Новый триллер мэтра в двух томах, который перенесёт нас в Париж 1980-х годов, в сумасшедший мир времён СПИДа и трёх наших героев.
Герои — доктор, упрямый, но беспомощный полицейский и молодая женщина Хайди — отправляются в Танжер, Заир и Таити, чтобы найти виновника извращённого убийства с мачете.
Они втроем отправятся в Танжер, Заир и Таити, чтобы найти виновника этого извращенного убийства с мачете.
В романе затрагиваются темы, связанные с развитием СПИДа и нетрадиционными отношениями.
Начало января 1986 года.
На террасе риада Марселя Кароко, с видом на Атлантический океан, Хайди Беккер красит ногти. Не на руках, а на ногах. Это занятие она обожает, оно проясняет мысли и успокаивает сердце. Она проводит кистью, не торопится и начинает снова…
Миндальная роза с сахаром.
Конфетно-розовый.
Дынная роза.
Пионовидная роза.
Малиновая роза…
В конце концов она выбрала красный. И даже тогда она колебалась:
Кораллово-красный.
Кроваво-красный…
Именно его она и выбрала.
Прошло три с половиной года с момента рокового падения Кубкового Убийцы, также известного как Монстр Мачете, с крыши здания в нудистской деревне (он просто обязан был там быть). Три года, за которые мир геев радикально изменился.
С появлением гей-рака, теперь называемого СПИДом, никому больше не до смеха. Время празднования и излишеств прошло. Люди стали подозрительными, смотрят друг на друга с подозрением, боятся…
Хайди, в свою очередь, отдалилась от танцполов и софитов, чтобы стать милой студенткой. Она всё ещё в Нантере, но далеко на востоке, на окраине города, в самом уродливом кампусе Франции, названном, пожалуй, даже не придумаешь, «La Folie» («Безумие»). Деньги? Жорж Гальвани и Марсель Кароко, её крёстные, обеспечивают её всем необходимым. Самое забавное, если можно так выразиться, то, что французское государство тоже вмешалось. Как сирота и политическая беженка – настоящая двойная беженка – она имеет право на всевозможную помощь, включая приличную стипендию.
Итак, Хайди пришлось сдержать свои обещания. Три года она училась на факультете экономики и социального управления. Она знала, что выбрала самую скучную программу, но всё же… Она и представить себе не могла, что ей предстоит такое испытание. Тем не менее, она блестяще сдала экзамены DEUG (диплом об окончании двухгодичного университета), а затем, словно усилием воли, сразу же получила степень бакалавра.
Что она будет делать с этим дипломом сегодня? Продолжит учёбу в университете? Искать работу? Чтобы подстраховаться – и получить стипендию – она поступила в магистратуру, но пока не открыла книгу.
А кроме этого? Единственным развлечением для неё были регулярные поездки летом на виллу Гальвани в Раматюэле, а зимой – к Кароко в Танжере. Но даже в этих идиллических местах её преследовала тоска. Там она стала свидетельницей надвигающейся катастрофы СПИДа: больных, умерших, слёз. Она видела, как редели ряды их весёлой компании. Она видела, как эпидемия без разбора поразила самых близких и дорогих друзей.
Тем не менее, Хайди рада быть здесь. Она обожает этот риад. Здесь холодно. Здесь синева. Ледяное солнце и белые стены, привкус мела на языке… Ей нравится эта терраса на крыше как единое целое – пол, стены и встроенные скамейки сделаны из одного и того же побеленного цемента: кажется, будто они слиты воедино, образуя некую безмятежную непрерывность, открывающуюся на 180 градусов в сторону моря.
Сейчас она сидит на своей скамье из минерального камня, покрытой керамической плиткой. Склонившись над точной работой, в бурнусе с капюшоном из колючей толстой шерсти, из серого трикотажного клубка торчат лишь пальцы рук и ног.
Работая кистью, она мельком увидела над перилами залив Танжера с его мединой, напоминающей перевёрнутую коробку с кусочками сахара, а напротив – испанский берег, где справа обретал очертания Гибралтарский пролив, известный здесь как Джебель-эль-Тарик. Неплохо. Но она не сдавалась. Момент был серьёзным, полным скрупулезности и тишины. Всё в своей утончённости было запечатлено холодом.
И кстати, Танжер, тебе нравится?
Что-то хорошо, что-то не очень. Например, цвет ставен. Пастельно-зелёный. Лавандово-голубой. Фуксиево-розовый. Узкие улочки без тротуаров и мостовых, где стены расположены так близко друг к другу, что их разделяет всего вытянутая рука. Ей всё это нравится. И бугенвиллеи, спускающиеся по фасадам, и гибискусы, пробивающиеся сквозь слуховые окна, и лантаны, потрескивающие у ног, жёлтые, красные, оранжевые… Это точно не Нантер.
Но есть и то, что она ненавидит. В общем, местных жителей. Она совершенно не понимает арабскую душу – даже не знает, арабы они на самом деле, берберы или просто марокканцы. В любом случае, она не находит с ними никакой связи. Совсем.
Надо сказать, она их не знает. Пока что ей попадались только дети, бросающие в неё камни, женщины, прикрывающие рот, когда она проходит мимо, и слуги, которые её игнорируют. Хуже всего эта смесь елейной мягкости и внезапной агрессии. Она никогда не знает, как обращаться с марокканцами, но чувствует, что именно когда они наиболее очаровательны, они наиболее опасны…
Шаги на террасе. Кароко, в густой джеллабе и с седыми волосами, которые образуют два рога на голове. Он похож на Мишеля Симона из «Красоты дьявола».
– Всё в порядке, моя дорогая?
Рекламный агент сел напротив неё на скамейку, под прямым углом. Восторг Хайди перед его лицом не ослабевал. И в то же время тайное восхищение: как с таким лицом Кароко могла так привлекать мужчин?
Некоторые могут сказать, что всё дело в деньгах, но они не понимают, что этот рекламный менеджер совсем другого склада. Его обаяние захватывает, пленяет, сносит крышу, словно взрыв. И он ещё и богат? Никто не будет жаловаться.
Но всё равно, эти опухшие глаза, этот курносый нос, эти дряблые губы, обрамлённые таким тяжёлым подбородком, что он похож на дешёвую кожаную боксёрскую перчатку. И всё это в сочетании с этой непослушной копной волос. Настоящий дьявол, прямо из коробки. Чтонг!
– Ты в порядке? Тебе не скучно?
Хайди наклоняет голову набок и начинает напевать припев Анны Карины из «Безумного Пьеро»:
– Ты знал, что я еврей?
- Нет.
– Я из семьи марранов.
- Это что?
– Евреи-сефарды из Испании, Португалии или Турции, которых заставили принять христианство в XVI веке.
«А…», — сказала она, продолжая свою процедуру по уходу за ногтями.
Кароко вздохнула, выгнув спину:
«Три века моя семья притворялась католиками, хотя на самом деле они иудеи». (Он усмехнулся.) «А может, и наоборот, не помню точно…»
Воцаряется тишина, сопротивляющаяся холодному ветру, дующему с суши, то есть из медины. Хайди ещё не закончила с пальцами ног, с разглаживающей щёткой, с визжащим лаком для ногтей… Она сосредоточена и не замечает приближающегося другого пассата, тёплого, сокровенного, ветра души.
– Я хотел поговорить с тобой кое о чём…
Хайди опускает маленькую кисточку во флакон. В воздухе витает запах ацетона. Ей нравится этот запах, он слегка опьяняет. Кароко требует от неё всего внимания.
Скрестив руки на коленях, она все еще упирается во что-то внутри своего грубого бурнуса.
«Что случилось, доктор?» — иронично спросила она.
«Ты и половины не знаешь», — ответил он, издав печальный смешок.
Хайди хмурится.
– Я заболела, моя дорогая.
– Не волнуйтесь, скоро это станет… очевидным.
Ледяной поток, пронизывающий самую суть. Образ простой, да, но именно таково ощущение. Холод вечной мерзлоты проникает под плоть, в кости…
«Какая болезнь?» — осмелилась спросить она, как будто не поняла.
– Ты не догадываешься?
Хайди побледнела. Кароко жестом закатал рукав джеллабы. Его предплечье было покрыто коричневыми пятнами, наполовину струпьями, наполовину укусами. Позади него медина, розовея, присела в море.
– Капоши. Но я также страдаю пневмонией и некоторыми другими инфекциями, характерными для людей с ослабленным иммунитетом.
– Вы не похудели.
– Нет. Я не умею делать то, что делают все остальные.
В её маленькой загорелой голове идеи метались во все стороны, словно свободные электроны. Она вдруг поняла, почему Кароко никого не пригласила этой зимой, почему эти две недели больше напоминали уединение, почему рекламный менеджер стал неразговорчивым…
– Вы… вы обращались к врачам?
– Много. Можно сказать, что СПИД объединяет их всех. С этой чёртовой болезнью ничего не поделаешь.
– Вы хотя бы заботитесь о своих недугах?
– Конечно. Продление себя сильнее себя.
Хайди опускает ноги со скамейки.
– Нам нужно вернуться в Париж.
– Ты не понял. Возвращаться больше нет смысла.
– Нельзя сдаваться.
– Да, любовь моя. Я выбрал смерть здесь, рядом с тобой.
Она напряглась.
«Извините», — резко сказала она. «Я уже отдала все, что могла».
«Ты заботился о Федерико до самого конца, я знаю. И я не буду просить тебя подтирать мне задницу, но…»
- Но?
– Ты ведь можешь остаться здесь еще на несколько недель, да?
Хайди в ужасе. За три года СПИД превратился в настоящую чуму, современную проказу, в бич, который кажется настолько заразным, что вдыхание одного воздуха с инфицированным может привести к смерти. По крайней мере, так говорят.
Она в это не верит. Она месяцами ухаживала за Федерико, ни разу не заболев сама. Это не значит, что она снова будет играть в русскую рулетку. Абсолютно нет.
Кароко рискует пошутить:
– Мы никогда не спали вместе, но я включу тебя в свое завещание.
– Не говори так.
Он берёт её за руку. Его кожа такая сухая, будто он сбрасывает кожу, как змея.
– Я могу говорить, что хочу. Привилегия осуждённых. И ещё кое-что…
- Что?
– Что-то, что ранит меня больше всего на свете.
- ЧТО?
– В Париже ходят слухи. Ты не слышал об этом?
