Брианна Стюарт проснулась от шума, доносящегося с первого этажа. Протерев глаза, она посмотрела на часы, расположившиеся на прикроватной тумбочке. Время показывало 8:00. Брианна приподнялась с кровати, потянулась, но пока решила не вставать. Подбив под себя мягкое одеяло, она повернулась на другой бок.

Она была убеждена: нельзя просыпаться сразу, иначе день пойдет насмарку. Ей требовалось полежать, прислушаться к дому и к себе, разложить мысли по полочкам. А забот было немало: собственный бизнес, к которому она шла много лет; семья – прекрасные двойняшки Кристина и Доминик, любящий, но требующий внимания муж. Управление компанией не подошло бы Брианне, если бы не ее характер. Порой жесткая, но справедливая, она построила дело с нуля: производство мебели из благородного дерева, полный цикл – от закупки сырья до последней полировки и отправки в магазины, большой штат работников, четкие регламенты, честные сроки. Ее любили, уважали и немного побаивались: знали, что с ней шутки плохи, но если Брианна что-то пообещала, она это выполнит. Родители бились над ее воспитанием, пытались сгладить угловатость, но она неизменно поступала вопреки – и не прогадала. Упрямство стало опорой, а привычка проверять каждую деталь – гарантом успеха. Сейчас ей тридцать четыре, она лежит в роскошной кровати в собственном поместье и может позволить себе несколько десятков минут тишины. Брианна не терпела мебели, сделанной кое-как: она требовала, чтобы ящики выдвигались мягко, чтобы кромка не резала пальцы, чтобы стык был ровным, как будто сама природа соединила между собой разные детали. Пожалуй, люди ей нравились такие же.

Чуть позже Брианна поднялась с кровати и опустила ноги на прохладный пол из каррарского мрамора. Сбросив шелковую ночнушку, она немного постояла в утренних лучах, уже успевших проникнуть в личную ванную комнату. Ей казалось, что солнце не просто касается кожи, а благодарит за изнуряющие тренировки, которые позволяют держать себя в форме. Холодный душ помог Брианне проснуться. Она собрала волосы в хвост, накинула легкий халат и не торопясь направилась к гардеробной.

Тем временем на первом этаже Кристина и Доминик вихрем пронеслись из кухни в гостиную. Их спор напоминал игру: кто достоин занять место рядом с Марией, а кому придется «наслаждаться» дорогой в школу на заднем сиденье.

– Я первая! – воскликнула Кристина, прижимая к груди рюкзак.

– А я собрал спортивную форму и не забыл бутсы, – парировал Доминик, стараясь казаться серьезным.

Мария с привычной мягкостью движений собирала детям обед, аккуратно раскладывая еду по небольшим контейнерам. Хруст свежих яблок, легкий аромат тоста и свежезаваренного чая создавали в кухне ощущение порядка, к которому все в доме привыкли. Утренний свет из широкого окна мягко подсвечивал ее руки.

– Если вы сейчас же не угомонитесь, я специально перепутаю ваши боксы. Представляете, какой смех поднимется, когда Доминик достанет из своего ранца бокс с розовыми пони, а Кристина – с мальчиковскими роботами. Ваши одноклассники это будут помнить до самого выпускного! – в шутливой форме пригрозила Мария, после чего детский спор утих.

– Опять они не слушаются… – спускаясь по лестнице, сказала Брианна. – Иногда мне кажется, что они вообще никого не хотят слышать, кроме себя. Может быть, их нужно отвести к врачу?

Кристина и Доминик, услышав, что у них, кажется, возникла какая-то проблема, почти одновременно метнулись к зеркалу. Их лица, сосредоточенные и слегка встревоженные, отражались в холодном стекле – каждый искал подтверждение собственной здоровости, надеясь избежать страшного визита к врачу.

Мария давно перестала готовить для Брианны завтрак: несколько раз она говорила, что еда уже ждет в столовой, но поняла – ритуалы Брианны неприкосновенны, и она никогда не откажется от импровизированного утреннего перекуса. Например, вчерашним бутербродом с ветчиной и сыром. Глядя на Марию, Брианна принялась за свой завтрак, который самостоятельно достала из холодильника. Мария же, почти что в ритме вальса, продолжила собирать детей в школу, наполняя их рюкзаки всем необходимым.

– Знаешь, Мария, мне кажется, пора их научить собираться самим. Не будешь же ты делать за них еще и уроки?

– Не переживайте, миссис Стюарт, за уроки я не возьму с вас отдельной платы. Разве что печеньем.

Брианна жевала свой бутерброд и мило улыбнулась Марии.

– Спасибо тебе за все, что ты для нас делаешь, – мягко прошептала Брианна.

– Крис, Дом, проверьте дневники. – Кристина щелкнула застежкой на портфеле, а Доминик изобразил воинское «есть».

Хозяйка дома наблюдала за идиллией: Мария у островка, дети проверяют содержимое портфелей – и, улыбнувшись, подумала, что именно ради таких кадров люди и начинают жить вместе.

Себастьян, отец семейства, появился в кухне с ноутбуком под мышкой, поправляя манжеты. Он бросил быстрый взгляд на наручные часы.

– Десять секунд на объятия, – объявил Себастьян.

Дети по очереди кинулись к нему, а потом к матери. Себастьян подошел к Брианне, нежно поцеловал в щеку, после чего вышел на улицу – впереди был долгий рабочий день, а после традиционная семейная поездка за город, чтобы зарядиться на всю следующую неделю. В выходные семья Стюартов привыкла оставаться дома в отличие от понедельника.

– Бегите, чемпионы. И без лишних подвигов на переменах, – сказала Брианна детям.

Мария подала им ланч-боксы и школьные пиджаки, поправила ремень Доминику и косичку Кристине.

– Ну, поехали, – тихо сказала Мария.

Дверь мягко щелкнула, а во дворе по очереди вздохнули, отходя от сна, два автомобильных мотора.

Прогуливаясь по своему поместью, Брианна наслаждалась утром и наступившей с отъездом детей тишиной: сад пах влажной травой и лавандой. Рабочие мысли мелькали, но не тревожили – скорее собирались в аккуратный список. Она знала, что ее помощница Аманда Лиамс уже подготовила все документы для отправки материала из Финляндии в Грей-Палмс: коммерческий инвойс, упаковочный лист, сертификаты происхождения, копии контрактов и приложений.

Аманда была одной из немногих, кому она по-настоящему доверяла рабочие вопросы: честная, рассудительная, с твердым голосом по телефону и редкой способностью хранить тайны – не демонстративно, а как естественную часть профессии. Именно поэтому ей поручали больше, чем остальным: закрывать сделки с партнерами, вести переписку, где самое важное правильно выдержать тон.

Брианна, минуя Лунный зал, где всегда было прохладно, направилась в свой кабинет – узкий, светлый, с высоким окном в сад, широким дубовым столом: синие папки с закладками, образцы оттенков лака на планках, пробник новой фурнитуры, список задач, нацарапанный простым карандашом. Лампу включать не пришлось – солнечного света было вполне достаточно.

Спустя пятнадцать минут все было собрано: волосы стянуты в аккуратный хвост, ноутбук и папки – в кожаной сумке, на кухонном островке записка для Марии с несколькими мелкими поручениям. Брианна проверила, закрыт ли сейф с документами, на ходу накинула легкое пальто в ожидании служебной машины.

Дорога до школы у Марии занимала около двадцати минут. Проводив детей, она скорее хотела вернуться в поместье, чтобы приступить к традиционному для понедельника делу – готовке особого блюда. Старшие Стюарты обожали этот день, потому что именно по понедельникам Мария готовила фирменную фейжоаду: фасоль, тушеная свинина, томатная паста, лук. Возвращаясь домой, они знали, что их ждет. Правда, подрастающее поколение не слишком любило такие изыски, поэтому для них Мария ставила на стол пирожки с треской, которые дети обожали есть холодными, а на десерт – португальский паштейш.

Мечась по кухне из стороны в сторону, Мария успевала готовить сразу три блюда. Она ловко вытаскивала из духовки румяные пирожки и тут же задвигала внутрь новый противень. На плите булькала фасоль, уходя в густоту, лук становился прозрачным и сладким, свинина источала терпкий теплый аромат. Все происходило так быстро, словно за спиной кто-то отсчитывал секунды до пушечного залпа.

Готовку прервал телефонный звонок. Мария вытерла руки полотенцем, подошла к телефону и сняла трубку:

– Поместье Стюартов, слушаю вас.

На другом конце молчали, но Мария чувствовала, что кто-то ее слушает. Она повторила чуть громче:

– Поместье Стюартов, я вас слушаю, говорите.

Ответа не последовало. Лишь глухой шум, похожий на дыхание. В этот момент лампочки на хрустальной люстре вспыхнули и начали мерцать, будто кто-то включил режим стробоскопа. Из глубины холодильной камеры донесся треск льда, таймер на духовке издал «дзынь» – как раз вовремя напоминая, что новая порция пирожков уже готова.

Мария прижала трубку плотнее к уху. Сквозь шорохи и помехи на другом конце линии кто-то, кажется, все же дышал. Звук накатывал ровно, словно волна, на несколько секунд застывающая на берегу.

– Алло, – сказала она тише, чем прежде. Где-то глубоко в аппарате трещало, как в старой пластинке.

Лампочки мигнули еще раз и успокоились. Шум в трубке стал тише. Мария выдохнула, повернулась к плите и проверила огонь под кастрюлей. Она вернула трубку к уху и произнесла:

– Если вам нужна Брианна, перезвоните позже. Ее нет дома, она в офисе.

Никакого ответа. Мария осторожно повесила трубку, задержав ее на полпути – словно давая шанс чужому голосу проявиться, – и отпустила. Она вернулась к плите и сняла кастрюлю с огня.

02.35. Мария, находясь в своей уютной спальне, готовилась к визиту в полицейский участок. Она небрежно собрала волнистые волосы в пучок, затянув их резинкой-спиралью, пригладила ладонью выбившиеся пряди, как будто этим жестом могла пригладить и собственные мысли. На прикроватной тумбе мерцала лампа, мягко выхватывая из полумрака знакомые вещи: раскрытую детективную книгу, серебристую заколку, маленький флакончик духов, чей едва уловимый запах жасмина смешивался с прохладной ночью.

Закончив с прической, Мария присела на край кровати. Ее взгляд остановился на семейном портрете Стюартов, висящем на стене: такими были украшены почти все комнаты в поместье. Ровная рамка, чистое стекло, отточенная композиция – и все же что-то в этом фото вдруг показалось ей странным, холодным, как легкое дуновение, которого не должно быть при закрытых окнах. Она не могла понять, что именно, и от этого ощущение только крепло, как еле слышная нота, которую нельзя заглушить.

Мария подалась вперед, ближе к завораживающему ее изображению. На холсте Брианна выглядела безупречно – спокойная, уверенная, счастливая. Взгляд прямой, плечи расправлены. Себастьян, стоящий рядом, источал ту же силу и надежность, что и в жизни: легкая улыбка, рука, уверенно обнимающая сына. Затем взгляд Марии перешел к детям – Кристине и Доминику. И именно здесь что-то заставило ее нахмуриться: как будто в середине прекрасной мелодии прозвучал фальшивый аккорд, едва заметный, но разрушающий хрупкую гармонию.

Она прищурилась и наклонилась еще сильнее, стараясь рассмотреть деталь, смутившую ее. Руки Себастьяна покоились на плечах Доминика, тяжелые и теплые, руки Брианны были небрежно засунуты в карманы ее строгих, но стильных брюк, и даже складки ткани говорили о привычной уверенности хозяйки дома. Но вот Кристина… Ее тонкие плечи, тонкая шея, светлые волосы, уложенные в аккуратный хвостик. И – чужие пальцы. Кто обнимал Кристину?

Мария увидела чужие руки – старческие, сухие, с проступающими венами, как тонкие корни деревьев под прозрачной водой. Кожа на костяшках словно была припорошена мукой, ногти узкие, чистые, но слишком бледные. Мария медленно потерла глаза, решив, что это просто усталость, и вновь посмотрела на портрет. Но нет – загадочные руки все так же обвивали Кристину, едва касаясь ткани платья, словно кто-то невидимый стоял рядом с семьей, навсегда вплетенный в безупречную работу фотографа.

Мария неспешно спустилась по деревянной, отполированной до блеска лестнице каштанового цвета. В прихожей Мария не теряла ни секунды: схватила поясную сумочку и ловким движением повесила ее на талию. Проверила молнию, щелкнула пряжкой – знакомые звуки придали уверенности. Затем накинула легкую джинсовую куртку, поправила воротник и, глубоко вздохнув, вышла на улицу, закрыв за собой дверь.

Заказать такси в приложении не получилось: слишком поздно, да и место не самое близкое. Благо Мария знала, что несколько одиноких таксистов, явно работающих сами на себя, всегда ожидают на парковке в отдалении от поместья.

Улица была освещена оранжевым, почти персиковым светом фонарей. Мягкие круги света разрезали темноту, и между ними пролегали бархатные островки тени. Вдыхая прохладный воздух, Мария уверенно направилась к стоянке, где отдыхают таксисты, посапывая в салонах, не особо надеясь на неожиданный ночной заказ, но все-таки пользуются случаем подзаработать. Сквозь деревья тянуло холодком, где-то далеко выла собака, но быстро умолкла. Тишина Грей-Палмс в столь поздний час показалась Марии почти романтичной: редкие окна светились, словно маяки, и казалось, что весь город на минуту перевел дыхание.

На стоянке она приметила одинокий «Форд» с шашкой на крыше. Кажется, водитель спал. На полпути к машине она резко остановилась. В глазах потемнело, голова закружилась, линия горизонта ушла в сторону. Мир на секунду сложился гармошкой. Мария попыталась привести себя в чувство – провела пальцами по вискам, закрыла глаза, сосчитала до трех, сделала глубокий вдох, но облегчения не наступило, как не наступает дождь над садом, готовым принять небесную влагу.

Спустя минуту зрение вернулось, но в ушах стоял назойливый звон, словно кто-то бесконечно бьет один за другим десятки бокалов. Поправив волосы, Мария огляделась в надежде увидеть хоть одну живую душу, способную помочь. Кроме водителя в такси, который спал, никого не было: лавка у ограды чернела пустотой, на пустыре шевелилась только трава. Она попробовала крикнуть, чтобы тот проснулся, но сон таксиста был слишком сладок и глубок, а ее голос, сорвавшись на шепот, вяз в оранжевом свете фонарей.

Паника начала брать верх. На миг Марии показалось, что все это – не по-настоящему. А вдруг она спит? Сонный паралич, хитрая игра усталого сознания? Она почти ощутила, как ее тело лежит неподвижно в постели, плечо вмято в подушку, а происходящее – лишь причудливое наваждение. Сейчас она проснется, спустится на кухню, распахнет холодильник, достанет бутылку холодной минералки, сделает несколько жадных глотков – и тревога растает, как сахар в горячей воде. Потом она поднимется наверх – тихо, чтобы ни одна ступень массивной лестницы не скрипнула, – заглянет к Кристине и Доминику, убедится, что дети спят, аккуратно прикроет двери, вернется в спальню и провалится в спокойный, безмятежный сон. Но нет – это реальность, все происходит здесь и сейчас, под бледной лунной тарелкой над Сан-Стрит. И ночь, казалось, прислушивается к каждому ее шагу.

Мария собрала остатки сил, сделала глубокий вдох и уже раскрыла рот, чтобы крикнуть водителю, как сквозь гул услышала:

– Мередит…

Она рефлекторно обернулась. Страх сковал ее – страх от понимания: после смерти матери, которую Мария похоронила пять лет назад, никто так к ней не обращался. Это имя из детства, из другой жизни, всегда звучало так, будто кто-то ласково разглаживает складку на сердце. Теперь оно резануло остро, как тонкая струна.

Обернувшись, она никого не увидела. Лишь пара бездомных собак слонялась между деревьями возле стоянки, нюхая землю и поднимая головы на каждый шорох. Листья на низких ветках дрожали от слабого ветра, будто повторяя чьи-то слова. Мария вглядывалась в тень, пытаясь выхватить фигуру, но улица оставалась пустой: водитель спал, луна светила, тишина натягивалась, как струна, готовая лопнуть от одного неверного движения. И снова:

– Мередит…

Теперь голос прозвучал громче и четче, ближе, чем прежде, как если бы говоривший стоял в шаге от нее. Значит, не послышалось. Мария коротко вскрикнула, звук тут же поглотила ночь. Никого. Сердце ударяло в грудь отчаянно и гулко. Холодные мурашки рассыпались по коже, как звездная пыль, оставляя за собой микроскопические следы.

Ее так трясло, что она закрыла уши ладонями, надеясь не услышать больше ни звука. Но и это не помогло – как не помогают плотные шторы, если окно распахнуто настежь. Сквозь звон пробилась фраза:

– Мередит, вернись в зал. Не иди туда. Вернись в Лунный зал. Зайди в дом, Мередит. Вернись в дом.

Мария сорвалась с места и бросилась к воротам поместья, на ходу шаря в сумочке в поисках пульта. Ногти цеплялись за подкладку, ключи звякнули и укололи ладонь. Нащупав небольшую пластину, она судорожно нажала кнопку, молясь, чтобы створки скорее разошлись. Металлический механизм сначала замялся, но затем ожил. Как только проем стал достаточно широким, Мария проскользнула во двор и влетела в дом.

Первым делом Мария методично обошла дом, закрывая все окна: на кухне, в гостиной, в Лунном зале, о котором упомянул голос. Высокие створки поддались, и лунная тропа на полу сжалась, похожая на нить. «Откуда голос знает про него?» – вопросы вспыхивали и тут же гасли: времени на ответы не было, и дом словно понимал это, вытягивая на ее пути ровные полосы света. Добежав до своей комнаты, Мария запрыгнула на кровать и, поджав ноги, крепко прижала колени к подбородку, вслушиваясь в собственное дыхание.

– Молодец, – произнес тот же таинственный голос.

Мария затаила дыхание. Дом, казалось, слушал вместе с ней. Где-то внизу едва слышно тикали часы – их ход теперь казался ритмом, который кто-то задает издалека. За стеной дрогнула ветка, царапнув стекло, как гусиное перо бумагу. Луна нарезала на полу прямоугольники света, и пыль в этих прямоугольниках плавала, как невесомая золотая рыбья чешуя. Мария не сразу поняла, что снова дышит – медленно, ровно, стараясь не спугнуть чье-то невидимое присутствие.

– Почему ты все время смотришь на меня так, будто это я во всем виновата?

Аманда тыкала вилкой в остывший скрэмбл и прожигала Седрика взглядом. Кухня их квартиры в центре Грей-Палмс была далеко не самой уютной: мраморная столешница, холодные стулья, уставшие цветы в вазе.

– Потому что виновата ты, – спокойно ответил Седрик. – Ты опять устроила сцену на улице. На тебя люди оборачивались.

– Мне плевать, кто оборачивался. Мне не плевать на то, что ты творишь, – сказала Аманда. – Ты перестал быть нормальным. Ночью уходишь, днем дергаешься, как будто тобой кто-то управляет. И да, твои «друзья» мне не нравятся.

Седрик положил вилку, аккуратно, на край тарелки, вытер губы салфеткой и посмотрел на нее так, словно сомневался, стоит ли вообще продолжать разговор.

– Тебе не нравится квартира? – спросил он тихо. – Вид из окна? Еда? Деньги? Подарки?

– Мне не нравишься ты, который приносит все это домой. – Аманда поднялась. – Мне не нравится твой взгляд. Он пустой. Как у тех, кто… – Она запнулась, посмотрела на его руки. – Ты пугаешь меня, Седрик.

– Любая женщина может испугаться собственной тени, – фыркнул он. – Прекрати драматизировать.

– «Собственной тени»? – Она усмехнулась и мотнула головой. – Твоя тень живет отдельно. И иногда она двигается, когда ты стоишь. Я все вижу.

Седрик отодвинул табурет. Подошел к окну. Город под ними просыпался: булочные распахивали двери, влажный асфальт блестел, маленькие старушки с палками для ходьбы переходили дорогу на красный. Он молчал.

– Хватит, – сказала Аманда глухо. – Я устала оправдываться перед собой, перед подругами. Ты не человек, Седрик.

Он обернулся. В глазах у него на миг промелькнул странный отсвет – как отражение от стекла, которого в комнате не было.

– Ты не знаешь, что говоришь, – произнес он ровно. – И не понимаешь, с кем споришь.

– С любимым раньше, – ответила она. – Сейчас – с чем-то, что притворяется моим мужчиной.

Седрик подошел ближе и положил руки ей на плечи.

– Сегодня вечером ужинаем в «Палмс Бистро». Я заказал стол. Ты любишь их тарта. Оденься красиво. Я хочу тебя радовать.

Аманда сбросила его руки.

– Ты думаешь, благодаря ужину я не смогу разинуть рта? – спросила она. – Думаешь, тартар сотрет из моей памяти то, что ты вчера сделал? Снова? Ты ударил меня.

– Ты сама довела до этого.

– Нет, Седрик, это ты меня доводишь.

Он шагнул вперед. Аманда отступила, уперлась в край стола. Он поднял руку – быстро, – и ладонь хлестнула ее по щеке. Звук был таким, будто ударили не по коже, а по дереву. Щека Аманды вспыхнула, в глазах потемнело на секунду.

– Одевайся, – сказал он. – Пошла вон отсюда.

Аманда молча схватила сумку с дивана, на ходу втащила в нее кардхолдер, телефон, помаду, не глядя проверила ключи. Руки дрожали так, что ремешок едва поддался. Она сунула ноги в кеды.

– Я не приду сюда, – еле выговорила она.

– Конечно, останешься жить в своем «Морнинг Смеллс», – ухмыльнулся Седрик. – Там тебя жалеют. Там ты – бедная, несчастная.

После паузы он добавил:

– Вернешься к ужину, – произнес он, не спрашивая, а утверждая.

Ручка послушно повернулась. Аманда открыла дверь и выскочила в коридор.

Лифт ехал долго. Аманда прижала ладонь к горящей щеке и пыталась дышать ровнее. Сердце било не в груди, а где-то в горле. В голове вспыхивали куски ссоры, его рывок, ее шаг назад. Лифт дернулся, двери разошлись. В квартире Седрик не двигался. Он смотрел на дверь, будто видел сквозь нее лестничную клетку, лифт, холл, улицу. Он вдохнул – слишком глубоко для обычного человека. Потом медленно разжал пальцы. На подушечках остались тонкие белые полосы – следы от ногтей, из-за слишком сильно сжатого кулака.

– Вернешься к ужину, – произнес он в пустоту, как обещание. – Ты всегда возвращаешься.

Он повернулся к окну. Город жил своей жизнью: дети смеялись на остановке, ожидая школьного автобуса. Потом взял телефон, посмотрел на экран и медленно набрал сообщение.

Мария не знала, сколько прошло времени с того момента, как она залезла в постель. Наверное, около часа или двух. В ночной тишине она продолжала думать о голосе, так странно и неожиданно возникшем у нее в голове. О голосе. Ей казалось, что кто-то находится рядом и наблюдает за ней, вот только вокруг не было никого.

– Ты в моей голове? – спросила Мария. В душе она надеялась, что никто ей не ответит, однако…

– Я везде.

И правда: голос звучал одновременно и в мыслях Марии, и где-то неподалеку, вблизи кровати, из-за шкафа, под потолком.

– Кто ты? Я сошла с ума? – тревожно спрашивала Мария, сильнее кутаясь в тяжелое одеяло из верблюжьей шерсти. Оно часто согревало ее зимними вечерами, но сегодня, увы, ее одолевал иной холод.

– Нет, ты не сошла с ума. Тебе не следует идти в участок. Доверься мне. – Мария вдруг поняла, что голос принадлежит женщине, но кому именно, не знала.

– Мамочка, это ты? – с надеждой спросила Мария.

– Нет, милая, я не твоя мама. Ты должна быть осторожнее. В городе тебя могут ждать проблемы, – повторил встревоженный голос. Откуда она знала про планы Марии? Давно ли она следит за ней? Мария поднялась с кровати и пересела на подоконник, на котором часто проводила время.

Стекло было прохладным, город за окном дышал ровно, как спящий. Окинув комнату с новой точки зрения, Мария вновь не увидела ничего подозрительного. Все больше разуверяясь в собственной вменяемости, она обратилась к голосу:

– Как тебя зовут?

– Рита, – ответила невидимая собеседница. – Мы должны встретиться. Купи билет на шестой трамвай и отправься до конечной. После поверни направо и пройди вдоль путей. Увидишь магазин, обойди его и поверни налево. Такси не бери. В конце улицы – кирпичный дом за большими воротами. Как только приблизишься – крикни мое имя. Я пойму, что это ты.

Мария слушала Риту так внимательно, насколько могла, запоминала повороты, рисуя карту прямо в голове. Как только та договорила, Мария снова задала вопрос, но голос не ответил. Где бы она ни была – в комнате или в голове, сейчас ее здесь не было.

Мария аккуратно вышла из комнаты. Почти по-детски испугавшись незнакомого голоса, она хотела успокоиться. А что может успокоить лучше молока с печеньем? Мария спустилась на кухню и залезла в тайник Брианны, сделанный специально во избежание ночных набегов Доминика и Кристины. Достала жестяную коробку, щелкнула крышкой, достала печенье. Молоко в стакане поблескивало, печенье мягко крошилось. Она ела, запивая молоком, и вдруг заплакала. Не от страха – от усталости. Что с ней творится? Сначала звонок Джекинса, теперь голос призрака. Может быть, это чья-то злая шутка? По крайней мере, Мария была уверена в одном – сегодня она не уснет. Но попытаться стоило.

Она вытерла ладонью глаза, поставила пустой стакан из-под молока в раковину и на секунду задумалась: не позвонить ли Брианне и Себастьяну? Пальцы сами потянулись к телефону, но Мария остановила себя. Сегодня они планировали уехать в соседний город после работы, забрав детей из школы, – так они время от времени делали, чтобы сохранять теплые семейные отношения: дорога, музыка, тихие разговоры в машине, ужин в гостиничном ресторане, смех двойняшек. Отрывать их от этого куска семейного счастья сейчас казалось неправильным. Она положила телефон рядом с коробкой печенья и осталась стоять у стола, прислушиваясь к ночи.

Дом дышал ровно. Что же делать? Отправиться к неизвестной женщине? Или поехать в участок, где каждый ответ на вопрос будут записывать в протокол, а каждую паузу – считать признанием? Мысли ходили по кругу, как стрелка старых часов над холодильником. Мария проверила, запомнила ли маршрут, продиктованный Ритой: шестой трамвай, конечная, направо вдоль путей, магазин, налево, кирпичный дом и большие ворота. Все звучало просто, почти буднично, но именно эта простота пугала сильнее всего. И вместе с тем голос Риты не был злым. В нем была торопливая забота. Если это ловушка, подумала Мария, зачем ей предупреждать?

Она подняла телефон, открыла контакты и замерла на имени Брианны. Представила, как та ответит сонно, как спросит, все ли в порядке, и как Марии придется выбирать слова, чтобы не напугать. Нет, сегодня лучше их не тревожить. Решено: сначала в участок, а затем, если сердце не откажет, на трамвай до той самой конечной. Две тропы, два ответа. Ночь длинная, и ее хватит на обе.

Проделав тот же путь, что и пару часов назад, Мария обнаружила стоящий желтый «Форд» и так же глубоко спящего в нем водителя. Она аккуратно, но уверенно постучала по стеклу. Водитель дернулся, потер лицо ладонью, нажал кнопку, и стекло, отделявшее его от новой клиентки, опустилось.

– Куда едем? – Голос хрипел от сна, но был доброжелательным.

– Полицейский участок Грей-Палмс. Чем быстрее, тем лучше.

– И что же вы натворили, – усмехнулся таксист, но в глазах у него мелькнула забота. – Надеюсь, ничего такого, из-за чего придется мыть сиденья.

– Обещаю, – ответила Мария и впервые за эту ночь слабо улыбнулась.

Они ехали по городу, оставляя позади элитный поселок, где жили чиновники, бизнесмены, актеры, певцы и другие представители высшего общества. Дома еще спали с зашторенными окнами, как люди с закрытыми веками. На пустых газонах серебрилась роса, поливочные системы шептали, будто город сам себя убаюкивал. Через десять миль желтый «Форд» уже скользил по центру, проезжая мимо ночных магазинов с неоновыми вывесками, закрытых торговых центров, школ и детских садов, утонувших в тишине. Витрины отражали машину, а рекламные щиты, выцветшие от солнца, жили своей жизнью. На перекрестках светились светофоры, меняя цвета для никого: зеленый гас, красный зажигался, желтый мигал. Пара ночных автобусов ползла пустыми аквариумами; в одном из них дремал кондуктор, прислонив лоб к стеклу. Где-то вдали жалобно протянула сирена, коротко и одиноко, и мгновенно стихла. На бульварах под деревьями шуршал ветер, собирая в кучки сухие листы афиш, на стенах перекрестков темнели граффити, а в арках дворов мерцали голые лампочки, похожие на лунные семечки. Переходы над рекой подсвечивались тускло-янтарным, в воде качались отражения мостов и фар редких машин.

Мария открыла сумку и достала беспроводные белые наушники. Разблокировала телефон, пролистала плейлист и, найдя нужный трек, прибавила громкость. Затем повернулась к окну. За стеклом проплывали фонари – мерцая, они то ли приветствовали Марию, то ли прощались с ней. На мокром асфальте каждый круг света расплывался золотым блюдцем; редкие капли, оставшиеся после вечернего дождя, катились навстречу, как крошечные кометы. В наушниках звучала Alanis Morissette. Водитель то и дело бросал на Марию быстрые взгляды, глядя на нее в зеркале заднего вида, хотел было завести разговор о погоде и пробках на рассвете, но, увидев выражение ее лица, передумал. Буквально через пять минут она расплатится с ним, захлопнет дверь «Форда» и начнет подниматься по ступеням полицейского участка – навстречу Питеру Джекинсу.

