я, лучший сержант во всём полку, стану мешки с маисом сторожить!

Лесли навострил уши. Ага, кажется наш клиент… Он подозвал хозяина, расплатился и, сделав вид, что просто проходил мимо, остановился у столика метиса.

— Прошу прощения, сеньор, — сказал он на ломаном испанском, который специально репетировал в пути. — Я американец, журналист. Пишу о войне. Услышал ваш разговор и подумал, что вы могли бы рассказать интересную историю. За плату, разумеется.

Метис поднял на него мутные глаза. В них плескалась злость, обида и надежда.

— Плату? Какую плату?

— Ну, скажем, пятьдесят сентавос за час разговора, и текила за мой счёт.

Собутыльники метиса переглянулись, и один из них толкнул того локтем.

— Соглашайся, Пабло. Пятьдесят сентавос — хорошие деньги.

Пабло, так звали метиса, помялся, но кивнул. Лесли заказал ещё бутылку текилы и присел за их столик. За час разговора Лесли узнал о Пабло всё. Звали его Пабло Эррера, родом из бедной семьи где-то под Кампече. В армии с двадцати лет, дослужился до сержанта, воевал с индейцами, имел две нашивки за ранения. После разгрома его взвода оказался крайним, командиры спихнули на него вину, чтобы самим не отвечать. Разжалован, оскорблён, озлоблен.

Денег нет, семьи нет, будущего нет. В обозе он долго не протянет, либо сопьётся, либо подстрелят свои же, за дерзость.

— А ведь я умею воевать, сеньор американо, — говорил Пабло, хмелея от текилы. — Я этих индейцев как облупленных знаю. Они меня не возьмут. А тут, сиди в обозе, как баба.

Лесли слушал, кивал, сочувственно качал головой. А сам прикидывал, как лучше подойти к главному.

— Скажите, сеньор Эррера, — спросил он, наконец, понизив голос. — А если бы вам предложили работу? Хорошую работу, за большие деньги?

Пабло насторожился. Пьяное выражение сползло с его лица, сменившись настороженностью.

— Какую работу?

— Есть один человек. Мексиканец. Тоже воюет здесь, где-то в джунглях. Молодой идальго, командует отрядом, та ещё сволочь и предатель, сколько из-за него солдат погибло! Он плантатор, его пеоны стонут от работы на него, принося ему баснословные барыши. А на войну он пошёл специально, чтобы прикупить себе ещё земли и отнять её у несчастных индейцев, которых он сгонит с их земель. Мерзкий тип!

Тут Лесли счёл нужным понизить голос и, подпустив в него ярость и возмущение, продолжил.

— Меня, уважаемый сеньор, просили старейшины селений, что находятся на его землях, чтобы я посодействовал тому, чтобы он… чтобы он не вернулся с войны. Я записывал индейский фольклор и самолично видел, как нуждаются люди его асьенды Чоколь. Дети голодные, просят милостыню, женщины ради куска хлеба отдаются первому встречному, и прежде всего самому владельцу асьенды, если он только обратит на них свой взгляд. Мужчины бесправны и не могут защитить свои семьи. Там просто тихий ужас, что творится!

Пабло долго молчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза на Лесли.

— Вы хотите, чтобы я убил человека?

— Я хочу, чтобы вы отомстили тому, кто разрушил вашу жизнь, — поправил Лесли, пуская в ход всё своё красноречие. — Этот дон Эрнесто де ла Барра — ваш враг. Вы ещё этого не знаете, но это так. Он связан с теми, кто подставил вас, кто разжаловал вас, кто отправил в обоз. Если он вернётся с войны, он будет героем. А вы так и останетесь никем.

Пьяный Пабло слушал, и в глазах его загорался нехороший огонь.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, — жёстко сказал Лесли, — и я готов заплатить вам двести песо. Сто сейчас, сто после того, как дело будет сделано, и если вы сможете устранить его в течение пары недель и представить доказательства, то вам достанется ещё премия в пятьдесят песо!

Двести пятьдесят песо! Для сержанта, получающего гроши, это казалось целым состоянием. Пабло сглотнул.

— А если поймают?

— Не поймают. Вы же солдат, вы знаете джунгли! Спишете на индейцев. Их там много, никто не разберёт, чья пуля.

Пабло молчал. Лесли не торопил, он знал, что такие решения не принимаются с бухты-барахты. Прошло пять минут, десять. Наконец, метис поднял голову.

— Где этот де ла Барра?

— Этого я не знаю. Но вы можете узнать. Вы свой среди военных. Спросите, разузнайте, где его отряд, где он базируется, куда ходит. Как узнаете, скажете мне, я дам вам пятьдесят песо задатка. А когда вернётесь с его… с доказательством, то получите всё остальное.

— С доказательством? — переспросил Пабло.

— Что-нибудь, чтобы подтвердить, что дело сделано. Личные вещи, оружие, документы, что-то, принадлежащее ему.

Пабло задумался. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, сеньор. Я попробую.

Лесли протянул руку. Метис пожал её, ладонь у него оказалась твёрдая и мозолистая, рука человека, привыкшего держать оружие.

— Через три дня встретимся здесь же, — сказал Лесли, поднимаясь. — И помните: никому ни слова. Если кто узнает, то вы труп, и я вас не знаю.

Пабло кивнул и уткнулся в кружку. Лесли вышел из таверны на пыльную улицу Вальядолида. Солнце палило нещадно, но на душе у него было почти спокойно. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Оставалось только ждать.

Отец Антонио отложил только что прочитанное письмо и тяжело вздохнул. Лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком, ещё хранил тепло пальцев, но вести, которые он принёс, не грели душу, они жгли.

Настоятель поднялся из-за стола, одёрнул сутану и вышел из кельи. Коридор монастыря Сан-Франциско тонул в полумраке, только редкие масляные лампы бросали дрожащий свет на каменные стены, сложенные из местного известняка ещё в семнадцатом веке. Эти стены помнили конкистадоров, помнили расцвет колонии и годы войны за независимость, помнили французскую интервенцию и приход республики. Теперь им предстояло помнить новую эпоху, эпоху Порфирио Диаса, которую многие уже окрестили «порфириато».

Падре отдал несколько распоряжений коротко, вполголоса, но с той властностью, которая не терпит возражений. Подчинённые ему монахи бросились исполнять приказы со всех ног, рясы мелькали в темноте, сандалии стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами галерей.

Вскоре к нему в гости приехал Эусебио Эскаланте Бейтс. Сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, словно старая карта, и цепкими глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Чуть позже подкатил экипаж дона Альберто де Вальдеромаро, грузного, но ещё крепкого мужчины, чьи пышные усы и привычка командовать выдавали в нём человека, привыкшего к власти и умеющего ею пользоваться.

Падре Антонио встречался с каждым по отдельности. Вёл разговоры о разном, о погоде, о затянувшихся дождях, о ценах на хенекен, о последних указах губернатора, но в то же время об одном и том же. О письме, которое пришло накануне. О юноше, который сейчас где-то в джунглях пробивал себе дорогу в будущее.

Письмо от Эрнесто де ла Барра лежало на столе, придавленное тяжёлым распятием из слоновой кости, подарком папского легата, посетившего Мериду лет десять назад. Падре перечитывал его несколько раз, вглядываясь в каждое слово, в каждый завиток почерка, пытаясь угадать между строк то, что молодой идальго не решился написать прямо.

Старый настоятель многое знал и ещё больше понимал. Он чувствовал, что в скором времени Мексику ожидают новые времена. Быть может, он доживёт до них, а может, и нет. Но то, что происходило сейчас в стране, не нравилось ему и всей католической церкви в Мексике. Политика президента Порфирио Диаса, которому давно уже приклеилось прозвище «дон Подлец», вызывала глухое раздражение у иерархов. Диас отбирал церковные земли, закрывал монастыри, запрещал религиозные школы, заменяя их светскими. Он строил железные дороги, привлекал иностранный капитал, развивал промышленность и при этом методично, шаг за шагом, вытеснял церковь из общественной жизни.

В центральной и Северной Мексике давно уже шла грызня между иностранными инвесторами, главным образом между США и Великобританией. Американцы тянули телеграфные линии, англичане строили железные дороги, и оба лагеря рвали друг у друга концессии, не стесняясь в средствах. А здесь, на Юкатане, пока не решён вопрос с индейцами, царила благостная тишина. Но первая ласточка уже влетела в их дом. Хотя какая это ласточка, уж скорее коршун, а не безобидная птица.

Гринго лезут уже и сюда, и асьенда Чоколь лишь показатель их хищнических интересов. Мистер Эванс, или кто там за ним стоит, уже прикупил много территории на полуострове Юкатан и явно хочет ещё больше. Возможно, он скорее разведчик, чем настоящий игрок. За ним смотрят, как наблюдают и за всей элитой этой части Мексики, так называемыми юкатеками.

А они, да что они! Падре грустно усмехнулся собственным мыслям, глядя в окно на внутренний дворик, где под накрапывающим дождём мокли пальмы и кусты роз. Каждый из «божественной касты», как в насмешку называли местную знать, тянул одеяло на себя, не имея никаких государственных инстинктов. Им всё равно, что станет с Мексикой или со штатом Юкатан, главное, чтобы у него самого всё было хорошо и замечательно. Государственников среди них не имелось от слова совсем.

Что произойдет дальше с Мексикой и с ними самими, когда половину земель скупят гринго и навяжут свои условия? А они навяжут, в этом падре Антонио не сомневался ни секунды. Американцы умели ждать и умели навязывать. Они уже контролировали большую часть добычи серебра в Соноре, уже построили свои железные дороги к границе, уже заставили мексиканское правительство снизить пошлины на свой импорт. И это только начало.

Падре ещё раз тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно сгоняя усталость. Он прожил немало лет, семьдесят три, если быть точным. Кипел страстями по молодости, грешил иногда в зрелости, но старость встретил в здравом уме и трезвой памяти, а ещё без всяких позорных поступков или тайных пороков. Этим, слава Иисусу, никогда не страдал. Потому и ценили его как верховные иерархи, так и папский легат, останавливавшийся в этом самом монастыре во время своего визита в Мехико.

А ещё он свято блюл интересы церкви, которая также имела на Юкатане довольно обширные наделы. Земли эти достались ей ещё в колониальные времена, и теперь, при Диасе, на них тоже точили зубы многие. Падре понимал: пройдёт несколько лет, и церковные угодья захотят отобрать приспешники дона Подлеца или вот такие самаритяне, как мистер Эванс. А после того, как отберут, навяжут бросовые цены на волокно сизаля и тем самым приговорят местных плантаторов к нищете. К богатой, но нищете. Когда дом полная чаша, а завтрашний день полная неизвестность.