– Я давно не выходил из дома.
Наконец он отпускает ее руку и откидывается на керамическую стену, вытянув руки для поддержки, как это делают большие шишки в кафе, сидя на молескиновых скамейках.
– Где эпидемия, там и пусковой механизм.
- Я не понимаю.
– Кто-то, должно быть, завез болезнь в Париж.
- Ну и что?
– Итак, я много путешествовал по Соединенным Штатам и переспал с половиной Парижа, не говоря уже о другой половине…
– Да, есть звуки туалета. Мы знаем, что я больна. Мы помним, что я спала с Федерико, с Котелё и почти со всеми, кто сейчас болеет в Париже.
– Этого недостаточно…
– Это не рационально. Страх – единственный аргумент. Ходят слухи, что я, и только я, привёз эту мерзость из Штатов.
– Но пока ещё слишком рано делать такой анализ! Мы даже не знаем, где на самом деле началась болезнь!
«Повторяю, это всего лишь слухи. Ещё говорят, что, несмотря на то, что я был заражён, я продолжал заниматься сексом без предохранения и никому об этом не говорил. Куда бы я ни пошёл, на меня смотрят с подозрением. Я не просто изгой, а ещё и виноватый. Я слышал о парне в Штатах, который оказался в такой же ситуации. Врачи прозвали его «нулевым пациентом». Настоящее недоразумение, ведь «ноль» — это на самом деле «о» от «out of California». Вот так и рождаются легенды… Я прохожу прослушивание на роль в фильме «Париж».
Хайди нечего добавить. Она знает гей-тусовку как свои пять пальцев. Нет ничего постыдного в том, чтобы назвать их величайшими сплетниками мира. Поговорите с ними три раза сегодня, и завтра у вас будет целая книга для рассказа.
Бедная Кароко… Хайди внезапно резко меняет свое мнение: ей следовало бы гордиться тем, что ее выбрал старый лев.
На этот раз именно она берет его за руку.
«Я с тобой», — твердо сказала она.
Кароко снова рассмеялся.
– Можно сказать, я не даю тебе особого выбора… Я взял тебя в заложники.
– Потому что ты уже знал мое решение.
Рекламный менеджер ерошит волосы.
Она крестится.
– Спросите большого босса.
– Я ценю это, но сейчас он довольно резок со мной.
– Я здесь и останусь рядом с тобой.
С этими несколько чрезмерно торжественными словами она сказала себе, что её ждёт повторение. После Федерико, великий Марсель…
«Еще одно слово…» — пробормотал Кароко, меняя позу.
Опираясь локтями на колени, он соединил ладони рук.
– Я люблю твою чистоту…
«После всех глупостей, которые мы сделали с Федерико?» — смеется она.
– Грехи. Я всегда знала, что внутри меня девственная душа.
Этот последний комплимент её расстраивает – ведь она думает то же самое. Несмотря на свои делишки и проделки госпожи, она никогда не отказывалась от своих старомодных католических идеалов.
– Эта чистота очень драгоценна для меня. Она смывает мои грехи.
– Твои грехи? Думаю, для этого понадобится нечто большее, чем просто маленькая девочка вроде меня…
– Не шути. Я совершил серьёзные ошибки.
– Какие ошибки?
– Скоро узнаешь. И мне бы лучше там не быть…
– Но расскажи мне еще!
В ответ пугало хлопает себя по бедрам и встает.
– Пойдём, я проверю кускус.
Хайди лишилась дара речи. Она почувствовала, что они только что коснулись бездны – колодца грехов неведомой глубины.
– Какая книга?
–Мой последний отпуск с нулевым пациентом.
Вилла Дарна – очень узкое двухэтажное здание. Своего рода бело-красная башня: побеленные стены, полы, выложенные бордовой плиткой. По сравнению с экстравагантным парижским особняком Кароко, эта резиденция довольно скромна. На первом этаже: столовая, кухня, внутренний сад. На втором этаже: две спальни и ванная комната. На третьем этаже: хозяйская спальня с выходом на террасу на крыше.
Любимое место Хайди – нижний сад. Небольшое патио, вымощенное фесскими плитами, наполовину красными, наполовину изумрудными, окружено мавританскими арками, и по крайней мере одна стена покрыта пышной геранью. Посередине тихо журчит небольшой фонтан. Справа мощное фиговое дерево напоминает ей мускулистого атлета с плодами размером с шары для боулинга. В тени этого гиганта садовая мебель манит покурить кальян или выпить мятный чай.
После странного разговора с Кароко Хайди возвращается в свою квартиру. Она даже ускользает, словно мышь, по винтовой лестнице. Каждый раз, проводя рукой по стене, она думает: «Не башня, а маяк…»
В своей комнате она запирается на двойной замок. Чистый рефлекс после инцидента с монстром, вооружённым мачете. Ей нравится простота этого пространства. Кровать, москитная сетка, большая ярко-красная плитка, стены белые как простыни, несколько предметов тёмной деревянной мебели – ничего лишнего. И, конечно же, местные деликатесы, чтобы не забыть, где она: чеканный медный поднос, ковёр, сундук из пальмовых листьев, синяя эмалированная миска для хранения мелочей.
Световой люк, не больше иллюминатора каюты корабля, выходит на касбу, полную крыш и окон, демонстрирующих мягкие, потертые цвета, странно напоминающие колониальную эпоху, которая, должно быть, была совсем не нежной…
Ну же, несколько оттенков для услады глаз и ушей: водянисто-зеленые, вызывающие ассоциации с акварелью и мятой, чайные розы, волнующие сердце, индиго, ласкающие глаза и окрашивающие пальцы, лиловые цвета баклажана, от которых сжимается живот, и все это с таким чувством обиды… Она любит этот наблюдательный пункт, втискивая голову в эту маленькую рамку и любуясь этой радугой из ставен, дверей и сохнущих джеллаб.
Но сегодня ни взгляда в окно. Она свернулась калачиком на кровати, пытаясь переварить новость: Кароко больна, Кароко обречена… Она не может поверить, что он болен, он, такой высокий, такой смешной, такой прямолинейный. Сломленный великан, да.
Как она отреагирует на этот раз? Она уже представляет, как запутается в административных вопросах, проблемах с госпитализацией и репатриацией тел…
Она зарывается головой в подушки, огромные, как мешки с песком, и, как обычно, не плачет. В глубине души она получает только то, что заслуживает. Почему она замыкается в этом мире, который ей не принадлежит, в мире геев? Такие девушки, как она, которые остаются с геями, — трусы, слабаки, отодвинутые на второй план, вдали от передовой… Потому что настоящей битвы, битвы любви и желания, она всегда старательно избегала. Почему? Вы знаете ответ.
К этому добавляется ещё один синдром: синдром суррогатного отца. Не будем обманывать себя, Кароко и другие Гальвани играют в её жизни эту роль. Добрые крёстные, платонические наставники, Пигмалионы. Нет, не Пигмалионы, потому что никто её не формирует и не влияет на неё. Дайте мне денег. С остальным я справлюсь сама.
Но теперь эта шаткая конструкция, построенная на любовниках, которые на самом деле не любовники, и отцах, которые не являются её кровными родственниками, рушится, как карточный домик. Неудивительно: когда играешь в мошенничестве, всегда проигрываешь.
Она снова задаётся вопросом. Как она будет лечить Кароко здесь, в этом городе, где, возможно, даже нет больницы (ей нужно это выяснить)? Чем именно он болен? Какие лекарства он принимает? Им придётся поговорить об этом; он…
Внезапно ей в голову пришло имя: Даниэль Сегюр. Только он мог дать ей совет. Во-первых, потому что он хорошо знал эту новую болезнь – как никто другой в тот момент. Во-вторых, потому что он долгое время работал в Центральной Африке, леча пациентов всеми доступными средствами.
Есть ли у неё его номер телефона? Она вспоминает тот июньский вечер 82-го, когда приехала в Верн с раненым Свифтом. В ту ночь она на мгновение потеряла бдительность и забыла о глубоко затаённой обиде. Она открыла для себя сильного, глубоко человечного мужчину, чьё доброе присутствие не покидало её даже во сне. Никогда ещё она не спала так крепко, как в ту ночь, на виниловом смотровом столе.
Внезапно раздался голос Людоеда, пронесшийся по лестнице, словно циклон:
– СУКУС!
Эта испорченная любовь, которую ты мне подарила,
Я дам тебе все, что может дать тебе мальчик.
Возьми мои слёзы, и это ещё не всё.
Ох… испорченная любовь!
Хит Soft Cell отказывается покидать эфир. Он цепляется за эфир, оставаясь лейтмотивом уходящей эпохи. С годами слова этой песни шестидесятых, которую когда-то исполняла Глория Джонс, приобрели новый смысл: «Эта порочная любовь, которую ты отдал…»
Да, отныне «Tainted Love» – песня о СПИДе. Даниэль Сегюр видел, как вокруг него, словно перегретая ртуть, нарастает паранойя. «Паранойя» – не совсем верное слово, поскольку в данном случае эпидемия была чем угодно, но только не плодом воображения. В Институте Верна врач почти каждый день ставил новые диагнозы. Затем он пускался в длинный список конкретных методов лечения того или иного заболевания, зная, что основное заболевание, из которого проистекают все недуги, неизлечимо, и что организм пациента рано или поздно не выдержит.
Но он не поддаётся отчаянию. Он берётся за свою ежедневную борьбу лицом к лицу. Он даже не задумывается об убийстве. В то время Свифт пытался навестить Верна, чтобы изложить ему факты, что привело к гибели Вернера Кантуба в Кап-д’Агде.
Свифт пытался объяснить все тонкости этого запутанного дела, но Сегюр ничего не понимал. К тому же, сам полицейский выглядел неуверенно. Он говорил, как нервный ребёнок на выпускном экзамене, грыз ногти и оглядывался по сторонам в поисках чего-то. Доктор легко прочитал субтитры: преступник, конечно, мёртв, но дело не закрыто.
СПИД? Болезнь, несомненно, остаётся неизлечимой, но исследования быстро прогрессируют. Ещё в 1983 году Вилли Розенбаум нашёл в Институте Пастера команду ретровирусологов, способных анализировать образцы лимфатических узлов, взятые у пациента с лимфаденопатией. Практически сразу же эти исследователи — Франсуаза Барре-Синусси, Жан-Клод Шерман и Люк Монтанье — идентифицировали ретровирус. Месяц спустя смертельный возбудитель был сфотографирован под электронным микроскопом.