Она вышла из такси и заметила, как дверь участка распахнулась. Вышли двое полицейских, аккуратно сопровождающих мужчину. Мария не знала его. Ему было около пятидесяти, на лице проступали синеватые тени недосыпа, он что-то говорил, но разобрать слова было непросто. Поравнявшись с ними, Мария поняла, что речь идет о какой-то заварушке, в которую мужчина вляпался явно не по своей воле.

– Представляете, просто пропал! – вдруг крикнул мужчина, глядя Марии в глаза. – Я даже пальцем пошевельнуть не успел!

Мария, вновь напуганная, ускорила шаг и решила не оборачиваться. Войдя в участок, она выдохнула и направилась к стойке информации, за которой сидел сонный мужчина с густой бородой. На столе у него стоял бумажный стаканчик явно остывшего кофе и лежала раскрытая тетрадь с жирными линиями.

– Мне нужен Питер Джекинс, – сказала Мария.

Полицейский собрался с силами, протер глаза, лениво ответил:

– Четвертый кабинет, прямо по коридору и налево. Там табличка. Не заблудитесь.

В столь поздний (или уже ранний) час полицейский участок был полон людей, каждый со своей бедой. Женщина в желтом твидовом пиджаке, запятнанном кровью, сидела в углу и держала пакет со льдом у губ. Парень, осторожно опирающийся на трость, подписывал какое-то заявление, морщился на каждом слове. Двое полицейских, решивших перекусить хот-догами, о чем-то бурно спорили. По коридору глухо катил металлическую тележку дежурный техник. Через мгновение Мария уже стояла у дверей четвертого кабинета. Потянулась к ручке, но не решилась. Несколько секунд она просто смотрела на нее, глубоко дыша, словно собираясь нырнуть под воду.

– Девушка, вы будете заходить? Если нет, я вас арестую, – неожиданно пошутил из ниоткуда возникший полицейский с чашкой кофе в руке.

– Простите, я немного зависла, – ответила она и, к своему удивлению, улыбнулась. Полицейский приветливо кивнул, открыл дверь перед Марией, как бы приглашая ее войти первой.

Перед ней открылось просторное помещение с пятью столами, заваленными кипами бумаг и папок. На каждом стояли зеленые настольные лампы, покрытые тонким слоем пыли, и их матовые колпаки делали свет спокойным. Лишь один стол выделялся среди остальных – деревянный, отполированный до блеска, стоявший в центре комнаты, будто его специально поставили для нее. Напротив него в углу стоял старенький телевизор, не издававший звука, при этом крутящий музыкальные клипы.

– Ну и где твои манеры, Симонс? – раздался мужской голос, теплый и усталый одновременно. – Дверь распахнул, а стул за тебя кто подвинет?

Кажется, Мария не сразу различила мужчину в кабинете. Теперь, когда он заговорил, она поняла – это Питер Джекинс. Мария будто потеряла дар речи – внешность, спокойствие и та самая сила, которая не требует крика, производили сильное впечатление. Его густые каштановые волосы мягко блестели в свете настольной лампы, а ярко-голубые глаза казались почти нереальными – такими бывают глаза людей, привыкших смотреть в упор на беду и называть ее по имени. Легкая щетина придавала лицу мужественность, в голосе – уверенная, низкая нота. Руки – сильные, но удивительно аккуратные – лежали на столе ладонями вниз, будто он обещал себе не повышать голос и не спешить. «Я никогда не видела настолько красивых мужчин», – мелькнуло у нее в голове, и тут же стало неудобно за эту мысль.

– Вы заставили меня приехать посреди ночи, – сказала Мария, стараясь держать взгляд прямо. – Надеюсь, у вас веская причина.

Питер кивнул на соседний стул, и Симонс – молодой полицейский с внимательными темными глазами – молча пододвинул его к столу. Мария села. Джекинс откинулся в кресле, несколько секунд пролистывал бумаги, выбрал нужную папку – потертую, скрепленную в нескольких местах. На краю чернел штамп, но различить у Марии его не получилось.

– Надеюсь, вы успели хотя бы чуть-чуть поспать, Мария, – сказал он спокойнее, чем можно было ожидать, и придвинул к ней стакан с водой. – Разговор будет долгим… и, боюсь, не самым приятным.

Вафельным полотенцем Сильвия Кайменс аккуратно протирала поверхность стойки, затем стала сортировать оставшиеся картонные стаканчики, которые утром привез мистер Редбоун – водитель, работавший с кофейней «Морнинг Смеллс» четвертый год. Часы над входной дверью показывали 20:45: через пятнадцать минут табличку «Открыто» предстояло перевернуть, но Сильвия знала – в это время всегда набегает вторая волна посетителей.

Сильвии было двадцать три. Невысокая, с длинными русыми волосами, собранными в небрежный пучок, она обладала яркой внешностью: зеленые глаза с золотистым отливом, пухлые губы с крошечной родинкой на краю – все в ней было по-детски живым и естественным. На запястье красовалась небольшая татуировка IF GOD BE FOR YOU, придавая образу упрямства. Она верила, что кофе – живой. «Зерна требовательны, – повторяла она про себя, – перегрей – и все, прощай вкус». Достав с верхней полки бразильский сорт, Сильвия досыпала его в стеклянный графин – чтобы кофе получился крепкий, насыщенный, – протерла крышки вафельным полотенцем, чтобы не осталось отпечатков, и проверила сиропы. За окнами теплились вывески магазинчиков, дождь, обещанный синоптиками, так и не начался, а в кофейне пахло карамелью, молоком и кофе.

Для Сильвии каждый посетитель был почти родным: она знала их привычки, аллергии, любимые десерты и список новостей, к которым они обязательно вернутся через неделю. В дверях возникла Аманда Льюис. За темными очками пряталась потекшая тушь. В короткой юбке, напоминающей школьную форму, и белом облегающем топе со стразами на лямках она быстро пересекла зал и плюхнулась на высокий стул у барной стойки. Джинсовая сумка местного производства подрагивала на колене, молния заедала, и Аманда нервно дергала ее туда-сюда. Сильвия, вытирая высокий бокал для фраппучино, наклонила голову:

– Седрик?

– Ничего не говори, – хрипло отозвалась Аманда, продолжая рыться в сумке. – Этот олух снова ударил меня. Я не знаю, сколько еще это выдержу.

– Аманда, вам нужно разойтись, – спокойно, но твердо сказала Сильвия.

– Разойтись ради чего? Чтобы снова искать приключения? – Аманда коротко усмехнулась, нашла кардхолдер, вытащила карту. – Латте с дополнительным шотом. Если на карте хватит.

– Хватит, – ответила Сильвия и, отложив полотенце, начала готовить заказ. Машина зарычала, как болид перед стартом, и выдала густую струю крема; Сильвия добавила второй шот в латте, накрыла стаканчик крышкой, маркером вывела сердечко и поставила напиток перед Амандой.

– За счет заведения, – сказала она с мягкой улыбкой.

– Как думаешь, он придет? – тихо спросила Аманда, глядя куда-то мимо Сильвии. Та промолчала, поправила стопки крышек, убрала сиропы в линию. – Понимаешь, это уже не отношения, а привычка, – прошептала Аманда. – Такая, которая медленно портит жизнь. Но я его… – Дверь распахнулась, и Аманда не успела договорить.

Вошел Седрик – быстрый, дерганый, с налившимися злостью глазами.

– Ну что, играешь в молчанку? – бросил с порога. – Будешь разговаривать со мной или снова решишь, что лучше убежать?

– Седрик, – Аманда не поднимала глаз, – давай не будем. Мне хватило.

– Я тебе еще ничего не сказал! – сорвался он на крик. Несколько посетителей обернулись. Молодая пара у окна замерла над двумя капучино, мужчина в рабочей куртке перестал шуршать пакетом. Сильвия вышла из-за машины, бросила полотенце на стойку, наблюдая за происходящим.

– Седрик, – произнесла она ровно, – давай без сцен. Людям завтра вставать, а им уже сегодня нужна тишина.

– А мне плевать. – Он стукнул кулаком по стойке, обращаясь к Сильвии. – Что происходит, Аманда? Жаловаться пришла?

– Я… – начала она.

– Клуша, – процедил он. – Двух слов связать не можешь.

– Эй, дружище, – вмешался мужчина у ближайшего столика. Голос у него был спокойный, усталый, как у человека, который уже один раз сегодня разрулил чью-то беду. – Сделай шаг назад, ладно? Дай девушке воздух.

– Не лезь. – Седрик резко дернул подбородком.

– Никто не против разговора, – мужчина поднял ладони. – Только без крика и ругани.

В ответ Седрик сделал тот самый короткий, дурной шаг, когда плечи идут вперед, кулак каменеет, а воздух между двумя людьми становится плотным, как стекло. Аманда втянула воздух:

– Седрик, нет!

Кулак не долетел. Все произошло так буднично, что мозг отказался сразу принять. Будто кто-то щелкнул выключателем: контур куртки у Седрика побледнел, распался на тонкую пыль света, рука выцвела, лицо дернулось темным пятном и провалилось внутрь. Он исчез – без хлопка, без запаха, без тени; как капля кофе, впитавшаяся в полотенце Сильвии: была – и нет.

Пар из сопла кофемашины шел тонкой струйкой, тикали часы, в гуле вентиляции тонуло далекое радио из кухни. Мужчина с поднятыми ладонями застыл, его жест примирения теперь был обращен в пустоту. Девушка у окна прикрыла рот ладонью, будто собиралась крикнуть, но голос так и не родился. Сильвия стояла, прижимая к груди полотенце. Аманда медленно вытянула руку в пустоту там, где десять секунд назад стоял Седрик, потрогала воздух, как будто могла нащупать пропажу, и брови ее дрогнули.

– Он… – шепнула она, – он же был здесь.

– Я видела, – тихо сказала Сильвия. Голос почти не дрожал. Она на автомате выключила пар, опустила рычаг, поставила питчер в раковину и только потом позволила себе вдохнуть полной грудью.

Чудесное, но пугающее исчезновение Седрика видели все. Миссис Гейд, частая посетительница «Морнинг Смеллс» набожная особа, перекрестилась так быстро, как будто боялась, что жест не успеет сработать. Молодая пара у окна одновременно потянулась друг к другу руками и, соприкоснувшись пальцами, словно проверила – не исчезли ли и они. Мужчина с сединой повел плечом, будто пытался отряхнуться от произошедшего.

– Девочки, я… – проговорил он, и голос хрипнул, – я вызову полицию.

– Ричард, поторопитесь, – сказала Сильвия.

Он кивнул, достал телефон. Тон вызова показался слишком веселым и неуместным. Аманда сидела неподвижно, прижимая к ладоням горячий стакан с сердечком.

– Можно я… – она сглотнула, – я сяду вон там, подальше?

– Конечно, – Сильвия кивнула и подвинула ей воду.

Аманда встала, сделала шаг, другой, оглянулась на пустое место у стойки и вдруг резко обняла Сильвию – коротко, без слов, как обнимают поручень на ходу. Сильвия ответила тем же и отпустила. В кофейне опять зашуршали, кто-то неловко отодвинул стул. Постепенно все решили, что пора пойти домой, а полиция, думали они, как-нибудь разберется. Будучи одной из самых популярных кофеен Грей-Палмс, в которую заезжали по пути на работу даже те, кто жил не поблизости, «Морнинг Смеллс» еще никогда не знала такой тишины – ясной, как лезвие. Полицейские приехали спустя десять минут. Было решено поговорить о случившемся в участке.

– Брианна Стюарт, 1992 года рождения, переехала в Грей-Палмс пять лет назад из города Сент-Пол, штат Миннесота. Счастливая супруга, мать двоих детей, успешная бизнес-леди… – Джекинс на несколько секунд замолчал, пальцем постукивая по полям досье, после чего добавил, глядя на Марию: – Пропала несколько часов назад при таинственных обстоятельствах. – Тишина в кабинете стала плотнее, будто стены придвинулись на полшага. Лампа уронила на стол овал света.

Мария нахмурила брови, на лице проступило живое, почти детское недоумение.

– Простите, что вы имеете в виду? – Голос прозвучал глухо, но твердо. Питер проигнорировал вопрос. Его лицо, привычное к ночным сменам, оставалось каменным; он снова опустил глаза и стал молча разбирать бумаги, перекладывая их размеренными, задумчивыми движениями, как будто сам порядок папок должен был подсказать ответ.

– Мистер Джекинс, я прошу прощения, но я ничего не понимаю. Пожалуйста, объясните мне, что происходит, – наседала Мария, и было видно: ей трудно держать ровную интонацию. Джекинс молчал, но мышцы на скулах шевельнулись. Он отложил дело Брианны в сторону, вытянул другую папку, подцепил ногтем скрепку, вытащил один лист и, почти не моргая, прочел:

– Себастьян Стюарт, 1990 года рождения, город Оттава, Канада. Окончил 12 классов, поступил в Карлтонский университет на факультет инженерного дела и дизайна. После окончания университета переехал в Грей-Палмс, где когда-то жили его родители. Благодаря успешному бизнесу приобретает загородный особняк…

Питер поднял взгляд, пытаясь поймать в глазах Марии хоть намек на информацию, которую она скрывает. Взгляда хватило на паузу, и он, коротко вздохнув, закончил: – Пропал несколько часов назад при таинственных обстоятельствах. Мария слушала и будто отступала внутрь себя. Слова накладывались одно на другое, смысл то проступал, то расплывался, как надпись под дождем. В висках стучало; внутри поднималась тяжелая волна: страх, вина, злость – все сразу.

– Они планировали уехать в Вустворт, – сказала Мария, слишком быстро. – Так бывает. Семейный ритуал. Вам это знакомо?

– Мария, я понимаю, но… – Питер осторожно поднял ладонь, проигнорировав колкость Марии. – Сейчас уже утро. В отелях и гостиницах их нет – поверьте, в Вустворте не так много мест, где действительно остановились бы Стюарты. И если вам интересно, машина Себастьяна у нас на штрафстоянке, а водитель Брианны не забирал ее с работы, решив, что она уедет с мужем.

– Они иногда берут такси, если Себастьян устал. Или едет только Брианна с детьми, а он догоняет утром. Это же не преступление – пропасть на сутки.

– Не преступление, – кивнул он. – Но у нас есть…

– Откуда вы знаете, что они «пропали»? Может быть, откликнутся позже.

– По крайней мере, не со своих телефонов. Мобильный Брианны недоступен, а смартфон Себастьяна остался в машине. – Питер сделал паузу. – Мария, боюсь, что все не так, как вы себе представляете.

– Скажите прямо: что вы от меня хотите? Напугать? Поверьте, у вас получилось. И как насчет Кристины и Доминика? Что с ними? Где они? – Голос ее сорвался, но сила от этого не пропала.

– Послушайте… – Питер перевел взгляд на папку, затем снова на Марию. – Есть свидетели, которые…

– Свидетели чего? – Она подалась вперед. – Они видели их? Где? Когда?

– После школы… – Он не договорил: завибрировал телефон. Джекинс достал его и молча посмотрел на экран. – Симонс, включи звук на телевизоре, пятый канал. Информация дошла до новостников, черт их подери. Хотя чего стоило ожидать, не так уж много событий происходит в нашем городе.

Симонс, до этого молча стоявший у окна, взял пульт и прибавил громкость.

В кадре сидела темноволосая ведущая с собранной в тугой пучок прической; голос – четкий, уверенный, с едва заметной хрипотцой. Внизу – лента имен, сменяющих друг друга.

Картинка сменилась зернистой записью: зал супермаркета, тележки, кассы, солнечные зайчики на плитке; затем – провал, пустое место там, где миг назад стояли люди. Возвращение в студию.

Питер попросил Симонса выключить телевизор. Он посмотрел на Марию и сказал:

– Мы не знаем, связаны ли эти истории между собой. По предварительным данным, дети пропали отдельно от родителей – после школы, в другое время и, похоже, в другом месте.

Мария кивнула, сжала пальцы:

– Я понимаю.

– Важно другое, – продолжил Питер. – Мы не видим признаков, что кто-то целенаправленно бил именно по семье Стюартов. Нападения разрозненные. Это не их личный враг. Это плохо, потому что сложнее искать, но для вас и детей это может означать, что у нас есть поле для маневра. Тот, кто за этим стоит, точно должен был оставить следы. И мы найдем их.

Симонс негромко кашлянул и прочистив горло, произнес:

– Мы проверяем все локации. Школу, парковку, камеры по маршруту.

– Вы были в доме, когда исчезли Брианна и Себастьян? – спросил ее Питер.

– Да, – ответила Мария. – Я готовила, как обычно, по понедельникам.

– Что-то необычное? Звонки, чье-то присутствие?

– Нет, – уверенно, насколько могла, ответила Мария.

– Понятно, – коротко сказал Питер. – Мария, сейчас лучше поехать домой. Закройтесь. Не открывайте никому, кроме нас. Телефон держите под рукой. Если всплывет хоть что-то в голове – сразу звоните.

– Спасибо, – сказала Мария.

– Еще момент, – добавил Питер. – Я попрошу кого-нибудь из наших довезти вас, – предложил он.

– Я сама, – ответила Мария. – Мне нужно побыть одной.

– Тогда договоримся так, – четко произнес Питер. – Вы едете домой, закрываетесь, приводите мысли в порядок и, если что, звоните мне.

Усадьба Карла Гинца в городе Грей-Палмс была единственным местом одновременно для празднеств и для утешения перепуганного народа. Когда в город приходили дурные вести, сюда тянулись за светом и музыкой; когда случались свадьбы, юбилеи и победы на ярмарках, сюда же приходили плясать и восхищаться красотой архитектурной мысли. Приезжий астроном Карл Гинц, сам по происхождению австриец, построил свое поместье в отдаленной части города, на тихом пригорке, откуда было проще всего изучать звездное небо: лишь ровный ветер с равнины и темный купол ночи. По вечерам здесь пахло сухой травой и камнем, по утрам – сыростью и яблоками из старого сада. Особенно по осени, когда воздух становился хрустальным, а созвездия горели ярче, его башня-обсерватория вспыхивала стеклянным зрачком и, казалось, сама дышала небесным холодом. Крыша, покрытая темной черепицей, блестела, как чешуя; узкие щели бойниц ловили золотые полосы лунного света; глухие стены держали тепло, как печь, а в глубине сада журчал узкий ручей.

Особняк, скорее напоминающий средневековый замок, чем загородный дом для отдыха, притягивал внимание публики и был одним из главных поводов для страшных историй, которыми пугали детей, и бесконечных слухов, которыми взрослые развлекались за кружкой пива: будто стены слышат шаги тех, кто давно ушел, будто камни помнят имена всех жителей города, будто в подвале, рядом с прессом для винограда, прячут невиданной формы телескоп. Старики клялись, что видели в окнах прозрачные фигуры; мальчишки спорили, сумеют ли добежать до ворот в полночь; прачки шепотом обсуждали, как серебрит волосы Лунный зал.

Особое внимание Гинц уделил главному залу, в котором, как он задумывал, будут собираться многочисленные гости. Когда луна поднималась высоко, серебряный свет разливался по полу, перелезал через диваны, поднимался на фрески и зеркала – и все пространство словно начинало петь. Каменный пол отдавал прохладой, колонны держали потолок, расписанный легкими облаками, а высокие окна тянулись к ночи, как руки. Карл был убежден, что лунный свет, вопреки суевериям, отгоняет злых духов и не даст им пробраться в его поместье. Он любил повторять простую фразу: «Солнце оставляет тени, луна – нет», и всякий раз при этих словах становился спокойнее. В углах зала стояли тяжелые кресла, на стенах висели карты неба, на столиках – ящики с линзами и микрометрами. В боковых нишах ждали своего часа свечи; за ширмой, обтянутой зеленым сукном, прятался переносной окуляр.

Гинц был одинок. В силу своей занятости и характера он не мог и не хотел обзаводиться семьей. Все свое время с раннего детства Карл отдавал учебе и астрономии, зная, что будет заниматься этим, пока держат руки. Он вел дневники наблюдений, чертил карты, полировал линзы до молочного блеска и мог часами сидеть неподвижно, прислушиваясь к тишине, будто та содержит формулу движения планет. Его утро начиналось с вычислений и крепкого чая, вечер – с чистки зеркала и короткой прогулки вокруг башни. Он записывал простые вещи: «Ветер юго-западный, Юпитер ярок». Он ценил порядок и любил ясность. Парадоксально, но Гинц был популярен среди женского общества. Любая уважающая себя дама мечтала отдаться Карлу. В светских гостиных его называли ледяным ангелом, и это только подстегивало азарт прекрасного пола. Он же держал дистанцию. Карл считал, что постельные утехи нецелесообразны и мешают жить. Он однажды записал в блокноте: «Любовь крадет человека у самого себя». Взамен он хранил любовь иную – к звездам, к упрямой механике небес, к кометам, что раз в жизни проходят над головами и больше не возвращаются. Эта любовь, думал Карл, чиста и неподкупна: не предаст, не разобьется, не уйдет к другому. Он мог долго говорить о темных пятнах на Солнце, о зимнем треугольнике, о белесом тумане Млечного Пути. Он дорожил своими инструментами и еще больше – тишиной.

Красавец тридцати семи лет, невысокого роста, с черными кудрями, которые при свете дня отливались коричневым, он умел сам управляться с домом и хозяйством. Тонкие пальцы с уверенной моторикой одинаково ловко держали окуляр, нож, перо. Он не любил лишних украшений и все же носил одно – серебряное кольцо с лунным камнем, отливавшее огнем в полнолуние.

4 июня 1850 года Карл Гинц разослал приглашения, а многих предупредил лично, на званый ужин в своем поместье. Этот день он полностью посвятил приготовлению блюд. Он велел разжечь обе печи, поставил на медленный огонь суп, вывесил на террасе травы, продув дверь сквозняком. На кухне помогал лишь нанятый на праздник ученик-поваренок, но главные блюда Карл делал сам: так было спокойнее. К полудню дом пах миндалем и выпечкой; к вечеру – вином, розмарином и жареной дичью. Он проверил столовый серебряный набор, пересчитал бокалы, сменил одну скатерть, которая ему показалась слишком грубой, и велел подать воду в больших кувшинах с лимоном. На вечернем столе, покрытом белейшими скатертями, привезенными Карлом из Тосканы, гостей ожидали слоеные пироги с мясной и вишневой начинкой, десерты, посыпанные миндальной стружкой, пирожки с абрикосовым вареньем, румяные оладьи; рядом послушно доходил суп из краба с бататом, стручковой фасолью и мидиями; в медном сотейнике томилось жаркое из фазана и картофеля; на длинном блюде лежала осетрина в винной заправке с тонкими ломтиками лимона. Хлеб уже остыл, вино дышало, масло поблескивало в блюдцах. Чтобы совладать с непростыми рецептами, Карл раскрыл доставшуюся по наследству материнскую поваренную книгу с истертыми краями и карандашными пометами: «Не перебарщивай с солью», «Дай рыбе дышать», «Не бойся сахара». Он правило за правилом сверял с памятью. Гинц любил ощущение чистой кухни перед приходом гостей, когда каждое блюдо на своем месте и все готово.

Время неумолимо близилось к началу ужина, и с улицы уже были слышны голоса первых гостей, скрип каретных колес и осторожный смех. Кавалеры вели под руки своих дам, бережно придерживая подолы платьев; вежливость была густой, как сливки, и комплименты тянулись липко, словно патока. Лакеи разжигали фонари, мальчишка бегал по гравию, указывая, где поставить экипажи. Войдя во двор, каждый гость невольно останавливался: фасад, подсвеченный ранней луной и лампами, казался декорацией к опере. Ступени были широкие, перила гладкие, двери тяжелые, но послушные. Поднимаясь по мощным лестницам, дамы встречали нагловатую, но неизменно теплую улыбку виновника торжества, и каждая получала от Карла поцелуй в руку. Ревнивые кавалеры прерывали церемонию крепким рукопожатием, будто ставили подпись под видимой границей дозволенного. Никто не присаживался за стол без приглашения – слишком было заметно, что хозяин любит порядок. Все стояли полукругом и ждали его слова, слушали, как дышит зал.

– Какой чудесный дом, Карл, – первой нарушила тишину Фелисити Крудж, жена владельца главной городской оранжереи Амадеуса Круджа. – Неужели вы все сделали собственными руками? – Она была знаменита легкой походкой, громким смехом и привычкой смотреть прямо – так, что собеседник забывал, о чем хотел сказать. Откровенно любимая многими мужчинами Грей-Палмс, она каким-то образом удерживала безупречную репутацию в глазах старших. Ей, как и другим, хотелось завладеть вниманием Карла, но он упорно не встречался с ней взглядом, особенно теперь, когда рядом стоял Амадеус, человек с тяжелой рукой и быстрой ревностью.

– Да, миссис Крудж, – мягко ответил Карл, – своими руками. Он чуть наклонил голову, чтобы вежливо закончить разговор, и тут же поплыл глазами по толпе, ища музыканта – Чарли Саунта, юношу, который играл на рояле так, будто он – его второе сердце. Наконец, различив среди шелка и фраков знакомое лицо, Карл подошел, положил юноше ладонь на плечо и, обернувшись к гостям, произнес:

– Друзья, прошу вашего внимания: у нас великое дарование. Сыграй нам, Чарли. Мы будем счастливы. – Чарли смутился, щеки тронула краска, но он послушно направился к роялю, который Карл поставил рядом с камином. Черный корпус ловил лунный блик, латунные регистры блестели, как мед.

– Я сыграю для вас, дамы и господа, «Фантазию» Моцарта, – тихо сказал он и опустил пальцы на клавиши. Музыка потекла сразу и верно; зал, казалось, стал больше, воздух – чище. Ноты ложились ровно, как плитка, и шли одна за другой, пока разговоры совсем не смолкли. Чарли так увлекся, что незаметно прошел третий круг, но никого это не смущало: гости слушали, затаив дыхание, а Карл, стоя немного в стороне, чувствовал, как внутри расправляет крылья простая радость. Когда последний аккорд погас, вместе с аплодисментами и восхищенными голосами Карл расслышал другое – уверенные шаги. Все приглашенные были на месте.

Величественные двери распахнулись, и в поместье вошел мужчина лет шестидесяти пяти. Черное пальто с соболиным воротом тянулось по полу мягким шлейфом; на руках – кожаные перчатки с россыпью мелких камней, блеск которых не резал глаз, но притягивал. Цилиндр сидел безупречно, обрамляя седые виски; трость с золотым набалдашником в виде головы росомахи поблескивала теплым светом ламп. Он снял цилиндр, задержал его в руке и посмотрел на зал так, будто видел его впервые и сразу узнал.

– Надеюсь, я вовремя, господа?

Карл, проталкиваясь сквозь озябшую от неожиданности толпу, вышел вперед.

– Мистер Дарк… Неужели вы решили почтить нас своим визитом? Слышал, что рауты вам не по душе.

– Подумал: почему бы и нет, – ответил гость с ленивой улыбкой. – Приглашений я не жду и не несу. Ехал мимо, мистер Гинц, и вдруг услышал рояль. Замечательная штука. Очень близкая моему настроению.

Он оглядел зал глазами опытного зрителя, провел взглядом по свечам, по колоннам, по лицам. Затем, как бы между прочим, чуть повысил голос:

– Господин Гинц, если позволите, представлюсь сам. Меня зовут Левард Дарк. Своего рода смотритель Грей-Палмс. Знаю, во сколько вы засыпаете и к кому ходите, когда и где ваша жена ложится спать. Верно, мистер Крудж? Смех, короткий и громкий, расколол тишину. Фелисити вздрогнула, отпрянула от плеча мужа, глаза наполнились водой. Она сорвалась с места, метнулась к дверям, но в тот же миг Левард ударил тростью о камень. Двери с грохотом захлопнулись. Гул вернулся от стен. Толпа ахнула, кто-то прикрыл рот ладонью, чтобы не закричать.

– Отсюда никто не уйдет, – спокойно сказал Дарк. – Пока я не захочу. А я не захочу, чтобы вы уходили, мои прекрасные нечистые души. Слова, произнесенные без нажима, стали тяжелее медных гирь. Он потер ладони в черных перчатках, будто готовился к представлению. Его голос был мягок, но в нем был металл.

– Ты помнишь, милый Карл, – почти ласково спросил он, снова встречаясь с хозяином взглядом, – чего я жду от тебя каждое полнолуние? Что мне нужно, когда луна показывает смертным свой идеальный лик? За успех надо платить.

Карл подошел ближе. В голосе не было дрожи.

– Я не могу этого сделать.

– Что? – Левард резко вскинул голову. – Говори громче. Не слышу.

– Я не могу убивать невинных! – сорвалось у Карла. От звука его голоса зал отпрянул. Женщины сжались, мужчины посмотрели на пол. Левард – уже не гость, а артист – сделал полшага в сторону и, раскинув руки, заговорил:

– Дамы и господа, перед вами человек, чья мечта так велика, что он забыл цену. – Он указал тростью на Карла. – Юноша, чье будущее было обречено на обыденность, внезапно становится не просто астрономом, а знаменитым астрономом. Но как же так? – Он выдержал паузу, улыбнулся почти отечески, стал тише: – Когда даете обещания, имейте мужество держать их. Мистер Гинц, к примеру, этого не умеет. Сколько же ты мне должен душ, дорогой? Шестьсот? И за столько лет не отдал ни одной. Ни одной! – Последние слова он произнес, стиснув зубы. Карл побледнел, губы дрогнули, но он ничего не ответил. Он видел, как гости мечутся взглядами, ищут опору, надеясь, что все – дурная шутка. Его ладони стали влажными, но он держал спину. – Хороший у тебя зал, Карл, – будто утомившись, сказал Левард, оглядывая колонны. – Больно уж нравится. Лунный свет течет сюда охотно.