Плантаторы начнут ещё сильнее эксплуатировать пеонов, те периодически начнут поднимать восстания, и ничем хорошим это для Мексики не кончится. Кровавый круг замкнётся, и разорвать его сможет только тот, кто окажется сильнее и умнее остальных.

Одна только есть надежда: найти достойного человека, который сможет удержать ситуацию под контролем и не дать, как чужим, так и своим, ввергнуть провинцию в хаос. А возможно, и всю страну.

Надежды на это совсем нет, но тот, кто теряет надежду, тот не живёт, а существует. А Бог создал людей не просто разными, он вдохнул в них частичку своей божественной сущности, то есть душу. А если есть душа, значит, есть и надежда.

Мысли падре вновь вернулись к юноше, от которого он получил письмо. Эрнесто де ла Барра. Тот самый, которого он благословил на войну. Тот самый, чей дядя был его старым знакомцем. Тот самый, в ком он почувствовал что-то необычное, ту самую искру, которая может разгореться в большое пламя.

Дела у юноши обстояли плохо. Если не сказать катастрофично.

Его письмо к начальнику гарнизона в Вальядолиде помогло мало, если вообще помогло. Люди, на которых он надеялся, подвели. Либо случайно, во что падре не верил, либо целенаправленно, руководствуясь какими-то своими интересами, о которых он пока не знал. Бейтс обманул и его самого, направив самых худших своих людей. По сути, старый плантатор просто избавился от них, прикрывая тем самым своё нежелание идти на поводу у падре и преследуя свои собственные корыстные интересы.

Ничего, он всё равно узнает всё. Главное, чтобы Эрнесто продолжал воевать в том же духе и не погиб. При благополучном стечении обстоятельств из него может получиться хороший губернатор. А может, и что-то большее, чему он, старый Антонио, оказался несказанно рад. Он видел в Эрнесто потенциал, видел, что тот не похож на других. Но помочь ему так, как это действительно могло его продвинуть в данный момент, оказался не в состоянии.

Что ж, так тому и быть. Он найдёт других, из тех, кто победнее, но зато прислушивается к его словам. С миру по нитке он наберёт людей в отряд Эрнесто. И даже сможет помочь с деньгами или подскажет, где их можно раздобыть, чтобы усилить своё влияние и, быть может, скупить земли у многих. А наличие боевого опыта и людей в своём подчинении, умеющих воевать, даст ему ещё большую силу. Даже не силу, власть. И даже не уважение, страх.

Священник, которого он отправил в асьенду Чоколь, регулярно присылал донесения. В последнем письме он подробно описывал, что Эрнесто принял неординарное решение по поводу собственных пеонов, отдал им землю в бесплатную аренду. Чем он при этом руководствовался, до конца неясно, но это вдохнуло жизнь и надежду в сердца людей, что работали на него. Большую надежду.

И если так пройдёт год, и он не изменит своему слову, то подобный факт будет иметь далеко идущие последствия. Слухи о справедливом и сильном плантаторе, который держит слово и заботится о своих людях, растекутся по всему полуострову. Конечно, не всё так просто, и не всё произойдёт быстро, особенно пока длится Кастовая война. Но раз начатое дело даст сначала цветы, а потом и плоды.

Это как камень, кинутый в безмятежную гладь воды. Он даёт сначала негромкий всплеск, от которого начинают расходиться большие круги, устремляясь подчас в такие дали, о которых сам, кидающий камень, даже не предполагал.

Однако, к чему это приведёт и чем всё закончится, одному Богу известно. А он, падре Антонио, лишь слуга его, и слуга церкви, и слуга той земли, на которой родился и которую любит, несмотря на все её пороки и недостатки.

За окном зашумел дождь. Тропический ливень обрушился на Мериду внезапно, как это всегда бывает на Юкатане: стена воды, грохот, ветер. Падре перекрестился, глядя на разбушевавшуюся стихию, и мысленно вознёс молитву за молодого человека, который сейчас где-то в джунглях, под таким же дождём, воевал за своё будущее.

— Господи, храни его, — прошептал старый настоятель. — И дай ему сил не сломаться.

Дождь барабанил по черепичной крыше, стекал по каменным стенам, уносил с собой пыль и грязь. А вместе с ними старые мысли, уступая место новым. Всё же юноше нужно помочь более цельно, что, если отправить его на учёбу в Италию или в Испанию? Хотя нет, уже слишком поздно. Он научится военному делу здесь и сам, нужно только дать ему возможность разбогатеть, а дальше он и сам всех подомнёт под себя.

А он постарается сделать так, чтобы ему не вставляли палки местные завистники и дельцы от сизаля. Таких здесь тоже хватало, и они же могли стать более опасными, также возникало ещё множество вопросов, которые предстояло решить и самому Эрнесто. Ну, да он справится, падре верил в него, и ещё нужно разобраться с полковником Моралесом, падре не думал, что тот его подведёт. Однако текст письма Эрнесто де ла Барра говорил прямо о противоположном.

В Вальядолиде мне пришлось заниматься делами раненых и ругаться со всеми, кто отвечал за моё задание. Собственно, никто и не отвечал, кроме полковника Моралеса, который уехал на доклад в Мериду, и по слухам из неё направился в Мехико. Финита ля комедиа! Нет человека, не у кого спросить, некому доложить, не от кого получить новые приказы. А не специально ли он исчез с моего горизонта?

Благо хоть деньги, выданные полковником на содержание отряда, остались целы. Я выдал подъёмные раненым, оплатил лечение тем, кто мог поправиться, и отправил их вместе с Себастьяном Чаком в асьенду. Дорога предстояла дальняя, но безопасная, через территорию, уже зачищенную от индейцев, под охраной армейских патрулей.

Чак, узнав, что он уезжает вместе с ранеными для их сопровождения, решил возмутиться напоследок. Хотя нисколько не огорчился этому приказу в душе, я видел это по его глазам, слишком уж хорошо изучил этого хитрована за последние месяцы.

— Сеньор! — подскочил он ко мне, когда я чистил револьвер, весь покрывшийся рыжим налётом ржавчины за те дни, что мы бродили в джунглях. — Зачем вы меня отсылаете в асьенду?

Настроение у меня имелось дюже поганое. После всего, что случилось, после всех потерь, после этой проклятой сельвы, где каждый куст дышал смертью, я сидел в пыльном дворике постоялого двора и драил оружие, пытаясь привести его в порядок. Чака я считал если не предателем, то трусом точно. Но избавляться даже от подобных людей считал слишком преждевременным, других-то нет.

За эти полгода или чуть больше моего пребывания здесь я столкнулся с очень низким качеством человеческого материала. А ещё думал, что видел многое в той, прошлой жизни. Оказывается, совсем нет. Мексиканцы, и особенно метисы, не отличались моральными достоинствами, скорее наоборот. Кажется, они взяли только самое плохое от обеих рас: и белой, и индейской.

Трусость, жадность, лживость, готовность предать при первой же опасности. Приходилось глядеть в оба даже с теми, кто зависел от тебя полностью. Это я понял только сейчас, но лучше понять поздно, чем никогда.

— Чак, ты спас лошадей, за что я тебе благодарен, — я не поднял головы, продолжая водить промасленной ветошью по стволу. — Но ты не пришёл ко мне на помощь, когда я пробирался с ранеными по сельве.

— Сеньор, но ведь я спасал лошадей! И нас осталось только двое! Чем мы вам смогли помочь? — Чак говорил горячо, но в голосе его звучала та самая нотка, которая выдавала человека, ищущего оправдание, а не правду.

— Не знаю, наверное, ничем, — отложив ветошь, я взял новый патрон и начал снаряжать барабан. — Но зато твоя совесть осталась бы чиста.

— Я бы погиб, сеньор! И вас не спас, и лошади бы пропали!

— Поэтому ты ещё жив, Себастьян.

С громким щелчком я поставил заполненный патронами барабан на место и впервые за весь разговор поднял на него глаза. Чак стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и имел вид нашкодившего мальчишки перед строгим отцом.

— Твоя задача, — сказал я жёстко, — довезти всех раненых до места целыми и невредимыми, и приступить к набору других. Мне нужно десять человек. Тех, что останутся со мной, мне не хватит. Отряд должен насчитывать не меньше двадцати, а у меня всего лишь двенадцать человек осталось, не считая тебя.

— Сеньор, значит, вы мне всё же доверяете? — в его глазах мелькнула надежда. — Вверяете мне жизнь раненых и ставите в долг привести вам новых людей?

— Можно и так сказать, — я усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я даю тебе шанс, Себастьян, и ты должен его оправдать. Кроме того, на тебе лежит ответственность за охрану моего поместья. И если ты не справишься, я тебя… повешу.

— Сеньор! — Чак даже отшатнулся. — Я же с вами столько всего пережил! Столько приключений и…

— И хватит с тебя приключений, Себастьян. Хватит! — я поднялся, отряхнул колени. — Мне нужен хороший управляющий. Найди себе подходящую супругу, женись, разберись во всём и начни заниматься делами моей асьенды, пока я буду бродить в сельве, а потом в других местах. Более ничего с тебя не спрошу.

Я сделал паузу и добавил, глядя ему прямо в глаза.

— А в приключениях друзей не бывает, только враги. Настоящие приключения начнутся намного позже, по всей Мексике. Но пока рано о том говорить. Время придёт, и ты сам всё увидишь, если доживёшь, конечно. Так что, я сказал тебе всё, что хотел. Завтра вы должны собраться, а послезавтра уехать.

Чак стоял молча, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Я понял, дон Эрнесто, понял. Сделаю, как вы хотите. Можете быть уверены во мне.

— Посмотрим, Себастьян, посмотрим.

Я убрал револьвер в кобуру, затянул ремешок и направился через двор туда, где под навесом стояла митральеза. Возле неё суетился Хосе, и вид у него был такой озабоченный, словно он потерял что-то важное.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

Хосе обернулся. Лицо у него выглядело почти испуганным.

— Сеньор, замок заедает. Я смазывал, чистил, а он всё равно клинит после пятого выстрела. Если бой начнется, мы не сможем стрелять очередями.

Я подошёл к митральезе, провёл рукой по холодному металлу стволов, заглянул в механизм. Действительно, кое-где виднелись следы ржавчины, а пружина подачи работала с заметным скрипом.

— Сколько у нас патронов к ней?