Затем группа Пастера опубликовала свои первые результаты. В то время ретровирус получил название LAV (вирус, ассоциированный с лимфаденопатией). Два года спустя появились первые скрининговые тесты. Это был важнейший шаг, поскольку он позволил выявлять ВИЧ-инфицированных задолго до развития СПИДа — снижения уровня антител и сопутствующих заболеваний.
Критики утверждают, что это мало что меняет, поскольку мы не знаем, как бороться с ретровирусом в его спящем состоянии лучше, чем когда он активен. На самом деле, с точки зрения передачи и профилактики, это огромный шаг вперёд: человеку, живущему с ВИЧ, больше не следует заниматься незащищённым сексом (в настоящее время презервативы — единственный надёжный способ избежать заражения).
В более широком смысле, масштабы заболевания продолжают расти. Люди начинают понимать, что СПИД поражает не только гомосексуалистов, наркоманов и больных гемофилией. Случаи заболевания выявляются по всему миру, особенно в Африке, где это бедствие затрагивает мужчин, женщин и детей. Это не совсем хорошие новости, поскольку число погибших скоро достигнет миллионов. Но, по крайней мере, эта болезнь больше не считается проклятием, поражающим исключительно определённые группы. Это эпидемия, а эпидемии не делают различий.
Однако в Верне Сегюр всё ещё борется с гомосексуальной стороной проблемы. Сообщество в панике. В его приёмной циркулируют самые нелепые слухи. Одна из многих городских легенд: однажды утром мужчина просыпается. Его случайная любовница оставляет ему послание, написанное губной помадой на зеркале (почему именно помадой? Загадка): «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЛУБ СПИДА».
Другие шумы, другие образы приходят из Соединенных Штатов: говорят о геях в кожаных куртках, которые покидают больницы Лос-Анджелеса или Сан-Франциско с результатами анализов и падают в слезах на руках у своих партнерш, которые уже отстраняются, боясь заразиться этой чертовой болезнью.
Столкнувшись с этим бедствием, американцы заняли одну из тех двойственных позиций, к которым они так привыкли. С одной стороны, они организовывались, искали и помогали друг другу. С другой стороны, царило мракобесие. По всей стране люди упорно цеплялись за представление о СПИДе как о божественной каре, в то время как президент Рональд Рейган действовал так, словно этой проблемы не существует.
Во Франции дела обстоят не лучше. В больнице с пациентами обращаются как с прокажёнными: мы не знаем, как их лечить, нам остаётся лишь наблюдать, как они умирают, пока зараза таится на пороге их палаты… В коридорах царит смесь презрения и отвращения.
Напротив, Сегюр, как никогда прежде, лечит пациентов без сентиментальности. Он легко поддался бы гневу, отчаянию. Но нет. Он придерживается своего рода сдержанной манеры поведения, где сочувствие никогда не переходит в демагогию. Когда пациенты приходят к нему, забитые тем, что они прочитали в газетах, тем, что им сказали в их кругу, что он может сказать? Когда он видит, как они набивают себе животы витамином А, занимаются спортом, пытаются всеми возможными способами укрепить иммунитет, что он может им сказать? Что всё это бесполезно? Что конец неизбежен?
Одна деталь, всего одна. Недавно Сегюр решил заказать увеличенную версию своей любимой фотографии – колорадского врача Эрнеста Гая Чериани, идущего под грозовым небом с сумкой в ??руке. Он повесил снимок в своём кабинете и время от времени поглядывает на него, словно на попутчика, на сообщника.
Другие, возможно, смотрели бы на распятие и, между беседами, бормотали бы несколько молитв. Не в его стиле. Если Бог существует — а он вполне готов в это поверить — он не видит в нём существа, к которому можно обратиться за помощью. Это не самонадеянность, но его кредо можно сформулировать так: Бог ни для кого, Сегюр для всех.
За три с половиной года Свифт утратил вкус к крови. Всё ещё работая инспектором отдела парижских уголовных расследований, он больше не интересуется своими делами. Он ведёт их усердно, профессионально, но без энтузиазма. Он стал просто обычным «белым воротничком».
По крайней мере, именно такой образ он создаёт в офисе, но знаете что? Это всего лишь игра. Он приберегает свою ярость для Человека-Мачете. Мысленно он никогда не сдаётся. Время от времени, когда у него появляется десять свободных минут, он копает в одном направлении, отскребает в другом, звонит, перечитывает заявление…
Слишком много вопросов в этом деле остаются без ответа. За три года у него было достаточно времени, чтобы обдумать эти песчинки, изучить их, рассмотреть со всех сторон. Крошечные кристаллы, которые он подносит к свету и внимательно изучает, пытаясь разглядеть в их прозрачности знаки, подсказки…
Прежде всего, даты.
Например, доказано, что 13 июня 1982 года, в ночь убийства Патриса Котлё, Вернер Кантуб находился в Кап-д’Агде, демонстрируя свой огромный пенис. Как он мог быть также в больнице Сен-Луи?
Также было показано, что в ночь с 8 на 9 июня, в ночь убийства Федерико Гарсона, он был на оргии в доме Кароко. Конечно, можно предположить, что он сбежал во время вечеринки, но Свифт в это не верит – показания последовательны, и полицейский не допускает, учитывая серьёзность событий, что участники вечеринки могли дать ложные показания.
Остается еще одна гипотеза, которую Свифт, по сути, никогда не исключал: вопреки выводу официального расследования и широко распространенному в СМИ мнению, Убийца с Чашкой не был Монстром Мачете.
В таком случае нам пришлось бы признать следующее: Вернер Кантубе, как заботливый любовник, навестил Федерико в ночь на 8 июня, оставив повсюду свои отпечатки пальцев. Однако чилийца убил не он — убийство произошло уже после его ухода…
Другая проблема: отсутствие вещественных доказательств, связывающих Вернера с убийствами с помощью мачете. Свифт несколько раз обыскивал квартиру капитана. По правде говоря, он перевернул вверх дном четырёхкомнатную квартиру на бульваре Вольтера, до последней балки. Ему так и не удалось найти ни мачете, ни веток акации, которыми пользовался убийца. Не было также ни фрагментов резины, ни экстракта яда фугу. Если Кантуб действительно был убийцей с помощью мачете, у него наверняка было другое место для хранения этого ценного снаряжения…
Ещё одна деталь, которая вносит сумятицу в дело. Помните. У любовника Федерико, с которым мистер Попперс столкнулся вечером 10 мая 1981 года, лицо было забинтовано под капюшоном садомазохистского палача. Однако на лице Вернера так и не было обнаружено ни единого шрама. Каковы бы ни были причины наложения повязок — несчастный случай, избиение или косметическая операция — Убийца Кубков не получил ни одной из этих травм. Ну и что? Ничего. Но Свифт часто вспоминает фразу, которую Федерико прошептал той ночью: «Видишь этого парня? Он мужчина всей моей жизни». Что ж, этим парнем просто не был Вернер.
Иногда полицейский воображает существование трёх разных мужчин: серийного убийцы Вернера Кантуба, тайного и властного любовника Федерико, который завладел его ключами, иногда пытал его (Свифт не забыл показания Жюльена Феррана) и заставил участвовать в убийстве Луи Лефевра 13 января 1982 года; ещё одного парня, который предположительно пришёл в ночь с 8 на 9 июня, чтобы убить Федерико, и которому удалось проникнуть в его дом, не оставив никаких следов; и, наконец, третьего персонажа, мужчину его жизни, по словам Федерико, с забинтованным лицом, который, вероятно, перенёс операцию (или подвергся нападению) весной 1981 года.
Это очень много людей. На самом деле, второй и третий персонажи вполне могли быть одним и тем же человеком. Учитывая всё вышесказанное, Вернер Кантуб был лишь одной частью головоломки. Есть ещё один человек, а может, даже и два, глубоко вовлечённых во всё это дело.
Это все?
Нет, к сожалению.
Целый аспект дела был забыт, упущен из виду, замят. Серж Виалле. Нежный и упрямый Виалле, красавец Серж с непослушной шевелюрой, похожий на Ива Сен-Лорана, любовник знаменитого телеведущего Ги Дель Луки, оба стали жертвами взрыва 2 июля 1982 года.
Очевидно, Виалли вёл расследование не только по делу «Кубкового убийцы», но и над другим делом, «делом внутри дела», как он выразился. Каким именно?
Расследование взрыва на улице Луи-ле-Гран так ничего и не дало. Ни зацепок, ни подозреваемых, ничего. По крайней мере, так ему было известно, поскольку DST (Управление территориального надзора) не было известно о публичном раскрытии своих результатов. Однако Свифт действительно раскопал подозреваемого — Жана-Луи Вильмо, бывшего легионера, бывшего эксперта по взрывотехнике и сотрудника охранной компании Key Largo, фирмы Кароко. Но этот человек исчез после взрыва — не как беглец, а скорее как труп. Если не оставлять никаких следов, значит, ты либо на дне Сены, либо замурован в бетонной глыбе.
Свифт был убежден: в ходе расследования дела «Кубкового убийцы» Виалли наткнулся на нечто достаточно серьезное, чтобы оправдать взрыв в своей спальне.
Во всём этом определённо присутствует ощущение незавершённости. А если вам хочется большего, старший инспектор Патрик Свифт может раскрыть последний изъян картины, или, перефразируя прославленного Мецца, главного «червяка в бочке мёда»: список арабских имён, найденных в домах Федерико и Дель Луки, происхождение и значение которых Свифт так и не смог определить. У него есть только одно убеждение: эти имена связаны с убийствами в писсуарах. Но как?
И вот спустя три года после событий мы видим недовольного, одержимого копа, постоянно находящегося на грани депрессии, который сжигает себя сигаретами Marlboro и не может забыть случай с Монстром Мачете.
Однако всё давно закрыто. И правильно: после падения Вернера Кантуба больше не было убийств с применением мачете. Что ж, понятно.
Мецц, депутат-бебелевец, видя, как Свифт все еще борется с этой официально установленной процедурой, не может сдержать усмешку: «Ты намного умнее меня, мой друг, но я не так глуп, как ты».