– Чего вы хотите, мистер Дарк? – спросил Карл, сжав пальцы в ладони так, что побелели костяшки. Ответ прозвучал нараспев, как заклинание, и от первого слова в воздухе запахло железом:

– Во имя Каина и Авеля, чьи души возродятся в невинных телах новой эры; во имя Каина и Авеля, чьи души страдают в огне и снова узнают плоть и кровь; во имя Лилит, первой жены Адама и моей нынешней невесты, которая сладко питается младенцами, – заклинаю каждого, кто смотрит на меня: оставайтесь заточены в этих стенах. Я, ваш владыка, дозволяю лишь одно – выходить в дни полной луны, чтобы поддерживать порядок в этом доме. Будьте прокляты. А что до тебя, Карл, – считай, что мы в расчете. – Он ударил тростью дважды. Свет будто вздрогнул, воздух чуть звякнул, и гости, как снятые невидимой рукой, растворились в лунной пыли. Не было крика, не было топота – пустота. Тени на полу стали глубже. Шепот свечей на миг стих. Дарк уже отвел взгляд, но задержал его в темном углу. Там, прижавшись к корпусу органа, прятался Чарли. Он не смотрел на гостя и потому остался невредим.

– Чарли, мальчик мой, – сказал Дарк почти ласково, – молодец, что не взглянул. Чую, станешь мне поперек горла. Ну да ладно – сыграй что-нибудь напоследок.

Юноша медленно выбрался из своей тени, сел на пуф перед инструментом. Пальцы дрожали, но взяли первую ноту верно.

– «Реквием», – прошептал он сам себе и начал. Он играл так, словно прощался со всеми, кто находился в зале. Когда последние такты угасли, он обернулся: Дарка уже не было. Не было никого. Луна стояла в окне полная, отражаясь в открытой крышке рояля, скользя по ней, как одинокий лебедь по спокойной глади черного пруда.

Такси свернуло с Сан-Стрит к воротам, за которыми лежал совсем другой мир. Дом стоял на невысоком пригорке, окна глубокие, дорожки выложены светлой керамикой. Воздух был чистый, пахло скошенной травой и свежей древесиной. Мария расплатилась, поправила ремень сумки, взяла из багажника чемодан, и, прижимая второй рукой к животу прозрачную папку с резюме, шагнула на дорожку. Внутри поднималось тихое волнение – надежда перемешалась с тревогой. Ей казалось, что сама земля говорит: «Не спеши. У тебя все получится».

Ее встретила хозяйка дома Брианна Стюарт. Улыбка ровная, деловая, но теплая. Она не спрашивала о прошлом и не расписывала условия. Задала простые вопросы, которые уже задавал по телефону ее муж: умеет ли она готовить и ладит ли с детьми. На оба «да» Брианна кивнула, будто поставила галочку в уме. Потом взяла папку, бегло посмотрела на ее содержимое и сказала спокойным голосом: «Комната готова. Пойдемте. Нам нужно дождаться Себастьяна, он разговаривал с вами по телефону».

Комната оказалась на втором этаже, окна выходили в сад. Белые стены, деревянный комод, кровать под светлым покрывалом. У окна – маленький стол, над ним лампа с теплым абажуром. На подоконнике стояла ваза с гортензиями – голубой, молочной и бледно-розовой. Этот знак внимания заставил Марию улыбнуться. Помимо прочего комнату украшал роскошный портрет семьи хозяев.

Она положила сумку на стул, провела ладонью по покрывалу – ткань мягко хрустнула.

– Спасибо, – сказала Мария.

– Познакомитесь с детьми – поймете, почему мы так тщательно выбираем людей, – ответила Брианна.

Дети нашли ее сами. Первым влетел Доминик. Дверь распахнулась, и он остановился, как будто уперся в невидимую черту. На нем футболка с самолетом и короткие шорты. Он наклонил голову и посмотрел внимательно, почти серьезно.

– Ты Мария?

– Я Мария.

– А я Дом. – Он протянул руку. Рукопожатие крепкое и смешное.

– А где Кристина? – спросила Мария.

– Она то читает, то придумывает, как всех победить, – ответил он без тени шутки.

На пороге появилась Кристина: тонкая, в белом платье, волосы собраны в хвост. В руках у нее была большая книга сказок.

– Здравствуйте, – сказала она негромко, но твердо.

– Здравствуйте, – улыбнулась Мария.

Первый день сложился, как хороший план. Утром Мария вместе с миссис Даллес, бывшей поварихой, разобрала кладовую. Записала, что купить и что проверить. Повернула все банки этикетками вперед, крупы поставила по высоте, специи разложила по запаху – от мягких к резким. После обеда прошлась по гостиной: поправила подушки, вытерла пыль, протерла массивный стол. В прачечной пересортировала белье, наметила режимы стирки, отметила, что любимые наволочки Брианны в тонкую голубую полоску лучше сушить на воздухе. Простые дела складывались в порядок, а порядок возвращал спокойствие.

Во второй половине дня появился Себастьян. Он вошел быстро, но сделал паузу на пороге, будто по привычке давал дому подышать. Высокий, плечистый, в рубашке с закатанными рукавами. На лице – уверенность и внимательность. Он поздоровался так, словно видел Марию раньше, и сказал:

– Мария, рад, что вы согласились. Пойдемте, покажу дом. Ему важно, чтобы его знали.

Они начали с первого этажа. Холодная кладовая с ровными рядами банок, винная – прохладная, строгая.

– Кухню вы уже видели. Эту часть мы переделали почти всю, – сказал он. – Родители выкупили поместье и решили, что здесь будет не музей, а дом. Но есть зал, который мы не трогали.

Лунный зал встретил тишиной. Высокие окна уходили в небо, по полу лежал свет. Колонны держали тяжелый потолок с легкими фресками. Здесь не было лишних вещей, но пространство казалось полным. Себастьян коснулся ладонью каменного подоконника.

– Этому залу больше, чем дому, – сказал он спокойно. – Дом меняли. Зал – нет. И не будут. Даже если все остальное рухнет, эти стены, похоже, выстоят.

– Чей это был дом? – спросила Мария. Голос сам стал тише.

– Несколько веков назад здесь жил астроном, – ответил он. – Карл Гинц. Он считал, что ночь – лучшее время для работы, а тишина – лучший друг. Любил луну больше солнца, понимаете? В этом зале собирал людей и играл им музыку. Можно с уверенностью сказать, что здесь танцевала и веселилась элита своего времени. Но, как часто это бывает, дом пришел в упадок, а Гинц покинул наши края. Никто не знает, куда он уехал. Быть может, вернулся на родину в Австрию, устав от местных раутов. Мои родители выкупили особняк. Долго думали: восстановить как было или дать новую жизнь. Выбрали второе. Но Лунный зал – сердце дома. Мы не стали здесь ничего менять. Даже рояль оставили. Не уверен, что на нем можно играть, я в этом не специалист. Будем считать, что это реликвия, правда?

Мария улыбнулась.

– Я верю, что у вещей есть память, – сказал он. – Ее не измеришь, но чувствуешь. Ночью зайдешь сюда – и дышишь иначе. Брианна смеется, а сама сюда приходит, когда нужно принять решение в компании. – Они прошли дальше. Лестница с широкой нижней ступенью. – Знаете для чего? Чтобы дама могла остановиться и продемонстрировать свое платье, обернувшись вокруг себя.

Мария запоминала, где расположены выключатели, где лежат пледы, где стоят вазы. Себастьян объяснял без лишних слов, но все становилось ясно.

– Здесь склад игрушек. – Он открыл невысокую дверь. – Им лучше жить по коробкам. Иначе они живут в коридоре. – В коробках было все – от деревянных кубиков до конструкторов. Мария подумала, что порядок помогает детям так же, как взрослым.

К вечеру она знала дом почти как родной. Протерла столешницы, проверила лампы в коридоре, разобрала первую маленькую горку белья, приготовила детям перекус: яблоки дольками, печенье, по стакану молока. Когда Дом и Кристина вернулись с прогулки, Мария встретила их в прихожей.

– Давайте помоем руки, – сказала она. Оба без споров скрылись в ванной.

– У нас новая леди-оркестр, – сообщил Доминик, намыливая ладони.

– Не обижай Марию, – мягко сказала Кристина и улыбнулась уголками губ.

Ужин прошел легко. Миссис Даллес подала курицу с травами, овощи, картофель. Себастьян разлил воду. Брианна коротко рассказала про новый контракт. Дети наперебой делились новостями: кто из одноклассников изобрел игру, кто в кого влюблен и почему это смешно. Мария старалась быть незаметной, но ловила взгляды. Кристина спрашивала, можно ли позже почитать в Лунном зале. Брианна уточняла, удобно ли в комнате и не нужно ли что-то. Себастьян сказал просто:

– Если что-то будет не так, говорите сразу. Не ждите.

После ужина Мария помогла убрать со стола, загрузила посудомойку, расставила чистую посуду по местам. Пальцы поймали ритм работы, и в этом ритме было спокойствие. Потом она провела детей наверх.

У Доминика на стене висела карта мира, у Кристины – плакат балетной школы.

– Будем читать? – спросила Мария. Кристина подтвердила. Мария села между ними и открыла книгу о мальчике, который боялся темноты, но полюбил звезды. Слова ложились ровно. Веки детей опускались синхронно. Кристина подтянула одеяло и прошептала:

– Ты хорошая.

Мария впервые за долгое время представила будущее не как длинный темный коридор, а как дорогу с поворотами, но ту, которую хочется пройти.

Когда они уснули, она тихо вышла. В окне виден был сад и первые звезды. Внизу звякнула посуда – миссис Даллес заканчивала уборку. В Лунном зале было светло и прохладно. Мария хотела зайти и посидеть на каменном полу, но сдержалась: впереди был разговор о расписании. Себастьян нашел ее у окна.

– Как вам?

– Как будто я вернулась туда, где меня ждали, – ответила Мария честно.

– Хорошо, – сказал он.

Он перечислил задачи на ближайшие дни: помочь Брианне с встречей партнеров, привести в порядок бельевую, проверить аптечку, составить список мелкого ремонта, собрать на чердаке пустые коробки.

– И еще. Лунный зал мы не закрываем.

– Хорошо, – сказала Мария.

В комнате она долго не могла уснуть. Много нового. Слишком тихо для человека, привыкшего к гулу общежитий. Она встала, накинула плед, села к столу, открыла блокнот и написала: «Я рада. Я не боюсь. Я здесь».

Утром Мария поднялась рано. Открыла окна в коридоре, впустила в дом ветерок и солнечный свет. На кухне помогла миссис Даллес, но вскоре она окончательно покинула особняк Стюартов, столько лет бывший ей домом. На завтрак были омлет, тосты и свежие ягоды с местного рынка. Мария поставила на стол два стакана апельсинового сока – для младшего поколения Стюартов. Первым прибежал Дом.

– Я ел бы три завтрака, – серьезно сообщил он, усаживаясь. Кристина пришла тихо, с расческой в руке.

– Ты умеешь заплетать косички?

– Да, – мягко ответила Мария.

Пока дети ели, Мария заплела Кристине косу. Себастьян спустился в рубашке и пиджаке, с папкой в руке.

– Сегодня встреча, – сказал он и глянул в сторону Лунного зала. – Если будет десять минут, зайду туда.

Брианна спустилась вслед за Себастьяном, она говорила по телефону, диктовала цифры, но успела подметить, как внимательна Мария к убранству их жилища:

– Спасибо за пледы в гостиной. Вы сложили их как надо.

После завтрака Мария проводила детей в школу, помогла натянуть кроссовки, проверила рюкзаки. Дверь закрылась, и наступила тишина. Мария вдохнула, ведь ее ждал день, полный домашних забот.

Последний урок тянулся целую вечность. Казалось, стрелки часов упрямо застыли, а мел по доске скрипел противнее, чем обычно. Кристина сидела на первой парте, выводила в тетради аккуратные буквы и изредка косилась на окно: небо тускнело, и ветви деревьев тянулись к стеклу, оставляя под собой тени, похожие на разлинованные страницы. Доминик скучал сильнее всех в классе. Он вертел карандаш между пальцами, иногда подкидывал его и пытался поймать.

Наконец-то прозвенел звонок, и класс ожил: стулья заскрипели, сумки зашуршали, в коридоре поплыли голоса. Кристина спрятала тетрадь в рюкзак. Дом уже стоял в дверях, подпрыгивая на носках – привычка, от которой его вежливо отучала Мария, а потом смеялась и прощала.

– Пойдем? – спросила Кристина.

– Сматываемся отсюда, – ответил он и поправил лямку рюкзака.

На улице было прохладно. Ветерок таскал листья по асфальту, как карты, выпавшие из колоды. У ворот уже выстраивались машины. Родители махали руками, звали детей по именам. Кто-то бежал, кто-то шел медленно, пританцовывая от радости. Учитель физкультуры следил, чтобы никто не выскочил на дорогу, и периодически кричал: «Осторожно!» Возле забора торговали сладкой ватой и яблоками в карамели – липкий запах держался в воздухе.

Кристина и Доминик притормозили на ступеньках. Они всегда садились здесь, если отец задерживался. Обычно ожидание занимало не больше пяти минут: сначала подъезжала машина, стекло опускалось, и отец махал рукой. Но не в этот раз.

– Он опаздывает, – сказал Доминик.

– Немного, – ответила Кристина уверенно. – Может, пробка.

Они просидели еще несколько минут. Дети расходились. Кто-то смеялся громко, кто-то шептал что-то маме на ухо. Кристина посмотрела на телефон. Экран был пустой. Ни сообщения, ни вызова. Она покосилась на брата и предложила:

– Пойдем на площадку?

Доминик кивнул. Детская площадка находилась через дорогу, во дворе, где росли два больших дуба и стояли синие качели с блестящими цепями. Песок в песочнице был влажным. На пружинной лошадке кто-то оставил яркую шапку с помпоном – помпон чуть колыхался на ветру.

Они сели на качели. С площадки было хорошо видны школьные ворота. Кристина продолжала смотреть туда, прищурившись. Доминик, чтобы не скучать, начал считать до ста.

– Хочешь, позвоню Марии? – спросила Кристина.

– Давай еще немного подождем, – ответил он, прервавшись от своего математического развлечения. – Вдруг папа уже едет.

Солнце опускалось ниже. Тени на асфальте становились длиннее. На площадке появился пес без поводка, обнюхал урну, фыркнул и убежал за калитку. Кристина подумала, что было бы неплохо выпить горячего какао.

– Он не приедет, – сказал Доминик вдруг, не глядя на сестру.

– Не говори так, – отозвалась она тихо.

Дом слез с качелей и пошел к песочнице. Поднял палку, провел линию по песку от одного края короба к другому, будто рисовал дорогу. Кристина осталась сидеть на качелях. Сверху на нее смотрела тусклая лампа фонаря, еще не включенная, но уже готовая к вечеру. Шины шуршали по асфальту, двери машин хлопали, кто-то крикнул «пока», и крик покатился по двору, как мяч.

В проеме между деревьями стоял пес. Он был очень большой. Черный, как мокрый камень, с широкой грудью и шерстью, поднятой на холке. Шрам перерезал морду. Глаза светились янтарем. Кристина не сразу поняла, что боится. Собаки ее никогда не пугали. Но это был не дворовый пес. Он не оглядывался, не принюхивался к урнам и траве. Он стоял и смотрел прямо на них – как человек.

– Не двигайся, – прошептала Кристина.

Доминик остался стоять, но рука с палкой дрогнула. Пес сделал шаг. Земля под его лапой чуть просела, и песок в песочнице рассыпался двумя струйками. Цепи качелей тихо звякнули. Кристина почувствовала, как замедляется дыхание. Руки стали тяжелыми. Она инстинктивно потянулась к телефону, но вспомнила, что мама просила не доставать его без надобности.

– Эй… – позвала она не слишком уверенно.

Пес наклонил голову влево, затем вправо, будто разбирал ее голос на части. Он подошел ближе. От света фонаря – тот как раз включился, щелкнув, – легли блики на его шкуре.

– Нам нельзя гладить чужих собак, – сказал Доминик и сделал шаг назад.

Пес не рычал. Но воздух вокруг него стал тяжелым, как перед грозой. Кристина подумала, что нужно громко крикнуть. Позвать охранника, учителя, кого угодно. Но голос будто спрятался. Пес поднял морду выше и уставился на небо, а через секунду – опустил взгляд. Так смотрят, когда взвешивают решение.

– Дом, – шепнула Кристина. – За мной.

Они шагнули к воротам площадки. Пес, как тень, двинулся вслед. Кристина почувствовала, что он не подпускает их к дороге. Он двигался сбоку, не спеша, и перегораживал путь, стоило им ускориться. Она попыталась обойти его, но пес сделал короткий выпад, не касаясь, – и этого хватило, чтобы она остановилась.

– Он хочет, чтобы мы… – Доминик не договорил.

Пес развернулся к низкой части ограды, где сетка прогнулась, и мягко прыгнул через нее, словно показывая, как нужно поступить детям. Потом снова посмотрел на них. В этот момент небо над школой потемнело, хотя лампы светили ярче. Ветер стих. Мир будто поставили на паузу.

Кристина вспомнила, как мама однажды рассказывала сказку про проводников в лесу. Там зверь выводил заблудившихся по едва заметной тропе. Тогда это казалось добрым. Сейчас – нет. Зверь вел их не домой.

– Мы не пойдем, – сказала она и крепко взяла брата за руку.

Пес сделал шаг и открыл пасть. Они стояли, оцепенев. Потом, почти одновременно, преодолели сетку.

Пес шел впереди, иногда оглядывался, чтобы убедиться, что они следуют за ним. Он привел их на тропу, ведущую к темному пролому в живой изгороди. По ту сторону было пусто. Тропинка сразу ныряла к низине, где всегда задерживалась вода после дождя. Кристина сжала пальцы Доминика сильнее и шагнула первой.

Внизу было тихо. Только капли падали с веток в лужу, и звук возвращался эхом, хотя эхом там, казалось бы, и не пахло. Пес остановился у влажного оврага, заросшего мхом и корнями, и посмотрел на детей из темноты. Они ушли слишком далеко, и городской свет недоставал досюда.

– Куда ты нас привел? – спросила Кристина осторожно.

Пес поднял голову. Из тени за его спиной появилось что-то похожее на дым. Нет, не на дым. Тень. Рядом появилась еще одна – чуть темнее. Они были живые. Они шевелились, при этом не издавали ни одного звука. Тени не касались земли, но двигались, как если бы отталкивались от нее.

Доминик застыл. Он хотел зажмуриться и не смог. Кристина подумала о том, что надо закрыть глаза брату ладонью, но рука не слушалась.

Тени приблизились. Одна остановилась перед Кристиной. Другая – перед Домиником. Пес лег, опустил голову на лапы и замер. В его янтарных глазах не было злобы. Ни жалости. Он исполнил свою работу.

– Я… – начала Кристина, и тень на ее слове слегка дрогнула, будто прислушалась. Она потянулась вперед и коснулась груди девочки, там, где билось сердце. Касание не было холодным. Кристина почувствовала легкое сжатие, потом – тянущую боль, как когда выдирают сорванный ноготь. В глазах потемнело, и одновременно все стало видно яснее: она как будто стояла рядом с собой и смотрела в сторону, где шевелились деревья.

Доминик не вскрикнул. Он просто сильно задышал носом, коротко, часто. Другая тень прикоснулась к нему. Его плечи дернулись, он сделал шаг и упал.

Пес поднялся. Из норы – или из того, что было похоже на нору, – донесся тонкий звон. В глубине, внутри, на каменном выступе стояла чаша. Серебряная, с матовым ободком. Она была полной. Там дрожал свет, похожий на лунный.

– Нам пора, – сказал поднявшийся с земли Доминик низким, несвойственным мальчику голосом.

– Не забудь забрать Чашу, – сказала ему Кристина.

Спустя несколько десятков секунд, они ушли, не оглядываясь, оставив пса отдыхать.

В комнате было тихо. Питер Джекинс сидел за столом, напротив – мужчина с сединою у висков, явно повидавший всякое на своем веку. Он держался прямо. Его звали Ричард Пэнн, сорок семь лет, специалист по вентиляционным системам. Его привезли в участок вместе с Сильвией и Амандой сразу после того, что случилось в «Морнинг Смеллс». Он сам согласился на беседу.

Питер посмотрел на двухстраничный протокол и поднял взгляд.

– Ричард Пэнн, верно?

– Да. Можете звать Риком.

– Хорошо. Я задам вам несколько вопросов. Скажите, во сколько вы зашли в кофейню.

– Без десяти девять. Я часто захожу туда после работы. Беру американо и сэндвич. Иногда болтаю с бариста, ее зовут Сильвия. Девочка внимательная, руки у нее не дрожат. – Питер кивнул, сделал пометку.

– Как вы оказались рядом со Седриком Бинком?

– Я сидел у стойки, ближе к входу. Пришла его девушка, явно не в духе, болтала с Сильвией. Вид у нее был так себе. Я не вслушивался, но видел лицо. Потом дверь распахнулась. Влетел этот парень, Седрик. Глаза злые. Куртку не снял. Шаги резкие, как у того, кто уже решил, что ему все должны. Стал давить, прижимать ее словами. Люди повернулись. Он рявкнул на девушку. Аманда, верно же?

Питер отложил ручку и поправил лампу. Свет упал мягче.

– Дальше.

– Я встал. Я не герой, но не люблю, когда на женщин кричат. Сказал ему: «Сделай шаг назад, дай ей пространство». Он мне: «Не лезь». Я поднял ладони, как бы показывая – я не нападаю. Попросил говорить спокойно. И вот тут… – Рик замолчал, посмотрел на свои ладони. – Тут он сделал короткий шаг и поднял кулак. Я видел, как напряглись мышцы. Ждал удара. Но удара не было. Питер не двигался, только слушал. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал внимательным.

– Но удара не было?

– Он стал исчезать. Вначале края куртки как будто побледнели. Будто из них вытянули краску. Потом кисть руки. Не резко. Просто как туман, только наоборот – не появляется, а уходит. Лицо потемнело пятном и провалилось внутрь. И тишина. Ни хлопка, ни запаха гари. Ничего. Был человек, и за секунду его не стало. Я стоял и смотрел на пустое место.

Питер кивнул. Вспомнил записи из торгового центра.

– Реакция людей? – спросил он.

– Все обалдели. Помню, что Аманда протянула руку вперед, как будто хотела дотронуться до парня, но того уже и след простыл.

Питер посмотрел на протокол и вернулся к свидетелю:

– До исчезновения Седрик упоминал чьи-то имена? Угрозы?

– Он не называл имен. Он давил. Говорил жестко, какие-то обрывки. «Ты соврала». «Все слышат». «Давай скажи». Каких-то конкретных угроз я не слышал.

– Что делала Сильвия?

– Держалась спокойно.

– Вы заметили что-то необычное с электроникой? Свет, звук, телефон?

– Свет был обычный, лампы не моргали. Музыки не было. Телефоны у людей лежали на столах. Никто не успел снять. Это случилось быстро.

– За сколько секунд?

– Я не умею считать такие вещи. Но очень быстро. Может, пара-тройка секунд.

– До исчезновения вы видели у Седрика следы травм? Ударов, порезов, синяков?

– Синяков не видел. На руках – царапины. Небольшие. Он много двигался. Я сидел близко.

– Он был пьян?

– Нет. Запаха не было. Речь четкая, только резкая. Был трезвый и злой.

– Может быть, что-то еще?

– Некоторое время никто не двигался. Потом кто-то выругался. Женщина у окна начала плакать. Сильвия сходила за водой для Аманды. Я сказал, что вызову полицию. Тогда и приехали ваши ребята.

– Рик, – сказал он ровно, – вы знали Седрика Бинка ранее?

– Нет. Видел пару раз. Он заходил в кофейню. Громкий. Его запоминаешь.

Питер отступил взглядом в сторону, оставил тишину. Рик смотрел прямо, не отводя глаз. Он не пытался оправдаться, а говорил честно, как есть.

– Хорошо, – сказал Питер.

Он закрыл папку, убрал ручку. Посмотрел на часы на стене.

– Спасибо, Рик. Вы сделали правильно, что пришли. Мы свяжемся с вами, вдруг вы что-то вспомните или решите добавить. Езжайте домой и отдыхайте.

– Я на связи, – кивнул Рик. – И… присмотрите за девочками. Они держатся, но я думаю, что им страшно…

– Конечно, – коротко ответил Питер. Рик поднялся. Плечи у него были тяжелые, но ходьба уверенная. Он открыл дверь и вышел в коридор.

Питер остался в кабинете один. Он сложил бумаги ровно, на автомате, и только потом позволил себе вдохнуть глубже. Он чувствовал, как тонкая нить одной истории тянется к другой. Исчезновения на видео из супермаркета, пропажа Седрика…

На пороге кабинета показался напарник. Он выглядел усталым. Пиджак был расстегнут, галстук ослаблен. В руке – папка с протоколами.

– Питер, – сказал он тише обычного, – я поговорил с Сильвией и Амандой. Ничего нового. Сейчас они поедут домой.

– Надо работать. – Питер поднялся со стула.

– Джекинс, – Симонс задержал взгляд, – я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

Питер промолчал.

– Это не твоя личная война. Держи голову холодной.

– Я держу, – Питер посмотрел прямо. – Сводку по супругам и близким – сразу ко мне. И тела, если будут.

– Я не спорю. Просто если почувствуешь, что тебя уводит в сторону, скажи. Я подстрахую. Ты сам учил: в дела нельзя примешивать личное.

– Это не личное, – коротко ответил Питер. – Это наш город.

– Новостники могут поднять шум. Я постараюсь это уладить.

– Дёргайте меня, если надо, – отрезал Питер. – Главное – работа.

Симонс коротко кивнул:

– Мы справимся.

Питер Джекинс тогда жил простой и ясной жизнью. Он вставал рано. Он пил черный кофе без сахара. Он шел на смену в полицейский участок Грей-Палмс и здоровался с дежурным, любил свою форму и порядок. Когда возвращался домой, знал, что его ждут.

У него была жена. Ее звали Элиза. Она работала флористом и держала маленькую лавку на углу Бич-роуд. Элиза брала цветы на рынке, делала аккуратные букеты и знала по именам всех постоянных клиентов.

Питер и Элиза были женаты шесть лет. Они мечтали о доме побольше и, может быть, о ребенке. Питер так и говорил: «Когда-нибудь, но пусть сначала все встанет на рельсы». Элиза улыбалась и отвечала: «Тогда лучше следи за поездом».

Их квартира находилась на втором этаже кирпичного дома. Окна выходили на сквер и небольшую кофейню. Жизнь была ясной, понятной, почти беззаботной. Питер считал это счастьем, несмотря на не самую простую работу.

В участке у Питера была репутация человека надежного. Он не повышал голос. Он не любил драму. Питер вел дела внимательно и всегда все доводил до конца. Ему доверяли старшие, а он не спорил с начальством. Элиза за это его и любила. Ей нравилось, что в хаотичном городе есть человек, который стоит на ногах и знает, что делать.

Все изменилось не сразу. Сначала – дела стали тяжелее, а Питер все чаще задерживался и приходил домой ближе к полуночи. Он ставил тарелку в раковину, пил воду прямо из-под крана и молча смотрел в окно. Элиза спрашивала: «С тобой все в порядке?» Он отвечал: «Просто устал». На выходных он спал, не слыша будильника. Его телефон вибрировал даже по ночам. Элиза терпела и старалась не жаловаться. Она так и говорила: «Я держусь, Пит. Но мне тебя не хватает».

В тот день у Элизы был большой заказ – у местной пары планировалась помпезная свадьба. Утром она уехала в лавку, а к вечеру вернулась совершенно уставшая. Питер уже был дома, что ее удивило. Он разогрел им пасту, аккуратно натер пармезан, поставил на стол две глубокие тарелки и налил вина. Он хотел сделать приятно, но выбрал неудачный момент. Телефон снова завибрировал. Он снял трубку, коротко ответил «да, слушаю», сделал пометки в блокноте и ушел на балкон. Элиза сидела за столом и молчала. Когда он вернулся, паста остыла.

– Положи телефон, – сказала она тихо. – Хотя бы на время ужина.

– Это по делу, – ответил он.

– У тебя всегда «по делу».

– Я на службе, Элиза. Даже дома.

– А я на каком месте? – спросила она.

Питер сел напротив и положил ладонь на стол.

– На первом. Ты же знаешь.

– Сложно поверить в это. Я вижу тебя рядом, но тебя как будто нет.

– Так бывает, – произнес он. – Это такая полоса. Закончится – мы поедем к морю. Ты сама выберешь отель. Я даже телефон выключу.

– Ты обещал это две недели назад. И месяц назад тоже, – сказала Элиза. – Я не железная, Питер.

Он хотел объясниться, но слова не находились.

– Я не прошу тебя бросить работу, – продолжила она. – Я прошу не бросать меня. Ты уходишь из дома утром и возвращаешься, когда мне уже нечего говорить.

– Я стараюсь, – сказал он.