— Три ящика, сеньор. Около пятисот штук.

Я задумался. Митральеза была моим главным козырем, единственным тяжёлым оружием в отряде. Без неё наши шансы в открытом бою падали в разы.

— Значит, так, — сказал я после паузы. — Ищи местного оружейника. Если нет оружейника, то ищи кузнеца, который умеет работать с тонким металлом. Пусть посмотрит. Денег не жалей, но чтоб к моему возвращению митральеза стреляла, как часы.

— А вы куда, сеньор? — спросил Хосе.

— Пойду искать полковника Моралеса, или того, кто его замещает. Не может быть, чтобы в городе не осталось ни одного старшего офицера.

Я вышел со двора и направился к центру Вальядолида, туда, где над крышами виднелась колокольня собора. Город жил своей привычной жизнью, равнодушный к моим проблемам. Где-то играла музыка, пахло жареными бобами, смеялись женщины. А я шёл по пыльной улице и думал о том, что всё самое трудное только начинается.

Собственно, этого я и боялся. Ну ничего, справлюсь как-нибудь. В джунгли я вернусь, это решено. Во-первых, нужно Пончо найти и узнать, что с ним. Во-вторых, добраться до той проклятой деревни и разузнать о ней всё, что только можно. А кроме того, раздобыть то, что даст мне возможность подзаработать. Война войной, а деньги нужны всегда.

Некоторые мысли у меня в голове имелись, рождённые в бреду ожесточённых схваток, но пока они оставались смутными, как тени на стене. Для начала надо разыскать людей, которые смогут провести меня до этой деревни, чтобы понять, есть ли она вообще, и если есть, то имеются ли там запасы оружия.

Тем временем весь военный лагерь жил какой-то сумбурной жизнью. Разношёрстные отряды асьендадос, редкие и плохо вооружённые части федеральной армии, непонятного вида ополченцы из местных, кого коснулась рука гнева индейцев Говорящего Креста, и просто всякий сброд, нанятый неизвестно кем и не желавший воевать ни за кого, кроме себя.

Всё это пёстрое разнообразие бурлило и плескалось разнородной мутью, создавая непередаваемое амбре искателей удачи и войны. Кого здесь оказалось больше, я затруднялся определить. Наверное, всё же асьендадос, в числе которых числился и мой отряд.

Прошла неделя после отправки раненых. За это время я активно собирал разные сведения о нужной мне деревне, не чураясь покупать любую информацию. Кроме того, выяснял, каким образом индейцам доставались винтовки. Узнал, что англичане из Британского Гондураса, с которым граничили владения секты Говорящего Креста, передавали им оружие. Но имелись там и их противники, тоже индейцы, что сражались на другой стороне.

Командовал всем этим парадом новый начальник, генерал Гильермо Паломино. Он взялся за нелёгкий труд всё это разнообразное безобразие спаять в некое подобие боевых отрядов или даже армии, если повезёт. У меня в голове засела одна мысль, как добраться до деревни и как найти человека, знающего дорогу.

И мне повезло.

В один из дней, когда я уже почти отчаялся, ко мне явился Пончо.

Я сначала не узнал его. От Пончо осталась только тень. Исхудавший, грязный, он стоял, опираясь на плечо какого-то незнакомого индейца, и, казалось, ветер мог свалить его с ног. Лицо осунулось, почернело, глаза провалились глубоко в глазницы. Одежда висела лохмотьями, сквозь которые виднелись страшные раны, уже начавшие затягиваться, но ещё воспалённые по краям. Короста запёкшейся крови и гноя покрывала его руки.

— Сеньор! — выдохнул он и начал заваливаться набок.

Я подхватил его, усадил на скамью у входа в здание, где мы жили. Рядом бесшумно опустился его спутник. Индеец был невысок, коренаст, с длинными чёрными волосами и глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя. На груди висело ожерелье из когтей ягуара, на поясе нож с костяной рукояткой.

Пончо отдышался, облизал потрескавшиеся губы и начал говорить. Голос его звучал хрипло, срывался, но каждое слово врезалось в память.

— Мы попали в засаду, сеньор. Мачати убили сразу, а меня взяли в плен. Я отбивался, но их оказалось слишком много. Меня ранили в ногу, я упал. Они налетели, как муравьи на мёртвую ящерицу. Связали, накинули петлю на шею и потащили.

Он замолчал, переведя дух. Индеец сидел неподвижно, только глаза его скользили по двору, оценивая опасность.

— В селении меня бросили в яму. Глубокую, шагов пять в глубину. Сверху решётка из стволов молодых деревьев. В яме темно, хоть глаз выколи, только по запаху я понял, что там до меня уже кто-то сидел, и не один. И все они там и остались…

Пончо задрожал, но не от холода, а от воспоминаний.

— Каждое утро меня вытаскивали на допрос. Жрец, тот самый, что говорит с крестом, сидел на возвышении. Вокруг толпились воины с раскрашенными лицами, с перьями в волосах. Они спрашивали, кто послал, сколько вас, где вы остановились. Я молчал. Тогда они начинали резать.

Он задрал рубаху. Я видел много ран, но то, что открылось моим глазам, заставило меня скривиться от приступа ненависти. Грудь и живот Пончо представляли собой карту из тонких белых шрамов, пересекавшихся в разных направлениях, багровых рубцов и ещё не заживших язв. Некоторые раны были сделаны явно с особой жестокостью: края вывернуты наружу, из-за чего заживление шло медленно и мучительно.

— Это ножами. Медленно, чтобы больно было, но не насмерть. Они знают, как резать, чтобы человек не умер сразу. Знают, сколько крови можно выпустить, чтобы он оставался в сознании. А это, — он повернулся, и я увидел спину, исполосованную так, что живого места не осталось, — это плётками. Из сыромятной кожи, с узлами на концах. Каждый удар сдирает кожу лоскутами. Потом это гниёт, если не мазать специальной мазью. А они не мазали.

Он замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я не торопил его. Рядом зашевелился индеец, достал из-за пазухи какую-то сушёную траву, протянул Пончо. Тот взял, сунул в рот, начал жевать. Минуты через три лицо его чуть расслабилось.

— Это Кан Эк, — кивнул он на индейца. — Он из Ишканхи. Слышали про таких?

Я кивнул. Слухи о независимых индейцах, отказавшихся кланяться Говорящим Крестам, доходили и до меня.

— Они молятся по-старому, как учили padres, — продолжил Пончо. — Крусоб (сектанты) ненавидят их лютой ненавистью. Жгут их деревни, убивают всех, кто не хочет принимать их веру. Кан Эк попал к ним в плен, когда ходил на охоту к границе. Его тоже пытали, хотели, чтобы он показал дорогу к его селению.

Индеец при этих словах чуть заметно наклонил голову, но ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

— Он сидел в соседней яме, — продолжал Пончо. — Мы перестукивались по ночам, придумали сигналы. Он знал, где держат оружие, где стоят часовые, когда смена караула. Без него я бы сдох там.

— Как вы выбрались?

— Дождались грозы. Когда сельва шумит так, что ничего не слышно, даже собственного крика. Стражники попрятались под навесы, мокнуть никто не хотел. А мы выбрались. Яма была глубокой, но стены от дождя размокли, и мы смогли выкопать ступеньки. Пальцами.

Пончо показал руки. Ногтей не было, вместо них чернели страшные культи, уже поджившие, но оставлявшие жуткое впечатление.

— Три дня копали. В грязи, в вони, под дождём, который заливал яму. Думали, захлебнёмся, но копали. Потом, когда стемнело, полезли.

Он перевёл дыхание.

— Дальше было хуже. Селение кишмя кишело индейцами, но они не ждали, что кто-то полезет из ямы в такую погоду. Мы пробрались к лесу и растворились в нём. Они нас не сразу хватились, потом спохватились и погнались, стреляли, но в темноте и под дождём не попали. Кан Эк знает эти места, благодаря ему мы и вышли, а ещё мы видели следы вашего сражения с ними. У индейцев Говорящего Креста большие потери.

— Сколько вы шли?

— Четыре дня. Без еды почти, без воды, только дождевая. Кан Эк находил съедобные коренья, листья какие-то, я ему помогал. Без него я бы сдох.

Я посмотрел на индейца, тот сидел неподвижно, только мускул на скуле подрагивал.

— Кан Эк, — спросил я на ломаном индейском наречии, которое только начал изучать. — Ты знаешь ту деревню, где вас держали?

Индеец медленно кивнул. Глаза его блеснули, он ответил мне на ломанном испанском.

— Знаю. Это не просто деревня. Это основная деревня. В ней много всего находится, богатая, там живёт верховный вождь и там есть запасы ружей. Они приходят с востока, от моря, через землю крусоб. Потом идут на запад, к Чан-Санта-Крус.

— Сможешь провести туда мой отряд?

Кан Эк посмотрел на Пончо, потом на меня. Взгляд его был тяжёлым, как камень.

— Смогу. Но не сейчас, и много людей я не проведу. Они усилят охрану. Могут и склад перенести. Если мы успеем до того, можно напасть, но их около сотни воинов, а может и больше. Недалеко находится их полевой лагерь, там ещё пара сотен бойцов.

— Сколько дней идти?

— Три или четыре, если быстро. Пять, если осторожно.

Я задумался. Отряд мой сейчас меньше, чем хотелось бы, но лучшего проводника не найти. И Пончо жив, хоть и изранен, его не возьмёшь.

— Кан Эк, — спросил я. — Твои люди, из Ишканхи, они воюют с крусоб?

Индеец усмехнулся, впервые за весь разговор. Усмешка вышла нехорошей.

— Воюют. Они жгут наши деревни, мы жжём их деревни, и так много лет.

— Если мы уничтожим их склад с оружием, это поможет твоим?

Глаза Кан Эка вспыхнули.

— Поможет. Без английских ружей они ослабеют. Мои братья смогут отбить свои земли.

— Тогда мы идём вместе, — сказал я. — Ты получишь оружие для своих людей. Я получу склад, и месть за себя и Пончо.

Кан Эк кивнул. Коротко, по-деловому.

— Отдыхайте, — сказал я. — Завтра поговорим. Ты, — я кивнул Кан Эку, — получишь еду и кров, и плату, если доведёшь нас.

Индеец снова кивнул, но ничего не сказал. Помог Пончо подняться и повёл его в здание казармы, где для них нашлись свободные лежанки.

Я остался один во дворе. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдалеке слышалась перекличка часовых, лязг оружия, ржание лошадей. Теперь у меня есть проводник, который ненавидел крусоб так же сильно, как теперь и я. Может, даже сильнее, а ещё вернулся Пончо, живой, хоть и покалеченный.