Свифт не слушает. В конце концов, он проливал кровь и слёзы, чтобы разоблачить этого убийцу, он заигрывал с безумием, своей специальностью, он потерял аппетит, аппетит и даже желание – его видеокассеты с Брижит Лаэй покрылись пылью… Так что нет и речи о том, чтобы оставлять скелеты в шкафу, полуправду и полулживость, нет и речи о том, чтобы отказываться от всех этих несостыковочных деталей.
Свифт больше никогда не видел Хайди и Сегюра.
Сказать, что он часто о них думает, было бы ложью, но всё же забыть их он никак не может. Что стало с девушкой с седыми волосами? Продолжила ли она учёбу в университете? Всё бросила? Вернулась ли она в Аргентину? Или, наоборот, всё ещё живёт в башнях Айо в Нантере?
Он задаёт меньше вопросов о Сегюре. Врач должен попытаться удержаться на плаву в реке тьмы под названием СПИД. Свифт также внимательно наблюдает за развитием болезни, несомненно, потому, что чувствует, что его расследование – расследование его жизни, расследование Монстра с Мачете – неразрывно связано с этой патологией.
Бойня оправдала ожидания. Свифт через СМИ вспомнила самые сенсационные даты.
Итак, когда Рок Хадсон во время поездки в Париж 25 июля 1985 года признался перед камерой, что у него СПИД, это стало шоком. Всего за несколько кадров зрители узнали, что один из их любимых актёров — гей и что он умирает. История гласит, что тем летом актёру пришлось арендовать собственный самолёт, чтобы вернуться в Лос-Анджелес, поскольку ни одна авиакомпания не разрешала ему лететь.
Двумя годами ранее ещё одна смерть глубоко потрясла общественность: смерть Клауса Номи, немецкого певца и иконы колдвейва. Артист прославился исполнением «Холодной песни» Генри Пёрселла. Произведение, ранее известное лишь любителям оперы, стало мировым хитом благодаря Клаусу, появившемуся в своём стилизованном смокинге с широкими подплечниками. В августе 1983 года он скоропостижно скончался от болезни, оставив публику в полном шоке.
Став культурной проблемой, СПИД теперь вездесущ в сознании людей. Мы забыли: гомосексуальное сообщество — это не просто эксцентричное или скрытое гетто, это ещё и один из главных очагов развития искусства всех жанров.
Свифт втянулся в этот мир и теперь пристально за ним следит, иногда даже читая журнал Le Gai Pied, в котором СПИД стал постоянной темой. Полицейский наблюдает за разрушениями, вызванными болезнью, за постоянно растущим числом смертей и трагическими сценами, разворачивающимися в кабинетах врачей и больницах.
Время от времени ему хочется связаться с Сегюром, просто так, чтобы узнать новости. И, честно говоря, чтобы подобраться поближе к охотничьим угодьям Человека с мачете. Если убийца всё ещё на свободе, то рано или поздно он нанесёт новый удар.
В этом случае Свифт хочет быть там: в первом ряду.
Прошло два дня. Как ни странно, несмотря на откровение Кароко, в повседневной жизни двух птиц в Танжере – воробья и пеликана – ничего не изменилось.
Сегодня утром завтрак на террасе. В этот час море, золотая чешуя, серебряные складки, медленно колышется, словно тяжёлый муар. Хайди, как обычно, ест за четверых, ворча по поводу почек на кустах, которые, несмотря на мороз, распускаются, словно весна – она долго думала, что это дети бросают в неё камни с соседних крыш.
А потом, например, прогулка по пляжу Меркала, или по Дипломатическому лесу, или вдоль крепостных стен Асилы, что примерно в десяти километрах от центра. В это время года Хайди находит пляжи унылыми. Холодно, песок серый, и ни одного пловца. Иногда в синей воде по колено заходит полностью одетая, даже в капюшоне, призрачная фигура – ??несомненно, женщина, которая постоянно отгораживалась от света, словно спасала ребёнка из плохой школы. Что касается экскурсий, то тут та же история… Ветер дует в уши, песок хрустит на зубах.
Сегодня Хайди и Кароко лишь немного прогулялись по набережной Корниш напротив «Английской горы» (Гибралтара), а затем с головой окунулись в узкие улочки медины, дойдя до площади Пти Сокко (местные называют её Зокко Чико). Это один из их ритуалов: они устраиваются в кафе «Централь», легендарном месте, где, кажется, когда-то собирались такие американские писатели, как Трумен Капоте и Уильям Берроуз, и легко обедают, потягивая мятный чай.
Кароко бесстрастен – он разговаривает сам с собой в минорной тональности, как и с момента их прибытия в Марокко. Он шутит, но тихо. Он, конечно, тоже разглагольствует, но с рассудком и даже смирением. Во всяком случае, ни слова о его признании. Никакой драмы или пафоса. Да, он умрёт, но не стоит из-за этого устраивать шумиху.
Хайди, которая часто бывает рассеянной, почти забывает о надвигающейся трагедии.
«Мы пойдем сегодня днем ??к Полу?» — спросил Кароко глухим голосом.
В большинстве городов есть церкви, памятники и ботанические сады, которыми можно полюбоваться. Однако в Танжере есть возможность увидеть человека: Пола Боулза, автора знаменитого «Чая в Сахаре». Он одновременно и скромная знаменитость, и главная достопримечательность города: представьте себе, американец, решивший похоронить себя здесь, среди арабов! Визит в Белый город будет неполным без посещения здания «Итеса», где писатель живёт в уединении – его жена Джейн, сама писательница, умерла от алкоголизма в психиатрической клинике в Малаге.
«Извини», — ответила Хайди, уплетая пастилу с голубями, — «ты пойдешь одна».
Она уже бывала здесь, и у неё остались не самые тёплые воспоминания. Боулз, конечно, был радушным; он предложил ей чаю, приготовил кальян, возможно, даже косяк, но не нарушил молчания. К тому же, Хайди, когда-то такая жизнерадостная, больше не интересовалась подобными встречами. Встреча с писателем? Зачем? Всё есть в его книгах. Остальное — просто дополнения и не обязательно интересные.
Однажды, вспоминает она, чтобы порадовать писателя, Кароко организовал небольшой концерт (американец когда-то был композитором на Бродвее). Оркестр марокканских музыкантов довольно хаотично исполнил несколько стандартов, и Боулз благодарно улыбнулся, но, несомненно, именно ему было скучнее всего во время концерта.
Краем глаза Хайди наблюдала, как 75-летний мужчина, невысокий, с великолепными седыми волосами, расположился среди подушек. В другой жизни этот человек, возможно, заинтересовал бы её, даже очаровал бы, но не в этой.
После обеда Кароко предлагает зайти в «Порте» за выпечкой (рекламный менеджер обожает пирожные), но у Хайди тоже нет настроения. Ледяное солнце слепит глаза, не даёт ей остыть. Она решает вернуться одна через лабиринт медины.
В этих переулках есть несколько достопримечательностей, одна из которых особенно жуткая. Слепой старик, сидящий на земле, являет собой отвратительное зрелище: он высовывает совершенно серый язык и тащит по нему огромного скорпиона. Кажется, он способен проглотить тварь, а затем выплюнуть её. Видно, как лапки насекомого дергаются, а его пропитанное ядом жало задевает губы старика. Фу!
Именно Боулз, в очередной раз, назвал Танжер городом-мечтой. Не в смысле чудесного города, великолепного миража, а скорее как психоаналитической сущности, полной улиц, дверей, лестниц, ложных перспектив и перевёрнутых линий, как в работах М.К. Эшера. Боулз был прав: Танжер пробуждает в памяти хитросплетения наших снов, где наше бессознательное создаёт пороги, ведущие к другим порогам, постоянно откладывая момент открытия наших собственных тайн…
В касбе (она до сих пор не понимает разницы между касбой и мединой) она бежит одна по белым цементным полам, напоминающим о маленьких греческих деревнях. Она пересекает рынок, пропахший сырым мясом и заплесневелыми цветами, затем сворачивает в другой переулок, настоящий лабиринт.
Подняв воротник, она стучит зубами, несмотря на палящее солнце, обжигающее ослепительные фасады. Ей не терпится вернуться в свою комнату, на свою большую кровать. Довольно странно: всё здесь солнечно и по-арабски, но настроение у неё бретонское. Знакомо это чувство: такой день, когда не терпится свернуться калачиком под одеялом посреди дня, потому что согреться можно только собственным телом.
В риаде слуги встречают её косыми, даже враждебными взглядами. Они ненавидят её, она в этом уверена; они могли бы убить её за минуту неосторожности.
Она взбирается в свою башню, словно ракообразное, прячущееся в раковину. Наконец-то она одна! Невольно она думает о болезни Кароко, о риске заражения. Скоро ей предстоит отправиться по знакомому пути – похоронной процессии, которая начинается задолго до его смерти.
Внезапно образ Даниэля Сегюра в белом халате на фоне летней ночи снова приходит ей в голову. Она ещё не позвонила ему. Что он может сделать с такого расстояния?
И тогда он в конечном итоге подумает, что она приносит неудачу.
В глубине души, словно две склеенные страницы книги, она знает, что таится в глубинах его души. Это может показаться невероятным, но иногда она ловит себя на мысли, что он всё бросит, чтобы быть с ней…
Всю ночь её тошнило. Желудок скручивало и скручивало, но она не проснулась. Теперь, когда она открывает один глаз, воспоминание о накопившихся страданиях пронзает её до самого нутра, иррадиируя в нервные окончания. Ей удаётся встать – под босыми ногами ледяной, винно-красный кафель – и, пошатываясь, она идёт в ванную. По пути, сквозь световое окно, она видит, что день уже наступил. Который час?
СПИД.
Это была его первая идея.
Совершенно абсурдно, эти симптомы едва ли могли указывать на печёночный приступ, гастроэнтерит или даже отравление местной водой. В конце концов, мы же в Африке, сказала она себе с какой-то обидой, с полным ртом раскалённой лавы.
СПИД или нет, ей нужно пойти к Кароко. Даже если он болен, он всё равно сильный мужчина, хозяин, взрослый. Она встаёт и пересекает комнату, расталкивая локтями. Она чувствует себя в водовороте невидимых сил, которые толкают её, пинают, пытаются сбить с ног.
Ручка. Она открывает дверь и оказывается на винтовой лестнице. Смотрительница маяка, вот кто она. Ей нужно подняться к фонарю, к линзам Френеля; там, вспоминает она систему, которую изучала в школе.