– Ты хороший коп. Будь им. – Она встала. – Я хочу пройтись одна и подумать. А ты подумай, чего ты хочешь от этой жизни. Только не звони мне каждые пять минут.

Она взяла плащ, сумку, ключи. Питер поднялся, но не удерживал ее. Он все еще не знал, что сказать.

– Элиза…

– Нет, – сказала она мягко. – Мне надо на воздух.

Питер стоял в кухне и смотрел на две тарелки. Он взял телефон, положил на стол, провел ладонью по лицу. Он ждал пять минут. Потом еще пять. Он понимал: ее лучше не догонять сразу. Но он не выдержал.

Он накинул куртку, взял ключи и спустился по лестнице. Во дворе пахло сыростью и осенними листьями. Лампы у сквера только что включили. Кажется, с неба падали редкие капли. Элиза ушла недалеко. Он увидел ее спину, быстрый шаг, узнаваемую походку. Он ускорился и догнал ее у закрытого магазинчика.

– Элиза, – позвал он.

Она остановилась. Обернулась. Лицо было спокойным.

– Пит, я же сказала…

– Я знаю, – ответил он. – Но я не хочу заканчивать вечер так. Пойдем домой и поговорим там.

– Дома ты или молчишь, или тебя нет, – сказала она. – Легче говорить на улице.

Они сели на скамейку. Мимо проходили люди. Где-то на соседних улицах слышались машины.

– Все будет в порядке, – сказал он. – Я знаю, как себя беречь, и понимаю, что ты переживаешь за меня. Я не герой. Я не лезу на рожон. Я умею отступать.

– Скажи мне, что мы все же съездим к морю. Скажи мне дату. Любую.

– Через две недели, в пятницу, – сказал он. – Я возьму отгулы.

– Ты правда возьмешь? – спросила она. – Или говоришь это, потому что так надо сказать?

– Возьму. Я обещаю.

– Обещания я уже слышала, – тихо сказала она. – Помнишь прошлую весну? И ту поездку в горы, которую ты перенес «на неделю»?

– Помню. И виноват. Но сейчас будет по-другому. Я поговорю с начальником завтра.

– Мне нужно видеть тебя рядом, когда я просыпаюсь. Хоть иногда.

– Буду рядом. Я постараюсь поменять график. Попросил бы ночные пореже.

– Попросил бы – или попросишь?

– Это не просто слова.

– Хорошо. Тогда еще одно. Перестань брать на себя слишком много, особенно там, где никто не просит. – Она подняла взгляд. – Меня это пугает.

– Я не ищу риск. Иногда просто нет времени на другие решения.

– Найди его, – твердо сказала она. – Найди время жить. Хоть немного.

– Я стараюсь, Элиза.

– Иногда мне кажется, что ты уносишь домой то, что видишь на смене. И кладешь между нами. Оно как тень. Мне от нее холодно.

– Я постараюсь оставлять работу в участке, – сказал он.

– Постарайся.

– Прости.

– Я не обижена. Мне просто нужен муж, а не домашний полицейский.

– Я с тобой. Скажи, что нужно сделать прямо сейчас?

– Сейчас? – Она задумалась. – Пойдем домой. Выпьем чаю. Ляжем спать пораньше. Без звонков.

– Согласен. Я выключу телефон.

– Не выключай, – покачала она головой. – Просто поставь на беззвучный. И положи на кухне, не рядом с кроватью.

– Сделаю.

– Ты же понимаешь, что не обязан спасать всех?

– Элиза, это моя работа, я обязан, – сказал он мягко.

Она промолчала.

– Верь. Я тебя не подведу.

– Хорошо. – Она выдохнула. – Значит, идем домой.

– Идем. Две недели – и море.

– Договорились. – Она встала со скамьи и сделала шаг.

– Элиза…

Не было резкого звука. Не было посторонних людей, которые бы вмешались. Все произошло слишком тихо. Ее контур на секунду как будто стал мягче. Края пальто побледнели и словно распались на частицы света. Глаза погасли. Элиза стала невесомой и исчезла. Воздух рядом с ним стал пустым. Она просто перестала быть. Питер остался стоять с протянутой к жене рукой.

Он долго не двигался. Он смотрел туда, где только что была Элиза, и не верил своим глазам. Никто к ней не подходил. Питер не кричал. Он не умел кричать. Он просто набрал воздух в грудь и выдохнул, как на стрельбище.

Он взял телефон. Пальцы не слушались. Он набрал дежурку. Сказал адрес. Сказал «пропала». Сказал «моя жена». Голос у него был ровным, и поэтому дежурный сначала не понял срочности.

Патруль приехал быстро. Синяя мигалка отражалась в окружающих Питера витринах. Он дал показания прямо на месте, говорил короткими фразами. Он показывал рукой, где стояла Элиза. Он повторил: «Не было ни людей, ни машины, ни звука».

Питера попросили проехать в участок. Он не спорил и сел в машину. В дороге он молчал, держал руки на коленях и смотрел в окно. Фарами мазало по стенам домов, редкие прохожие оборачивались на миг и исчезали в темноте. Он пытался дышать ровно, считать вдохи, чтобы не дать панике взять верх. В голове все время звучала одна мысль: «Ее надо найти быстро».

В кабинете его встретили свои. Никакой показной холодности не было, все пытались скрыть свое сочувствие, чтобы не помешать работе. На столе – пластиковые стаканчики с кофе, протокол и диктофон. Начальник смены кивнул ему и попросил сесть. Рядом устроился его напарник, за спиной – оперативники, которых Питер знал годами. Кто-то отодвинул стул, кто-то прикрыл окно. Все движения были привычными, аккуратными. Так ведут себя люди, у которых работа – задавать вопросы и слушать ответы.

Ему зачли права. Предложили адвоката. Он кивнул, что понимает, и, не глядя на бумагу, сказал, что от адвоката пока откажется. Начальник уточнил: «Точно?» Питер ответил: «Точно. Я хочу, чтобы мы посмотрели все камеры».

Стандартный опрос без нажима. О чем говорили. Были ли ссоры. Были ли угрозы. Были ли долги. Питер отвечал четко и по порядку. Сказал, что спор был, но без крика. Что они договорились о поездке к морю через две недели. Что он пообещал подать заявление на отгулы. Что она встала со скамейки, сказала, что хочет пойти домой, а он на секунду задержался. Что в следующий миг ее рядом уже не было.

«Оружие при вас?» – спросил один из оперативников. Питер положил табельный на стол, снял кобуру, назвал номер. Патроны пересчитали. Все сходилось. «Долги, кредиты?» – «Никаких». «Наркотики, алкоголь?» – «Нет». «Ревновали ли вы? Был ли кто-то третий?» – «Нет». Он отвечал спокойно, но с каждым вопросом все сильнее сжимал пальцы. Кофе, который поставили рядом, остыл, так и не тронутый.

Ему снова предложили адвоката и напомнили, что без него лучше не продолжать. Питер кивнул, что слышит, но попросил не тратить время. «Давайте сразу запросим видео по периметру, – сказал он. – Все подъезды, перекрестки, частные камеры магазинов, сквер, ближайшие остановки. И камеры нашего патруля, если он сегодня проходил там по маршруту.

Кто-то из коллег невольно усмехнулся: слишком уж он звучал как следователь, а не как муж. Но начальник смены кивнул: «Работаем». Дежурный оперативник тут же начал звонить на линию связи с городскими камерами. Другой сел за компьютер и стал заполнять бланки запросов.

Ему задали еще десяток уточняющих вопросов: во что была одета Элиза, были ли у нее украшения, телефон какого цвета, был ли включен звук. Он подробно описал все, что помнил: серое пальто, шарф, чехол телефона с трещиной в углу. «Она жаловалась на кого-то в последнее время?» – «Нет». «Поступали ли звонки с неизвестных номеров?» – «Иногда реклама, ничего необычного». «Были ли проблемы на работе?» – «Нет».

Питера оставили одного на несколько минут. Он встал, прошелся к окну, посмотрел во двор участка. Во дворе курили двое молодых патрульных. Они смеялись над чем-то своим. Этот звук показался ему чужим. Он вернулся к столу и снова сел в ожидании.

В кабинет вернулся начальник смены. Техникам дали команду поднимать архив камер. Что через час будет первый выгруз. «Ты понимаешь, – добавил он, – формально мы обязаны поставить вопрос об обвинении. Супруг – первый круг подозреваемых. Ты и сам это знаешь». Питер кивнул: «Знаю».

С него сняли образцы для сравнительного анализа – стандартная процедура. Попросили вывернуть карманы. Описали содержимое: телефон, кошелек, удостоверение, ключи, платок.

К полуночи пришел первый ответ по камерам ближайших перекрестков. На одном из видео их видно на скамейке. Следующий кадр – Питер встает. Он поворачивается к Элизе, но ее уже нет. Ни силуэта, ни тени. Звук не пишется. У Питера поднимался ком в горле, но он сдержался. «Надо тянуть соседние камеры, – сказал он. – Даже если там темно, может быть блик, отражение, номер машины, любой световой след».

В пустой комнате отдыха, где ему предложили побыть, он не смог прилечь. Сел на край кушетки, уставился в белую стену и постарался вспомнить каждый их шаг, каждую секунду их разговора. Он пытался найти любую ниточку, за которую можно зацепиться.

К полудню прокурор официально уведомил: обвинения не предъявляются. Оснований для задержания нет. Материал зарегистрирован, начата проверка, он будет в деле свидетелем и потерпевшим. «Ты свободен, но далеко не уходи, – сказал начальник. – Телефон держи включенным. Если вспомнишь хоть что-то – звони сразу».

На следующий день он пришел в участок сам. Он подал заявление о переводе в группу, которая занималась делом Элизы. Ему отказали. Его жена числилась пропавшей без вести. Дело открыли и держали на контроле. По городу пошли слухи, но они быстро затухали, как свечи: люди не любили думать, что человек может исчезнуть просто так.

Питер записывал в блокноте: «День первый». Потом: «День второй». Календарные страницы сменяли друг друга, и спустя несколько лет Питер стал большим начальником, потому что не позволял себе ошибаться. Больше не ошибаться.

Мария решила не говорить Питеру Джекинсу о таинственном голосе. По крайней мере, сейчас. Он мог посчитать ее сумасшедшей, и тогда разговор пойдет под откос. Лучше дождаться фактов, встретиться с Ритой и уже потом решать, стоит ли раскрывать карты. Вариантов у нее почти не было. Либо следовать инструкции, либо идти в участок и объяснять полицейскому, что голос из ниоткуда знает про нее и планы на ближайшие часы. Она выбрала первое.

Фонари заливали серый асфальт мягким оранжевым светом. Вдали виднелась крыша небольшого домика, спрятанного за высокими коваными воротами. Мария оглядывалась, пытаясь заметить хотя бы малейшее движение. От волнения она теребила замок поясной сумки. Ее взгляд скользил то вправо, то влево. На улице не было ни души. Казалось, дом Риты отгородился от мира и живет своей закрытой жизнью. Металлические пики защищали участок от любопытных взглядов и машин, а высокий забор прятал хозяйку от уличной суеты и случайных встреч.

Мария подошла ближе. Ворота будто сами собой приоткрылись и остановились, оставив ровно такую щель, чтобы ее хрупкое тело могло проскользнуть внутрь. Она еще раз оглянулась для успокоения и шагнула к проходу. Повернувшись боком, глубоко вдохнула. Ей на миг показалось, что у нее есть лишний вес, хотя это было неправдой. Многие девушки с хорошей фигурой внушают себе подобное. Мария вдохнула еще раз и протиснулась на участок.

Как только ее нога ступила на землю, створки резко захлопнулись, и вокруг воцарилась тишина. Мария застыла, осматривая двор: ровный зеленый газон, кусты гортензий разных оттенков. Садовые гномы улыбались по-детски, держа маленькие лопатки.

Фасад был увешан крупными гирляндами – не елочными, а теми, что вешают на веранду для вечерних посиделок под пледами с чашкой какао или чем-то покрепче. От ворот к деревянным дверям тянулась аккуратно выложенная керамическая дорожка. Резные двери точно сделала фирма Брианны – за годы работы в их поместье она запомнила этот стиль.

Осмелившись сделать первый шаг, Мария глубоко вздохнула, но тут же двери дома распахнулись. Она собралась и подошла к крыльцу.

На первый взгляд можно было подумать, что Рите около сорока пяти, но на самом деле она была старше. Лицо у нее было морщинистым, а у правого глаза – шрам, будто она голыми руками боролась с диким животным. Или человеком? Очень короткая юбка с рюшами, сшитая своими руками, плотно сидела на тонкой талии, держась лишь на выступающих бедрах. Живот Риты был оголен, а пупок блестел из-за пирсинга. Бежевая вязаная вуаль, надетая поверх зеленого топа, слегка прикрывала узкие плечи и аккуратно свисала со скрещенных у груди рук.

Мария не знала, что сказать и что делать. Зачем она вообще приехала сюда, в этот дом? Почему она ждет ответа от человека, которого не знает, но который каким-то образом поселился у нее в голове? Вот она стоит посреди участка – и что дальше? Что сейчас будет? Какие действия? Вопросы вихрем крутились у Марии в голове.

– Мередит, – окликнула Рита. – Ну чего ты там стоишь? Проходи, не стесняйся.

Она не понимала, как это возможно… Рита говорила маминым голосом.

– Мередит, ну сколько можно ждать? Нам нужно столько всего обсудить.

Марию манил ее голос. Мария не заметила, как пересекла порог дома Риты.

Рита вошла в прихожую и что-то бубнила, но Мария не могла различить ее слов. Она просто слушала то, как чужой человек говорит голосом ее умершей матери.

– Вы же Рита, верно? – заикаясь спросила Мария.

– Самая настоящая Рита, – кивнула та. – Таких правда много, но я чуточку другая, с приветом.

Мария шла за ней не торопясь, ничего не понимая. Дом пах сушеными травами и чем-то сладким, как будто в духовке томился медовый пирог. В коридоре стояли старые чемоданы, на стене висели фотографии незнакомых людей, а над ними – связки лаванды.

– Ваш голос… – произнесла Мария.

– С ним что-то не так? Я охрипла?

– Нет. Дело в другом. Ваш голос очень похож на голос моей матери. Покойной матери.

Рита остановилась и взяла Марию за обе руки. Ее пальцы были прохладными, кольца слегка царапали кожу.

– Приятнее всего услышать голос близкого человека, не правда ли?

Они стояли так пару минут, пока Марию это не начало смущать. Она отвела взгляд, плечи стали напряженными. Рита моргнула длинными ресницами, отпустила ее руки и мягко улыбнулась.

– Чай? – спросила она простым тоном. – Мой фирменный.

– Думаю, к нашему разговору он будет кстати, – кивнула Мария.

Рита двинулась на кухню, достала китайский сервиз с синими драконами, поставила на поднос медный чайник с толстой ручкой. Сидя в гостиной, Мария рассматривала чашку. Напиток и правда выглядел необычно.

– Почему чай выглядит как кофе с молоком? Вы же сказали, что это тибетский черный улун, – спросила она.

– А вот и секрет, – усмехнулась Рита. – Сгущенка.

– Сгущенка?

– Два-три половника на чан. И ты сходишь с ума от вкуса и насыщенности. Он мягкий, но бодрит. Не трясет, а собирает.

Мария попробовала. Чай оказался густым, сливочным, сладость быстро уходила, оставляя теплую горечь. Он и правда собирал. Мысли перестали метаться, дыхание стало ровным.

В доме стояла необычная тишина. Будто стены слушали. Будто ковры помнили шаги. Мария сидела в кресле и держала чашку двумя руками, чтобы не расплескать. Рита смотрела в одну точку над каминной полкой. У нее был взгляд человека, который долго ждет и наконец дождался.

– Что здесь происходит, Рита? И зачем я здесь? – спросила Мария, собравшись.

Рита перевела взгляд на нее. Поставила чашку на стол, заправила прядь за ухо и, перекинув ногу на ногу, обхватила колено обеими руками. На ее пальцах блеснули тонкие серебряные кольца, одно было с маленьким лунным камнем.

– Начнем сначала, – сказала она спокойно. – Слушай внимательно. Вопросы – в конце. Не перебивай и не спорь. Тебе с этим идти дальше.

– Я слушаю.

– Я хочу помочь тебе и всем, кто веками страдает от рук Леварда Дарка. Я хочу сделать этот город свободнее, чтобы воздух перестал пахнуть его гнилью. – Рита на секунду прикрыла глаза, словно подбирая нужные слова. Рита говорила все тем же спокойным голосом, похожим на мамин.

– Ты пришла, потому что тебя позвали, – продолжила Рита. – Не я одна. Дом позвал. Луна позвала.

– Ты про Лунный зал? – Мария наклонилась вперед.

– Про него. И про тебя, – кивнула Рита. – Зал – замок. Ты – ключ.

– Ключ к чему?

– К решению всех наших проблем.

– Исчезновения… – тихо сказала Мария. – Это он?

– Он. Но он не один.

– Кто еще?

– Те, кто давно согласился быть его слугой, – ответила Рита. – Они любят, когда их боятся.

– Зачем им я? Я просто… – Мария запнулась. – Я просто Мария.

– Ты – Мередит, – мягко сказала Рита.

Мария вздохнула и спросила:

– Что мне делать сейчас?

– Сначала – слушать. Потом – идти, – сказала Рита.

– Питер Джекинс… – Мария замялась. – Он спрашивал меня про пропажи.

– Он не враг, – сказала Рита. – Но ему тоже предстоит узнать очень много.

– Зачем я тебе? – Мария не могла успокоиться.

– В твоих руках судьба Грейс-Палмс. Но и не только. На кону слишком много жизней, чтобы ты не поверила мне.

– Рита, – Мария осторожно наклонилась вперед, – если я тебе поверю, мне придется выбирать сторону.

– Да, – коротко ответила Рита. – Но ты уже выбрала, когда приехала сюда. Когда не сказала Джекинсу о голосе. Когда пришла сюда. Иногда сам не знаешь, что выбор уже сделан.

– И все же… – Мария коснулась пальцем ободка чашки. – Почему именно я?

– Потому что ты слышишь, – сказала Рита и кивком указала на ее виски. – И потому что ты не отворачиваешься, когда страшно. Это редкое качество. На редкие качества всегда находится редкая работа.

Мария опустила взгляд и посмотрела в чашку. Ей стало немного теплее, хоть страх никуда и не делся.

– Тогда расскажите все, – сказала она тихо, подняв голову.

– Хорошо. – Рита выпрямилась. – Я уверена, у тебя получится все вспомнить.

Реверсы – черные всадники зимы. Так мы называли их на улицах старого Грей-Палмс. Дикие мужчины в масках ходили по миру и отбирали земли у тех, кто не платил им дань. Реверсы – грязные псы без совести и чести, без родных и близких. Их воспитывали такими с младых ногтей. Они служили Царю Аметистовых Долин – Кассандру Себастьяну IV, самому известному садисту, живодеру и убийце тех времен. Каждый черный всадник был похищен у матери в младенчестве, чтобы быть выращенным «по образу и подобию» Кассандра. Он сам по ночам врывался в лачуги, убивал только что родивших женщин и крал детей.

Одни говорили, что он пожирает младенцев. Другие – что детей крадут ради опытов и «лекарства», куда будто бы добавляют кровь из мозжечка испуганного младенца. Но это были слухи запуганного и обнищавшего народа. Истина в том, что Кассандр растил убийц и мародеров.

Если Реверс ослушался, его казнили публично, жестоко, чтобы страх держал строй сильнее узды. С приходом нового Царя в Грей-Палмс изменилось все. Небо будто потемнело: на город легла тень нового правителя. Люди стали рабами, «животными», как он их называл. Никто не смел коснуться даже подола Царя – это считалось кощунством. Он сделал вид, что дарит «порядок», а принес цепи. Говорили, что на тайном совете Кассандр подписал договор и приложил к нему семь греховных мечей, окропленных собственной кровью. Это тоже были слухи, но позже они, увы, нашли подтверждение. Тот, кто проходил обряд, клялся в верности. Он обязался приносить хозяину договора души невинных дев. Он искал лунный камень – ради его уничтожения и «очищения мира» от «грязи», то есть от людей, как он их видел.

Для денег и контроля он создал Реверсов. Каждый на планете, по его мнению, был обязан ему жизнью: «Я сохранил вам ее – значит, я милостив». Эта мнимая благосклонность, как он считал, портила ему репутацию, и он шел на еще большую жестокость: публичные казни девушек, забеременевших от Реверсов после налетов. Беременных на разных сроках убивали на главной площади Грей-Палмс у всех на глазах. Толпа молчала, а он улыбался. Описывать Кассандра мне трудно. Его жидкие седые волосы до сих пор вызывают у меня тошноту. Его карие глаза, полные ужаса и ярости, сидят во мне три столетия, будто осколки стекла. Его улыбка со щелью между передними зубами, из которой при разговоре всегда вылетала тонкая струйка слюны, заставляла держать дистанцию. Его влажные жирные руки хватали меня в первый холодный день осени и тащили в его покои – тогда я думала о смерти. Он не человек. Он ничтожество. Если бы я могла заплатить за возможность увидеть его страдания собственными глазами, я бы отдала все, что у меня есть. И взяла бы с собой попкорн.

Много десятков лет назад Грей-Палмс выглядел иначе, да и название у него было другое. Но это неважно. Крыши наших домов были крыты соломой, а облицовки не было и вовсе. Все, на чем держались наши дома, – хрупкие брусья старых осин. Моя мать, Гренальда Браус, собственноручно срубала осины в лесах и на своей спине переносила их на наш участок, чтобы выстроить дом. Кассандр сжег наше маленькое поместье на берегу реки Парнеус за неуплату дани, а отца моего четвертовал, привязав его конечности к четырем сизым лошадям и разогнав их в разные стороны. На казни людей Кассандр продавал билеты своим высоким чинам, чтобы позабавить «друзей», приехавших к нему в гости с разных концов. На казнь моего отца было продано триста билетов. Триста моральных уродов пришло поглазеть, как зверски убивают моего отца на главной площади. Нас с мамой заставили сесть в центре площади на маленькие троны, чтобы вблизи увидеть это зверство: таков был каприз Кассандра. Ему нравилось смотреть, как люди страдают и мучаются, он называл это «особой романтикой». Мы к нему еще вернемся.

Как я уже говорила, прежний Грей-Палмс отличался от нынешнего. У нас была другая жизнь до появления Кассандра. Мы дружили семьями, собирались в гостях друг у друга, жгли костры, чтобы согреться, вытягивали руки к огню. Мы готовили вкуснейший куранто и угощали соседей еще неделю. Женщины занимались женской работой, мужчины – мужской, никак иначе.

С приходом Кассандра все изменилось: нам запрещалось выходить замуж за человека моложе шестидесяти лет, а молодых парней, которых уличали в поцелуе со своей возлюбленной, либо делали Реверсами, если парни просили пощады, либо осыпали во сне порохом и подрывали. Нам запрещалось смотреть в глаза Кассандру, когда он навещал народ в день сбора дани. Считалось, что тот, кто посмотрит в глаза Кассандру, опозорит его «честь». Нам запрещалось есть в собственных домах в день рождения Кассандра, так как считалось, что в этот «святой» праздник «свиньи должны находиться в загоне». В Грей-Палмс творился хаос.

Когда моего отца казнили, а нас с мамой заставили смотреть на все происходящее, я, не думая, поднялась с маленького трона, зачерпнула ладонью свежий, вонючий лошадиный навоз и, прищурив глаза, запустила прямо в ложу Кассандра, попав в самое яблочко. Я была слишком смелой – настолько, что могла лишиться жизни. После этого Кассандр велел Реверсам каждое воскресенье приводить меня к нему в опочивальню «для услуг». Слава богу, до худшего не дошло. Я подавала ему питье, делала ему массаж ног, терпела его запах ладана, пота и старого вина. Я была его рабыней, но настал день, который изменил жизнь нашего города. И мою лично. 17 апреля все занимались своими делами, как вдруг в наш город въехала карета, резная, с узорами. Пассажира не было видно из-за плотных черных штор, не пропускающих свет. Люди, почувствовав неладное, разбегались по домам. Никто не осмеливался встретить гостя. Я бросила вилы на землю и, вытирая пот с лица, обернулась к карете, которая гремела по округе тяжелыми колесами. Я оцепенела и не могла сдвинуться. Карета остановилась прямо передо мной. Я почувствовала горячее лошадиное дыхание у лица и соль на губах. Пять минут – тишина, как перед грозой. Потом голос, будто из ниоткуда, спросил, долго ли я буду таращиться на лошадей и собираюсь ли открыть дверь своему господину. Я опешила, ничего не сказала, даже пошевелиться боялась. Время застыло.

Вдруг меня схватили за руку – это была мама. Она рывком потащила меня домой. Я оглянулась на карету. Двери распахнулись, и на землю ступила нога в лакированных кожаных туфлях – для наших мест ненормальная роскошь. Черные брюки с идеальной строчкой и безупречным кроем – такого вручную не сделать; да и таких тканей мы тогда не видели: весь край жил хлопком, который полагался высшим чинам и Кассандру. Кожаный ремень с металлической бляхой в виде козьей головы, заправленная атласная рубашка, усыпанная рубинами. Затем по ступенькам колесницы бесшумно сползло черное пальто с соболиным воротником – дорогое, ослепительное.

Незнакомец выпрямился, поправил цилиндр, стукнул тростью с золотым набалдашником в виде головы росомахи, глубоко вдохнул и посмотрел в нашу сторону. Прищурившись, он двинулся к нам медленно и чинно, как хозяин мира. Он казался мне высоким, даже величественным: я задирала голову так, что шея затекла. Мама нервничала – я чувствовала это по тому, как все сильнее она сжимала мою руку; когда он подошел почти вплотную, я уже не чувствовала левую ладонь.

– Гренальда, милая Гренальда, ты постарела с нашей прошлой встречи. – Бас его был сладок и тянулся, как смола. – Что случилось? Гибель мужа выбила из колеи? Впрочем, неважно. Мне нужна эта девочка – буквально на недельку, потом верну.

– Садись в свою карету и езжай дальше. Здесь тебя не чтут и не уважают, и моя дочь с тобой никуда не поедет. – Голос мамы дрожал, но она стояла за меня насмерть. Он наклонился ко мне, и в глазах его заиграл ленивый огонек:

– Так, дитя. Все, что лепечет твоя мамаша, – пустой звук. Слышала о лунном камне? Найдешь его для меня и отдашь, а потом вернешься и будешь дальше кормить своих свиней.

Я смотрела на него – и не чувствовала страха; казалось, я сильнее его, хоть и была еще ребенком.

– Моя дочь не будет ничего делать для тебя. – Мама резко оттащила меня за спину, выставив грудь вперед. Я слышала ее страх в каждом выдохе. Он перевел на нее тяжелый взгляд, выпрямился, трижды стукнул тростью о землю – и мама рухнула без сознания.

– Она меня утомила. Пусть поспит, а мы с тобой продолжим, – усмехнулся он, хватая меня за руку. Я нахмурилась и выдернула ладонь, не сводя с него глаз.

– Лунный камень, Рита, – произнес он почти ласково. – Тебе нужно найти лунный камень, принести его мне – и я обещаю: дам тебе выбор. Либо дальше заниматься ремеслом, либо жить в удовольствии, не вкалывая вместе с матерью, выплачивая дань Кассандру, которого ты, наверно, обожаешь всем своим крохотным сердцем. Он тыкал мне в грудь огромным пальцем. Он был так слеп и самоуверен, что не заметил серебряный кулон на моей шее – тонкую ажурную сферу с камнем внутри.

За пару лет до смерти мой отец пошел ночью в темный лес. Неожиданно небо вспыхнуло, и по округе пронесся оглушительный звук. Тысячи лунных осколков разлетелись по свету, и часть упала на наш Грей-Палмс. В ту ночь многие мужчины побежали смотреть, что это было, но отец оказался расторопнее других. Он нашел камень. Не зная его силы, сделал для него серебряный футляр – кулон-сферу – и поместил внутрь осколок. Подарил его мне, не подозревая, сколько в этой маленькой вещи с неба скрыто.

От матери я узнала, что она тоже была хранительницей лунного камня, поэтому знала, как использовать его во благо. Она учила меня, готовила к тому, что камней станет меньше и мой нужно будет сохранить. Обладатели лунного камня, нося его постоянно, имели иммунитет к смерти, сохраняли молодость и получали огромную силу. Конечно, с возрастом я иногда снимала кулон – чтобы меняться внешне и не вызывать лишних вопросов, но делать это нужно с умом. Долго ходить без камня – значит стремительно стареть: неделю пробудешь без него – и ты мертвец.

Тот незнакомец в пальто был Левард Дарк – сам дьявол. Он охотился за лунными камнями: только они могли его убить. Это он заключал сделки, он покровительствовал землям, он предложил сделку Кассандру. Он и сейчас ходит среди людей нашего времени. Из-за него исчезают жители Грей-Палмс. Он искал меня веками, а я хорошо пряталась и стала сильной благодаря камню. Мою мать он убил, когда узнал, что камень все это время был у меня, а я водила его за нос.

Я бродила по миру, делая вид, что ничего не нахожу. Приносила ему простые гальки, вылавливала в Бермудских водах ракушки и выдавала их за небесные камни. Я наделяла их легкой магией, чтобы ослепить его, но ее хватало на пару дней. Он злился и не понимал, в чем дело. А я тянула время и говорила, что камень раскроет силу только чистому человеку. Но у дьявола нет души.