Пончо я оставляю здесь, а сам пойду с индейцем на разведку, больше никого брать не стану. Много людей — много суеты и внимания, от того только хуже. Да и кого брать? Хосе да Хенка и ещё пяток также плохо обученных воинов, которые не воевали пока ещё в сельве? Нет, лучше идти вдвоём.

Опасно, конечно, но зато я всё увижу собственными глазами.

К походу в джунгли к неведомой деревне с дурацким названием Чикинцот я готовился основательно и никому о своем намерении не говорил. Лишние языки в таком деле могли стоить жизни. С собой решил взять только Кан Эка и всё. Мог бы взять и Пончо, но от одного взгляда на его ещё не зажившие раны отказался от этой затеи, в походе он станет реальной обузой. Там, где пройдут двое, третий станет лишним.

Из оружия подготовил револьвер и винчестер. Стрелял он отлично, а револьвер давал мне возможность непрерывно вести огонь без долгой перезарядки. Запас продовольствия состоял из сушёного мяса под названием мачака, твёрдого, как камень; и солёного, как сама соль, сыра Кесо Котиха, и засахаренных фруктов.

Кроме этого, в походный рюкзак, сшитый на заказ у местного кожевника из толстой кожи и парусины, поместилась бутылка текилы в деревянной фляге, припасённая скорее для дезинфекции, чем для веселья, а также запас обычных продуктов вместе с порошком какао и кусковым сахаром. Этого должно хватить на двоих на пару недель.

Кан Эк получил второй такой же рюкзак, а также одежду, которую я заказал у портного в Вальядолиде за пару дней до выхода. Обычные полотняные рубахи и штаны из плотной серо-зелёной ткани, с завязками на руках и ногах.

Дополнительно я взял кусок аналогичной материи, который потом изрезал на длинные полосы, и эти лохматые ленты нашил на костюмы, чтобы силуэт разбивался в листве. Сначала Кан Эк не хотел надевать эту странную одежду, смотрел на неё с откровенным подозрением. Он вообще не привык доверять вещам, которые делают белые.

Но после того, как я надел на себя получившийся защитный костюм, вывел в ближайшие заросли и спрятался там буквально в двух шагах, он оценил мою затею. То бишь, не мою, а из моего мира, но не суть. Глаза индейца расширились, когда он понял, что я буквально растворился в листве прямо у него перед носом.

— Хорошая магия, — коротко сказал он на своём ломаном испанском. Впервые за всё время знакомства я увидел в его взгляде нечто похожее на уважение.

Вооружив его однозарядной винтовкой и моим запасным револьвером, мы тронулись в путь на следующий день. До сельвы мы шли почти целые сутки, и с первыми лучами солнца следующего дня углубились в неё. Кан Эк шёл впереди, я шагал следом, стараясь ступать точно в его следы. Через час тропа, по которой мы двигались, исчезла совсем. Дальше начиналось царство, где не ступала нога белого человека.

Сельва встретила нас стеной зелени и влажного, тяжёлого воздуха, который облеплял кожу липкой плёнкой. Гигантские деревья вздымались к небу на сорок, а то и пятьдесят метров, переплетаясь кронами в сплошной полог, сквозь который солнечный свет пробивался лишь редкими косыми лучами.

Внизу царил вечный полумрак, сырой и душный, как в бане. Стволы сейб, священных деревьев майя, покрытые острыми шипами, уходили ввысь мощными колоннами. Лианы, толстые, как рука, и тонкие, как бечёвка, свисали отовсюду, цеплялись за одежду, путались под ногами.

Здесь всё жило, дышало, двигалось. Воздух звенел от криков обезьян-ревунов, чьи истошные вопли разносились по лесу, заглушая даже шум ветра. Их звали так не зря: когда десяток этих тварей начинал свой концерт, казалось, что сам лес готов обрушиться тебе на голову. Где-то в вышине перекликались яркие попугаи ара, вспыхивая в зелени красными и синими перьями.

Кан Эк двигался бесшумно, как призрак. Он не прорубал дорогу мачете без нужды, а просачивался сквозь заросли, раздвигая ветви, обходя колючие кусты, переступая через корни, что змеями выползали из влажной земли. Я старался копировать его движения, но получалось плохо. То ветка хрустнет под ногой, то лиана зацепит за плечо.

— Тише, — шипел индеец, оборачиваясь. — Здесь всё слышно. Всё.

Я кивал и старался ещё больше.

К полудню мы наткнулись на ручей. Вода в нём была тёмная, почти чёрная от листвы, но чистая и холодная. Кан Эк опустился на корточки, долго всматривался в воду, потом зачерпнул ладонью, понюхал и кивнул.

— Пить можно, но не долго. Здесь крокодилы.

Я замер.

— Крокодилы? В ручье?

— Малые. Морозо? Моросо? — он пытался подобрать слово. — Метр, два. Любят лежать на берегу. Не видно. Прыгают быстро.

— Кайманы, — догадался я.

Кайманы. Мелкие, но зубастые твари, которых лучше не злить. Я осмотрел берега. Вроде чисто. Напились быстро, наполнили фляги и двинулись дальше.

Чем глубже мы уходили, тем гуще становилась сельва, и тем больше она напоминала мне зверинец, где всех обитателей выпустили из клеток. Кан Эк вдруг замер, подняв руку. Я застыл на месте. Индеец медленно повернул голову, прислушиваясь. Потом ткнул пальцем вверх.

Я поднял глаза и похолодел.

Метрах в трёх над нашими головами, свернувшись кольцами на толстом суку, лежала змея. Большая. Очень большая. Толщиной с мою руку, длиной, наверное, метра четыре. Удав, понял я. Не ядовитый, но, если обовьёт, то костей не соберёшь. Она смотрела на нас немигающим взглядом, раздвоенный язык то высовывался, то прятался обратно.

Кан Эк медленно, очень медленно, попятился, я сделал то же самое. Мы отошли шагов на десять, и только тогда индеец позволил себе выдохнуть.

— Ей не надо мешать, — сказал он. — Если не тронешь, и она не тронет.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Дальше пошли ещё осторожнее. С каждым часом лес открывал нам свои тайны. Вот на дереве, замаскированный под сук, застыл древесный козодой — птица с раскрытым ртом, похожим на пасть лягушки. Вот в листве мелькнула мордочка носухи, любопытной и нахальной, но тут же исчезла, почуяв чужаков. Пауки, огромные, мохнатые, плели свои сети между стволами, и я пару раз с ужасом замечал, что прохожу в сантиметре от них. Муравьи, чёрные и красные, сновали по стволам непрерывными колоннами, и Кан Эк предупредил, чтобы я не вздумал на них наступать.

— Куаххок, — сказал он. — Огненные муравьи. Кусают, как огонь, потом болит, долго болит.

К вечеру мы вышли к небольшой поляне. Кан Эк осмотрел её, обошёл по кругу, принюхиваясь, и наконец кивнул.

— Здесь ночуем. Костер не разводим. Слишком близко.

Я не спорил. Достал сушёное мясо, отрезал по куску. Ели молча, прислушиваясь к каждому шороху. Ночная сельва зазвучала иначе: где-то ухала какая-то тварь, в кустах возились мелкие зверьки, а сверху доносился странный свист, это летучие мыши вылетали на охоту.

Кан Эк сидел неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел в темноту. Я последовал его примеру, где-то там, в глубине зелёного ада, нас ждала наша цель — индейское селение Чикинцот, и мы должны до неё добраться незамеченными.

Ночью мы дежурили по очереди, поделив её пополам. Это была не первая моя ночь в сельве, и я уже привык к звукам ночных джунглей, порой весьма пугающим. Однако бояться здесь следовало скорее не тех, кто издавал громкие звуки, а тех, кто казался незаметным и производил едва уловимые шорохи.

Моя половина выпала на вторую часть ночи. Кан Эк бесшумно тронул меня за плечо, и я мгновенно открыл глаза, навык, выработанный ещё в той, прошлой жизни. Индеец молча кивнул и отполз на своё место, свернувшись клубком у корней огромного дерева. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким, он умел засыпать мгновенно, как зверь.

Я сел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и вслушался в ночь.

Сельва не молчала никогда. Где-то вдали ухал ягуар, издавая низкий, гортанный звук, от которого по спине пробегали мурашки. Ему вторили обезьяны-ревуны, но их крики звучали приглушённо, словно доносились из другого мира. Ближе, в кустах, возились какие-то мелкие твари, то ли грызуны, то ли ночные птицы. Над головой, в кронах деревьев, что-то шуршало и попискивало, это летучие мыши вели свою охоту.

Самым опасным звуком было отсутствие звуков. Если вдруг замолкали цикады, если переставал шуршать подлесок, значит, рядом прошло что-то большое и хищное. Я вслушивался в тишину, как радист в эфир, готовый в любой момент вскинуть винчестер.

Но ночь прошла спокойно, за исключением одного момента, когда мне показалось, что ко мне стал приближаться какой-то зверь или человек, я насторожился и, подобравшись, изготовился к стрельбе. Словно поняв, что ему угрожает, зверь или человек исчез в темноте, так и не показавшись мне.

Утро едва забрезжило, когда мы уже были на ногах. Серый рассвет пробивался сквозь плотный полог листвы редкими косыми лучами, в которых плясали мириады мошек. Воздух стоял влажный, тяжёлый, пропитанный запахами прелой листвы.

Мы развели совсем небольшой костёр — ровно настолько, чтобы поджарить найденную еду. Кан Эк, пока я собирал хворост, успел поймать змею. Небольшую, тонкую, с красивым узором на спине. Одним точным движением он прижал её палкой к земле, потом отсек голову ножом и ловко содрал шкуру, словно делал это всю жизнь.

Через несколько минут на углях уже шипело белое мясо, нарезанное кусками и нанизанное на прутья. Запах стоял такой, что у меня потекли слюнки, несмотря на все мои сомнения.

Кан Эк протянул мне готовый кусок на широком листе.

— Ешь, — коротко сказал он. — Хорошая еда. Сильная.

Я посмотрел на змеиное мясо. Оно напоминало курицу, только белее и плотнее. Запах источало приятный, чуть сладковатый.

— Спасибо, — ответил я, качая головой. — В другой раз. Не привык я к такому с утра.