Прислонившись к стенам, она начинает подъём, чувствуя, как вся башня – вилла – качается, словно во время шторма. Шаг, два, три… Ей хочется крикнуть, но она боится, что её снова стошнит. На ней лёгкая, цвета жвачки, джеллаба, вся измятая, словно всё ещё хранит память о её ночных мучениях.
Ещё несколько шагов… Не риад и не маяк, а Пизанская башня. Всё наклоняется: стены, ступени… Возможно, у него повреждено внутреннее ухо. Орган равновесия. Или, может быть, Земля действительно перевёрнута.
Наконец-то последний этаж. Порог такой узкий, что похож на трамплин. Она стучит в дверь. Нет ответа. Снова. Нет ответа. СНОВА. Теперь она бьёт по ней сжатым кулаком. Дверь открывается сама собой.
Она спотыкается, но не входит в комнату, потому что чувствует запах крови. Господи. Кароко. Её тело разливается — и это подходящее слово — по всей комнате.
Хайди чувствует, будто обрела равновесие, словно удар по сломанным весам, и они вдруг обретают точку равновесия. Она движется вперёд. Она внимательно всё рассматривает. Она в трансе, и то, что она видит, чёрт возьми, совершенно нереально.
Первое, что бросается ей в глаза, и, несомненно, последнее увечье, которое получил Кароко, – это то, что он обезглавлен. В галлюцинациях она рассматривает отрубленную голову. Она выглядит так, будто сделана из картона. Или из латекса, как в фильмах ужасов с неуклюжими спецэффектами.
Но это действительно лицо Марселя, застывшее, даже онемевшее, посреди лужи крови. Неожиданно ей в голову приходит выражение: «утка в кровяном соусе». Она даже не знает, что это значит. Но эта голова в этой луже, несомненно, последует за ней в могилу.
Дальше что? Дальше тело. Правая рука отделена, да, но лишь на мгновение, словно поддалась в последний момент. Обе ноги, однако, отрублены начисто, и, что более чем ужасно, даже неприемлемо, расположены так, что ступни подняты в воздух, отвернуты от тела. Таким образом, пятки по обе стороны от туловища достают до плеч. Это ужасно, это возмутительно, это…
Она снова вспоминает. Французская революция, гильотина, Людовик XVI… Она думает о корзине, в которую упали черепа. Да, корзина там. Её опрокинули специально для неё. Она наклоняется – должно быть, она в настоящем трансе, раз разглядывает это чудовище, словно энтомолог, изучающий двух жуков, совокупляющихся.
У Кароко, или, по крайней мере, у его восковой фигуры, рот замазан чёрным, словно он наглотался чернил или обжёг горло. Это напоминает ему о чём-то, о чём ему рассказывал Свифт. Это одна из пыток, которые перенёс Федерико. И, вероятно, Котлё тоже.
Монстр Мачете не погиб вместе с Вернером Кантубом. Он пережил собственную смерть. Хайди тонко представляет себе тело в теле, убийцу в убийце, призрака, вырывающегося из раздавленного трупа. На самом деле ситуация довольно проста: убийца Федерико не имеет никакого отношения к Кантубу. Он всё ещё активен, и он проделал весь этот путь сюда, в ледяной январь Танжера, чтобы выполнить своё задание.
Зачем убивать приговорённого? Речь идёт об эвтаназии или о чём-то подобном? И вот тут-то всё и начинается безумие, потому что, прежде чем окончательно умереть, уже, вероятно, сильно ослабев, Кароко нашёл в себе силы написать на большом ковре, занимающем центр помещения, кровавыми буквами:
СПАСИБО
– Свифт? Мне было трудно до тебя дозвониться… Это Хайди.
«Хайди?» — почти поёт коп. — «Как дела?»
Мы не слышим ее собственного голоса, но здесь она ясно улавливает, что она стонет, а не говорит.
– Он мертв.
- ВОЗ?
Наконец она сглатывает и пытается.
– Кароко, он мертв.
Полицейский, похоже, не понимает. Она тоже.
– Где ты? В Париже?
– Танжер? О чём ты? Ты с Кароко?
Она снова сглатывает слюну, прикусывая язык.
«Я говорю вам, он мертв!» — кричит она в трубку.
Ей потребовалось не менее десяти минут, чтобы найти телефон в этой чужой хижине, такой же враждебной, как холодильная камера.
«Хорошо», — спокойно, но твёрдо ответил Свифт. «Для начала успокойтесь и объясните мне, что именно происходит».
Она чувствует, как мысли кружатся в голове. Где их точка опоры? Она представляет себе кость, позвонок, пронзающий рассеченную плоть. Она сходит с ума…
«Мы провели Рождество вместе в Танжере, — ответила она, сосредоточившись. — У него дома, там, в медине…»
– Хорошо, что дальше?
Его воспоминания возвращаются, но словно удары:
– Он сказал мне, что болен.
– Заболел? Как заболел?
- СПИД.
Свифт дышит в трубку. Возможно, вздох. Или, наоборот, вдох. Изменённый.
«Ладно», — продолжил он, пытаясь подбодрить его. «И он умер от этого?»
Вовсе нет. Его убили! Он… он разорван на куски!
Тишина. Может, секунда. Может, десять. Хайди совершенно потеряла счёт времени. Чего она не понимает, вдобавок ко всему, так это того, что дом пуст. Ни одного слуги. Ни единого шага. Обычно этот этаж — первый — отдан под управление тапочек.
Но она только что проверила: 10 утра. Солнце пронзает дом, словно кирка, рубящая лед, оно ломается, режется, нагревается… и все пусто.
«Ты едешь слишком быстро», — сказала полицейская, прикурив сигарету (она услышала звук зажигалки). «Возьми себя в руки».
«Вчера», — продолжила она уже спокойнее, — «мы поужинали, и я пошла спать. Мне было ужасно. Не знаю, что-то из-за еды…»
- И ?
– Ничего. Я спал как убитый, но живот всю ночь урчал.
– Как вы узнаете, что вы спите?
– Я это знаю, вот и всё. Я это во сне почувствовал.
– Кто приготовил вам еду?
Она подпрыгивает. Что он имеет в виду?
– Слуги, как обычно.
– Давай. Ты болен, но спишь крепко. Ты ничего не слышал ночью?
- Нет.
– Ты только что проснулся?
- Да.
- После ?
Она переводит дыхание.
– Меня вырвало. Живот ужасно болит. Я поднялся к Кароко. Её комната над моей.
– Что именно вы обнаружили?
Она думает, что сейчас закричит, но на самом деле она шепчет, и ее голос звучит потерянно:
– Его труп. Он обезглавлен. Он…
Она останавливается сама. Через мгновение он начинает снова:
– Могут ли это быть грабители?
Она разражается смехом, похожим на разбивающееся стекло.
– Конечно. Знаешь, сорок разбойников…
– Что еще вы можете рассказать о теле?
– У него есть рот…
– Сгорел?
– Да, или покрасить в чёрный цвет. Не знаю.
– Кто-нибудь еще есть в доме?
«Нет!» — воскликнула она. «Я не знаю почему!»
– Нет слуг?
– НЕТ! Они должны быть здесь!
Спокойным голосом Свифт отвечает:
– Должно быть, они обнаружили тело. Они запаниковали и убежали.
Она об этом не думала. Она вообще ни о чём не думала. Её мозг онемел, оцепенел.
«Слушай меня внимательно, — приказал Свифт. — Ты запрёшь все двери в доме».
- СЕЙЧАС ?
– Сейчас. Ты также запрёшь дверь Кароко, если там есть ключ.
– Есть один, но он внутри и…
– Возвращаешься, берешь его, выходишь и запираешь его за собой.
– Я не хочу больше туда ступать…
Не спорь. Делай то, что я тебе говорю.
– Я не буду вызывать полицию?
– Нет. Запрись у себя в комнате и жди меня.
Она кричит, это больше похоже на крик, который вырывается из ее глубин:
– Я не могу здесь оставаться!
– Да. Я ухожу. Я справлюсь. Клянусь, вернусь до вечера.
– Но… это невозможно!
Он становится еще громче, на высоких частотах:
– Я совсем один на один с мертвецом!
- Слушать.
Чем больше она кричит, тем тише становится его голос:
«Будьте смелее. Другого выхода нет. Я не хочу, чтобы вы звонили в марокканскую полицию до моего приезда. Они ни за что не станут рыться в комнате, пока я не сделаю первоначальных наблюдений. Я также не хочу, чтобы вы ушли и выглядели так, будто сбежали. Понятно?»
– Это… это убийца Федерико?
Полная, компактная, скромная тишина.
– Мне нужно увидеть картину, но априори да, это «Убийца с мачете».
– Он не умер?
– Доказательство. Я уже давно об этом думаю. Иди за ключом. Запри комнату Кароко. Ничего не трогай. Запрись у себя в комнате. Постарайся заснуть.
- Ты шутишь, что ли?
– Ты сказал, что заболел. Воспользуйся возможностью отдохнуть.
– С висящим над головой трупом?
– Ты видел и похуже. Люди созданы, чтобы это выносить.
– Легче сказать, чем сделать.
– Легко сказать, но я сделаю это как можно быстрее. Дай мне свой адрес.
Заикаясь, она бормочет координаты и пытается объяснить, как добраться до риада из аэропорта, через…
– Не волнуйтесь, мы справимся.
– Ты не будешь один?
- Нет.
– Вы поедете с другими копами?
– Я иду с Сегюром.
Паром называется Паломас.
Море насыщенного синего, почти черного цвета.
Ветер белый, влажный, полон чешуйчатых пятен пены.
По другую сторону дороги в воздухе витает чудесный аромат специй, а может быть, это просто его воображение, разыгравшееся под влиянием паприки, тмина, перца и корицы… Сегюр вспоминает, что две горы, окаймляющие Гибралтарский пролив — Гибралтарская скала на европейской стороне и Джебель-Муса на марокканской — когда-то образовывали Геркулесовы столбы. Этого достаточно, чтобы он понял: они отправились в новую одиссею.
Когда Патрик Свифт позвонил ему (он не получал от него вестей три с половиной года) и попросил немедленно приехать в Танжер, он без колебаний согласился. Почему? Во-первых, срочность: помочь Хайди Беккер (с которой он тоже не получал вестей уже много лет). Более того, он не мог отказаться от участия в расследовании, в котором, признавал он это или нет, он был замешан.