В 1356 году я познакомилась с твоей мамой, Мередит. На ее пальце было серебряное кольцо с лунным камнем. Она была чудесной женщиной: лечила прикосновением и могла перемещаться во времени. Мы много пережили вместе. Она помогала мне скрываться и поддерживала меня, когда я болела после того, как снимала кулон. Время шло, и твоя мама снова и снова видела, как стареют и умирают ее близкие. Это невыносимо – оставаться молодой, когда на твоих глазах уходят дети родных и братьев. Ближе к нашему времени она не выдержала и решила уйти, чтобы не видеть твоей старости и смерти. Она не хотела передавать тебе кольцо, но перед самой смертью отдала его мне. Я объединила наши осколки, и он собрался в единый камень, который я поместила в кольцо.

– Только в самом крайнем случае, Рита, позови ее. Расскажи все, но только, если потребуется, – сказала она мне.

Она любила тебя и желала тебе хорошей жизни. Вот ты сидишь передо мной, а я рассказываю тебе все это. Ты, возможно, решишь, что я безумна. Даже если уйдешь – вернешься. Главное, что я тебя нашла. Остальное – за тобой, Мередит.

Кольцо у меня. Я отдам его тебе. Медлить нельзя: слишком много людей уже похищено, и среди них много наших воинов. Хуже всего то, что сейчас он действует чужими руками – руками двоих детей, которые даже в среднюю школу не успели пойти. Думай скорее, Мередит. Времени мало… Кстати, твой чай остыл. Я подолью кипятка.

После разговора с Марией Питер решил вернуться в торговый центр: записи они уже смотрели, но ощущение, что что-то упустили, не отпускало. Симонс шел между стеллажами медленно, будто искал так и не появившуюся ранее улику, а Питер уже прижимал к стене кассира – того же, что дрожал тут ночью.

– Как быстро это случилось, я повторяю вопрос, – давил Питер.

Кассир моргал часто, как от яркого света, и таращился в одну точку.

– Я… не… – он сглотнул, – я не успел. Все исчезли… сразу.

– Мы поняли, – тихо сказал Питер, не глядя на него. – Давай еще раз посмотрим записи.

Кассир ткнул туда же, куда и в прошлый раз: коридор за отделом консервов, дверь с табличкой «Служебное помещение». Они прошли туда вдвоем. На столе сиротливо лежала коробка с пончиками с вчерашней смены. Компьютеры гудели устало, экраны мелькали серыми кадрами пустых проходов.

– Включай, – сказал Симонсу Питер.

Симонс защелкал компьютерной мышью.

– Стоп. Назад на десять секунд.

– Есть…

– Назад. И покажи покадрово.

Картинка дернулась и застыла. Будничный день. Тележки, корзинки, детские куртки с капюшонами, серые плитки пола. Кто-то читает состав на коробке с хлопьями. Кто-то тянется за жвачкой. Охранник зевает внизу кадра. Все как всегда.

– Глянь на вход.

Двери раздвинулись. В супермаркет вошли двое детей – мальчик и девочка. Они держались рядом, будто заранее договорились не отпускать друг друга в толпе. Девочка поправила шапку, мальчик оглянулся на выход и первым свернул к четвертому отделу. Камера потеряла их из виду, и в ту же минуту полка с консервами на другом ракурсе вздрогнула, будто кто-то дернул ее за невидимую веревку. Десять человек вокруг нее исчезли. О плитку глухо ударились банки. Больше в кадре не было никого.

– Стой. Смотри сюда. – Питер пальцем ткнул в угол, где снова мелькнула девочка. – Они появляются через секунду после… этого.

– Детей тут каждый день толпы, – сказал Симонс.

Он щелкал дальше. Питер молчал и старался не моргать – он ловил не движение, а паузу между движениями. В какой-то момент он наклонился ниже, уперся ладонями в стол.

– Тут останови, – сказал он хрипло.

На одном мониторе виден дальний край четвертого отдела. На другом – входная зона. В третьем – стык проходов, где редко задерживались долго. Питер перевел взгляд с одного кадра на другой, потом снова на первый. В затылке неприятно толкнуло – мысль, прорвавшаяся через сонное оцепенение.

– Видишь? – Он указал на второй экран.

– Что видеть? – Симонс заложил ногу на ногу, крутанулся на кресле. – Я вижу пустоту.

– Дети Стюартов, – выдохнул Питер. – Это Кристина и Доминик. Они заходят, исчезают из кадра, потом выходят – но уже после того, как пропадают десять человек. Ровно после. Ровно.

Симонс снова посмотрел на экран, потом на Питера.

– Ты уверен?

– Готов поспорить, что это они.

– И? – спросил Симонс.

– Дети пропали в школе, но могла произойти ошибка. Что, если они просто убежали с уроков? Родители успели пропасть, так что искать их никто не собирался.

Питер потянулся в карман брюк. Пусто. В пиджаке, который он повесил на стул, тоже. Он нахмурился:

– Телефон я где-то выронил.

Он рванул в торговый зал. Свет под потолком был холодным, проходы – бесконечными, как всегда среди стеллажей. Питер шел, шарил взглядом по плитке и скользил ладонью по верхним полкам, будто и там мог оставить свой мобильный. Симонс плелся следом, хрустя одним из вчерашних пончиков.

– Может, ты оставил его в участке? – буркнул он.

– Я пришел сюда с телефоном, – отрезал Питер.

Они прошли мимо пустого отдела выпечки. Кассир у ближайшей кассы все еще стоял белый, как стенка. Он держался за стойку так, будто его шатает.

– Черный смартфон. Вы не видели его? – Питер заговорил слишком резко, сам это понял и убавил тон. – Пожалуйста. Он мне нужен.

– Я… не… – Кассир попытался качнуть головой, но получилось дерганно. – Ничего не видел.

Позади раздались осторожные шаги. Питер повернул голову. Ему пришлось опустить взгляд ниже.

– Вы это ищете, мистер Джекинс? – прозвучал детский голос.

В маленькой ладони поблескивал его черный смартфон. Девочка стояла спокойно, глаза у нее были уставшие, как после долгого пути. Кристина держала телефон крепко, не как игрушку. За ее плечом прятался Доминик – он выглядывал через край куртки, будто из-за занавеса.

– Кристина, – сказал Питер, и голос сорвался. – Где вы были?

– Мы хотели вернуть вам телефон, – спокойно ответила девочка. – Вы его потеряли на лестнице. Мы нашли.

– Когда? – спросил он, не отводя глаз.

– Только что. Мы пришли сказать, что дома никого нет, – добавила она и засмеялась.

Питер протянул руку, но не сразу взял телефон – смотрел то на девочку, то на мальчика. Внутри у него холодело: пазл складывался сам и слишком быстро, чтобы успеть все осознать.

Мария смотрела на Риту, не отрывая взгляда и боясь прервать ее рассказ ворохом вопросов, которые тяжелым талмудом легенд и мифов свалились на голову. Чай со сгущенным молоком давно остыл в ее руке, а на поверхности появилась белая пленка. Не веря до конца и в то же время соглашаясь с услышанным, Мария поставила кружку на деревянный журнальный столик ручной работы и, протянув левую ладонь к Рите, сказала:

– Ты дашь мне его?..

Рита не ожидала, что Мария так быстро согласится принять не самую легкую ношу.

– Ты понимаешь, насколько это серьезно, верно, Мередит?

Рита все еще пыталась уловить, чем руководствуется Мария. Нащупывая кольцо правой рукой в кармане, она нервно ерзала. Мария наблюдала за этим и думала, почему такая важная реликвия так непредусмотрительно лежит в обычном кармане, а не в сейфе за семью замками.

– Видимо, не такое уж важное колечко, да? – попыталась пошутить Мария, чтобы разбавить атмосферу.

Рита вопросительно подняла бровь. В комнате воцарилась тишина, которую нарушили лишь две синицы на подоконнике, выходящем в сад. Мария смотрела на Риту с настороженностью, хотя понимала: как можно не верить женщине, которая всю ночь сидела в ее голове и прокладывала маршрут. Наконец Мария нарушила молчание:

– Ты хранишь его… В кармане?

Рита с облегчением улыбнулась и подобрала слова:

– Ох, детка, в этот карман поместится даже самый большой великан… Он очень глубокий, и только моя рука может в нем копаться. Смотри.

Рита засунула руку по локоть в крошечный кармашек, почти полностью в него провалившись. Глаза Марии расширялись все больше.

– Ну где же оно… Ах вот, нашла.

Она вынула руку. На ее ладони поблескивало то самое кольцо с лунным камнем.

– Прежде чем ты его заберешь, ты должна знать: это последний лунный камень. Ты не можешь его потерять, забыть, подарить, оставить в баре, проиграть в карты или передать по наследству. Ты – последняя хранительница последнего лунного камня.

Мария сидела с протянутой рукой, ясно показывая, что ждет кольцо. Рита положила его ей на ладонь. Кольцо оказалось раскаленным: Мария стала перекидывать его из руки в руку – металл жег кожу, оставляя красные следы.

– Удержи кольцо в руке и терпи. Оно проверяет тебя… достойна ли ты, – твердо сказала Рита.

Мария замерла и сжала кольцо в кулаке. От боли она морщилась и крепко зажмурилась. Кольцо жгло кожу, но через мгновение стало остывать, и Мария решилась надеть его.

– Ты видишь? – уверенно спросила Рита, не сомневаясь, что кольцо вернуло Марии подлинное зрение.

– Цербер забрал их двоих, – сказала Мария.

Она посмотрела на Риту, и в ее взгляде читалось: «Я знала тебя и очень скучала».

– Он забрал не только их, дорогая. И он не остановится. – Голос Риты стал жестким: из мягкой хозяйки она превратилась в решительную воительницу, готовую спасать Грей-Палмс.

– Левард уже знает, – сказала Мария. – Я чувствую это, Рита. Он в курсе, что я здесь, но не понимает, где мы. Ты хорошо постаралась с маскировкой.

– Что ты видишь? Расскажи о его решениях, Мередит, – попросила Рита.

– Он созывает совет. Будет вся верхушка… Они уже собираются в подземелье. Остался только…

Мария внезапно замолкла, насупилась, глаза забегали.

– Только кто? Кто остался, Мередит? – Рита заметно нервничала. Кружка с чаем со сгущенкой накренилась в ее руке, проливая жидкость на ковер.

– Остался только Астарот, Рита. Он еще не в курсе, но Левард собирается навестить его лично. – В голосе Марии звучала тревога.

Она знала: если к Леварду присоединится Астарот – шансов на победу ноль.

– Мы не должны этого допустить, дорогая. Нужно что-то предпринять. – Рита почесала подбородок, пытаясь найти верное решение, но Мария уже решила.

– Я отправляюсь в Гибург. Должна успеть раньше Леварда. Мне нужно переманить Астарота на нашу сторону.

Рита рассмеялась истерично, выбросив адреналин:

– Ты с ума сошла? Это невозможно, дорогая. Астарот никогда не пойдет с нами, ведь…

– Ведь он демон, – сказала Мария.

– Вы дети Стюартов, верно? – Питер Джекинс вглядывался в лица Кристины и Доминика, уверенный, что пропавшие нашлись.

– Были, дяденька, были… до недавнего времени, – усмехнулся осмелевший Доминик, выглянув из-за сестры.

– «Были»? Доминик, что это значит? – Питер решил, что дети в стрессе и пытаются шутить.

– Эт-то… – пролепетал кассир, тыча в детей и медленно опускаясь за стойку.

Кристина метнула в него взгляд – острый, как молния. Казалось, она прожигает его насквозь.

– Верните мой телефон. – жестко сказал Питер.

Кристина спрятала телефон за спиной. Доминик, засунув руки в карманы, неторопливо подошел к высокому полицейскому, поднял голову и спокойно произнес:

– Вы же понимаете: всем грешным душам положено пылать в огне. Вы не станете огорчать Леварда. Вам нужно особое место в чертогах… достойное.

Питер растерялся еще сильнее. О каких страданиях рассуждает этот мальчишка?

Кристина нервничала, будто торопилась по своим делам и хотела закончить начатое сейчас же.

– Прекрати болтовню, Авель. Сколько лет прошло, а ты все нянчишься с этим отребьем. Забирай его и уходим, Левард ждет. К этому недоноску вернемся позже, – отрезала она, бросив взгляд на бедного кассира.

– Верните мой мобильник. Немедленно. – Питер повысил голос и сжал челюсти. Суровее стало не только лицо – будто все тело.

– А не то что? – Кристина смотрела прямо. – Посадишь нас на пятнадцать суток за хулиганство? Не думаю.

Ее голос огрубел, в нем слышалось сухое пламя. Она перевела взгляд на кассира, улыбнулась криво, почти по-дьявольски, и мягко моргнула:

– Нам пора.

– Отойди от него, Джекинс! – раздалось за спиной.

Из охранной комнаты выскочил Симонс. Доминик обернулся. На его лице промелькнул ужас – понятный только Кристине. Она тут же загородила своего брата.

– Селафиил… Какая честь. Собственный персоной, – пропела она, играя на нервах.

– Забирай брата – и прочь отсюда, – резко бросил Симонс.

Его решительность смущала Питера не меньше, чем дети, несущие околесицу. В супермаркете сгущался холодный воздух – как перед грозой.

– Ох, милый, я бы и рада уйти, – вздохнула Кристина. – Но дел невпроворот. И Левард не обрадуется, если мы явимся в Гримуар с пустыми руками.

– Плевать на ваш «семейный бизнес», Каин. На земле вас никто не ждал.

Его не смущало то, что перед ним дети. Эти двое – заблудшие души, которым милее месть, чем милость. Кристина сделала шаг в его сторону. Отбросив телефон Джекинса в сторону, она пошарила в кармане школьной куртки и вынула маленький сверток пергамента. Развернула и начала читать:

– «Прочитавшие “Антитезу” обязуются исполнять все предписания высшей касты. По соглашению со светлыми кастами никто из их подчиненных не имеет права вставать на пути и мешать помощникам Советников Гримуара при исполнении обязанностей. В случае конфликта или ошибки со стороны Серафимов и Херувимов светлая каста обязуется: лишить Архангелов крыльев навеки; низвергнуть их на землю, обречь на людские муки и лишить бессмертия; наделить их человеческими качествами; отнять память о прошлой жизни; считать, что архангел, нарушивший закон, после смерти не получает прощения своих земных грехов; после смерти уготовить для них раздельные клетки в чертогах; разрешить пополнять “Грааль мучений”, вводя новые кары по усмотрению».

Питер стоял как вкопанный. Он не понимал, что происходит. Казалось, все вокруг сошли с ума – и напарник Симонс тоже. Дети бредят, кассир дрожит и прячется, напарник называет девочку странным именем. На миг Питер решил подыграть этому «розыгрышу», но стоило открыть рот, как будто чья-то невидимая рука его закрыла: сейчас не время. Симонс слушал Кристину внимательно. Джекинс понимал, что ребенок читает реальный текст, который выдумать детский разум никак не мог. Лицо Симонса побледнело, зато глаза загорелись ярче. Он дождался, пока девочка закончит, переглянулся с Питером, понял, что это бесполезно, и заговорил.

– Законы «Антитезы» – ваши правила, – сказал Симонс. – К высшей касте они относятся, но не к архангелам, сброшенным на землю много лет назад. Изгнанные живут по человеческим законам. Бумага в твоих руках ко мне не имеет отношения. Значит, я волен поступать, как решу. Я и так знаю, что меня ждет в чертогах. Повторяю: забирай брата – и убирайтесь.

– Одну душу ты пока что уберег.

Вспышка – и дети растворились среди рядов. Питер все еще не мог сдвинуться, несколько минут смотрел на место, где стояли Кристина и Доминик. Симонс торопливо поднял телефон Питера с пола. Протянув его Джекинсу, он сказал:

– Пойдем. Нужно найти Мередит. Она с нами.

Питер вспыхнул. Он схватил напарника за ворот и резко дернул к себе.

– Какая к черту Мередит? Что с детьми Стюартов? Почему ты зовешь их дочь «Каином»? Как эти сопляки исчезли в воздухе, не оставив следа? И что это за имя такое – «Селафиил»? – выпалил он.

Симонс будто не слышал.

– Не поминай чертей всуе – они приходят на зов, – отрезал он. – Гуди, выходи из-за стойки. Они ушли. Соберись и созови остальных. Мередит уже отправляется в Гибург – ей понадобится наша помощь.

Питер едва держался: кассир по имени Гуди в спешке писал записки, которые сразу же сгорали в его руках, как у фокусника.

– Посмотри на меня! Что здесь, черт возьми, происходит?! – не выдержал Питер.

Симонс остановился и повернулся к нему. Окинул взглядом с ног до головы, словно видит впервые, перевел взгляд на суетящегося кассира – и снова на Питера:

– Если ты мне доверяешь, пойдешь туда, куда я скажу?

Питер нахмурился. Слова Симонса звучали, как мерный маятник.

– Да… пойду. Но…

– Дай мне время, Джекинс. Я все расскажу. А сейчас возьми меня за руку.

Симонс уточнил у Гуди, отправлены ли все послания: каждый из тех, кто на земле, должен быть на подхвате. Затем Симонс положил свою левую ладонь ему на плечо. Взглянул Питеру в глаза и сказал:

– То, что ты увидишь, тебе не понравится, напарник. Но жизнь непредсказуема. Иногда приходится смотреть на то, на что в здравом уме смотреть бы не стал.

Ясное небо над Грей-Палмс затянулось серыми тучами, и лишь одно место оставалось чистым – неоновая дуга над центральным банком «ЮНИОН ПАЛМС КРЕДИТ».

Лилит Каллеб выключила компьютер, встала из-за стола и направилась к служебному помещению возле главного сейфа – самого охраняемого в городе. Высокая худощавая брюнетка выглядела болезненно-собранной: юбка-карандаш и черная блуза в белый горох подчеркивали ее элегантность. Каблуки стучали ровно, отмеряя шаги, словно метроном. Она прошла мимо сейфа с коваными петлями и стальными лапами замков, свернула налево. Миновала служебные туалеты и стеклянные двери с матовым логотипом банка, бетонная стена расступилась перед ней, открыв проход на винтовую лестницу. Лилит ушла во тьму.

На середине пути вспыхнул оранжевый свет – один за другим зажглись настенные факелы. Камень был стар и пах копотью. Лилит сошла с последней ступени и пошла по длинному прямому коридору. На ходу сняла со стены факел, пламя мягко разлилось по ее запястью янтарем, и подошла к огромной бронзовой двери. Из металла выступали рельефные фигуры – мощные плечи темных существ держали над головами скалы. Только ее образ так и не появился на нем за столько лет. Устроив факел в держатель, Лилит обхватила обеими руками тяжелые рычаги и трижды провернула их против часовой стрелки. Каждый оборот отзывался стоном, и скалы на рельефе опускались ниже, придавливая тех, кто их держал. Двери распахнулись, и изнутри ударил холодный, почти больничный свет.

Она шла вдоль решетчатых камер по обе стороны. Здесь сидели пропавшие жители Грей-Палмс. Кто-то молчал, вцепившись в прутья до белых костяшек. Кто-то плевал ей вслед, оставляя мокрые блики на металле. Кто-то ухватил ее за юбку, пытаясь вернуть себе хотя бы слух.

– Ради бога, отпустите нас!

– Только не ради него.

Слева сидела Сильвия Кайменс – бариста из «Морнинг Смеллс». По взгляду было ясно: эта клетка становилась тесной не только телу, но и ее терпению. Лилит остановилась напротив, ничуть не потеряв королевской осанки.

– Сильвия, Сильвия… а если точнее – Уриил. Напомни, в каком году тебя сбросили?

– В 1876-м.

– Точно. Как я могла забыть. Мы всем чертогом ждали, когда лишат крыльев самого сердобольного из светлых.

– Ты теряла близких, Лилит?

– Я не человек. Мне чужды их чувства. Мне безразличны голод, жажда и ваши беды. Мне все равно, что ты чувствуешь.

– Поэтому тебя так расстраивает, что темные ни во что тебя не ставят?

Лилит одарила ее прозрачным, ледяным взглядом и двинулась дальше по коридору.

В камере напротив сидели Брианна и Себастьян. Они прижались к разным стенам, как два полюса одного магнита, и молчали. Холодная пустая комната стала привычной, и стены уже грели душу своей неизбежностью. Окон не было, но Брианну успокаивало одно: рядом тот, кого она любила. Их любовь подарила земному миру двоих детей. Она смотрела на усталое лицо мужа, изучала знакомый изгиб бровей, уголки губ.

– Мне хотелось увидеть тебя бабушкой, – прошептал Себастьян.

– Увидишь. И я увижу твою благородную старость. Кристина и Доминик подарят нам внуков. Я уверена.

– Это уже не наши дети, милая.

– Мы сможем спасти их.

– Нет. Их души им больше не принадлежат. Тела – сосуды. В них другие души, злые и грязные. Разум – не их… если только…

– Если только что?

– Если только Мария успеет все исправить.

– Мария? Наша домработница? Как она может что-то изменить?

– Надеюсь, у меня будет время рассказать тебе все. Скажи, смогла бы ты забыть тяготы, что я принес в твою жизнь?

Брианна вгляделась в него, словно закрепляла черты иголкой.

– Ты не принес в наш дом ничего, кроме счастья. Я буду рядом, что бы ни случилось.

– Ты пойдешь со мной до конца?

– Пойду. Чего бы это ни стоило.

Из соседней камеры выкрикнул Седрик – тот самый, что устроил сцену в кафе:

– Заткнитесь! Я пытаюсь поспать.

Голос ударил по камню. Все притихли. Подземелье снова наполнилось гнетом и холодом. Только стук каблуков Лилит рассекал тишину.

Она подошла к неприметной двери в конце коридора, распахнула ее и вошла. Комната сияла благодаря свечам в серебряных канделябрах. В центре – мраморный стол на десять персон. Высокие резные стулья – ножки их обвивали деревянные змеи, спинки напоминали когтистые пальцы. На столе поблескивали отполированные кубки. На подносах лежали фрукты, собравшие на себе капли призрачной влаги. Союзники Леварда входили по одному.

Первым появился Асмодей – низкий, зализанный брюнет, одержимый идеальными воротниками и аккуратными рубашками. На его пальце горело серебряное кольцо. Лилит поспешила взять его под руку, едва заметно склонила голову и сопроводила к месту.

Следом потянуло сухим ветром – у порога стоял Левиафан, высокий и нервный, с узкими, как замочная скважина, глазами.

– Это не очень-то и красиво.

– Еще раз скажешь подобное – скормлю тебя Бельфегору, а кишки кину Церберу, – прошептала Лилит у уха.

Левиафан умолк. В руках у него было больше власти, чем у Лилит, но именно она умела ставить на место – точно, без шума. Мужчины сходили по ней с ума: мечтали коснуться руки, словить взгляд, получить минуту внимания. Даже когда она прислуживала – они видели в ней госпожу.

– Совет с каждым разом все меньше, – проворчал Маммон, поправляя перстни.

– Эти двое опять опаздывают, – фыркнул Белиал.

– Следи за языком, Белл. Ты говоришь не абы про кого, а про самих верховных, – отрезала Лилит.

В этот миг в зал вошли Левард и Вельзевул. У последнего – черные волосы, собранные в пучок, глаза цвета холодного неба и тонкий шрам у губы, как тире между фразами; кашемировый костюм сидел безупречно, брошь в виде серебряной мухи с рубинами мерзко сияла, лакированная трость с серебряной пумой негромко постукивала о камень, черные перчатки поблескивали, кремовые туфли были сухи и чисты, как никогда.

– Вы знаете, как важно держать равновесие между кастами, как бы нам ни хотелось порвать эту связь, – начал Левард.

– Изначально было глупо подписывать «Антитезу», – не удержался Маммон.

– Сядь и слушай, Ма, – осек его Левард. – «Антитеза» полезна нам. Но и у светлых есть свои правила. – Светлая каста обязуется соблюдать «Антитезу». Одновременно она предупреждает нас: к явлению готовится единственная хранительница лунного камня. Все прочие владельцы, чьи имена мы определим, будут лишены атрибутов руками соседней касты – ради безопасности. Единственное оружие против нас – этот камень.

Асмодей ерзал, расправляя манжеты, Левиафан ковырял ногти нервно и зло, а Белиал не выдержал, поднялся и ударил кулаками по столу.

– За столько лет мы не приблизились к камню!

– Как ты смеешь повышать голос в присутствии верховного, – вспыхнула Лилит.

– А ты, дьяволица, хоть что-то сделала для нас? – рявкнул Белиал.

– К сведению: кольцо еще у предпоследней хранительницы. Архангелы – почти все – сидят в темницах.

– К сожалению, – перебил ее Левард, – девчонка уже заполучила его. С ней ведьма, которая научилась умело прятаться. Стоит признать, ты не поспеваешь за ней, Лилит.

– Она останется безнаказанной? – сладко спросил Асмодей. – Или мы накинем на нее петлю? Я бы с удовольствием посмотрел на ее муки.

– Это не твое дело, Асмодей. Девчонка собирается к Астароту в Гибург, – сказал Левард.

Зал взорвался смехом, коротким и гадким. Только Левард и Лилит остались каменными.

– Тишина! – рявкнул Левард. – Вам смешно? Девчонка заполучила кольцо. Она едет к Астароту, чтобы перетянуть его на свою сторону. Если у нее выйдет, у нас не останется шансов.

Тишина стала клейкой. Вельзевул нарушил паузу:

– Но ты – верховный. Ты собрал нас, дал силу. Как Астарот сможет погубить касту, тем более тебя?

– В 1850 году я запечатал десятки душ в стенах поместья Карла Гинца, – сказал Левард, опуская взгляд. – За инструментом сидел мальчик – Чарли Саунт. Я не смог проникнуть в его душу, не смог прочитать мысли. Он играл так, будто знал то, чего я не знал. Спустя годы я догадался, что Чарли был не просто одаренным мальчиком. Это Астарот, который сумел себя не выдать. Гинц, с которым я заключил сделку, заранее узнал о наших слабостях от того же Чарли. Лунный зал – не просто комната. Астарот успел поведать Гинцу о тех силах, которые дает лунный свет. Сейчас он живет среди людей и называет себя Чарльзом. Две недели назад я посетил его без предупреждения и увидел, как он подписывает соглашение со светлыми. Обернувшись тенью, я прочитал: «В вечной службе и правде клянусь… по просьбе Джейсона Кристофа… я – Чарльз Саунт, Астарот». Астарот заключил с Джейсоном сделку. Слишком долго он жил незаметно, без нашего попечительства, и это его испортило: он прикипел к земным, научился быть, как они, научился жить среди них. Я думаю, он хочет освободить души из Лунного зала взамен за свое место среди светлых.

– Нам ничего не остается, – буркнул Маммон, – нужно опередить девчонку. Появиться в Гибурге первыми и убедить Астарота в служении.

– И как, Ма, я должен убедить демона перейти к нам, если он работает на светлых? – спросил Левард устало.

– Но ведь девчонка с ведьмой не знают, что он уже их выбрал, – заметил Маммон.

– Когда они придут, он выберет их открыто. Мы теряем время, – сжал пальцы Левард. – Девчонка уже в пути.

– Я возьму Астарота на себя, – сказала Лилит.

– Но девчонку не трогать, – резко сказал Левард. – Она нужна живой. Если светлые правы и это единственная хранительница, нужно попробовать получить лунный камень по доброй воле.

– Когда мы стали такими мягкими? – спросил Белиал.

– Мы стали расчетливыми, – ответил Вельзевул. – Это другое.

– Мне нравится, когда у нас есть план. – Довольный Маммон хлопнул ладонью по столу. – И когда его не проваливают, верно, Лилит?

– Верно, – ответила Лилит и криво улыбнулась, явно пытаясь задеть Маммона.

По указу главного парламентария Чарльза Саунта город держался в особой чистоте. Каждое утро у ворот, охраняемых спецслужбой из ста пятидесяти человек, рабочие приезжали раньше всех и приводили все в порядок.

Входные дубовые двери распахивались в 06.00 для обслуживающего персонала и в 08.00 для сотрудников парламента. Сегодня все было как всегда – кто-то носился по коридорам с документами, кто-то водил экскурсии для иностранных гостей, кто-то занимал свое место в кабинете и решал городские вопросы.

На столе у Саунта лежала кипа бумаг, которую принесла ему ассистентка Эбигейл Шац. Рядом уже пустой стаканчик кофе из «Морнинг Смеллс», куда ежедневно заезжала Эбигейл перед работой. Она считала своим долгом сделать утро начальника хотя бы немного спокойнее.

– Я извиняюсь, но вам сюда нельзя, – произнесла Эбигейл.

В кресле у стола сидела Мария. Она постукивала носком кеда, считая минуты до прихода Астарота, и молча посмотрела на Эбигейл.

– Простите, девушка, я к вам обращаюсь, – немного повысила голос секретарша.

– Все хорошо, Эбигейл. Эта дама по записи, – раздался за спиной у секретаря низкий, но добродушный голос Астарота. Мужчине было около тридцати пяти. Но только внешне, конечно. На нем – безупречная классическая рубашка, серый пиджак, начищенные до блеска черные туфли. Золотисто-карие глаза на фоне светлой кожи и гладко зачесанные черные волосы создавали безупречный образ. Марию смутило одно – вышитая золотом буква «М» на кармане пиджака. Астарот медленно подошел к столу, разглядывая ее с головы до ног. «Для спасительницы одета слишком просто… да и кеды грязные», – отметил он.

Мария молчала. Для нее он был демоном, как и все остальные, – одним из тех, кто держит Грей-Палмс в страхе много лет. Она изучала каждый шов его костюма и избегала смотреть в глаза: если он из касты Леварда, то такой вполне может и загипнотизировать ее.

За спиной Астарота, севшего в директорское кресло, сияло панорамное окно, выходящее на сады вокруг здания парламента. Он решил первым разрушить тишину.