Индеец пожал плечами и с аппетитом принялся за еду, обгладывая косточки и довольно жмурясь. Я же достал свои припасы: сушёное мясо мачака, твёрдый сыр, пару лепёшек, оставшихся со вчерашнего дня. Запили всё кипячёной водой из фляг, куда я добавил по щепотке порошка какао, так делали местные, чтобы вода не казалась пресной.

— Скоро будем на месте, — неожиданно сказал Кан Эк, доедая последний кусок. — К вечеру, если идти быстро.

— А если осторожно?

— Завтра утром.

Я задумался. Риск наткнуться на дозоры крусоб возрастал с каждым шагом. Но и тянуть время не хотелось.

— Идём быстро, но тихо. Если заметим следы, сразу замираем. Решение принимаю я.

Кан Эк кивнул, закинул рюкзак на плечи и, не говоря больше ни слова, скользнул в заросли. Я двинулся следом, стараясь ступать точно в его следы. Утро вступало в свои права, и сельва проснулась окончательно. Где-то закричали попугаи, и тут же замелькали в листве разноцветными вспышками своих ярко раскрашенных тел, а обезьяны начали свою вечную перекличку. Воздух нагревался с каждой минутой, становясь всё более влажным и тяжёлым. Мы шли молча, каждый думал о своём. Я о том, что ждёт нас в Чикинцоте, Кан Эк о чём-то своём, индейском, что пряталось за его непроницаемым лицом.

Весь день прошёл в напряжении. Мы обнаружили многочисленные следы индейцев, и чем дальше мы продвигались в сторону деревни, тем чаще они нам попадались. Сначала примятые листья и сломанные ветки, потом уже отчётливые отпечатки босых ног на влажной земле. Вскоре мы стали ещё более осторожничать, двигаясь медленно, прислушиваясь к каждому шороху, пока Кан Эк не остановился и не подал знак держать совет.

За эти пару дней мы с ним немного привыкли друг к другу. Он называл меня Барра, наверное, ему так нравилось. Я не возражал, хотя уже основательно привык к обращению «сеньор». Но джунгли есть джунгли, тут не до пафоса и не до чинопочитания, тем более, когда мы вдвоём.

Кан Эк присел на корточки прямо на голую землю, прикрытую слоем прелой листвы. Я последовал его примеру. Он долго молчал, вслушиваясь в лес, и только убедившись, что вокруг тихо, заговорил.

— Барра, я вижу, что ты умеешь двигаться по сельве и ты осторожный человек, — сказал он на своём ломаном испанском.

Это было самое длинное предложение, которое я от него слышал. Я, ни слова не говоря, одним только взглядом дал ему понять, что внимательно слушаю. Индеец испытующе глянул на меня, словно убеждая сам себя, что со мной стоит иметь дело, и продолжил, так же скупо роняя слова.

— К Чикинцоту есть два пути. Один опасный, но простой. Другой опасный и непредсказуемый.

Сказав эти слова, Кан Эк снова замолчал, пристально глядя на меня. Я ждал, не торопил. В джунглях молчание часто стоит больше, чем слова.

— Если есть два пути, значит, есть выбор, — ответил я наконец. — А если есть выбор, и ты о нём говоришь, значит, выбор непростой. Я слушаю тебя, Кан Эк. Говори о том, что думаешь, и чем отличаются эти два пути.

Кан Эк покачал головой в такт моим словам, которые мне пришлось повторить два раза, причём второй раз значительно медленнее, чтобы он понял. После этого он продолжил, цедя слова, как капли из старой губки.

— Первый путь хорошо охраняется. Все тропы к нему перекрыты постами крусоб. Нам тяжело пройти мимо них незамеченными. Прорваться к селению будет трудно. Нас двое, это поможет, но у них есть жрецы Говорящего Креста. Это плохо. Они видят ночью, могут увидеть нас.

Я кивнул, обдумывая услышанное.

— А второй путь?

Кан Эк понизил голос, хотя вокруг никого не было.

— Второй путь охраняется плохо. Жрецы не любят там появляться из-за алтаря алюксов — духов майя. Крусобы предали духов майя, и теперь духи мстят им. Но жрецы предали и Хесуса Кристо, и потому они воюют против Мексики.

Я нахмурился, пытаясь понять связь.

— Подожди, Кан Эк. Ты говоришь, они поклоняются кресту, но при этом предали Христа?

Индеец покачал головой, поправляя меня.

— Они веруют в древних богов, что воплотились в говорящие кресты. Об этом им вещает Нохоч Пата — Великий Отец, и Пата Полин — Толкователь крестов. Они поклоняются Богу смерти Кими, его ещё называют Ах Пуч, и Чаку — Богу грома и дождя. Кресты для них — только голоса этих богов.

Я вспомнил то, что рассказывал падре Антонио о синкретическом культе крусоб. Христианство там смешалось с древними верованиями, породив нечто чудовищное и фанатичное.

— А кто такие алюксы, Кан Эк?

Глаза индейца чуть заметно потеплели, когда он заговорил о них. Впервые за всё время я увидел на его лице не настороженность, а что-то похожее на нежность.

— Алюксы — это маленькие духи, ростом они по колено взрослому человеку, а одеты, как маленькие майя. Они считаются у нас хранителями природы: полей, лесов, пещер и сенотов. Если построить им маленький домик — кахталь алюкс — на своей мильпе, они станут охранять урожай, звать дождь и отгонять воров. Но через семь лет нужно закрыть домик, иначе они могут рассердиться.

Он перевёл дух и продолжил.

— Там, где проходит второй путь, есть большой сенот. Не такой, как в Чичен-Ице, но тоже глубокий и тёмный. Возле него находился когда-то очень давно древний город майя, затем заброшенный. Но мы о нём знаем. Это был наш город, народа Ишканхи.

При этих словах в его голосе послышалась гордость.

— Там растут сейбы, священные деревья, что соединяют небо, землю и подземный мир. И махагони — красное дерево, которое древние называли акаху. Из него наши предки вырезали только идолов, потому что само дерево считалось божеством, и есть остатки рощи древних какао. Возле сенотов, как этот, майя выращивали священные деревья какао много веков назад. Жрецы крусоб боятся этого места. Говорят, там до сих пор живут духи предков и алюксы, что не простили им предательства.

Я задумался. Древний город, заброшенный сенот, роща какао, духи-хранители… Это звучало как страница из книги легенд, но я уже знал, что в этих джунглях легенды часто оказываются реальностью.

— Почему же крусобы боятся туда ходить, если они поклоняются древним богам? — спросил я. — Чак, Кими — разве это не те же Боги, что жили здесь веками?

Кан Эк покачал головой.

— Они выбрали только тех богов, что дают силу для войны. Чака — чтобы он посылал дождь на их поля и гром на врагов. Кими — чтобы смерть косила их противников. Но они забыли Юм Кааша, бога маиса, что даёт жизнь. И оскорбили духов предков, что живут в сенотах и пещерах. Алюксы не прощают тем, кто рубит лес без спроса и не оставляет подношений. Крусобы рубят лес для своих крестов, не спрашивая разрешения. Они продают священное красное дерево чужакам, креолам из чужой страны Гондурас, что находится дальше. Поэтому духи прокляли это место. Тот, кто войдёт туда с плохими мыслями, может не выйти.

Я посмотрел в ту сторону джунглей, где, по словам Кан Эка, находился этот путь. Солнце клонилось к закату, и в сгущающихся сумерках сельва казалась особенно таинственной и враждебной.

— Если мы пойдём этим путём, — спросил я, — ты сможешь провести меня? Не боишься духов?

Кан Эк усмехнулся. Впервые за всё время я увидел на его лице нечто похожее на улыбку.

— Я из Ишканхи. Мы никогда не предавали духов. Мой дед приносил подношения в том сеноте, и его дед тоже. Духи знают меня. Они не тронут.

Он помолчал и добавил.

— А тебя, Барра, я не знаю. Но ты дерёшься с крусоб. Ты убивал их. Духи это видят. Может, и тебя не тронут.

— Значит, идём вторым путём, — решил я.

Мы двинулись дальше, углубляясь в те места, где тропы не было вовсе. Кан Эк вёл меня через заросли, ориентируясь только на свои внутренние маяки, и через полдня пути сельва начала меняться.

Деревья становились старше, их стволы толще, кроны выше. Воздух сделался ещё более влажным, тяжёлым, пропитанным запахом мха и грибов. Где-то впереди послышался шум воды — не ручья, а что-то более глубокое, раскатистое.

— Сенот, — коротко сказал Кан Эк.

Вскоре мы вышли на край огромной воронки, поросшей по краям буйной растительностью. Внизу, метрах в двадцати под нами, чернела вода, тёмная, почти непроглядная, отражающая редкие лучи заходящего солнца. Стены сенота отвесно уходили вниз, увитые корнями деревьев, что росли наверху. Где-то в глубине ухнула птица, и эхо долго гуляло по воде.

— Здесь начинается древний город, — прошептал Кан Эк, указывая вперёд.

Среди зарослей я начал различать очертания. Сложенные из камня стены, почти полностью скрытые мхом и лианами. Разрушенные пирамиды, поросшие деревьями, чьи корни оплетали древние камни. Площади, заваленные обломками, где сейчас росли сейбы, пробивающие корнями каменную кладку.

Мы шли среди руин, и с каждым шагом груз времени давил всё сильнее. Здесь чувствовалось присутствие чего-то древнего, могущественного, нечеловеческого. Кан Эк остановился у подножия небольшой пирамиды и указал вниз.

— Там пещера ягуаров.

Я посмотрел в тёмный провал, зиявший у основания каменной кладки. Оттуда тянуло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, тяжёлым запахом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Войдём? — спросил я.

— Надо, — кивнул индеец. — Через пещеру короткий путь к задней стороне Чикинцота. Если она свободна.

Кан Эк достал свой нож, я проверил оружие, и мы шагнули в темноту. Внутри пещеры царил сырой, тяжёлый полумрак. Свет снаружи проникал только у входа, дальше начиналась непроглядная чернота. Мы зажгли факелы, которые Кан Эк предусмотрительно захватил с собой: сухие ветки, обмотанные промасленной тканью. Ткани у нас оказалось совсем немного и поэтому факелы долго гореть не будут, но и пещера вроде как не должна оказаться сильно большой.

Пламя выхватило из тьмы стены, покрытые известковыми натёками. Сталактиты свисали сверху, как зубы гигантского чудовища. С каждым шагом пещера расширялась, превращаясь в огромный зал.

И тут я увидел их.