Но его истинная мотивация кроется в другом: вернувшись из Африки пятнадцать лет назад, Сегюр поклялся использовать любую возможность вернуться. Обещание, данное не себе, а африканскому континенту. А Танжер — это ворота в Африку. Или, по крайней мере, своего рода международные ворота, открывающиеся в эти головокружительные просторы — тридцать миллионов квадратных километров удушающей жары и тёмной кожи.
С того момента, как Свифт позвонил в 10 утра, Сегюр взял всё в свои руки. Он нашёл рейс до Малаги на полдень, затем отправился в банк, чтобы открыть свою копилку – мало ли что. В 14:00 они приземлились на суровой земле Андалусии. Затем – такси до Тарифы. Сто пятьдесят километров пыли, чтобы добраться до этого невероятного, ослепительного города, где обитают ветер и аисты, и вереница молодых людей, занимающихся любовью с горячим воздухом, стоя на досках. Это нужно увидеть, чтобы поверить.
И вот, наконец, паром.
18:00, погода хорошая, холодно, Сегюр счастлив.
Его разум открыт пейзажам, морю и суше, и он чувствует, что уже может дышать безумием Африки. Конечно, он не забывает причину поездки: убийство Карако, очередное злодеяние, очередная травма для Хайди.
К смерти невозможно привыкнуть, но в данном случае печаль приходит после бурных вопросов: кто убийца? Почему эта бойня? Когда же она закончится?
В любом случае, это проблема Свифта. Его долг — вызволить маленькую Хайди из этой передряги. Написано, что проклятие следует за ней на каждом шагу и даже опережает её, словно тень, всегда на шаг впереди. Её необходимо освободить из этого круга несчастий.
Танжер? Он бывал там несколько раз по разным причинам, в частности, чтобы встретиться с другими идеалистами, такими же, как он сам, которые стремились оказывать помощь жителям страны, которая в ней не нуждалась. Он знал историю города, его уникальное расположение, его ошеломляющую атмосферу…
С Тарифой (Испания) напротив, Гибралтаром (Англия) справа и Францией с её жадными поселенцами посередине, Танжер с 1920-х годов представляет собой космополитичный хаос, тайную свободную зону, если этот термин вообще что-то означает. Порт, кишащий моряками, шпионами, торговцами и поэтами, говорящими на разных языках, но всех их объединяла всепроникающая меланхолия. Город, где мирно дрейфуешь, ожидая конца света.
Чтобы усугубить ситуацию, или, скорее, ещё больше её запутать, к драке присоединились американские писатели. Не только Пол Боулз, но и многие другие, от Марка Твена до Эдит Уортон, от Аллена Гинзберга до Джека Керуака, не говоря уже о Теннесси Уильямсе и Уильяме Берроузе, который написал «Голый обед» в номере 9 отеля «Эль Мунирия». Никакого алкоголя — Танжер его не любит, — зато много марихуаны, сильной и дешёвой…
Толпа, да, разношёрстная и разношёрстная, и вскоре два растерянных француза снова отправляются на охоту за убийцей. Эти двое пришли пересчитать части тела и помочь молодой девушке выбраться из этой ловушки. Они не собираются задерживаться, но всё же Сегюр уверен, что Свифт захочет провести небольшое расследование, а это означает навлечь на себя обычные неприятности, которые он так любит.
Сегюр в качестве подкрепления? Почему бы и нет? Он говорит по-арабски (опыт работы в африканских торговых факториях), умеет переносить жару и, прежде всего, разбирается в музыке – чёрной душе, которая начинает проступать в очертаниях здешнего города.
Само убийство? Он понятия не имеет. Он следил за последними этапами расследования издалека и позволил себе поверить, что со смертью Вернера Кантуба всё кончено.
«Вы знаете Танжер?» — вдруг спросил Свифт, опираясь на перила.
- Немного.
– Каково это?
- Сложный.
Свифт ничего не добавляет и глубоко вдыхает морской воздух. Впервые он не курит. Сегюр видит, как дрожит его челюсть. В воздухе висит напряжение. Полицейскому нужно вернуться к чертежной доске и полностью всё переделать…
«Я не намерен оставаться там надолго», — заявил врач.
- Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду ваши проекты.
– Какие проекты?
Сегюр молчит.
– В каком качестве? В качестве туриста?
Полицейский улыбается, словно давая чаевые швейцару.
– Я воспользуюсь своими знаниями по данному делу.
– Вам лучше отправиться во французское посольство.
– А в Танжере есть такой?
– Не думаю, нет. Но хотя бы консульство.
Свифт разражается смехом; это как волна веселья, но ледяная.
– Мы на самом деле ориентируемся визуально.
Сегюр не отвечает: берег приближается. Доктор невольно ощущает дрожь, доносящуюся издалека. Эти земли, которые никогда его не покидали и стали неотъемлемой частью его судьбы, самого его существования, снова здесь… Не воссоединение, нет, пробуждение вулкана.
В такси, поднимаясь в медину, Свифт пытается сосредоточиться. Дело не в том, что у него нет идей. Их слишком много. В самолёте, который вез их в Малагу, в машине, которая трясла их до Тарифы, на пароме, который вез их в Танжер, он не перестаёт думать. Ещё одно убийство, неужели? Спустя три года после последнего? Звучит как шутка.
Однако смеяться тут не над чем.
Особенно когда ты так ужасно облажался. Как коп, это жалко. Как мужчина, это жалко. Он знал, что многое не сходится. Он был убеждён, что дело не закрыто. Ему следовало постоять за себя, преследовать судью, не дать им расправить крылья в такой засушливый период…
Он думает о Хайди. Он звонил ей из аэропорта Орли. Он звонил ей снова в Тарифе и по прибытии в Танжер. Каждый раз девушка отвечала. Ни голоса, нет, лишь дыхание. Она была там, живая, в сознании, ошеломлённая. Она ждала. Свифт винит себя. Когда папка выглядит такой кривой, значит, это не та папка, или, по крайней мере, она скрывает другую. Убийца с Кубками мёртв, да здравствует Монстр Мачете!
– Мы не можем идти дальше, улица слишком узкая.
Они выходят, платят, идут. Переулок полностью белый, от пола до потолка. Нет, простите, в этот час небо становится индиговым. Свифт разглядывает этот побеленный коридор, думая, что это могла бы быть Греция. Но он никогда не бывал в Греции, как и в Испании или Марокко. Ему действительно стоит подумать о путешествии…
Стук-стук-стук. Дверь красивого, оптимистичного зелёного цвета, словно выжатая олива. Стучишь зимой, а весна открывает дверь. Вот маленькая Хайди, которая словно уменьшилась вдвое. Она совсем не изменилась, разве что повзрослела и покраснела – она вся загорелая.
Мы входим в риад, великолепный, но узкий, уютный, с человеческим лицом. Зеленый и весёлый сад, повсюду плитка, узоры, напоминающие о мавританах и о временах, когда Аверроэс был величайшим из ныне живущих философов.
Давайте, сосредоточимся.
Хайди храбро заваривает чай — не забывайте, на верхнем этаже всегда есть труп. Она снова рассказывает свою историю, наполняя их крошечные, зубчатые стаканчики, украшенные эмалью в арабском стиле, высоко поднимая никелированный медный чайник. Золотистая струя похожа на мазок крови — идеально подходит.
Свифт внимательно слушает и пытается разобраться в своих мыслях, вернее, в своих реакциях. Его первое заключение: девушку накачали наркотиками. Не слуги, которые поспешно скрылись — обнаружить труп богатого начальника на работе — никогда не предвещает ничего хорошего, — а сам убийца, который накануне каким-то образом проник в риад и подсыпал ей в чай ??или еду яду. Он хотел тишины и покоя. Если это не преднамеренность…
Второе обвинение: у убийцы есть список, в котором имена отмечены одно за другим. Федерико, Осторожный, теперь Кароко. Кто будет следующим? Не объясняя почему, Свифт представляет, что убийца начинает не с первого имени, а с конца списка, где первое имя будет последним. Откуда такая уверенность? Понятия не имею.
Третье обвинение: хищник — не волшебник; как Свифт и Сегюр, ему пришлось столкнуться с бюрократическими препонами на таможне. В порту или аэропорту — значит, его можно выследить. Для этого нам нужно будет завоевать доверие марокканской полиции и заручиться её полным содействием. Это совсем другая история…
Четвёртое обвинение: список убийцы не исчерпан. Он решил избавиться от больных мужчин — бывших любовников? — и не собирается останавливаться. Тем временем Свифт размышляет об именах пациентов, которые он получил от Сегюра, именах, которые оказались ему бесполезны.
И тут ему пришла в голову мысль: его клиент бежит не со временем, а со смертью… Он должен был это записать. Для своей автобиографии.
Когда Хайди закончила свой рассказ — всё ещё такая же сильная, как и прежде, маленькая девочка, — Свифт сделала свой ход:
– Пришло время сдать анализ крови.
– Я уверен, что вас накачали наркотиками. Нам нужно выяснить, какой именно препарат вам дали.
– Ты знаешь, как это сделать?
Полицейский поворачивается к Сегюру.
– Не я.
Из уважения к покойному Свифт отказывается говорить о рутине. И всё же, если не считать джеллабу и восточный декор, сцена точно такая же, как на улице Терез, 20, и в больнице Сен-Луи в 1982 году. Расчленённое тело, почерневший рот, глубокие порезы…
Свифт принёс камеру. Polaroid. Достаточно мощную, чтобы запечатлеть каждую деталь. Он терпеливо сфотографировал каждый ракурс, каждый… фрагмент, а затем разместил снимки в углу комнаты для просушки.
Необычным элементом здесь является обезглавливание. Очевидно, убийца сосредоточил свои атаки на горле. Почему? Нет смысла постоянно искать причины. До сих пор Свифт всегда считал своего убийцу организованным и рациональным — только в момент преступления он теряет рассудок. В конечном счёте, даже эта ярость кажется предопределённой — она часть плана, как и всё остальное: преднамеренность и подготовка, вторжение без взлома, безумная резня, исчезновение без следа…
Теория о том, что Хайди была под наркозом, набирает популярность. Она ничего не слышала, просто потому что её отключило каким-то веществом. Свифт не забыл, что Монстр накачивал своих жертв наркотиками. Слуги? По словам Хайди, они здесь не спят. Следовательно, у хищника была целая ночь, чтобы привести жертву в порядок.