– Значит, ты решила прийти прямо в мой кабинет, – улыбнулся он.

– Я имею право появляться здесь, не нарушая ни один из законов.

– А как же чужие границы? Вторжение в личную жизнь? – усмехнулся Астарот.

– Вы работаете в парламенте – слуга народа. Здесь нет личных границ, – парировала она.

– Ты слишком серьезна. Расслабься. Кофе будешь? – Он снял крышку со стакана, вдохнул аромат и, прикрыв глаза, сказал: – Кофе усмиряет даже самого злого демона.

Мария с трудом сдерживала гнев.

Астарот поставил стакан, разорвал крафтовый пакет, откусил круассан и протянул его Марии. Она не шелохнулась.

– У меня серьезный вопрос, – сказала Мария, но нижняя губа предательски дрогнула, выдавая ее волнение.

– Почему ты на взводе, дорогая?

Мария вспыхнула, уже готовая сорваться, но взгляд упал на вышивку на его пиджаке.

– Почему у вас на кармане вышита буква «М»?

Астарот усмехнулся, встал, зашторил окно.

– Странно… очень странно, – пробормотал он.

– Что странно?

– Что ты это заметила. Обычно те, кто связан «Антитезой», не видят таких мелочей.

– О чем вы?

– Да… Это будет долгий разговор, Мередит, – сказал он.

– Откуда вы…

– Дай начну, а ты не перебивай. Договорились? – мягко попросил он.

«Верь ему, дорогая», – прозвучал в голове голос Риты. Мария послушалась.

– Твоя мама – великая женщина. Мне жаль, что многое тебе неизвестно о ней. – Астарот говорил неожиданно бережно.

– Вы связаны со светлой кастой? – сорвалось у Марии.

– Тише. Нас могут подслушивать. – Он открыл верхний ящик, достал потертый кожаный блокнот и перьевой ручкой вывел несколько слов.

Она подняла на него ошарашенный взгляд.

– Плохой и хороший полицейский в одном лице, – усмехнулся он. Мария молча смотрела, а в голове ругала Риту: почему она не предупредила? Зачем весь этот театр?

– Рита тут ни при чем, – перехватил мысли Астарот. – Ты кричишь ей в голове так громко, что услышит кто угодно. И да, теперь объясню, почему она боялась твоего визита. Левард может пролезть куда угодно – даже в мой кабинет – через любого, кто сюда войдет. Уверен, он уже бывал здесь.

– Он хочет переманить тебя, – сказала Мария.

– Он беспощаден и остановится только перед Джейсоном Кристофом… Мы заключили сделку, и я получу слишком много, чтобы переходить на его сторону. Думаю, они уже знают об этом и знают о нашем разговоре.

На стене его кабинета висела репродукция картины «Падший ангел» Александра Кабанеля. Он всмотрелся в картину.

– У нас есть лунный камень, Астарот.

– Когда Карл Гинц строил поместье, я убедил построить Лунный зал по определенному плану – свет от ночного светила должен легко проникать в него. Там намного безопаснее, чем где бы то ни было в городе, но и в поместье могут проникнуть темные.

– Портрет Кристины и Доминика… – вспомнила Мария.

– Объятия Каина – знак готовящегося подселения. С помощью детских тел и Цербера начали пропадать архангелы, много лет жившие среди людей. Сейчас души Кристины и Доминика заперты в Чаше Присциллы. Их тела – сосуды для Каина и Авеля. Только ты сможешь выпроводить демонов и вернуть детским душам свой облик. В нужный момент ты это сделаешь. Симонс займется Гримуаром.

– Симонс не человек?

– В отличие от Питера Джекинса. Но его сердце благородно, и он поможет нам.

Я спуститься туда не смогу, но буду вести его из кабинета. Твоя задача – ротировать в поместье, дождаться темноты, приложить кольцо к стене и позвать Карла Гинца. Он укажет убежище Каина и Авеля. Будь осторожна: будь что не так, Цербер разорвет тебя в два укуса. Чем быстрее освободим детей, тем меньше людей начнут пропадать. Нам нельзя превратить тихий Грей-Палмс в огненные чертоги, – подвел он итог. – Вопросы есть?

– Уйма. Но задам я их позже, – сказала Мария и растворилась в воздухе, оставив кабинет пустым.

Левард Дарк склонил голову и обдумывал следующий шаг. Лилит стояла в стороне, неподвижная, как статуя. Она ушла в легкий транс и вывела сознание из тела. Любой мог бы напасть на нее, но никто не решался: даже дыхания союзников почти не было слышно. Через пару минут зал прорезал глубокий вдох – значит, она вернулась. Лилит часто задышала, рванулась к столу, схватила Леварда за руку. В ее глазах читалось то, чего союзники не хотели бы знать.

– Мередит все знает. Астарот на их стороне. Они готовятся к удару. Куда она ротировала – не вижу. Простите, – выдохнула Лилит, и голос ее дрогнул.

Левард поднял взгляд на нее, потом – на остальных.

– Время пришло. Если девчонка в курсе, камень при ней. Будем осторожны, – сказал он. Союзники занервничали: кто-то поправил воротник, кто-то жевал воздух, кому-то стало неудобно на стуле.

– Каков план? – спросил Левиафан, глядя исподлобья, пытаясь не показать Леварду, что нервничает.

Левард встал и пытался собрать мысли воедино.

– Каин и Авель справятся. Найдут ее, – предположил Белиал.

– Осторожнее. Мы не должны снова потерять их души в Чаше, – напомнил Маммон.

Левард знал, что Мередит вернется. Он готовился стереть ей память, захватить камень, а вместе с ним город, погрузив его в тьму. Мечтал, что Грей-Палмс станет его, а союзники выйдут из подземелья и перестанут прятаться. Но Джейсон и Астарот сработали слишком слаженно. Он это не учел. Страх наполнял его, как пустую чашу. Даже самые сильные боятся, когда понимают, что просчитались.

Лилит уставилась на дверь, ловя каждый шорох.

– В чем дело, Лилит? – заметил ее напряжение Вельзевул, лениво опершийся о спинку стула.

Она не ответила, только вытянула шею, будто птица перед бурей.

– Что-то происходит, – наконец сказала Лилит, втягивая воздух, словно он мог стать подсказкой.

– Что именно? – спросил Левард, прищурив глаза.

– Архангелы ведут себя странно. Шепчутся… – Лилит стиснула зубы. – Они шепчут на енохианском… вот черт…

Левард вышел из зала и направился к камерам. Коридор тянулся прохладной кишкой, факелы шипели. Остановившись у решетки, сдерживающей Брианну и Себастьяна, он сказал:

– Знаю, это ты, бескрылый Варахиил.

– Время, – ответил Себастьян ровно. – Они пошли в наступление. Архангелы знают, что Мередит вернулась.

Союзники оцепенели. Заключенные тоже замолкли. Даже Лилит притихла, уронив ресницы.

– Ваши трюки бесполезны. На меня это не действует, – выдавил Левард, пытаясь убедить то ли себя, то ли Себастьяна.

С потолка ударил яркий свет – сухо, как удар клинка. Замки щелкнули, камеры открылись. Заключенные, заранее договорившиеся о своих действиях, покинули клетки и выстроились в линию. Левард бросал взгляд с одного на другого, пытался прорваться в их мысли – безуспешно: будто кто-то натянул над их разумом плотную ткань. Сверху зазвучали тяжелые шаги. Они приближались. Когда звук стал совсем близким, Левард обернулся.

– Ты, – выдохнул он.

– Можешь звать меня «Симонс», – усмехнулся пришедший. – У вас сыро и темно. Неудивительно, что вы такие бледные.

Рядом с ним появился Питер Джекинс. Он озирался, узнавая лица.

– А они… тоже?.. – дернул он Симонса за рукав, не договорив.

Левард рванул к залу, оттолкнув Лилит, которая только пришла в себя.

– Остановите их! – крикнул он на бегу, хлопнул дверью и заперся изнутри, оставив коридор на растерзание страху и факелам.

Совет метался, споря, кто пойдет первым. Вельзевул молча наблюдал, как школьник за дракой во дворе, и в глазах его густела тьма. Наконец не выдержал, бросил пиджак и побежал прочь из зала, раскрыв перед собой дверь, не прикоснувшись к ней.

Архангелы за спиной Симонса стояли недвижимо. Брианну координировал сам Себастьян – ее разум был закрыт для чужих, но не для него, ее верного супруга.

Вельзевул остановился в двух метрах и улыбнулся всем сразу – уголками губ, как у хищника перед броском. В коридоре застрекотали насекомые. По ноге Симонса поползли мадагаскарские тараканы. Он поднял взгляд на Вельзевула, расправил плечи – и с хрустом распустил огромные серые крылья. Перья, широкие и тяжелые, впитали свет и отбросили на стены новый, почти дневной полутон. Союзники Леварда, столь бесстрашные, не могли поверить своим глазам – по «Антитезе» сброшенные лишались крыльев навсегда. Стало понятно, что Джейсон Кристоф тоже может играть грязно.

Вельзевул взвыл и прыгнул. Симонс взмахнул крыльями один раз. Сильная волна тяжелого воздуха отбросила Вельзевула на стену, насадив на трезубец у двери в зал. Его крик прошел сквозь коридор, как горячая игла. Он извивался, как змея, рвал воздух, брызгал слюной и кровью.

– Хватайте их, идиоты! – кричал Вельзевул, раздирая горло.

Симонс с холодной ухмылкой следил за картиной. Он сделал полшага, и все насекомые повалились с него мертвые. Лилит стояла в стороне, молчала и не двигалась. В ее взгляде уже не было веры. Она понимала: любой порыв только усугубит положение, а их господин давно сбежал туда, где толще стены и ближе тайные ходы.

– В круг, – произнес Симонс, не повышая голоса.

Архангелы быстро взялись за руки. Он схватил Питера; Питер – Сильвию; цепочка потянулась дальше.

– Он способен ротироваться? – прошептал Левиафан, сглатывая слюну, выглядывая из-за зала.

– Наивные.

– Он блефует, – сипло бросил Белиал, стоя за спиной Левиафана, но голос его дрогнул.

– Подойдешь ближе – узнаешь, – ответил Симонс.

Лилит нахмурилась, развернулась к своим, опустила ресницы – и, обернувшись тенью, исчезла, будто ее и не было.

Убедившись, что цепь замкнута, Симонс, прочие архангелы, Брианна и Питер ротировали, оставив союзников Дарка в замешательстве и висящего на трезубце Вельзевула.

Белиал и Маммон снова рванули прочь из зала. Асмодей колотил себя по вискам и шептал проклятия – бесполезно, слова возвращались эхом и впивались ему в голову. Левиафан плевал на пол, стирая ладонью пот со лба. Кожа у него стала серой, как серебро.

Вельзевул обмяк, перестал биться и поднял взгляд на своих – в нем не было жалости, только сухой приказ.

– Безопасность господина – превыше всего. Не вините его. Поймете позже. Лучше решайте, что делать дальше.

– Терпи, – буркнул Белиал, дергая древко трезубца и осматривая механизм крепления. – Вон, защелка под ребром.

– Осторожнее, – прошипел Маммон. – Если сорвем не так – он кровью зальет пол. Нам сейчас не до уборки.

– А нам когда до нее было? – огрызнулся Левиафан и, прикусив губу, уперся обеими руками. – На счет три. Раз. Два…

Трезубец скрипнул, замок щелкнул, металл отпустил. Вельзевул глухо рухнул на колени и откашлялся.

– Идем, – сказал он сипло. – След холодный, но след есть. Они не уйдут далеко.

– А если уйдут? – спросил Асмодей, пряча дрожь в плечах.

Маммон поправил манжеты и, не глядя ни на кого, произнес:

– Я найду Лилит.

– Вперед, – сказал Белиал. – У нас больше нет времени. Будем надеться, что Каин и Авель справятся.

Они разошлись коридорами. Зал опустел. Одна из его стен расступилась: Левард, оставшись один, прислушивался к тишине, пытаясь понять, что делать дальше. Спрятавшись однажды, сможет ли он позволить себе спрятаться еще раз? Кристоф не отобрал крылья у Симонса, а значит, он готовился к битве.

Стены, когда-то гревшие Марии душу, навевали добрые воспоминания. Переступив порог, Мария глубоко вдохнула – прошло немного времени с того дня, как она приняла свою судьбу, но она уже успела соскучиться по запаху, ставшему ей родным. Казалось, вот-вот по деревянной лестнице со второго этажа в ее объятия сбегут Кристина и Доминик. Казалось, Брианна выйдет в прихожую и попросит приготовить сэндвич. Казалось, следом войдет Себастьян и скажет отпарить белоснежные рубашки, ведь вечером намечается очередная «самая важная» встреча. Но дом молчал. Даже воздух, казалось, потерял привычную теплоту, став прозрачным и тонким, как стекло.

Мария вошла, сняла джинсовую куртку, пропитанную потом и страхом после столь долгого приключения, положила поясную сумку на пуф и потерла виски – они пульсировали сильнее обычного. Ремешок сумки оставил на ладони теплую полоску, как след от взгляда. В зеркале прихожей промелькнуло ее лицо – уставшее, с тусклым блеском в глазах, и она поймала себя на том, что пытается улыбнуться отражению, будто разговаривает с домом. Затем прошла на кухню. Шагнула – и ступила в лужу оттаявшего льда: из холодильника тянуло сквозняком. Мелкие крошки инея поблескивали у порога дверцы, как соль на черной стали. В обычной жизни она бы уже бежала за тряпкой и набирала мастера. Сейчас просто сняла мокрые носки, бросила их на разделочный стол и включила кофемашину. Нажатая кнопка отозвалась знакомым гулом, и тонкая струйка воды, прогоняя воздух, дернулась и зашипела. Вставила капсулу, села на барный стул у окна и задумалась о будущем. Машина тарахтела, готовя американо.

Она думала о том, что в стенах поместья все эти годы жили запечатанные Левардом души. Дом не был пуст: он хранил тайны и не выпускал жильцов раньше срока. Как же она не слышала по ночам ни шагов, ни шепота? Может, они прятались от нее, как дети за занавеску? Мария взяла чашку и, отпив на ходу, направилась в Лунный зал. Тепло керамики быстро ушло, язык обожгло, но это даже привело в чувство. Она подошла к роялю, провела ладонью по крышке, смахивая пыль. Под пальцами дерево было гладким, чуть шелковистым от времени, и показалось, что инструмент дышит – глубоко, как спящий. Вдруг что-то кольнуло в ладонь – маленькая заноза. Кровь проступила маленькой точкой, напоминавшей далекую, так и не открытую Карлом Гинцем звезду. Щепка сидела неглубоко. Мария вытащила ее двумя пальцами и заглянула внутрь рояля… Письмо. Она была уверена, что прежде его не было, ведь столько раз она протирала старинный инструмент, наводя в доме порядок. Но стараясь не удивляться – удивительного в последние часы было слишком много, Мария достала листок, сдула с него пыль и начала читать. Чернила лежали неравномерно. Она провела подушечкой большого пальца по первой строке, ощутив легкую шероховатость, и только тогда дала глазам опуститься ниже – туда, где, возможно, ждала ее подсказка.

Горячие слезы падали на бумагу. Мария читала письмо и мечтала прижаться к маме, забыть все, что с ней случилось за это время. Надежда спасти мать лежала как на ладони. Заполучить Чашу Присциллы и вызволить маму казалось проще, чем дотронуться до Кристины и Доминика, чтобы вернуть их души в тюрьму. Слезы лились, мысли спутались узлом. Столько лет и тайн вокруг одной девочки. Столько сил оберегали ее от зла, с которым ей теперь предстоит встретиться лицом к лицу. Мария вытерла слезы рукавом, дочитала письмо, аккуратно сложила его и спрятала в карман. В голове уже выстраивался план. На часах – половина седьмого вечера: ночь близко. Она поднялась на второй этаж, вошла в спальню и буквально рухнула в постель. Уснула мгновенно.

В половину двенадцатого Мария вскочила: внизу слышались шаги и шепот. Она протерла глаза, тихо пошла по коридору и спустилась по скрипучей лестнице. Зал заливал лунный свет, прокладывая дорожку между колоннами к стене напротив панорамного окна. Она шла по этой световой тропе и уже у самой стены различила перешептывание по ту сторону. Язык казался странным, слова – чужими. «Что, если Карл Гинц говорит так же и я не пойму?» – мелькнуло у нее. Мария приложила к стене руку с кольцом. Через несколько секунд бетон завибрировал, затрещал, пошли тонкие трещины от пола кверху, складываясь в дверной проем. Она взялась за ручку, распахнула дверь и щурилась от яркого света.

– Позовите Карла Гинца, пожалуйста, – крикнула Мария в пустое белое помещение.

Тишина. Шепот стих, как только она коснулась стены. Она ждала и позвала снова:

– Пожалуйста, мне нужен Карл Гинц, мне нужно поговорить с ним…

– Не продолжай. Нас могут подслушивать, Мередит, – раздалось за спиной.

Мария оцепенела, медленно обернулась и увидела мужчину – живого, не призрак. Высокий австриец с каштановыми волнистыми волосами, в том самом: серый фрак, брюки, белая рубашка с жабо. Смерть обошлась с ним мягко – как будто оставила прежний облик.

– Вижу, мое колечко тебе впору. Тебя послал Астарот? – спросил Карл.

Мария взглянула на кольцо.

– Верно, – ответила она. Карл выдохнул с явным облегчением.

– Рад знакомству, Мередит. Времени мало. Наши «соседи» вот-вот выйдут из стен.

– Нас слышат? – спросила Мария.

– Не всем там я доверяю. Думаю, Левард догадался завербовать некоторых из них, – честно ответил он.

Мария слушала, не отрываясь. В лунном свете он казался еще более статным.

– Тебе нужны Каин и Авель? – уточнил Карл.

– У них Чаша Присциллы. Мне не обойтись без нее.

– Чашу добыть нелегко, – покачал он головой. – Это не просто красивая реликвия, это тюрьма пострашнее многих реальных. Каин держит Чашу при себе и близко не подпустит к ней. Авель, если что, поможет ему. Но если разделить их – может получиться. Так они слабее.

– Как это сделать?

– Не силой, – отрезал он. – Их же оружием.

– О чем вы говорите?

– О стороже, – сказал Карл. – Тебе нужен тот, кто помог им завладеть младшими Стюартами.

– Пес Дарка.

– Не просто пес. – Голос Карла стал жестче. – Он помнит хозяев лучше, чем они помнят себя. Он спит в лесу и просыпается, когда зовут те двое.

– Как переманить его?

– Способ есть, – ответил Карл. – Астарот рассказывал мне о нем. Цербер живет долгую жизнь, но он никогда не знал любви.

– Ему нужна любовь?

– Мария, она нужно любому живому существу. За годы жизни в стенах я понял это.

– Вы уверены?

– Я уверен. Как и в том, что время против нас, – мягко сказал Карл. – И еще: не спорь с Ритой и слушай Астарота. Они смогут помочь.

– Благодарю, Карл.

– Тогда иди. Луна не ждет.

– Луна – со мной, – прошептала Мария.

Все растворилось в лунном свете, закрывая за собой портал. Луну накрыли черные тучи, а зал наполнила тьма.

Астарот не шелохнулся – будто так и задумано: Симонс с архангелами, Брианной и Питером Джекинсом ротировались прямо к нему в кабинет. Единственный, кто не пошел с ними, – Седрик. Спрятавшись в углу камеры, он решил переждать. У него было немало претензий: к миру, Аманде, земной жизни и Джейсону Кристофу. Лично. Он не мог понять, почему Джейсон лишил его крыльев, но оставил возможность ротироваться Симонсу. Он не доверял ему? Но разве тот плохо ему служил? Сам того не зная, он уже был куплен Левардом, ведь тьма поселилась у него в сердце сразу же после падения.

Питер отпустил руку Симонса, метнулся по кабинету в поисках любой глубокой посуды и, увидев мусорное ведро у стола Астарота, наклонился к нему и вывернул все, что ел за последние часы.

– Ротация дается не всем, – улыбнулся Астарот, подойдя к нему и похлопав Питера по спине.

Брианна наблюдала со стороны, пытаясь ухватить логику происходящего. Себастьян молчал, и она решила добиться ответов сама. Оттолкнув архангелов, отодвинула стул и села, не сводя глаз с хозяина кабинета:

– Сейчас вы расскажете мне все, что происходит с моим домом, мужем и детьми. Немедленно.

– У вас очень смелая жена, Варахиил, – усмехнулся Астарот.

– Почему он так тебя называет, Себастьян? – обернулась Брианна.

– Потому что ваш супруг, как и почти все здесь, – архангел светлой касты. Исключение – мистер Джекинс, – спокойно объяснил Астарот.

Брианна слушала молча. Себастьян опустил взгляд, собирая мысли, понимая: пришло время раскрыть тайну, которую скрывал с их знакомства. Он искал поддержки глазами у Сильвии Кайменс и Симонса, но те стояли, не вмешиваясь: нет силы, способной встать между правдой и женщиной, которой лгали годами. Только это было не про Брианну. Она умела держать удар, слушать и думать. Скандалов не устраивала, семью не рушила, словам «плечом к плечу» не изменяла – даже если правда казалась сказкой.

– Что с моими детьми? – спросила она, не сводя глаз с Себастьяна.

Симонс тем временем отвел Питера в сторону, проверяя, пришел ли он в себя. Астарот мягко окликнул Брианну, чтобы она посмотрела на него.

– Кристина и Доминик сейчас в Чаше Присциллы, – сказал он. – Это тюрьма для неприкаянных душ. Лилит поместила туда их души, а тела заняли Каин и Авель, проводники греха. Но прошу вас, не отчаивайтесь. Мередит уже в пути. Она коснется их и вернет все на место.

– Вы серьезно просите меня не отчаиваться? – Голос Брианны дрогнул, но она выровняла дыхание. – Мои дети – не дома. Их нет в этом мире. И при этом вы хотите, чтобы я сидела и ждала?

– Хотеть – нет, – ответил Астарот. – Я прошу вас сберечь силы. Нам пригодятся они, когда мы столкнемся с братьями. Себастьян шагнул ближе, взял Брианну за ладонь.

– Мы их спасем, милая. Я не допущу провала. Ты ни в чем не виновата. Виноват я.

Одна скупая слеза скатилась на ее ключицу. Брианна сжала его руку и кивнула Астароту:

– Обещайте, что вы спасете их. Я сделаю все, что вы скажете, но верните моих детей живыми и целыми. Пожалуйста.

– Вас должно успокоить одно, – ответил Астарот. – Душа мамы Мередит присмотрит за ними. Она знает, чьи это дети.

С Брианны будто свалился камень. Она посмотрела на мужа с теплой, почти шутливой улыбкой:

– Значит, у нас в поместье все это время работала супергероиня, милый?

Себастьян рассмеялся. Смех отвлек Симонса и Питера от их разговоров. Питер вытер рукавом губы. Симонс тем временем шарил в бездонном кармане, с привычной раздражительной сосредоточенностью морща лоб.

– Ты мне объяснишь, что происходит? – наконец выдохнул Питер.

– Задача тьмы – лишить сброшенных архангелов власти над Грей-Палмс и захватить лунный камень, – быстро проговорил Симонс. Он у Мередит.

– «Мередит» – это Мария Веруско? Та, кого мы считали причастной к исчезнувшим? Которые оказались… архангелами? – ошарашенно спросил Питер.

– Да, Пит. Я – один из сброшенных. Но у меня больше полномочий. Джейсон Кристоф «скинул» нас, чтобы усыпить Леварда – мол, «Антитеза» исполнена, наказание состоялось. На самом деле это был наш план.

– А моя роль? Я обычный человек. Я не умею махать крыльями, черт подери. У меня даже крыльев нет!

– Не зови тех, кого лучше не звать, – машинально заметил Симонс.

– Симонс! – Питер повысил голос. – Скажи мне, что мне делать?

Симонс наконец нашел в кармане сверток пергамента и протянул его Питеру:

– Прочти. Это для тебя. Письмо от Джейсона. Считай, что он у нас за начальника. Прям как ты в участке.

Питер взял сверток осторожно, словно тот был горячий. Его взгляд метался между письмом, Симонсом и Астаротом. С каждым прочитанным словом глаза становились шире. Ему казалось, что весь мир сошел с ума. Симонс и Астарот перешептывались, но не смотрели на Джекинса. Сильвия медленно подошла к Питеру, чтобы заглянуть в свиток.

– Нет, Уриил. Это только для него, – не глядя на нее, пресек Астарот.

– В чем проблема? Мы же не чужие, – попыталась оправдаться Сильвия.

– Если бы Джейсон захотел, чтобы все знали, так бы и было.

Сильвия опустила голову. Питер продолжил читать. Во взгляде появилась решимость, будто тело наполняла сила, доступная лишь архангелам. Дочитав, Питер сложил письмо, убрал в карман, подошел к Симонсу и что-то шепнул.

Брианна поднялась, подошла к окну и смотрела на сады парламента.

– Чем я могу помочь? – спросила она, не оборачиваясь.

– Просто будьте собой – все-таки вы построили целую компанию, – подбодрил ее Астарот.

Себастьян о чем-то говорил с Сильвией. Ночь постепенно накрывала окрестности. Как звезды, загорелись оранжевые огни фонарей.

Ни Симонс, ни Астарот не отвлекались – они уже обсуждали следующий ход.

– Сколько у нас времени? – спросила Сильвия, не поднимая головы от своих записей.

– Сложно сказать, – ответил Астарот. – Если Каин и Авель одолеют Мередит, то времени не будет совсем.

Брианна перевела взгляд на мужа, потом на архангелов. Она не повышала голоса.

– Если я правильно понимаю, – сказала она, – вы будете рисковать всем сразу. Домом, городом, собой. Ради детей.

– Ради наших детей, – поправил Себастьян, и в его голосе зазвучала прежняя домашняя теплая сила. – И ради всех тех, кто живет в Грей-Палмс.

– И ради тех, кто уже исчез, – добавил Астарот.

– Кольцо укажет путь, – ответил Симонс. – Оно ведет и Мередит, и того, кого она нашла в лесу. Нам нужно лишь не мешать.

– Цербер, – тихо сказала Сильвия. – Она привела его на свою сторону.

– Тогда у нас есть шанс, – кивнул Астарот.

Питер провел ладонью по лицу, пытаясь собраться. Снова взглянул на письмо. Потом поднял глаза на Брианну.

– Вы справитесь? – спросил он. – Если мы уйдем, если вам придется ждать и не знать, чем все кончится.

– Я буду делать то, что умею, – ответила она. – Беречь наш дом. И держаться рядом с мужем. Часть вашей войны – моя.

– Хорошая формулировка, – сказал Астарот, слегка улыбнувшись. – Мистер Джекинс, приведите себя в порядок. Скоро мы начнем ротацию.

– Почему ваш Джейсон оставил послание именно мне? – наконец-то спросил Питер.

– Он любит простые решения, – сухо ответил Астарот. – И он любит людей. Это редкая комбинация.

Питер кивнул. Он попытался отыскать в себе прежнюю земную уверенность и вдруг понял, что она никуда не делась: просто сидела в тени, дожидаясь момента. Он снова ощутил вес жетона в кармане и металл пистолета в кобуре на поясе – напоминание, что его работа началась задолго до всего этого.

– Я готов, – сказал он.

– Готов, – отозвался Себастьян.

– Готова, – ровно добавила Брианна.

– Тогда слушайте, – резюмировал Астарот. – Мы не будем гнаться за тенью Леварда. Мы пойдем туда, где тень становится светом. В Лунный зал. И когда придет Мередит, вы сделаете главное – не дрогнете.

Симонс, единственный способный к ротации после падения, был готов унести всех в назначенное место.

– По моей команде, – сказал Астарот и поднял ладонь.

Элиза очнулась от ровного холода и поняла, что стоит не на земле. Под ногами был белый гладкий камень, без швов и трещин. Воздух не имел запаха. Тишина не давила, но и не отпускала. Она обернулась и увидела его – высокого человека в светлом плаще без украшений. Он держал руки за спиной.

– Джейсон? – спросила она.

– Да, – кивнул он. – И ты – Элиза. Ведь так тебя зовут внизу?

– Где я? – Она обвела взглядом зал. – И почему ты меня забрал?

– Я забрал тебя, потому что время идет. Твоя новая жизнь с Питером дала то, что должна была дать: привязанность, опыт боли, опыт верности. Теперь нам нужно другое.

– Он жив? – спросила она почти шепотом.

– Жив, – сказал Кристоф. – И не один. Ему прикроют спину. В земном мире его зовут Симонс. Он один из наших. Формально – сброшенный. По правилам «Антитезы» он должен был остаться без крыльев навсегда. Но я нарушил «Антитезу». Осознанно. И задолго до сегодняшней ночи.

– Ты нарушил? – Элиза подняла глаза.

– Демоны всегда восстают. Если им дать договор, они примут его как отсрочку и начнут наращивать силы. Иметь козыри – честнее по отношению к нашим. Симонс – один из таких козырей. Он будет работать рядом с Питером. Питер упрям и чист. Таких мы не бросаем.

Элиза опустила взгляд. Внутри все сжалось, а в голове замелькали картинки: скамья, их договоренность поехать на море. Она вдохнула и заговорила медленнее:

– Зачем? Зачем я здесь? – спросила она.

– Левард Дарк идет на новый виток, – сказал Кристоф. – Он уже собирает совет. Он достанет Чашу Присциллы – это неизбежно, но и нам это на руку.

– Джейсон, я живу другой жизнью. Люблю человека, сплю с ним, готовлю. Я собираю букеты, а не воюю с темными. Ты сам этого хотел, сбросив нас вниз!