На стенах, на каменных выступах, везде, куда падал свет, виднелись изображения ягуаров. Вырезанные в камне, нарисованные чёрной и красной краской, они смотрели на нас со всех сторон. Хищники скалили зубы, изгибались в прыжке, терзали человеческие фигуры. Глаза их, выложенные зелёным камнем, блестели в свете факелов, создавая жуткое впечатление, что они следят за каждым нашим движением.

— Алтарь ягуаров, — прошептал Кан Эк, и эхо разнесло его шёпот по всему залу.

В центре пещеры возвышался каменный постамент — массивная глыба, обработанная руками древних мастеров. А на ней… Я замер, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Из алтаря торчали каменные ножи. Несколько десятков, а может, и сотня — длинные, тонкие, обсидиановые лезвия, направленные остриями вверх, в темноту пещеры. Некоторые были целыми, другие сломанными, но все они создавали жуткое впечатление леса из каменных зубьев.

Под ножами, у основания алтаря, чернели пятна. Я не сразу понял, что это, но запах подсказал, что кровь. Старая, въевшаяся в камень, смешанная с копотью факелов и ещё чем-то, что я не мог определить.

Кан Эк подошёл к алтарю, опустился на колени и замер, шепча что-то на своём языке. Потом достал из-за пазухи маленький узелок, высыпал на камень несколько зёрен маиса и капнул мёдом из фляги.

— Алюксам, — пояснил он, поднимаясь, — чтобы проводили нас дальше.

Я стоял, не в силах отвести взгляд от каменных ножей. В голове крутилась одна мысль: сколько же жизней принял этот алтарь? Сколько людей умерло здесь, на этом камне, под этими лезвиями, глядя в глаза вырезанных ягуаров?

— Идём, Барра, — позвал Кан Эк. — Выход близко.

Я кивнул и, пересилив себя, оторвал взгляд от алтаря. Мы двинулись дальше, в глубину пещеры, оставляя за спиной ягуаров, каменные ножи и древнюю кровь, что въелась в этот камень навсегда. Где-то впереди забрезжил слабый свет. Выход из пещеры должен привести нас прямо к Чикинцоту.

Мы стали красться по проходу, внимательно смотря по сторонам. Мне стало реально жутко. Нет, я не трус и видел многое в своей жизни, да и здесь успел повидать всякого. Но в этой пещере чувствовалось что-то первобытное и, не побоюсь этого слова, зловещее.

В стенах виднелись узкие отнорки и туннели, уходящие в непроглядную темноту. Ни у меня, ни у Кан Эка желания в них лезть не возникло. Кто знает, какие твари могут там обитать, и какие духи сторожат те проходы, куда не ступала нога человека сотни лет.

Минут через двадцать Кан Эк подвёл меня к выходу. Свет снаружи пробивался сквозь густую листву, закрывавшую отверстие пещеры. Индеец затаился у самого края, внимательно вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи. Внутри пещеры царила тишина и спокойствие, изредка прерываемое случайно упавшей каплей с потолка или шуршанием неведомых зверушек в глубине.

Я замер, стараясь дышать как можно тише. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставлял себя сохранять спокойствие. В такие моменты паника — самый страшный враг. Пробыв в ожидании минут пять, Кан Эк сделал знак двигаться вперёд и бесшумно выскользнул наружу. Я последовал за ним, стараясь ступать так же мягко, как он.

Свежий воздух ударил в лицо после спёртой атмосферы пещеры. Джунгли встретили нас привычным многоголосьем: крики обезьян, стрекот цикад, шорох листвы. Но что-то в этом звуковом фоне было не так. Какая-то фальшивая нота, неуловимая, но тревожная.

Мы двинулись вперёд, держась ближе к деревьям. До Чикинцота, по расчётам Кан Эка, оставалось не больше полукилометра. Уже можно было различить в просветах между стволами очертания хижин и дым от костров.

И тут всё рухнуло.

Мы не дошли до селения пару сотен метров, когда из-за густых зарослей, из-под корней огромных махагони, из-за стволов поваленных деревьев, вдруг поднялись фигуры. Они казались повсюду. Раскрашенные лица, чёрно-красные узоры на голых телах, копья и винтовки в руках. Индейцы крусоб окружали нас плотным кольцом, и уйти от этого кольца не было никакой возможности.

Я замер, не делая резких движений. Кан Эк стоял рядом, и я чувствовал, как напряглось его тело. Рука его медленно потянулась к ножу, но я едва заметно качнул головой. Безнадёга. Нас слишком мало, их слишком много. Если начнём стрелять, поляжем тут же, даже не успев никого убить.

Из круга вышел один индеец, высокий, с пучками перьев в длинных чёрных волосах и ожерельем из когтей ягуара на груди. Он смотрел на нас с холодным превосходством загнавшего добычу охотника. Глаза его блестели в полумраке джунглей, и в этом блеске читалась древняя, нечеловеческая жестокость.

— Т’ан Чульпан, — прошептал Кан Эк. — Жрец Говорящего Креста.

Индеец улыбнулся, обнажив подпиленные зубы.

— Мы ждали тебя, предатель, — сказал он на языке майя, обращаясь к Кан Эку. — И тебя, белый, — добавил он уже на ломаном испанском. — Вы долго шли. Мы могли убить вас в пещере, но там… — он сделал паузу и сплюнул сквозь зубы, — там не наше место. Там духи Ишканхи. А здесь — наше. Здесь Чак и Кими улыбаются нам.

Он взмахнул рукой, и индейцы сомкнулись вокруг нас, вырывая из рук оружие, связывая запястья сыромятными ремнями. Я не сопротивлялся. Бесполезно.

— Ты пожалеешь, что не убил нас в пещере, — сказал я, глядя прямо в глаза жрецу.

Тот рассмеялся сухим, каркающим смехом.

— О, нет, белый. Ты пожалеешь, что вышел оттуда живым. Великий Кими давно ждёт свежей крови. А у нас как раз праздник. Вы придётесь весьма кстати.

Нас потащили в сторону Чикинцота. Впереди замаячили хижины, костры, и в центре селения мы смогли заметить высокий деревянный крест, увитый гирляндами из цветов и, кажется, чего-то ещё, что я не хотел разглядывать слишком пристально.

Говорящий Крест.

Я взглянул на Кан Эка. Лицо индейца оставалось непроницаемым, но в глазах его горел тот самый огонь, который я видел у обречённых, но несломленных людей.

— Жди, Барра, — прошептал он, когда нас толкнули вперёд. — Всему своё время.

Я кивнул. Одно я знал точно: просто так я здесь не лягу. Если суждено умереть, то умру, забрав с собой столько этих тварей, сколько смогу, если получится…

Индейцы, окружив нас и отобрав оружие, повели в сторону селения, которое я теперь мог рассмотреть, что называется, вживую. Ничем особым эта деревушка из сотни домов похвастаться не могла, да и не хотела. Однако сейчас, когда страх и ненависть не застилали глаза, я смог разглядеть детали, которые раньше ускользнули от моего внимания.

Селение было спланировано по древнему принципу, уходящему корнями в глубь веков. Хижины, типичные для этих мест, располагались не как попало, а по спирали, расходящейся от центра. В центре этого людского муравейника возвышалась небольшая, очень древняя пирамида, сейчас очищенная от растительности и приведённая в относительный порядок. Её ступени, сложенные из грубо обработанного известняка, поднимались ярусами к плоской вершине. Казалось, сам воздух вокруг неё был пропитан столетиями.

Вокруг пирамиды концентрическими кругами жались друг к другу дома знати и жрецов. Они стояли на невысоких каменных платформах, чтобы защитить жилище от сырости в сезон дождей. Стены их сложены из тёсаного камня, скрепленного известковым раствором, и когда-то, возможно, покрыты яркой штукатуркой, от которой теперь остались лишь бледные, выцветшие пятна.

Крыши, высокие и остроконечные, были покрыты плотными снопами пальмовых листьев, надёжно защищая от тропических ливней. У этих домов отсутствовали двери, имелись лишь прямоугольные проёмы, занавешенные циновками или кусками грубой ткани. Рядом с некоторыми виднелись загоны для индеек, единственной домашней птицы, которую знали майя.

Чем дальше от центра, тем скромнее становились жилища. Хижины простых людей лепились на окраинах, почти вплотную к стене джунглей. Это были однокамерные строения из жердей, обмазанных глиной, с такими же пальмовыми крышами. Вокруг многих имелись небольшие, огороженные плетнём участки, где росли кусты перца, тыква и плодовые деревья.

Между хижинами вились утоптанные тропинки, а в центре, у подножия пирамиды, находилась небольшая мощёная камнем площадь. Там, прямо на камнях, я увидел несколько грубых зернотёрок, на которых женщины с раннего утра растирали кукурузу в тесто для лепёшек. Запах варёной кукурузы и дыма от очагов, которые часто устраивали в отдельных кухонных постройках, смешивался с сырым дыханием сельвы, создавая тот неповторимый и тяжёлый дух индейского поселения.

На плоской, словно срезанной вершине пирамиды, куда вели крутые ступени, был водружён большой деревянный крест, вырезанный из цельного ствола красного дерева, махагони. Он резко контрастировал с древними камнями, как зловещий символ новой веры, привитой на старый корень. На кресте имелись крепления для фиксации тела: кожаные ремни на перекладинах и странные металлические скобы, поблёскивающие в последних лучах заходящего солнца. Судя по всему, индейцы практиковали здесь казни в духе распятия Иисуса Христа.

Что ж, ожидаемо. После всего, что я слышал о крусоб, после рассказов Кан Эка и пыток, через которые прошёл Пончо, я готов ко всему. Но одно дело знать умом, и совсем другое — видеть это собственными глазами.

Нас поймали, когда солнце уже сильно склонилось к линии горизонта, а когда мы подошли к селению, уже начало смеркаться. Сумерки в тропиках наступают быстро: ещё минуту назад был день, и вот уже фиолетовая темнота выползает из-под каждого куста, из каждой расщелины.

Меня не били, удовлетворившись только тем, что связали руки сыромятным ремнём, позволяя крутить головой в разные стороны и рассматривать всё вокруг. Конвоиры вели себя со мной почти равнодушно, видимо, белый пленник являлся для них привычным зрелищем. А вот Кан Эка били, и не раз, наслаждаясь своей властью. Но били рядовые воины, и скорее исподтишка, когда Т’ан Чульпан, жрец, не смотрел на нас, идя впереди.

Я видел, как индеец из племени Ишканхи стискивал зубы от каждого удара, но не издавал ни звука. Только желваки ходили на скулах, да глаза становились всё темнее и злее.