Ах да, у этого убийства есть особенность, приписываемая не убийце, а самому Кароко. Во время резни он умудрился написать на ковре собственной кровью «СПАСИБО». Это кажется невероятным: изрезанный на куски, изрезанный, подверженный безумию человека с ножом, рекламный агент умудрился написать эти два слога. А другой мужчина позволил ему…
За что «спасибо»? За то, что избавил его от медленной и ужасной агонии СПИДа? Или Кароко хотел умереть по другой причине? Кто знает? Свифта поражает полнейшее безумие этой сцены: убийца и жертва полностью теряют связь с реальностью.
Свифт фотографирует с разных ракурсов (попутно отмечая отсутствие следов спермы. Только Федерико удостоился такой чести). Пока он фотографирует, он размышляет, что делать дальше: оставить надпись или стереть? Что подумает марокканская полиция? Стоит ли объяснять им весь контекст? Болезнь Кароко? Парижские убийства? У него не так уж много выбора, если он хочет хоть как-то добиться сотрудничества. Наконец, он решает, что у него получается лучше всего: импровизировать.
Полароиды ещё не высохли. У него есть время обыскать комнату, ничего не трогая, в хирургических перчатках, а затем рассыпать повсюду дактилоскопический порошок (он взял с собой набор для сбора отпечатков пальцев, предоставленный Отделом судебной идентификации). Он обнаруживает множество борозд, каждый раз одинаковых, которые, должно быть, принадлежат Кароко. Осталось только проверить.
Задача, без которой он мог бы обойтись: обведение дерматоглифов трупа. Он не может отпечатать отпечатки правой руки на миллиметровке — именно на ней Кароко писала своё послание, и она покрыта запекшейся кровью. Остаётся левая… на конце отрубленной руки. Свифт хватает конечность и прижимает каждый палец к штемпельной подушечке. Хайди и Сегюр давно ушли, то ли от скуки, то ли от того, что их вот-вот стошнит — или от смущения — при виде того, как он так обращается с кусками холодного мяса.
Отпечатки пальцев определённо принадлежат Кароко. Других нет, даже слуг. В любом случае, убийца не стал убирать, он просто постарался не оставить следов. Свифт давно убеждён, что он носит перчатки — не латексные, как у него, а из какого-то более грубого, органического материала, который прилипнет к покрытому сахаром мачете и огню во рту.
Свифт, явно настроенный добросовестно, старательно моет испачканную чернилами руку, чтобы не вызывать подозрений у марокканской полиции.
Наконец, он упаковывает своё снаряжение, убирает свои Polaroid и в последний раз проверяет, нет ли отпечатков пальцев. Убийца, конечно, в перчатках, но в остальном он голый. Это убеждение копа, который думает, что обладает экстрасенсорными способностями. Не смейтесь. Он легко может представить своего парня, темнокожего, совершенно безволосого (почему безволосого? Без особой причины, кроме, возможно, предпочтения многих геев гладкой коже), двигающегося по комнате, как кошка, с мачете в руке, залитого кровью… Вот это образ! Тот, который запечатлелся в его сознании последние три с половиной года. Утром ему остаётся только проявить его за кофе.
Летом 1982 года орудовали двое убийц. Вернер Кантуб расстреливал своих людей в общественных писсуарах за несколько сотен франков. Человек с мачете же, напротив, не беспокоился о деньгах; он следовал заранее разработанному плану, заранее выбирал жертв и имел личные мотивы. Эти двое — два социопата — были тайными любовниками Федерико.
Кстати, ещё одна мысль: эти трое мужчин знакомы, они спят вместе, по двое, а не по трое. Учитывая общую атмосферу, секс втроём был бы неудивителен, но Свифт не видит в этом смысла. Бедный Федерико… Не блистал в школе. И не очень хорошо выбирал парней.
Свифт закончил уборку. Теперь мы можем связаться с местной полицией и выследить убийцу. В этом хаотичном городе, где, должно быть, действует система управления по французскому образцу, хищник, несомненно, заполнил кучу бумаг.
И, возможно, он ещё не ушёл…
Вспотевшая, несмотря на холод, который удерживали плитка и стены – комната была похожа на холодильник, – Свифт открыла дверь и увидела Сегюра и Хайди, сидящих на ступеньках. Они выглядели так, будто находились в приёмной у врача или стоматолога.
У полицейского нет сил объяснить им свои выводы, которые всегда сводятся к одному и тому же: он был неправ с самого начала.
«Ладно», — с энтузиазмом сказал он, — «может, вызовем полицию?»
Не будет оскорблением для полиции утверждение, как часто говорит Мезз: «Из десяти полицейских одиннадцать — идиоты». В Марокко эта поговорка, похоже, намеренно усугубляет ситуацию. Когда Свифт видит прибытие парней, он с трудом верит своим глазам. Детективы в штатском и офицеры в форме — в данном случае в хаки — врываются в переулок Кароко, но никто не знает, кто здесь главный, и они, очевидно, тоже.
Каждый из них сохраняет напряжённое выражение лица, маску естественного, постоянного, непоколебимого раздражения. Чтобы рассмешить этих ребят, придётся достать консервный нож или монтировку.
Вступления. Свифт и его спутники могут так говорить, но в хронологии событий всё ещё есть серьёзная проблема: зачем ждать более десяти часов, чтобы сообщить в полицию?
Свифт рассматривал всевозможные сценарии, но, столкнувшись с этими потрясёнными лицами, выбрал самое простое решение: правду. Хайди Беккер, присутствовавшая здесь, запаниковала, обнаружив тело Марселя Кароко, и позвонила своему другу, полицейскому, старшему инспектору Патрику Свифту. Он посоветовал ей ничего не предпринимать до его приезда.
«В честь чего?» — спрашивает комиссар (потому что да, комиссар есть) с запорным видом.
Свифт прочистил горло и объяснил сходство этого тела с двумя другими, обнаруженными в Париже. Это явно дело рук одного и того же убийцы. Хайди Беккер уже была замешана в первом убийстве, и сам Свифт руководил расследованием в Париже. Другой француз? Доктор Даниэль Сегюр? Он тоже был близок к делу и хорошо знал первых двух жертв. Инстинктивно Свифт умолчал о СПИДе, что лишь усложнило бы дело.
У комиссара Ахмеда Тахири необычная внешность. Низкорослый, как ребёнок, пухлый, как младенец, он носит плохо сидящий клетчатый пиджак в стиле «принц Уэльский», который постоянно нахлобучивает. Полиэстеровые брюки – само собой разумеющееся, а туфли – почти жёлтые, из искусственной кожи, с квадратными носами. Лицо у него не менее необычное: круглое, как воздушный шар, лысое сверху, с усами снизу – на нём то самое выражение, о котором мы уже упоминали: встревоженное, растерянное, сбитое с толку.
Но не паникуйте: злобы здесь нет. Взгляд Тахири выражает лишь пустоту борющегося разума. Можно было бы ожидать вопросов об убийстве или жертве. Вместо этого нас встречают подробным описанием предстоящих бюрократических препон.
Свифт уже представляет, как застрянет на ночь в пыльном полицейском участке, пока тело, по пути в морг, ускользает от него. Что же касается любых улик, которые он мог пропустить, то, скажем так, они будут растоптаны, осквернены и стёрты весёлой компанией, готовой вторгнуться на верхний этаж виллы Дарна.
Но затем происходит чудо.
Имя этому чуду – Жан-Мишель Марово, атташе по культуре при генеральном консульстве Франции в Танжере. Как его так быстро проинформировали? Как он смог прибыть менее чем за час? Ответ кроется в самом вопросе, а точнее, в причёске и обуви этого тридцатилетнего мужчины. Несмотря на заявления Марово о том, что он представляет французскую культуру в Белом городе, с его короткой стрижкой и полицейскими сабо он явно агент разведки.
Упомяните ему концерты Колонны, и он ответит «военной колонкой»; упомяните Рене Шара, и он вспомнит штурмовой бронеавтомобиль Panhard 178… В любом случае, Свифт рад с ним познакомиться: он тот, кто подходит для этой работы. Марово знает Тахири и может уладить все бумажные дела с помощью нескольких печатей. Он также может позаботиться об останках Марселя Кароко, который, в конце концов, является гражданином Франции.
Комиссар поворчал, поворчал, а затем кивнул, наконец, с облегчением избавившись от этой более чем неловкой комбинации: труп, свидетели, расследование. Француз, изрубленный на куски в медине? Что скажет король?
Марово берёт инициативу в свои руки. Он упоминает о совместном расследовании, о франко-марокканском сотрудничестве. Другой, нахмурившись и украдкой бегая глазами, неизменно подтверждает это. Кажется, ему не терпится уйти. Свифт интуитивно чувствует между строк: атташе по культуре знает больше Тахири, и даже больше. Он уже обзвонил всех. Он получил соглашения, одобрения и уступки. Всё готово.
Внутри риада царит оживление, люди переговариваются, и вскоре они уже выходят на улицу, пока полиция ещё возится внутри. Приезжает команда похоронного бюро, чтобы забрать тело. Носилки даже не помещаются на улице, полной крутых поворотов под прямым углом. Удостоверение личности? Никакого удостоверения личности. В конце концов, это, пожалуй, к лучшему.
Свифт знакомит Хайди Беккер и Даниэля Сегюра. Как ни странно, разговор переходит к отелям, местам проживания и паромам. Пока доктор, по совету Марово, везёт всё ещё не пришедшую в себя Хайди в отель «Континенталь», полицейский и солдат решают выпить кофе, а точнее, мятного чая.
Едва освоившись, Марово меняет тон и нарушает протокол. Он представляется, почти щёлкая каблуками: он капитан морской пехоты, прикомандированный к разведке генерального консульства, стратегически важного пункта в городе, соединяющем два разных мира: белый и чёрный, официальный и тайный.
Свифт предпочитает этот вариант. Полицейские и солдаты должны ладить друг с другом, если только разговаривают шепотом. Марово просит его подвести итоги расследования в Париже, что тот охотно делает. Две жертвы, определённое сообщество: геи. Очевидно, убийца проделал весь этот путь, чтобы устранить третью жертву, Марселя Кароко, следуя плану, известному только ему.
Капитан, похоже, не заинтересован. Его сфера — практические операции: геодезическая сетка, проверка данных. Его дело — разведка, прослушка телефонных разговоров, факты, а не надуманные теории о душе. Психологию он оставляет гадалкам.