– Тебе нужно время, но ты поймешь. Ты должна вернуться на землю, но в другом облике и с крыльями. Не сегодня. Не завтра. Когда будешь готова.

– В другом облике? – переспросила она. – Питер не узнает меня.

– Узнает сердцем, – сказал Джейсон без патетики, будто констатировал погоду. – Но не сразу. И это правильно. Твое время еще не пришло. Если выпустить тебя сейчас, ты пойдешь не туда, куда нужно, а туда, где боль. А боль – плохой советчик. Баланс нарушен. Дарк не соблюдает договор. Он запирает души, он кормит совет чужой кровью. Он тянет к земле тех, кому положено оставаться наверху. В таких условиях у меня две задачи: сберечь своих и держать удар. Ради этого я оставил крылья Симонсу.

– А если я откажусь? – спросила она без вызова.

– Ты имеешь на это право, – ответил он. – Но тогда Питеру будет тяжелее. И Симонсу тоже. Вы все связаны. Дарк поймет это и будет знать, куда бить.

– Скажи прямо, – попросила Элиза. – Что меня ждет? Без красивых слов.

– Тренировка, – сказал он. – Тело привыкнет к крыльям. Сознание – к высоте. Несколько недель без земного времени. Ты вернешься не в свой дом, а в город.

– Вы говорите «несколько недель». – Она горько улыбнулась. – А внизу пройдет сколько?

– Столько, сколько нужно, – сказал Кристоф. – Я не забираю у Питера жизнь. Я даю ему шанс стать одним из нас.

– Он будет знать, что я не погибла? – спросила она.

– Он будет знать, что ты есть, – ответил Джейсон. – Он никогда не признает, что ты мертва.

– Это страшнее, – сказала Элиза. – Ждать сложнее, чем хоронить.

– У каждого свой крест. Его – ждать и работать. Твой – вернуться сильнее, чем была.

Она молчала. В груди стало ровнее. Вздох вышел глубоким. Элиза подняла голову:

– Расскажите про Дарка. Что он планирует прямо сейчас?

– Воскресить Кассандра, – уверенно ответил Джейсон. – Значит, снова будут мальчики в масках. Снова слезы. Снова площадь. Ты вернешься в другом облике. Ты сможешь подойти к ним ближе, чем думаешь. Но и это будет испытанием.

– Я готова, – сказала Элиза, попытавшись собраться.

– Хорошо. – Он шагнул ближе и протянул ей руку.

Элиза подала свою. В воздухе появился тонкий звон, как от металла, и сразу стих. На плечах стало тяжело. Она не увидела крыльев, но знала: они уже здесь и что их нужно принять.

Марии впервые за долгое время снились дом, мама с горячим шоколадом, крупные снежинки, пролетающие за окном. Ей кажется, что она сидит в кресле и читает Джеймса Парди «Малькольм». Камин потрескивает ароматной туей. Все спокойно. Издалека слышен напев – голос мягко тянется к ней…

Теплая ладонь легла на ее правую щеку, а голос стал громче. Мария приоткрыла глаза, не сразу понимая, где находится. Попыталась снова заснуть, укрылась одеялом, но теплая рука вернулась. Она гладила ее, как заботливая мать. Она открыла глаза и увидела около кровати силуэт девушки. Тьма скрывала ее лицо. Мария прищурилась, приподнялась на подушке и потянулась к ночнику. Теплый свет наполнил комнату, а в голове стал слышен шепот Риты:

– Мередит, коснись ее. Это Лилит, приспешница Леварда. Кольцом…

– В этом нет нужды. Передай ей, – глухо ответила Лилит, словно слышала Риту.

Лилит поднялась и подошла к окну, скрестив руки на груди. Стояла молча, глядя в ночь. Одеяло с грохотом сползло на пол. Мария опустила босые пятки на холодный паркет и, сгорбившись, посмотрела на худое, ломкое тело гостьи.

– Что тебе нужно? Как ты сюда попала?

– Ты не заперла дверь. Я решила войти обычным способом.

Мария встала, коснулась кольца и подошла ближе.

– Что тебе нужно?

– Помочь.

– Не верь ей, Мередит, коснись ее, – вспыхнула Рита.

– Угомони ее. Она мешает думать, – резко повернулась Лилит. Теперь Мария увидела ее лицо: острые скулы, красная помада, руки – тонкие, как сухие ветки.

– С какой стати ты будешь помогать? Почему я должна тебе верить?

– Я устала быть дворовой собакой в чертоге. Служила монстру веками, а в благодарность – ничто. Он бросил нас, спасая свою шкуру. Пусть слушают, если подслушивают. Ад покажется мне курортом после того, что я испытала за годы службы Леварду.

Мария подумала, что нет ничего опаснее обиженной женщины, решившей не терпеть.

– Почему я должна верить тебе, Лилит?

– Не обязана. Но я поделюсь информацией, а после – растворюсь в объятиях. Даже если смерти…

Рита замолчала. Мария заметила: небо затянулось тучами – луна скрылась. Она кивнула в сторону кухни:

– Пойдем. Выпьем кофе.

Они спустились по лестнице, миновали темный лунный зал и вошли на кухню. Мария включила свет, заправила кофемашину на две кружки. Лилит, не глядя в зал, села на высокий стул. Мария поставила перед ней керамическую чашку и села напротив. Лилит вдохнула аромат, улыбнулась:

– Давненько не пила хорошего бразильского кофе – даже в капсулах держит вкус.

– Говори, – оборвала Мария. – Если хоть слово окажется ложью, я пущу в ход кольцо. Или привяжу тебя в Лунном зале и дождусь полной луны.

Лилит едва заметно повела бровью:

– Сделаем вид, что я этого не слышала.

– И я, – негромко отозвалась Рита в голове Марии.

– Расскажи все, что знаешь. О Чаше Присциллы – в первую очередь, – сказала Мария.

– Тебя больше волнует Чаша, чем спасение мира? – усмехнулась Лилит.

– Отвечай.

– Хорошо.

Когда-то неподалеку от нынешнего Грей-Палмс стоял городок Спелсвуд – «Ведьмин город». Его темные воды унесли тысячи жизней: река шла, как змея, и в половодье пожирала берега вместе с домами. Люди избегали этих мест, но что-то тянуло их назад – будто сама вода шептала им по ночам, обещая прощение и возвращение утраченного. На рыночной площади продавали соль и сушеную рыбу, а над крытыми лавками висела тяжелая сырость, в которой даже огонь горел тускло. Пахло водорослями, тиной и ладаном – священники без устали окуривали улицы, но дым смешивался с туманом и делал его только гуще.

Аттила, правитель тех мест, грозный и жадный до власти, пообещал выдать дочь за того, кто принесет Маркиана в жертву – человека, считавшегося в Спелсвуде хранителем правды и опорой бедняков. Слух прошел шепотом по трактирам и по дворам, и в глазах многих мужчин зажегся голод: невеста и трон – награда за кровь. Дочь звали Гортензия: высокая, рыжеволосая, вся в веснушках, желанная для мужчин и ненавистная для их жен. Узнав о решении отца, она перестала говорить, а ночью – сбежала в лес. Шесть дней и ночей она блуждала голодной и замерзшей, спала на корнях, пила росу с папоротников, считала звезды вместо молитв и зажимала ладонями уши, чтобы не слышать реки – та преследовала, будто живая. На седьмую ночь ее разбудил незнакомец: тонкая трость, набалдашник в виде головы росомахи, шаги без звука. Он вел себя как хозяин, и лес не спорил с ним.

Он выслушал ее до конца, не перебивая, а затем вынул из кармана Чашу и наделил Гортензию силой: каждый, кто причинит боль, может быть заключен туда навеки; освободить сможет лишь лунный свет или лунный камень. Его голос был ровным, как гладь воды перед бурей, и каждое слово ложилось тяжелым знаком. «Помни цену», – сказал он, и Чаша слегка дрогнула у нее в руках – будто приняла хозяйку. В память о матери Присцилле, погибшей от рук скифов, Гортензия назвала сосуд ее именем: «Чаша Присциллы». С тех пор Чаша держала в себе эхо чужого стонущего дыхания, и край ее всегда был прохладен, как камень у воды.

Вернувшись во дворец, Гортензия налила отцу вина в Чашу. Вино темнело в серебре, и луна, пробившись в окно, коснулась края Чаши. Аттила сделал глоток – и исчез, словно шагнул в тень. Во дворце началась паника, стража кинулась к окнам, женщины закрыли лица платками, но Чаша была пуста и нема. Ночью, под полной луной, Гортензия подняла Чашу к свету, надеясь увидеть мать, – лунный луч лег на серебро так ровно, будто его положили рукой. Из Чаши медленно вышел Аттила: он дышал тяжело, будто доплыл через ледяную реку, и глаза у него были пустыми, как пустые амбары. Поняв, что ошиблась и что не ей выбирать, кому быть прощенным, Гортензия шагнула из окна. Падение было коротким: ветер успел только оборвать с ее плеч тонкую шаль. Ее душа не обрела покой и прокляла воды Спелсвуда – с тех пор они стали тянуть к себе тех, кто долго смотрит на луну. Говорили, вода запоминала имена и звала их в полнолуние, а лодки разворачивала против течения.

Чаша же вернулась к создателю – так бывает с вещами, у которых есть хозяин сильнее смерти. Ее подхватила чья-то тень у кромки леса, и серебро снова стало молчаливым. С тех пор Чаша ходила из рук в руки по тайным договорам и кровавым клятвам, и каждый, кто знал о ней, боялся засыпать при открытом окне. Так началась история сосуда, который теперь держит сотни душ – в том числе твою мать, Мередит.

Через несколько секунд тишины Лилит заговорила:

– Этого достаточно? – закончила она. – Теперь ты знаешь, с чем имеешь дело.

Решимость Марии окрепла, а доверия к Лилит добавилось, хоть и немного. Кофе остыл, тишина сгущалась. Они молча смотрели друг на друга. Лилит наклонила голову, вглядываясь в темноту за окном. В следующую секунду окно взорвалось градом осколков и перед ними появился Симонс.

– Что она здесь делает? – выкрикнул он, готовый к бою.

– Она пришла помочь, – ответила Мария, пытаясь успокоить Симонса.

Он ступил на пол, подошел вплотную к Лилит и прошептал ей в ухо:

– Я тебе не доверяю.

Лилит молча смотрела на Марию – в глазах пустота веков и усталость.

– Ей можно верить, – твердо сказала Мария. – Она многое рассказала.

– Это не стирает ее вины, – холодно отозвался Симонс. – У нее на руках кровь людей и архангелов.

Он расправил крылья, встряхнул осколки со складок плаща и добавил уже деловым голосом:

– Я прилетел сказать: Каин и Авель идут в поместье. Мы с Питером ротировали в их убежище – пусто. Астарот сообщил, что они скоро будут.

Мария вскочила и направилась в Лунный зал. Встала в центре, оглядела каждый угол, прикинула план. Симонс и Лилит двинулись следом.

– Стой! – остановила Мария Лилит. – Тебе туда нельзя. Симонс, спрячь ее на мансарде. Когда придут, она не должна попадаться им на глаза.

– Ты ее прикрываешь? – резко спросил он.

– Я прикрываю нас, – отрезала Мария.

Симонс коротко кивнул.

– Я не привыкла прятаться, – тихо возразила Лилит.

– Сегодня придется, – жестко сказала Мария. – Ты лишняя мишень.

– Она права, – бросил Симонс. – Наверх. Сейчас же!

Лилит задержалась на полшага.

– Идут, – сказала она.

– Будем ждать, – сказала Мария.

Ночь окутывала город прохладной пеленой. Люди прятались по домам, огни в окнах тлели теплым оранжевым цветом, на улицах слышались лишь цикады и сверчки.

На окраине стоял одинокий дом. В нем горела одна свеча – она едва освещала углы домашнего кабинета Астарота. Терпкий венгерский ладан стлался по комнате. Бумаг по работе было слишком много, чтобы спать. В такие ночи работа не отпускала, а враг подбирался так близко, что Астарот мысленно перебирал последний козырь на случай провала Мередит. Он знал: при крайней нужде Джейсон Кристоф сам снизойдет на землю, чтобы противостоять Леварду. Но для Астарота это был худший вариант – все-таки он перфекционист.

Спустя пару часов дом погрузился в еще более густую тьму. Астарот, вопреки страху перед возможным концом Грей-Палмс, досматривал отчеты, любезно подготовленные Эбигейл.

Закончив и выйдя из рабочего кабинета, в темном коридоре он почувствовал чужое присутствие и вслушался. Тишина. Он двинулся дальше. Позади слышалось ровное дыхание. Гость сам выдал себя: кожаный диван скрипнул, раздался щелчок суставов, по полу постучала трость.

– Не люблю напрашиваться. Эффектнее приходить неожиданно.

– Левард? Великая честь. Виски?

– Спасибо, нет. В отличие от архангелов мы алкоголь не пьем. И вам бы не советовал.

– Передам своим. Чем обязан визиту в такой час?

– Девчонка слишком хорошо сработала, и теперь ей не жить.

– Эту войну спровоцировал ты. Никто не был к ней готов.

– Я не оставлю лунный камень в покое. Сегодня ночью ее не станет. Каин и Авель уже идут в поместье с Чашей.

– На твоем месте я бы не был так спокоен. Ты не понимаешь, с кем связался.

– Как раз понимаю. Сейчас она прозрела и рвется в бой, но она глупа. Как и вы.

– Была бы глупа – не приняла бы к себе одну из твоих.

– О чем ты?

– Вернее, о ком. Лилит. Я догадывался, что в ней осталась крупица сердца. Но чтобы настолько…

– Мерзавка сдалась. Я почувствовал это еще в подземелье, когда твои братья по несчастью примчались на помощь.

– Для Лилит найдется место. Насколько знаю, Мередит прониклась к ней. Союзу быть.

– Быть войне. Теперь наплевать на баланс. Кристоф знал, на что идет, когда оставлял крылья Симонсу. Мне придется самому обрезать ему крылья.

– Этого не будет. Либо ты сдашься, либо Мередит тебя уничтожит. Она не отступит.

– Предупреди ее. Пусть не становится у меня на пути.

– Она встанет. И не только у тебя.

– Знаешь, что самое смешное? Вы блистательно играете приличных архангелов: доблестных, верных. Говорите о свете и милосердии, подставляете плечо любой душе. Но люди вас не видят и не ценят. Они утонули во лжи, деньгах, славе. А вы притворяетесь ради похвалы Джейсона, чтобы он тешил свое эго примерными воспитанниками. Это блеф, Астарот. Вы все блефуете. Я – нет.

– Люди ошибаются, но суд не тебе вершить. Каждый получит то, что ему положено.

– Ошибаешься, пернатый. Каждый оступившийся будет служить в чертогах. А уж я решу, что им уготовано. Думаешь, я отдам тебе ради спасения заточенные в Лунном зале души?

– Напомни, не ты ли пытался следовать «Антитезе»?

Левард достал из кармана свиток, развернул его, усмехнулся, затем взял за края и разорвал.

– Больше я не собираюсь играть по вашим правилам. Эта ночь – последняя для вас и для мира.

Астарот побледнел. Мысли запутались, слова застряли. Левард смотрел на него с хищной улыбкой. Тьма за окнами смыкалась страшными объятиями, в которых тонул дом Михаила… На прощание Левард сказал:

– Советую позвать Джейсона. Вдруг он что-то изменит. Хотя сомневаюсь.

Кольцо повело Марию в лес. Камень на пальце то теплел, то холодел – как стрелка компаса, угадывающая направление. Мария шла от окраины Грей-Палмс по тропе с влажной землей, пахнущей мхом и мокрой листвой. По бокам дороги белели шляпки грибов; на бархатных крышечках лежали капли, как бусинки ртути. Стоило ей свернуть не туда – камень немел; когда она попадала на верный путь – оживал и коротко дрожал, будто кивал: «Правильно, иди дальше».

Она прислушивалась: редкий стук капели с ветки на кору, мягкий хруст прелой хвои под подошвой, глухой вздох земли, когда ветер перелистывал траву. Лес дышал низко и глубоко. Где-то за стеной стволов перекликались совы, шуршал еж; ближе к низине хлюпала вода. Паутина тянулась между ветвями и держала круглые капли – крошечные хрусталики. Мария не ломала веток, ступала мягко, выбирая места между корнями, как по нотам. Серый рассвет медленно разливался по коре, и мох становился ярче, густой, как бархатный ковер.

На очередной развилке кольцо вспыхнуло теплом, и воздух изменился: пахнуло теплой шерстью, сырой водой и чем-то железным. Здесь. Горло пересохло. Она пригнулась, раздвинула орешник и увидела низкую ложбину со стоячей водой, где отражались кроны деревьев и бледное небо, похожее на молоко. Под водой лежали темные листья, и от них поднимались крошечные пузырьки. На глине у края ложбины виднелись следы: широкая лапа, когти врезались глубоко. Рядом – глубокий отпечаток, будто кто-то ложился всем весом и пил, не поднимая головы. Мария задержала дыхание и почувствовала, как кольцо вздрогнуло, словно отвечая ее мысли: «Он рядом».

Рычание – низкое, ржавое, как если катят железный бочонок по доскам. Тень вытекла из норы, прорезала свет и легла на воду. Он вышел весь: широкий, с густой шерстью, поднятой на холке; плечи – как у волка, грудь – как у медведя. Как ни странно, Цербер был с одной головой – остальные две, должно быть, додумал впечатлительный народ. На морде лежал шрам – ровный, старый, будто кто-то когда-то постарался мечом. Янтарные глаза блеснули, как мокрые камешки на берегу. Нос дрогнул.

Мария остановилась. Кольцо перестало звать и словно прошептало: «Не пугай его и не пугайся сама». Она опустила руку ниже, чтобы камень не светил зверю в глаза, выровняла плечи и выдохнула. Воздух пах мятой, глиной и ржавой водой.

Он шагнул. Земля чавкнула под его тяжестью. Когти скребнули по корню, как нож по льду. Шерсть встала дыбом, по хребту пробежала волна. Еще шаг – и между ними почти не останется пространства.

Мария приподняла ладонь, показала открытую руку и негромко сказала:

– Тихо.

И заговорила – не к зверю даже, а к памяти, которая есть у всех.

Она рассказала про щенка: как тот впервые вышел из темного сарая и споткнулся о собственные смешные, непропорциональные лапы; как уткнулся носом в миску и чихнул от молока, оставив белые усы; как прилип к теплой стене в грозу, когда небо катило пустые бочки, и дрожал под лестницей, пока чья-то рука не провела по хребту – мол, бочки пустые, бояться нечего; как гнался за шмелем – бархатным гудящим шариком – и снова попадал носом в траву, а потом поднимал голову и хмыкал: «Догоним».

Она вспомнила лестницу: щенок сел на второй ступени, жалуясь вселенной на недостаток сил, и как его подхватили под живот, показали, что ступени – просто маленькие холмики. Потом он носился вверх-вниз и оглядывался через плечо: «Видали?» Мария говорила тихо, глядя не прямо в глаза, а в точку между ними – так спокойнее. Кольцо под пальцами то теплело, то остывало, подхватывая ритм ее речи, как маленький метроном.

Сложно сказать, был ли действительно Цербер тем самым щенком, о котором она рассказывала, или он всегда хотел им быть. Так или иначе, кольцо, восстановившее память Марии, снова подсказало ей верный путь – и этот путь шел не по тропе, а по ниточке доверия.

Шерсть на холке осела. Клыки перестали блестеть так ярко. Он подался чуть вбок, как собака, что присматривается к гостю на своем дворе. Мария опустилась на корточки – ниже, ближе к земле. Ладонь выставила в сторону: предложить почуять ее запах, а не отдать приказ. Кольцо тронулось раз, другой – и затихло, будто говорило: «Не спеши».

Пес наклонился к руке, вдохнул изнутри, не кожей – костями, проверил запястье, ладонь, рукав. Потом принюхался к обуви Марии, к траве вокруг, к следам ее шага. Он не торопился, а она не дергалась. Мария не отвела взгляда, только мягко моргнула: «Я здесь».

– Помнишь росу? – прошептала она. – Когда мир еще холодный и чистый и первая капля – как первая буква твоего имени.

Она рассказывала, как щенок проснулся самым первым, а в траве столько росы, что каждая капля казалась отдельным миром. Он высунул язык, попробовал одну, вторую, третью и решил, что перед ним целое море, которое можно выпить, если не торопиться. Она вспомнила про деревянный мячик, который катится, и как здорово поймать его зубами и прижать лапой. Она рассказала про сухую корку хлеба, что пахнет домом, и про горячие уши, которые всегда выдают радость.

В этот миг он перестал быть зверем, выросшим из норы, и стал обычной собакой, которых мы так любим. Он сделал короткий круг, словно проверил периметр, и вернулся к ней. Вес навалился сразу – тяжелый, честный. Мария ухнула, уперлась коленями в мокрую землю, но не отстранилась. Обняла за шею там, где шерсть гуще и теплее, и прижалась носом. Камень под пальцами разлился мягким жаром, не обжигающим, а согревающим – как грелка в детстве.

Из пасти пахнуло железом, болотом и кровью. Мария коротко дернула бровью, но не отпустила.

– Не виноват, – сказала она почти беззвучно.

Пальцы сами нашли дорогу у основания ушей – там кожа тоньше, а шерсть мягче. Пес прикрыл глаза и дернул уголками губ, как будто хотел улыбнуться, но забыл, как это делается у собак. Кольцо звякнуло о костяной подвес на его ошейнике – прежде она его и не заметила. Тусклый свет кольца касался подвеса; на нем были неглубокие следы старых зубов и тонкая царапина, похожая на букву. Звук вышел чистым, детским, почти игрушечным. Цербер дернул ухом, глубоко выдохнул и теснее прижался к ней, так крепко, что Мария почувствовала, как уходит из него злость.

– Запомни меня, – шепнула она и коснулась лбом его лба. – Я Мария. Я не враг.

Он скосил глаза и медленно повел носом. Потом осторожно сложил задние лапы, передние вытянул и – как все большие псы, нелепо и уверенно, – улегся поперек ее колен. Земля под ними дышала влажным теплом. Листья прилипали к джинсам – и это было к месту.

Она слышала его сердцебиение – не ровное, а с легким шлепком, как у бегуна. Он переводил дыхание и то ли ворчал, то ли напевал что-то своим собачьим горлом. Мария погладила его по шее, по ребрам, по плечам; под шерстью чувствуя старые рубцы, неровности – память о драках и ловушках.

– Больше не надо, – сказала она. – Мы будем умнее.

Кольцо молчало – и правильно: подсказок больше не нужно. Но оно изредка отзывалось глухим теплом, будто поддакивало, признавая в этом молчании работу.

Она подняла взгляд на лес. Рассвет выходил на передний план, кроны светлели, туман тонул в корнях. Где-то бухнуло далеко – словно с дерева слетела тяжеленная шишка. В этом звуке не было угрозы. Пес поднял голову, слегка рявкнул, но тут же опустил ее обратно на колени.

– Хороший, – сказала Мария, чуть смущенно, как будто он мог понять и смущение тоже.

Она ощутила, как в плечах отпустило. Пальцы больше не дрожали. Мысль стала простой и ясной. Вернуться с ним будет сложнее, чем прийти одной, но теперь у нее был друг. И лес, казалось, понял это первым: ветви чуть качнулись, будто пропуская их; мох выпустил из себя хранимый холод, а вода в ложбине рябью стерла старые следы.

Мария посидела еще немного. Потом осторожно подсунула руку под тяжелый лоб и тихо попросила:

– Пойдем.

Пес поднялся без рывка, как солдат – верный и выученный. Стряхнул с шеи листья, мазнул хвостом по ее бедру и сделал шаг – неторопливый, терпеливый, будто сразу принял темп ее шага. Кольцо на пальце мягко вспыхнуло.

Они пошли вдоль орешника, мимо ложбины, где на воде осталась одна неровная круговая рябь – как многоточие перед новой главой…

Мария стояла в центре Лунного зала и ждала Каина с Авелем. Спокойная, собранная. Судьба на волоске, а она выстраивает в голове план. Симонс и Лилит затаились на мансарде и молчали.

За дверью послышались тяжелые шаги. Ручка провернулась трижды – дверь распахнулась. Каин и Авель вошли, но не спешили в зал. Пройдя длинный коридор, свернули на кухню.

– Девка, должно быть, еще не пришла, – бурчал Каин.

– Не был бы так уверен. Ее запах по всему дому, – ответил Авель.

– Проверь спальню.

Каин открыл холодильник и достал графин апельсинового сока.

Симонс, не проронив ни слова, но показав Лилит знак рукой, спустился с мансарды бесшумно, как падающая пыль. Его босые ноги аккуратно коснулись холодного пола. Он уже был у Авеля за спиной.

– Стоять, – сказал Симонс негромко.

Авель дернулся было к стене – и увидел в зеркале в конце коридора отражение крыльев. На миг застыл, очарованный, и этого хватило. Симонс сделал шаг, и ладони легли на плечи. Авель пытался вырвать, но Симонс прошептал одно енохианское слово – короткое и тяжелое.

Из зала донесся рык, затем лай. Каин бросился на звук. В коридоре, заливаясь лаем, стоял Цербер. В центре зала – Мария. Улыбка скользнула по лицу Каина, он двинулся ближе.

– Мередит, наслаждаешься последней ночью?

– Здравствуй, Каин, – обернулась Мария. – Не поздновато? Детям в это время пора спать.

– Кольцо на месте. Не маловато? Отдай, подгоню по руке.

– Люблю, когда чуть жмет.

Цербер рычал все ярче, но ждал команды.

– Успокой псину, – раздраженно бросил Каин. – Цербер не любит чужих. Одной команды хватит – и он вцепится тебе в горло.

– Воспитанная собака. Ты хороший хозяин, Каин, – спокойно сказала Мария.

Они стояли метрах в двадцати, и никто не решался приблизиться.

– Левард уже близко. Никто не помешает нам уничтожить тебя и все человечество. Все на земле будут служить нам, – хвалился Каин.

– А где твой брат? Что-то его не слышно.

Мария оглядела углы, готовая к внезапному удару.

– Авель! Она здесь! Авель! – заорал Каин, но тишина не дрогнула.

Тяжелые шаги спустились с лестницы. Симонс вел связанного Авеля.

– Ничтожество! Как ты мог выдать, не защититься?

Авель стоял неподвижно, взгляд пустой, как под гипнозом. Мощные руки Симонса сжимали его плечи. Пес рычал. Мария дышала ровно. Каин замолк и снова уставился на нее.

– Уничтожить тебя – дело одной секунды, – прошипел он.

Мария усмехнулась и не сдвинулась. Она оценила взглядом пространство, готовая и к прыжку, и к рывку собаки.

– Чаша при тебе? – тихо спросила она.

– Какая тебе разница, когда на волоске и твоя жизнь, и чужая? – усмехнулся Каин, косясь на брата.

– Имеет. Предлагаю сделку. Чашу – мне, Симонс отпускает Авеля, и вы уходите.

Каин расхохотался. На миг в нем промелькнула живая искра – и тут же погасла. Он снова рявкнул:

– Ты оглох? Уничтожь всех!

Но Авель глядел в одну точку. Он полностью принадлежал воле Симонса. Мария начала подходить к Каину мелкими шагами, пока тот отвлекся. Кольцо подсказывало ей – Чаша в школьном рюкзаке Каина. Свет, видимый только Марии, как будто говорил, что нужно сделать. Чаша Присциллы – так близка и в то же время далека. Колени дрожали, как у девочки. Еще шаг – и она сорвет с Каина рюкзак.

– Мередит, стой, не спеши, – дрожащим голосом шепнула Рита в голове.

– Одно касание – и мама на воле, не мешай.

– Питер на подходе.

– Он обычный коп. Что он сделает против Каина и Авеля?

– Одно неверное движение – и все в тартарары. Доверься мне.

– Я знаю, что делаю.

Мария двинулась вперед. Каин расхохотался еще громче:

– Вот куда попадают души, когда им нет места ни в аду, ни в раю. Вечная тюрьма. Хочешь – подселю тебя к ним? – Каин, хвастаясь, достал из рюкзака Чашу, поднял над головой и покрутил перед Марией.

– Красивая вещица. Ручная работа?

Улыбка сползла с лица Каина. Он снова посмотрел на Симонса с Авелем и опустил взгляд на Цербера. Пес не сводил глаз с Марии, жалобно поскуливая, будто ждал похвалы. Каина тревожило, что Симонс то и дело косится назад. Он попытался прорваться в его мысли – и взвыл от боли, схватившись за голову. Даже пес дернул ухом.

– На меня это не действует, – ровно сказал Симонс.

– Скажи ему отпустить Авеля, или я разобью Чашу! – сорвался Каин.

– Боюсь, это не входит в наши планы, – ответила Мария, приближаясь. Она чувствовала уязвимость противника и была готова к рывку.

Симонс сжимал плечи Авеля. Каин бегал глазами между Марией и Симонсом. Вдруг на мансарде раздался шум. Именно там, где пряталась Лилит. Мария глянула на Симонса, тот понял и на миг ушел в легкий транс, чтобы увидеть происходящее глазами Лилит.

– Наверху Седрик, – прошептал он.

– Какой Седрик?

– Иеремиил. Предатель! – крикнул Симонс.

Сверху загрохотало сильнее – стало понятно, что идет борьба. Паузы, которую взял Симонс для транса, хватило, чтобы Авель пришел в себя.

– Хватай девчонку, – прохрипел он.