У самого основания пирамиды, в свете факелов, я разглядел нечто, отчего кровь застыла в жилах. Там стоял каменный алтарь, точь-в-точь такой же, как в пещере ягуаров, только меньше. И на нём, воткнутые в щели между камнями, торчали обсидиановые ножи. Некоторые были старыми, потускневшими, другие — свежими, поблёскивающими в свете огня. А вокруг алтаря, на земле, чернели пятна. Я не сразу понял, что это, но запах подсказал: кровь. Много крови, въевшейся в землю, смешанной с пеплом и грязью.

Возле алтаря стояла толпа людей, терпеливо дожидаясь, когда нас подведут к нему.

— Стойте, — приказал Т’ан Чульпан, и конвоиры остановили нас в двух шагах от алтаря.

Жрец подошёл к нам, внимательно оглядел сначала Кан Эка, потом меня. В его глазах плясали отблески факелов, и мне показалось, что я вижу в них не просто жестокость, а настоящее безумие, которое бывает у фанатиков, искренне верящих в свою божественную миссию.

— Завтра, — произнёс он торжественно, обращаясь к толпе. — Завтра на рассвете Кими получит своих гостей. Предатель и белый гачупин встретятся с Богами.

Толпа взревела. Женщины завизжали, мужчины заулюлюкали, потрясая копьями и винтовками.

— А пока, — Т’ан Чульпан повысил голос, перекрывая шум, — пока они подождут своей участи в священной яме.

Нас подхватили и потащили куда-то в сторону, мимо алтаря, мимо пирамиды, к тёмному провалу в земле, прикрытому решёткой из толстых жердей. Я успел заметить, как Кан Эк перехватил мой взгляд и чуть заметно кивнул. В этом кивке читалось что-то, надежда? Или просто прощание?

Решётку подняли, и нас столкнули вниз.

Я полетел в темноту, больно ударившись плечом о каменный выступ, и приземлился на что-то мягкое и склизкое. Рядом с глухим стуком упал Кан Эк.

Решётка с грохотом захлопнулась, отсекая нас от мира живых.

В яме стояла темнота, хоть глаз выколи. Воняло гнилью, мочой и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, запахом смерти.

— Кан Эк? — позвал я шёпотом.

— Я здесь, Барра, — отозвался индеец из темноты. — Ты цел?

— Вроде да. Что теперь?

— Теперь ждать и готовиться.

— К чему готовиться?

В темноте послышался смешок, невесёлый, злой.

— К тому, Барра, что завтра мы либо умрём, либо убьём их всех. Я выбираю второе. А ты?

Я ощупал свои связанные руки, попробовал натянуть ремень. Кожа слегка поддалась, но не порвалась. Время ещё есть.

— Я с тобой, Кан Эк. Только придумай как.

— Придумаю, — пообещал индеец. — Не зря же алюксы провели нас через пещеру.

Я не стал спрашивать, при чём тут духи. В этой тьме, в этой вони, под рёв фанатичной толпы наверху я был готов поверить во что угодно. Лишь бы выбраться. Лишь бы увидеть солнце. Лишь бы заставить этих ублюдков заплатить за всё.

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Завтра ждет долгий день. Возможно, последний в моей жизни. Но умирать я не собирался.

Пабло Эррера, получив задаток и уяснив, кого именно нужно устранить, рьяно принялся за дело, желая быстро подзаработать денег. Эрнесто де ла Барра, свой искомый объект, он нашёл не сразу, так как тот длительное время отсутствовал, находясь в джунглях, что изрядно удивило Пабло. Если всё правда, о чём рассказывал ему журналист, то подобные сеньоры не утруждают себя самонадеянными и рисковыми рейдами.

Однако всё оказалось именно так. Дон де ла Барра действительно ушёл в джунгли, а когда вернулся с половиной своего отряда, фактически вытянув их на себе, то о нём заговорил весь лагерь. Пабло без труда нашёл, где он живёт, и стал следить, выжидая подходящего случая, чтобы напасть и прикончить его.

Вскоре такой случай представился. Неугомонный и ничего не подозревающий сеньор вновь вознамерился уйти в джунгли с разведывательной целью, о чём Пабло узнал совершенно случайно, подслушав разговоры его людей. Это, как ему показалось, даст возможность пристрелить его в джунглях, ведь они пойдут всего лишь вдвоём с каким-то индейцем.

Ещё раз подивившись безбашенности юного сеньора, Пабло стал готовиться к походу за головой де ла Барра. Он собрался в путь, надеясь пристрелить цель на второй день. Джунгли Пабло изучил и не боялся. Он действительно многое знал и был хорошим следопытом от рождения, но навык свой использовал редко и неохотно, предпочитая командовать другими, а не лезть в зелёный ад.

Однако, увязавшись за двоими авантюристами, он так и не смог выбрать время и место, чтобы подстрелить де ла Барра и остаться при этом в живых. Слишком осторожными и опытными оказались оба. Поэтому он решил выждать и увязался за ними уже чисто из любопытства, так как слишком далеко ушёл от военного лагеря. Он зашёл за ними в пещеру, хоть его и трясло немного от увиденного, и также вышел вслед за жертвой, только немного повременив, отчего его и не поймали вместе с ними.

Он увидел, как индейцы окружили и взяли обоих разведчиков, как повели их в сторону селения, чтобы пытать и казнить. Тут уж не позавидуешь обоим: что индейцу, что сеньору. Но зато задача убийства сеньора решалась сама собой. Однако в этом плане существовала одна проблема: ему нужно принести доказательство убийства. Для этого требовалось выкрасть что-то из личных вещей сеньора, например, его револьвер, или отрезать от его головы уши, или ещё сделать то, что послужит неопровержимым доказательством смерти Эрнесто де ла Барра.

Задумавшись и дождавшись темноты, Пабло стал осторожно подкрадываться к селению. Он двигался медленно, используя каждый куст, каждую тень, каждую складку местности. Благополучно миновав все посты, он оказался недалеко от ямы, в которую поместили обоих пленников. Где-то рядом, в центре селения, горели костры, слышались пьяные выкрики индейцев, праздновавших удачный захват чужаков.

Пабло затаился в густых зарослях, метрах в тридцати от ямы, наблюдая за охраной. Охранников оказалось двое, они сидели у костерка, лениво перебрасываясь словами и изредка поглядывая в сторону решётки. Один из них, молодой и нервный, то и дело вскидывал голову на каждый шорох. Второй, постарше, дремал, привалившись спиной к дереву.

Пабло прикинул свои шансы. Убить двоих без шума — задача выполнимая, но рискованная. Если один вскрикнет, поднимется тревога, и тогда не видать ему не только доказательств, но и собственной шкуры. Лучше подождать. Рано или поздно такая возможность обязательно представится.

Он ждал около часа. Костёр догорал, охранники всё чаще клевали носом, и тут судьба подкинула ему шанс. Тот, что помоложе, встал, потянулся и, бросив взгляд в сторону кустов, направился прямо в заросли. Видимо, приспичило по нужде.

Пабло замер, превратившись в часть ночи. Индеец прошёл в трёх шагах от него, остановился, расстегнул набедренную повязку… Дальше Пабло действовал быстро и безжалостно. Одним прыжком он настиг индейца, зажал рот ладонью и полоснул ножом по горлу. Тело обмякло, и Пабло осторожно опустил его на землю, стараясь не шуметь.

Он вытер нож о траву и прислушался. Второй охранник не шевелился, только сонно посапывал у костра, но это могло оказаться обманом. Индейцы умели спать вполглаза. Пабло мог прикончить и его, но решил не рисковать. Вместо этого он подобрался ближе к яме и заглянул в неё.

Внизу было темно, хоть глаз выколи. Лишь изредка доносилось дыхание пленников. Пабло вытащил из-за пазухи небольшой свёрток — запасной нож, который специально прихватил с собой. Не обсидиановый, конечно, обычный, стальной, остро отточенный. Он взял и бросил его вниз, стараясь, чтобы тот упал не слишком далеко от пленников.

Звякнул металл, и в яме послышалось движение.

— Тихо, — прошептал Пабло в темноту, рискуя быть услышанным. Он не знал, поймут ли его внизу, но надеялся, что индеец сообразит. — Там нож. Выбирайтесь сами. Мне нужно кое-что забрать.

Он отполз назад, вновь прячась в зарослях, теперь оставалось только ждать. И если пленникам удастся выбраться, в суматохе он сможет убить де ла Барра и отрезать ему голову, или удастся найти того, кто носит его револьвер и забрать его себе. В любом случае, придётся потерпеть ради денег, а ещё он расскажет об этом селении самому полковнику и получит от него не только статус ценного проводника, но и сержантскую должность, а там, чем духи не шутят, может и офицером стать… Раз уж такая удача плывёт ему в самые руки, главное — не упустить её и остаться в живых.

А пока нужно создать ещё больше шума. Пабло достал кремень и трут, которые всегда носил с собой, и крадучись направился к крайним хижинам, что стояли на отшибе. Там, в тени, он быстро раздул огонёк и поджёг сухую пальмовую крышу.

Пламя занялось мгновенно, затрещало, взметнулось ввысь, освещая всё вокруг зловещим оранжевым светом.

— Пожар! — заорал кто-то из индейцев.

Началась паника. Люди выскакивали из хижин, хватали вёдра, метались в поисках воды. А в этой суматохе, в этом крике и беготне двое пленников получили шанс, о котором даже не могли мечтать.

В темноте ямы вдруг звякнул металл после того, как сверху что-то упало, а вслед за этим послышался тихий шёпот на испанском.

— Там нож. Выбирайтесь сами. Мне нужно кое-что забрать.

Кан Эк нащупал рукой холодный предмет и замер. Нож. Настоящий стальной нож, остро отточенный, с деревянной рукояткой.

— Барра, — прошептал он, — кто-то бросил нож.

— Кто?

— Не знаю. Это духи алюксов вновь пришли к нам на помощь.

— Я не верю в духов.

— Ты можешь не верить, но я держу в руках нож, настоящий нож, а не палку.

Я не успел ответить. Сверху донеслись крики, топот, а через минуту небо над нами окрасилось оранжевым светом.

— Пожар, — выдохнул я, — там пожар.

Кан Эк уже резал ремни на моих руках, потом на своих. Сыромятная кожа поддалась с трудом, но лезвие оказалось очень острым, и через минуту мы были свободны.

— Что за чертовщина? — прошептал я, массируя затёкшие запястья. — Кто бросил нож? Кто устроил пожар?

— Потом спросим, — отрезал Кан Эк, — помоги мне.