Каин рванулся, но в этот самый момент потолок рухнул. На пол перед Каином, Симонсом и Марией рухнул Иеремиил, явно потерявший сознание.

Следом медленно, будто на тросах, спустилась женщина. Рита мягко коснулась пола и уставилась на Каина.

– Как жалок ты, Каин. Детское тело не может терпеть твою гниль, – бросила она.

– Зачем ты вышла? – прошептала Мария.

– Я чувствовала, что Лилит в опасности, – не отводя взгляда от Каина, ответила Рита.

– Как я скучал, Рита. Не звонишь, не пишешь, – проворковал Каин.

– Твои шутки так же никчемны, как и ты. Сегодня – твоя последняя ночь. Последнее желание придумал?

– Не дергайся, – сказала Рита и взглядом не повела. Мария коснулась ее ладоней – холодных, уверенных. – Я волновалась за тебя, детка.

Каин взвыл:

– Заткнитесь! Ночь закончится плачевно. Люди будут служить Леварду, а вы будете замурованы в Чашу, навеки.

Рядом зацокали каблуки, знакомые каждому в зале. Это была Лилит. Она аккуратно обошла Симонса. Окинула взглядом пса, охранявшего хозяев. Каин расслабился, увидев в ней спасение.

Лилит смотрела на Марию и Риту.

– Смешно, когда люди доверяют демону, – произнесла она.

– Я говорила, ей нельзя верить, – сквозь зубы сказала Рита.

Симонс нахмурился, но продолжал держать Авеля.

– Как верить тем, кто не из твоего рода? Да и своему роду редко верят. Отец предает сына, брат убивает брата. Кому верить тогда? Я думала, в чем смысл моего существования. Долгое время верила: служить Леварду Дарку, верить и покоряться. Он – мой воздух, моя плоть. Я – его частица. Так думала – до этой ночи. – Лилит отошла от Каина и встала справа от Марии. – Сегодняшняя ночь щедра. Она заставила меня прийти, раскаяться и встать рядом с девушкой, что приняла меня и защитила. Ночь показала истинное лицо монстра, которого я любила. Мне неважно, кто прав. Но ради равновесия я уничтожу любого.

Глаза Каина налились кровью.

– Как ты смеешь! – заорал он.

– Я не стану переубеждать тебя, Каин. Ты – прислужник Леварда. Но я сомневаюсь, что он спасет вас. Почему же ваш «покровитель», зная, что вы в опасности, не пришел? Вы правда не задаете себе этот вопрос?

Каин усмехнулся:

– Тот же вопрос – к ней, правда, Мередит? Кристоф знал, что ты – спасительница, что у тебя лунный камень. Допустил заточение твоей матери, твое бедное детство. Где он сейчас, когда ты в опасности и вокруг тебя – горстка ангелов? Где ты, Кристоф? Приди, уничтожь нас! – заорал он. – Нам скучно без тебя!

Уши Цербера дернулись. Он уловил звук, недоступный другим. Пес нервничал, встав на задние лапы. Мария замолчала и уставилась на дверь.

– Что там? – прошептала Рита.

– Не знаю. Не могу прочитать мысли.

Снаружи прозвучал мягкий мужской голос. Его узнали Рита, Симонс и Каин. Голос приближался.

– Ну вот я пришел, Каин. Стало ли тебе легче? Успокоилась ли твоя гнилая душа? – сказал голос.

Мария застыла – не от страха, от желания этой встречи. Она оцепенела.

– Джейсон, – крикнул Каин. – Проявись, или ты трус? Не бойся, обижу совсем чуть-чуть.

– Мне жаль тебя. Разве уроком не стало ваше наказание? Тьма поглотила вас. Прощения нет ни тебе, ни брату. А после того, что вы сделали на земле, забудь слово «прощение» навсегда, – ответил голос.

Каин нахмурился. Рита метнула гневный взгляд на Авеля. Голос умолк. Каин снова поднял чашу на уровень лица, дразня Марию:

– Кого первым заточить? Симонса – чтобы не сорил перьями? Риту, которую недолюбили в детстве? Или тебя, Мередит, – прямо к маме? Сделаю доброе дело, может, простишь?

Голос Джейсона тем временем прозвучал в голове Марии – мягко, ясно:

– Цербер слушается тебя, помни.

– Как ты смеешь говорить с ним таким тоном, чертоговская мразь? – вдруг жестко бросила Мария.

– Жалкая ты, Мередит, и жалки те, кто с тобой, – хрипел Каин. – Левард сильнейший. Ты – прислуга светлых, а не спасительница. Где ты была, когда люди нуждались? Ты умрешь раньше, чем увидишь Леварда. Мир принадлежит ему. Каждый станет на колени. И ты – тоже, потому что так нужно.

Мария улыбнулась, кивнула Симонсу и произнесла:

– Прощай навеки. Цербер, взять его.

Пес вскочил, одним прыжком добрался до Каина, сразу же вцепившись в его шею. Клык рассек яремную вену. Тяжелая туша навалилась на маленькое тело. Кровь брызнула на пол. Хрипы стихли. Судороги ушли. Глаза закатились. Чаша выпала из рук. Мария подняла ее и всмотрелась внутрь, желая увидеть там любимого человека.

– Смотрите! – воскликнула Лилит.

Губы мертвого тела приоткрылись. Изо рта вылетел маленький светящийся шар, повис на миг и устремился в Чашу. Такой же вышел из обессиленного тела Авеля, без своего брата, не представляющего никакую опасность. В этот момент Чаша выпустила наружу два других маленьких шарика, вернувшихся в родные сосуды.

– Цербер, место, – сказала Мария, упав на колени.

Кристина лежала недвижно. Потом щеки порозовели, глаза открылись – девочка вдохнула. Рита упала рядом и обняла ее.

– Мама? – хрипела Кристина, держась за шею.

– Все кончено, малышка. Уже хорошо, – шептала Рита.

Мария улыбнулась ей и подняла взгляд на Симонса, аккуратно державшего Доминика.

– С ним все будет хорошо, – сказала он.

– Где мама с папой?

– С ними все в порядке. Они в безопасности, – ответила Мария.

– Ты сильная. Не понимаю, почему Левард тебя недооценивал, – сказал Симонс стоявшей поодаль Лилит.

– Я чувствую, что конец близко, – опустила взгляд Лилит.

Мария взяла ее за руки:

– Теперь ты с нами. Мы защитим тебя. Джейсон не допустит твоей гибели. Я тоже.

Лилит улыбнулась, ушла на кухню, вернулась с графином сока и двумя стаканами. Присела перед детьми, протянула напитки:

– Пейте. Наверняка хотели пить.

Мария, лишь на мгновение насладившись идиллией, спросила:

– Где тело Седрика?

Левард ждал его. Он стоял у парапета в своем неизменном темном пальто, держа в руке трость и смотрел на луну.

– Опоздал, – сказал Левард, не повернувшись к Седрику.

– Не видел смысла бежать, – ответил Седрик, подойдя ближе. – Я не выполнил то, о чем вы просили.

– Знаю, – произнес Левард и наконец повернулся. – Расскажешь сам или мне пересказать?

Седрик сжал пальцы.

– На чердаке в поместье. Я был готов оторвать Лилит голову, но…

– Но вышла Рита, – подсказал Левард.

– Да. Она встала между нами, будто знала, где я появлюсь.

– Она так умеет, – сказал Левард. – старая ведьма и опытная.

Седрик опустил взгляд.

– Я подставил вас, хозяин – сказал он. – Она ускользнула. Лилит теперь с ними.

– Забудь про нее, – отрезал Левард. – И все же жива она не благодаря тебе, а благодаря Рите. Это две разные неприятности. Но я знаю, что нужно делать.

Седрик кивнул.

– Я готов заплатить, – сказал Седрик, не поднимая глаз. – Скажите цену.

– Цена простая, – произнес Левард. – Ты любишь говорить правду только тогда, когда она звучит красиво. Сейчас как раз такой случай. Скажи ее сам себе. Кого ты ненавидишь сильнее всех?

Седрик сжал челюсть.

– Симонса, – выдохнул он. – Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Словно замечает то, чего нет.

– Ты есть, и ты здесь, – сказал Левард. – Тебе подрезали крылья, и эта ненависть тебе к лицу.

Левард шагнул ближе. Ткань его пальто не намокала – вода скатывалась с него крупными каплями.

– У нас мало времени, а у них – лишние козыри. Астарот с ними, с ними и ведьма. Но их главное преимущество – пташка-Симонс.

– Ты хочешь, чтобы я его убил? – спросил Седрик слишком быстро.

– Нет, – сказал Левард. – Я хочу, чтобы ты его заманил ко мне.

Седрик поднял глаза. Взгляд у него был не человеческий – слишком ровный, будто на линзе.

– Куда?

– Вниз, – сказал Левард. – В темный зал. В темницу. Ты его знаешь. Ты помнишь этот коридор и решетки. Он придет туда, если будет уверен, что спасает кого-то важного. Его мотив прост: спасение. Это сильнее любой угрозы. Ты должен сыграть на этом.

Седрик усмехнулся.

– Принести ему кость и сказать «вперед»?

– Принести ему весть, – поправил Левард. – Ты появишься в нужный момент. Ненависть. Презрение. И награда.

– Какая?

Левард улыбнулся.

– Крылья, – сказал он. – У Симонса есть привычка брать на себя лишнее. Это его слабость. Мы ей воспользуемся.

Почему-то Седрик вспомнил про Аманду, про их вечные ссоры. Получив крылья архангела, он сможет вернуть ее? Сделать своей?

– Когда? – спросил он.

– Скоро, – сказал Левард.

Седрик хотел задать вопрос Леварду про Аманду, но собеседник уже превратился в тень и исчез. Оставшись один на один с бесконечным небом и звездами, Седрик заплакал.

В поместье Стюартов на несколько часов воцарился покой. Брианна и Себастьян тихо укладывали детей. Кристина зевала, куталась в мягкое одеяло и уже в полудреме просила положить плюшевого песика под бок. Доминик уснул сразу же, как только лег. Себастьян наклонился, поцеловал каждого в лоб и задержал взгляд на здоровом розовом цвете их щек.

Рита и Лилит сидели в Лунном зале и говорили о Леварде. Они вспоминали, где впервые услышали его имя, как менялся город, как темнели окна у тех, кто служил ему. Рита вспоминала мать и смеялась коротко и устало. Лилит слушала и иногда бросала сухие реплики – точные, короткие. В ее голосе не было злобы, только дисциплина. Они обе понимали: прошлое не уходит, оно ждет каждой новой полной луны, чтобы вернуться.

Питер Джекинс тихо выпивал у кухонного острова. Он не шумел и не искал собеседника. Он пил маленькими глотками, слушая, как падают редкие капли из крана над раковиной, и пытаясь осознать свой новый долг. Он вспоминал годы полицейской академии, участок, первые дела. Пока что Питер был не готов уснуть.

Симонс и Астарот склонились над картой Грей-Палмс. Вернее, на десятками карт: древних, разных веков и современной. Они отмечали школы, больницы, узкие улицы, подземные ходы, старые колодцы. Они составляли план предупреждений для всех светлых в городе и тех, кто мог им помочь, даже не осознавая своей роли. Симонс сдерживал нетерпение, записывал короткие указания, делил маршруты на отрезки. Астарот говорил ровно, и от этой ровности становилось спокойнее. Он напоминал: паника – то, чего ждет враг. Они спорили о времени отправки посланцев, о словах в письмах, о знаках, которые поймут те, кто давно прячется под людскими именами.

Цербер улегся на крыльце, положил морду на лапы и дремал, изредка вздрагивая ушами. Дом дышал размеренно, как большой зверь, которого наконец-то отпустила тревога.

Мария тоже захотела поспать. Она закрыла дверь своей комнаты, присела на край кровати, сняла кольцо, но тут же вернула – так безопаснее, подумала она. Мария легла, натянула одеяло до подбородка, прислушалась к тишине и провалилась в тяжелый сон.

Кошмар пришел сразу. Ей снилось, будто Лунный зал стал бесконечным, а окна вышли не в сад, а в черную пустыню без горизонта. На полу – тонкий слой пепла. Вдалеке стоял Левард. Он заговорил, и слова ударили по голове, как камни…

КАК ОТВРАТИТЕЛЕН МИР ГДЕ СВЕТ ПРОГЛОТИЛ ТЬМУ КАК ИЗНОШЕННУЮ МАНТИЮ МНЕ БЫ ЕЩЕ НЕМНОГО ВРЕМЕНИ ЧТОБЫ ПОДЧИНИТЬ СЕБЕ ВСЕ ЖИВОЕ МНЕ БЫ ЕЩЕ МГНОВЕНИЙ ЧТОБЫ КАЖДАЯ ГОЛОВА СКЛОНИЛАСЬ И ПОКЛЯЛАСЬ СЛУЖИТЬ МНЕ Я ИСТОЧИЛ ГОДЫ В КРОШЕВО ЛУННЫХ КАМНЕЙ НО ЯВИЛАСЬ ТЫ И ТЕПЕРЬ ВРЕМЯ ПРИЖАЛОСЬ К ТВОЕЙ СТОРОНЕ ЧЕМ МЫ С ТОБОЙ РАЗНЫ НИЧЕМ МЫ ИЗ ОДНОЙ ГЛИНЫ ТОЛЬКО ЦЕЛИ НАШИ РАЗОШЛИСЬ ТЫ ОШИБЛАСЬ МЕРЕДИТ С ВЫБОРОМ СОЮЗНИКА БУДЬ ТЫ РЯДОМ СО МНОЙ СОВЕРШАЛА БЫ ДЕЛА ВЕЛИКИЕ И Я ОДАРИЛ БЫ ТЕБЯ ВСЕМ ЧТО ЖАЖДЕШЬ НО ТЫ ВСТАЛА НА ДОРОГУ ДЖЕЙСОНА И МНЕ ЭТО МЕРЗОПАКОСТНО КОЛЬЦУ НА ТВОЕЙ РУКЕ НЕДОЛГО ЕЩЕ МЕРЦАТЬ ПУСТЬ НЕ СЕГОДНЯ И НЕ ЗАВТРА НО НАША ВСТРЕЧА НЕИЗБЕЖНА МИР МАЛ И МЫ НЕ РАССТАНЕМСЯ Я ЗНАЮ ТВОИ МЫСЛИ ВИЖУ ТВОЮ ДУШУ И УЗНАЮ КАЖДЫЙ ШАГ ЕСЛИ ПОЛАГАЕШЬ ЧТО Я ТРУС ТЫ ЗАБЛУЖДАЕШЬСЯ ТЬМА ЕЩЕ НАСТУПИТ И ТОГДА ТЕ КТО СЕЙЧАС ЖУЮТ ПОМОИ НА КУХНЕ ЖИТЬ НЕ БУДУТ ОСТАНЕМСЯ ЛИШЬ МЫ ДВОЕ В КРОМЕШНОЙ ТЬМЕ И МЫ РЕШИМ ВОПРОС КОТОРЫЙ ЖЖЕТ МЕНЯ ИЗНУТРИ ЗАПОМНИ В ПОГОНЕ ЗА СЧАСТЬЕМ СЧАСТЬЯ НЕ ДОСТИГАЮТ ОСЛАБЬ ХВАТКУ И ПУСТИ ВСЕ НА САМОТЕК ВОТ ТАК ТЫ ПСЕВДОСПАСИТЕЛЬНИЦА Я УЖЕ ВСТРЕЧАЛ ТАКИХ А ЗАВТРА ТВОЯ ДУША НАВЕКИ БУДЕТ В МОИХ ЧЕРТОГАХ В ОГНЕ БЕЗ ПРОЩЕНИЯ У МЕНЯ НЕТ ТАКИХ СЛОВ И ТЕБЕ ПОСЛАБЛЕНИЙ НЕ БУДЕТ Я ДАМ ТЕБЕ ЕЩЕ ШАНС ДУМАЙ ДО УТРА ЧЬЮ СТОРОНУ ВЫБРАТЬ НО В КОНЦЕ КОНЦОВ ТВОЯ ДУША БУДЕТ МОЕЙ Я ВИДЕЛ КАК ТЫ СМОТРИШЬ НА ЛУНУ БУДТО ОНА МОЖЕТ ТЕБЯ ОПРАВДАТЬ ЛУНА СЛЕПА К ТАКИМ КАК ТЫ ОНА ТОЛЬКО ПОДСВЕЧИВАЕТ ТВОЮ ОШИБКУ КАК МЕЛ НА ДОСКЕ КАЖДОЕ ТВОЕ ДВИЖЕНИЕ УЧТЕНО КАЖДЫЙ ВЗДОХ МНОЙ ПЕРЕПИСАН В КНИГЕ ЧЬИ СТРАНИЦЫ СДЕЛАНЫ ИЗ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ НОЧЕЙ ТЫ МОЖЕШЬ ДЕЛАТЬ ВИД ЧТО СВОБОДНА НО ЦЕПЬ УЖЕ НА ТЕБЕ ПРОСТО ПОКА НЕ ЗВЕНИТ КАКАЯ ТЕБЕ РАЗНИЦА КТО ЕЕ КОВАЛ ЕСЛИ КЛЮЧ У МЕНЯ ТЫ ДУМАЕШЬ ЧТО ТЕБЯ ПРИКРЫВАЮТ ИМЕНА И МИФЫ НО ИМЕНА – ЭТО ТОЛЬКО ЭТИКЕТКИ НА КЛЕТКАХ МНЕ ВСЕ РАВНО КАК НАЗЫВАЕТСЯ ТВОЙ БОГ МНЕ ДОСТАТОЧНО ЗНАТЬ ЧТО ТЫ МОЛЧИШЬ КОГДА Я ВХОЖУ В КОМНАТУ Я ЧУЮ ЭТО МОЛЧАНИЕ КАК КРОВЬ ВОДУ КОЛЬЦО ТВОЕ ТАК ЖАЛКО СИЯЕТ КАК МАЛЕНЬКАЯ КОСТОЧКА В ГОРЛЕ МИРА Я ВЫПЛЮНУ ЕЕ КОГДА ЗАХОЧУ И МИР ПЕРЕСТАНЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ НЕ ПЫТАЙСЯ СПРЯТАТЬСЯ ЗА ДЕТЬМИ НЕБЕСНЫМИ СПАСИТЕЛЯМИ И СТЕНАМИ ЛЮБЫЕ ДВЕРИ ДЛЯ МЕНЯ ЛИШЬ СЛОВА КОТОРЫЕ Я СТИРАЮ Я УЖЕ БЫЛ НА ТВОЕЙ КУХНЕ Я ПИЛ ТВОЮ ДУШУ КАК ХОЛОДНЫЙ ЧАЙ Я СИДЕЛ В ТВОЕМ ЗАЛЕ ГДЕ ЛУННЫЙ СВЕТ ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ПЕРЕСПОРИТЬ МЕНЯ ПОПРОБУЙ НО ПОМНИ Я НЕ СПОРЮ Я ЗАКРЫВАЮ УСТА ОДНИМ ЖЕСТОМ КАК ЗАКРЫВАЮ КНИГУ МНЕ НЕ НУЖНО ТВОЕ СОГЛАСИЕ ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ТЕБЯ ПРИЧАСТНОЙ МНЕ НУЖНО ЛИШЬ ТВОЕ ВРЕМЯ А ЕГО Я УЖЕ ПОТРАТИЛ НА ТЕБЯ С ПРОЦЕНТАМИ Я ТЕРПЕЛИВ Я ВЕЖЛИВ Я ДАЮ ВЫБОР НО ВЫБОР ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ФОРМА ВЕЖЛИВОСТИ ПЕРЕД КАЗНЬЮ ЗАПОМНИ КАЖДОЕ МОЕ СЛОВО ОНИ ПРИДУТ К ТЕБЕ НОЧЬЮ КАК СОБАКИ НА СВИСТ Я СВИСТНУ И ТЫ ПОЙДЕШЬ Я СКАЖУ СТОП И ТЫ ЗАМРЕШЬ Я ПОЗВОНЮ И ТЫ СНИМЕШЬ ТРУБКУ ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ МАЛО ВРЕМЕНИ ЧТОБЫ СОСТАРИТЬСЯ В СВОЕМ СТРАХЕ ВЫБИРАЙ БЫСТРО ПОКА Я ЕЩЕ БЛАГОСКЛОНЕН

ПОСМОТРИ НА РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ НАМИ ЭТО НЕ ШАГ ЭТО ПОЛОВИНА МЫСЛИ Я МОГУ ПРОЙТИ ЕЕ ДАЖЕ НЕ ШЕВЕЛЯСЬ И КОГДА Я ПРОЙДУ ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ ПЕРЕДО МНОЙ КАК ВСЕ СТОЯТ КТО УМЕЕТ ВИДЕТЬ ПРАВДУ – БЕЗ КОЖИ БЕЗ ЛЖИ БЕЗ ИМЕН ТЫ СКАЖЕШЬ МНЕ ДА ДУМАЙ МЕРЕДИТ ДУМАЙ ПОКА ТЕМНОТА ЕЩЕ МОЖЕТ СТАТЬ ТВОИМ СОЮЗНИКОМ

Мария попыталась отступить, но ноги не слушались. Ей казалось, что она застряла в болоте. Она хотела крикнуть, позвать Риту, Симонса, Астарота, но крик гас, как свеча на ветру. Левард протянул руку к ее горлу, но не коснулся. В следующую секунду он исчез, как будто его никогда не было.

Мария рывком проснулась. Пот проступил на лбу и висках, губы дрожали, дыхание было прерывистым. Она поднялась с кровати и долго сидела, глядя в окно, пытаясь успокоиться. Кольцо на пальце жгло, но теперь этот жар был ей нужен: он помогал собраться.

Дом был тих. Деревянные панели на стенах струились молочным светом ночников. Мария прошла в Лунный зал. Лилит и Рита успели перейти на кухню. На столе блестела Чаша Присциллы. Она подошла к ней.

– Я здесь, – шепнула Мария, наклонившись к самому ценному предмету в ее жизни. – Я не отступлю.

Она закрыла глаза, положила ладони на Чашу и, не дыша, считала удары сердца. Ей показалось, что из глубины Чаши тянет прохладой, как из колодца. Она не надеялась услышать ответ сразу, однако в пустоте Лунного зала вдруг послышались слова:

– Мередит, дочка… – Голос был родным. Он звучал как будто из самой Чаши – родной, живой, чуть уставший от долгого молчания.

Мария открыла глаза и сильнее сжала Чашу. Губы дрогнули. Сердце застучало.

– Мама?..

Алиса Марлоу шла медленно. Легкий ветер качал таблички над лавками, из пекарни тянуло корицей и маслом, у газетного киоска стояло несколько человек. Она остановилась у витрины продуктового, посмотрела на свое отражение и не задержала взгляд: темные волосы, простая куртка, узкий шарф – ничего примечательного. На руке – обычное тонкое кольцо без камней. Руки она держала в карманах.

Грей-Палмс жил своей ленивой жизнью. Автобус промчал по главной улице и выпустил людей на перекрестке. Мужчина в синем пальто достал из кармана мелочь и повернул к «Морнинг Смеллс». Алиса почти улыбнулась: вывеска кофейни светилась знакомым теплым светом. Она не вошла, просто притормозила под козырьком и вдохнула запах молотого зерна. Сильвия наклонилась к машине, нажимая на кнопку, и пар тонкой струйкой начал рисовать в воздухе узор. Кто-то у стойки сказал: «Два капучино на миндальном».

Она пересекла площадь у «Юнион Палмс Кредит». За банком тянулась узкая улочка к парку «Сайренс Ривер». Алиса свернула. Ветки глухо шуршали, а дорожки были подметены. На дальней скамье читала женщина в сером пальто, рядом дремал пес, положив голову на туфли хозяйки. Алиса отвернулась и пошла к мостку.

Река была темной и ровной. Алиса остановилась у мостовой ограды. Где-то справа звякнула велосипедная цепь, сзади прошли двое подростков и спорили о музыке. Она слушала голоса, не разбирая слов, и думала о том, что в этом городе у всех своя жизнь. Она везде: в подъездах, в магазинах, у воды.

Солнце оставляло на стеклах зеленые блики, и вывески подрагивали на слабом ветру. На перекрестке продавали тюльпаны из ведер. Девочка лет десяти в шапке с помпоном уговорила мужчину купить три штуки «для мамы, чтобы на кухне было, как весной». Алиса улыбнулась по-настоящему, но улыбка тут же спряталась: она боялась, что в этом движении лица кто-то узнает ее.

На углу слишком хорошо знакомого ей района открылась новая лавка – «Дом цветов и трав». За витриной лежали колючие розы, большие букеты в серой бумаге и стояли домашние растения в глиняных горшках. Табличка на двери: «Мы открыты».

Алиса потянула на себя ручку и вошла. Тепло, слабый пар из-под увлажнителя, лампы над рабочим столом, на стене – старый календарь с оторванными листами. За прилавком – девушка с темными бровями и ладонями, испачканными землей. Она подняла глаза и кивнула приветливо.

– Добрый день, – сказала девушка. – Если вам нужен готовый букет – справа. Если хотите собрать – я помогу.

– Добрый, – ответила Алиса и огляделась. – Я пока посмотрю.

Девушка взяла нож, срезала стебель эвкалипта, и запах мгновенно наполнил комнату. Алиса коснулась листа кончиком пальца: холодный, круглый, плотный. Она подняла взгляд на стену и замерла. В рамке слева висела маленькая фотография: ночной город, тонкая луна над крышей, в углу – крошечная подпись «ГП, 2019». Она знала этот ракурс. Она стояла когда-то именно там, у той крыши, и смотрела вверх, пока кто-то рядом говорил о том, что свет и тень – это не враги, а соседи. Слова ушли, осталась только тишина.

– Красивый кадр, – сказала она.

– Мой, – улыбнулась девушка без лишней гордости. – Я фотографирую по ночам. У нас тут есть куда ходить. Вы давно в Грей-Палмс?

– Смотря что считать «давно», – ответила Алиса. – Город я знаю. Но в этой лавке – первый раз.

– Я только открыла ее, – кивнула флористка. – Прежний владелец уехал. Говорят, внезапно. У нас это бывает.

Алиса не стала спрашивать «куда».

– Вам составить что-то особенное? – спросила она. – Я люблю тихие букеты. Такие, что не кричат, а просто дышат.

– Тихий – хорошо, – сказала Алиса. – Без роз. И без лилий. Что-то, что не будет пахнуть на весь дом.

Мастер кивнула. Ножницы щелкали коротко, бумага шуршала. Девушка работала, точно зная, как должен выглядеть именно этот букет.

– Вы не местная? – спросила она между делом.

– А вы сразу видите? – улыбнулась Алиса.

– По походке, – ответила девушка. – И по тому, как вы смотрите на витрины. Местные бегут. А вы – читаете.

– Алиса, – произнесла она просто.

– Очень приятно. Я Тая, – представилась девушка. – Если что-то нужно – приходите. Вечером у меня иногда бывает чай для гостей. Бесплатно. Сидим, разговариваем. Ничего особенного.

– Я подумаю, – сказала Алиса.

Ладонь Алисы чуть дрогнула, когда бумага коснулась пальцев. Ей показалось, что букет вдруг стал тяжелее, чем был секунду назад. Она перевела дух, положила деньги и забрала сдачу, отметив привычку флористки складывать купюры лицом в одну сторону. Старинная, почти исчезнувшая привычка. Таких людей Алиса всегда уважала: порядок начинается с мелочей.

– Увидимся, Алиса, – сказала Тая. – Приходите с новостями.

– Посмотрим, какие будут новости, – ответила она и вышла на улицу.

Она шла и слушала, как бумага тихо шуршит у груди. На перекрестке мальчик в красной шапке попросил у мамы «один пончик и одну конфету, но конфету точно», мама не выдержала и засмеялась. Алиса прошла мимо, не оборачиваясь. На углу она почти столкнулась с полицейским в темной форме. Он шел быстро и не поднял глаз. Алиса сделала шаг в сторону. Внутри все замерло на мгновение, как в старой комнате, где трещит батарея и ты ждешь, когда станет тихо. Полицейский прошел, разговор в его рации захлебнулся и смолк. Алиса не оглянулась.

Она свернула на улицу со старыми домами. На третьем этаже кто-то сушил белье: белые простыни, темные полотенца, детские футболки с печатью космических кораблей. В нише между домами сидела кошка с приплюснутой мордой и следила за голубями. Алиса остановилась и бросила ей привет:

– Здравствуй, красавица.

Скамья была свободна. Она положила букет рядом и оперлась ладонями о край. Под ногами лежало стекло: кто-то когда-то здесь уронил бутылку и не стал подбирать осколки. Алиса вспомнила, как иногда молодые мужчины делают вид, что не видят мусора, и как пожилые женщины поднимают фантики, не потому что обязаны, а потому что не могут иначе. Она насклонилась и подняла два крупных осколка. Бросила их в урну, вытерла руки о платок и улыбнулась: странно, как иногда простое движение возвращает миру свое место.

– Извините, – сказал женский голос справа. – Здесь никто не сидит?

– Садитесь, конечно, – ответила Алиса и придвинула букет.

Женщина присела, открыла сумку, достала баранку, отломила кусочек и бросила голубям. Голуби прибежали молча, серьезно, как бухгалтеры в обед. Алиса посмотрела на часы, хотя никуда не спешила. Времени было достаточно.

Она поднялась, пожелав даме хорошего дня, и все-таки решилась зайти в «Морнинг Смеллс». В окне сидела девушка в сером худи, рисовала в блокноте. Сильвия рисовала на молочной пене сердечко. Алиса вошла. Очереди не было.

– Эспрессо, – сказала она. – Без сахара.

– Один шот? – уточнила Сильвия.

– Один.