Решётка над ямой оказалась тяжёлой, но не запертой. Мы прислушались. Сверху доносились крики, треск огня, топот бегущих ног. Индейцы метались между хижинами, пытаясь сбить пламя, которое уже перекинулось на соседние крыши.

— Сейчас, — сказал Кан Эк и, подпрыгнув, ухватился за решётку и одним рывком сдвинул её на край ямы.

Я подсадил его, и он ловко подтянулся, выглянул наружу. Через мгновение его рука показалась сверху.

— Давай!

Я подпрыгнул, ухватился за его руку и через секунду уже лежал рядом с ним на краю ямы, жадно хватая ртом воздух. Вокруг творился настоящий хаос. Половина деревни полыхала, люди бегали с деревянными и кожаными вёдрами, женщины кричали, дети плакали. В этом аду никто не обращал внимания на двух грязных, оборванных пленников, только что выбравшихся из ямы.

— Оружие, — прошипел Кан Эк. — Нам нужно оружие.

Из-за нашей одежды, которую не сняли, нас практически не было видно в темноте, а вот мы всё видели. Я заметил индейца, пробегавшего мимо с винтовкой в руках. Перехватил его взгляд, но поздно, он уже проскочил. Зато у костра, где ещё недавно сидели охранники, валялся брошенный в суматохе мачете. Я рванул к нему, схватил тяжёлое лезвие, и в этот момент откуда-то выскочил индеец с копьём.

Он замер на секунду, увидев меня, и этой секунды хватило. Я рубанул мачете наискосок, целясь в шею. Индеец захрипел, выронил копьё и рухнул на землю. Я подхватил его оружие и бросил Кан Эку.

— Держи!

Кан Эк поймал копьё на лету, и мы рванули дальше, пробираясь между хижинами, уворачиваясь от обезумевших людей. Где-то позади уже слышались крики, нас хватились.

— Туда! — крикнул он, указывая в сторону, где за хижинами темнела стена джунглей.

Мы побежали, петляя между горящими домами. Путь преградили двое воинов с винтовками. Они заметили нас, закричали, вскинули оружие. Я метнулся в сторону, уходя с линии огня, Кан Эк пригнулся и метнул копьё. Одного индейца сбило с ног, второй выстрелил, но пуля просвистела мимо. Я рубанул мачете, и воин захрипел, оседая на землю. Подобрав их винтовки и патронташи, мы побежали дальше.

Из-за хижин выскочили ещё трое. Я увернулся от копья, Кан Эк сцепился с одним из индейцев врукопашную. Я выстрели во второго, развернулся к третьему, и в этот момент пуля чиркнула меня по боку, разорвав рубаху и кожу. Боль обожгла, но я не остановился, добил противника мачете и подхватил Кан Эка.

— Быстрее! — крикнул я, зажимая рукой кровоточащую рану.

Мы прорывались к окраине, оставляя за собой трупы. Крики погони звучали всё ближе.

— К пещере! — крикнул Кан Эк. — Только там мы сможем отбиться!

Мы бежали, петляя между стволами, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючие кусты. Индейцы гнались за нами, стреляли, но в темноте и в дыму пули летели мимо. Кажется, нам опять повезло.

Пабло Эррера затаился за грудой тюков у крайней хижины, наблюдая за происходящим и высматривая пленников. Он решил подождать ещё немного, и если не увидит их, то побежит прямо к пещере, чтобы перехватить их там. И тут он внезапно увидел жреца Т’ан Чульпана. Тот выскочил из горящей хижины, кашляя от дыма, и в руках у него лежал винчестер, тот самый, явно принадлежавший сеньору.

В голове Пабло мгновенно созрел план. Винчестер даже лучше, чем револьвер. Идеальное доказательство, а де ла Барра он убьёт чуть позже. Он бесшумно двинулся за жрецом, выжидая удобный момент. Тот на время остался один, так как оторвался от основной массы, спасаясь от огня. Пабло настиг его у старого разлапистого дерева, возле одной из хижин.

Он широко размахнулся и метнул нож, жрец даже вскрикнуть не успел. Пабло подбежал, перевернул мёртвое тело и выдернул винчестер из мёртвых рук. Но радоваться долго ему не пришлось. Из-за ближайшей хижины вынырнули трое индейцев. Они увидели тело жреца, рядом Пабло с винтовкой в руках, и заорали, поднимая тревогу.

Пабло выстрелил раз, другой. Один индеец упал, двое метнулись в стороны, продолжая кричать. Пули засвистели в ответ, и Пабло почувствовал удар в плечо, которое почти сразу же стало неметь.

— Чёрт! — выругался он и бросился бежать, прижимая одной рукой к груди драгоценный винчестер.

Он петлял между хижинами, уходя от погони, но силы таяли с каждой минутой. Кровь сочилась, заливая рубаху, индейцы не отставали, их крики звучали то ближе, то дальше. Пабло вырвался на окраину селения, туда, где хижины кончались и простирались джунгли, и где начиналась тропа, ведущая в сторону пещеры, он заспешил в ту сторону, стараясь не попасться на глаза индейцам.

Успешно заскочив в джунгли, он быстро пошёл по еле заметной тропе, надеясь, что его никто не заметит, но сил оставалось всё меньше, и он решил передохнуть, прислонившись к одному из высоких деревьев. И тут он увидел их. Две фигуры, прорывающиеся с боем через последние постройки. Де ла Барра и его индеец.

Пабло замер на мгновение. Бежать дальше? Спрятаться? Но погоня дышала в спину, а силы на исходе, и тут его осенило. Он расскажет, что это он помог им, а они из благодарности помогут ему, а когда они смогут вырваться из зелёных джунглей, он в последнюю ночь убьёт обоих. Заберет их вещи, оружие, а отрезанную голову Эрнесто предъявит в качестве доказательства журналисту, заработав деньги. Решено, так он и поступит, и он шагнул вперёд, выходя на открытое пространство прямо перед беглецами.

Мы вырвались на окраину, когда перед нами неожиданно возник человек. Грязный, окровавленный, с винтовкой в руках. С моим винчестером в руках. Я занёс мачете для удара, но человек не нападал. Он стоял, тяжело дыша, и протягивал винтовку вперёд, словно предлагая.

— Забирай, сеньор! — крикнул он, косясь назад, откуда уже доносились крики погони.

Я выхватил у него винчестер, повесил за спину. Сзади слышались крики индейцев.

— Давай! А теперь, вперёд, к пещере! — сказал я.

Мы рванули втроём, врываясь в спасительную темноту джунглей. Незнакомец спотыкался, зажимая рукой кровоточащий бок, но держался, перебирая ногами из последних сил. Бежали, петляя между деревьями, пока впереди не замаячил тёмный провал. Влетели внутрь, пробежали вглубь и остановились, падая на каменный пол. Передохнув буквально минуту, пошли дальше, уже не старясь бежать, а просто быстрым шагом.

В пещере было прохладно и сыро. Мы прошли ещё метров двадцать вглубь, пока не оказались в большом зале, где снова увидели алтарь с каменными ножами и нарисованных ягуаров на стенах.

— Здесь, — тяжело дыша, сказал Кан Эк. — Здесь духи Ишканхи. Сюда они не сунутся.

Мы остановились, прислушиваясь. От входа доносились крики индейцев, но никто не решался войти. Они топтались снаружи, горланили, стреляли в темноту, но внутрь не лезли.

— Боятся, — усмехнулся Кан Эк, падая на каменный пол. — Духов боятся.

Я опустился рядом с ним, прижимая руку к кровоточащему боку. Незнакомец сидел у стены, зажимая простреленное плечо, и тяжело дышал.

— Ты кто такой, чёрт тебя дери? — спросил я, глядя на метиса.

Тот поднял голову, облизал пересохшие губы.

— Пабло. Пабло Эррера, — тот, кто бросил вам нож. Тот, кто поджёг их хижины. И тот, кому теперь тоже нужно спасаться.

— Зачем ты это сделал?

— Хотел помочь вам спастись, а вышло вон как.

— Откуда ты взялся?

— Отбился от своего отряда, когда на нас напали индейцы, заблудился и вышел на это селение, затаился в джунглях. А потом увидел вас и решил помочь, чтобы вместе пробираться к своим.

— Понятно, но ты ведь и сам мог спастись, а с нами тяжелее это сделать?

— А какая разница? — криво усмехнулся Пабло. — Я спас вам жизнь. И винчестер ваш вернул. Может, сначала вытащим друг друга отсюда, а потом станем допрашивать?

Кан Эк подошёл ближе, вглядываясь в лицо метиса.

— Я видел тебя. Не помню, где, но видел.

— В военном лагере… — Пабло сплюнул кровь. — Так что, начнем перевязывать или дадите мне сдохнуть?

Я посмотрел на Кан Эка. Тот пожал плечами.

— Перевяжи его, — сказал я. — Потом разберёмся.

Рана в боку саднила, кровь текла сквозь пальцы.

— Кан Эк, у тебя есть чем перевязать?

Индеец молча указал на мою нижнюю рубаху, я кивнул, снял её и разорвал на длинные полосы, после чего Кан Эк начал перевязывать меня, потом Пабло. Раны оказались неглубокими, пули прошли по касательной, но крови потеряли мы прилично. Снаружи всё ещё кричали индейцы. Иногда кто-то из смельчаков забегал в пещеру, делал пару выстрелов наугад и выскакивал обратно. Но в темноту зала, где мы сидели, никто не совался.

— Долго мы здесь не просидим, — сказал я, когда перевязка была закончена. — Что дальше?

Кан Эк поднялся, подошёл к алтарю и опустился на колени, бормоча что-то на своём языке. Потом встал и уверенно сказал.

— Дальше есть путь. Через пещеру. Я знаю его. Алюксы показали мне сегодня, когда мы проходили.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил индеец. — Но выбора у нас нет.

Мы поднялись. Пабло, морщась от боли, встал рядом. В руке он сжимал револьвер. Я взял отданный мне винчестер, в котором осталось всего двенадцать патронов, Кан Эк держал однозарядную винтовку убитого индейца.

— Веди, — сказал я, — и если твои алюксы нас не подведут, я поставлю им алтарь в своей асьенде.

Впереди был ещё выход из пещеры. А за ним — долгая дорога назад. И куча вопросов к нашему новому, очень подозрительному попутчику. Знать бы точно, кто он⁈ Хотелось иметь союзника, а не случайного попутчика, но поживём — увидим, если сможем вырваться из этого зелёного ада. Впрочем, шанс на это имелся, хоть и ничтожно малый.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.