Однако он кратко расспрашивает Свифта о возможных связях между убийцей и Кароко.
– Вероятно, они были любовниками.
– Остальные тоже?
– Первые жертвы.
– С убийцей? Думаю, да.
Солдат странно улыбнулся, слегка запрокинув голову назад, наполовину понимающе, наполовину скептически. «Пидорские истории», — казалось, подумал он.
«Как вы думаете, он всё ещё в Танжере?» — спрашивает Марово, который с тех пор, как получил звание, перешёл на неформальное обращение «ты».
– Надеюсь. Могу ли я рассчитывать на то, что ты проверишь отели, рестораны, лодки, аэропорт и автовокзалы?
- Без проблем.
– Можете ли вы ознакомиться с таможенными записями за прошлую неделю?
– Могу, но у вас нет имени?
- Нет.
– Отчет?
– И да, и нет.
– Отвечайте мне ясно.
– Думаю, он метис. У него шрамы на лице.
– Он изуродован?
– Вовсе нет. Наоборот, он очень красивый. Ну… так я себе и представляю. Молодой гей, который, наверное, работает проституткой в ??Париже.
– Это все?
Свифт отвечает другим вопросом:
– Легко ли найти в Танжере человека смешанной расы?
Марово разражается смехом. У него обычное лицо, простое, как кровать из квадратов. Слегка вздернутый нос, широко расставленные глаза, тонкие губы, но такие, которые, должно быть, способны работать как рупор. Лицо учителя физкультуры или пожарного инструктора.
На самом деле, он напоминает ему Филиппа Невё, жандарма со свистком из Кап-д’Агд, но в хитрой, скрытной версии. У Марово нет ни щегольства Невё; он не высок и не очарователен. Он бродит по пляжам, которые куда опаснее, больше похожи на минные поля, чем на нудистские, по таинственным тропам извращённой дипломатии и международных махинаций. Он не спасатель, но его легко можно принять за шантажиста. Он был бы идеален в фильме Джозефа Л. Манкевича «Дело Цицерона», действие которого происходит в Анкаре, ещё одном шпионском гнезде…
«В Танжере есть всё», — наконец ответил он. «Белые, чёрные, метисы, азиаты. Но всё же мы в Марокко. Большинство мужчин здесь загорелые. Наденьте бурнус на своего мулата, и он будет меньше выделяться, чем кувшин у фонтана».
Свифт кивает. Он хватает «Мальборо»; прошло — относительно — много времени с тех пор, как он последний раз курил. Сладкое воссоединение. С первой затяжкой его охватывает уверенность, никак не связанная с сигаретой: убийца здесь, совсем близко. Может быть, он возвращается на место преступления? Нет, нет причин так думать.
«Другие убийства, — продолжил Марово, — тоже были… жестокими?»
- Да.
– А эта надпись «Спасибо» что означает?
Свифт колеблется, а затем решает раскрыть важную информацию: болезнь Кароко.
«Ого», — ответил Марово, его шея напряглась. «В таком случае нам придётся подать заявление о состоянии здоровья».
– Для мертвого человека?
– Нет никакой гарантии, что он больше не заразен. Это означает целый ряд дополнительных процедур…
– Вывезти его из страны или вернуть во Францию?
- Оба.
Марово пьет чай, поджав губы и сморщив рот.
«Может ли это быть актом эвтаназии?» — спрашивает он, словно сам в это не веря.
– Я думал об этом, но метод…
– Да, метод.
«Слушай меня внимательно», — прошептал Свифт заговорщическим тоном (вот это и есть правильный тон). «Ты можешь сколько угодно вести расследование с Тахири, ничего не найдёшь. Ни свидетелей, ни улик. Этот человек знает, что делает, и делает это мастерски. У него рациональное безумие, понимаешь?»
Он делает ещё одну затяжку, чуть не разрывая голосовые связки. Он не расстроен своей короткой тирадой.
«С другой стороны, — продолжил он, — если он всё ещё там, то на чужой территории. Так что, несмотря на все его усилия, он другой. Я гонялся за ним неделями, но безуспешно, потому что он вращался в хорошо знакомых ему кругах, в парижской гей-тусовке. Здесь он не дома».
Офицер снова рассмеялся.
«За исключением того, что Танжер — ещё и город геев, — предупреждает он. — В 1950-х годах его даже называли Лопетт-Сити».
- А сейчас?
Правительство принимает меры, но человеческую природу не изменишь…
– Вы знаете это сообщество? Их кварталы, их обычаи?
– Я знаю все сообщества.
– Ты мне поможешь?
– Я помогу тебе, но если твой парень действительно умён, это последний микрокосм, куда он пойдёт, потому что это первое, о чём люди подумают.
Свифт соглашается. Он опускает взгляд и, почти с удивлением, обнаруживает, что его чай остывает. Зажатый между резким вкусом сигареты и стойким ароматом цветов, он забыл о мятном глотке.
Правильно, снизу вверх.
«Но имейте в виду, — предупредил Марово, — я буду докладывать начальству о каждом вашем шаге. О самостоятельных действиях не может быть и речи».
– Я не могу себе этого позволить.
– В таком случае мы пойдем вместе.
– Меня все устраивает, – настаивает Свифт, – лишь бы мы смогли тщательно прочесать Танжер.
Пехотинец встаёт: в рубашке с короткими рукавами он, кажется, не замечает, как ужасно холодно. Офицер в отпуске в Тулоне.
«Иди и отдохни», — приказал он. «Завтра утром я заберу тебя в морг. Я знаю врача, который проведёт нам тщательное вскрытие».
Свифт снова колеблется, затем шепчет:
«Сядь обратно. Я тебе кое-что не рассказал…»
Марово подчиняется.
– Элемент, который мне никогда не удавалось вписать и который мог бы найти свое место здесь.
– Какой элемент?
- Что.
Свифт достаёт список арабских имён, который он носил с собой с самого начала расследования, не зная, что с ними делать. Движимый инстинктом, перед посадкой на рейс в Орли он схватил этот загадочный документ.
- Это что?
«Не знаю. Я нашёл эти имена в офисе первой жертвы, затем в офисе другого свидетеля, косвенно связанного со всей этой неразберихой. Мои запросы в Париже ничего не дали. Как и запросы к офицерам связи в Алжире, Марокко и Тунисе. Никакого ответа».
Марово просматривает список, строя на лице настороженную гримасу.
– Можно узнать больше?
Офицер снова встал.
– Я тебе ничего не обещаю.
Свифт подражает ему.
– Далеко ли находится отель «Континенталь»?
– В Танжере нет ничего далекого. И уж тем более никаких неприятностей. Я же тебя предупреждал.
Отель «Континенталь», несомненно, в прошлом принимал известных писателей, но Свифт об этом не в курсе, да и, честно говоря, ему всё равно. При входе его поражает небольшая, ярко оформленная гостиная, своего рода зимний сад с оранжевыми стенами, окнами и дверями, украшенными витражами в оттенках синего, зелёного, жёлтого и красного… Эти разноцветные зеркала пробирают до костей. Они напоминают ему одновременно церковь и волшебный фонарь.
Он просит ключ и поднимается в свою комнату. Хайди и Сегюр, должно быть, у себя, но ему не хочется показываться. Честно говоря, он собирается свалиться на кровать и проспать до следующего дня.
У него больше не было сил думать о событиях дня, не говоря уже о том, что ждало его по пробуждении… Он включил свет, поставил сумку, рухнул в загоне и тут же стал искать выключатель, чтобы выключить свет и вернуться в темноту. Занавеска. Он не снял обувь.
Из глубин забвения раздаётся телефонный звонок. Он возникает со странной ясностью, с чем-то непосредственным, кристально ясным. Который час? Сколько он спал? Где телефон, этот пронзительный звук, пронзающий его мозг? Там.
- Привет?
– Марово.
- Который сейчас час?
- 2 часа.
– 2 часа ночи?
– Спускайся сейчас же. Я внизу.
- Что происходит?
– Убирайся отсюда.
Свифт находит дорогу обратно, хотя и с трудом. Устоявшееся выражение — «на радаре», но именно отсутствие ориентиров и резонансов характеризует его путешествие.
Марово ждёт его в небольшой гостиной, оформленной в цветах английских сладостей. Мебель сделана из лозы или сплетённых пальмовых листьев. Солдат словно сидит в корзине.
Он заказал у ночного сторожа два мятных чая.
– Надеюсь, у вас есть веская причина…
– Скорее, плохой.
Марово достает список, который ему дал Свифт.
– Эти имена связаны с каким-то… слухом в Танжере. Уже несколько лет здесь говорят об исчезновении детей. Детей, которые занимаются проституцией в районе Дьябло.
– Дети? Эль Дьябло?
Свифт чувствует, будто ей приснился плохой сон.
– Да, большинство из них – дети.
– Они исчезли? Почему? Что говорят слухи?
– Что ты думаешь? Мы говорим о педофилии.
Полицейский пытается переварить эту новую информацию. Хватит! Горло сжимается. Больно.
Ему пришлось спросить дважды:
– Есть ли у вас даты исчезновений?
– Завтра они будут у меня. Ожидается, что они прослужат два-три года. Ведётся расследование. Меня самого это удивило.
– Ты не знаешь Танжер. Там такая торговля людьми… В основном, сами копы в ней по уши.
Итак, именно эти пропавшие дети заинтересовали Сержа Виале. Этот список, который Федерико украл у одного из своих сутенёров. Какого именно? Виале, должно быть, знал.
Жертвы Кубкового убийцы.
Жертвы монстра, вооруженного мачете.
И теперь эти стертые дети…
– Могу ли я вернуться в постель?
– Нет. Нам нужно пойти к кому-нибудь, кто наверняка знает больше.
- Когда ?
- СЕЙЧАС.
Полная луна. Холодной ночью она похожа на шарик мороженого. Лимонный сорбет, пожалуйста.
А остальное? Стены словно сделаны из мела. Тени цвета лазурита. Небо? Конечно же, индиго. Того самого, что носят туареги, который, как говорят, навсегда окрашивает их лица в синий цвет.
Свифт и Марово несутся по узким переулкам, таким узким, что едва дышишь. Это давит. Это пугает. И всё же это согревает. Слышно, как их дыхание эхом отражается от стен.
– Сколько времени это займет?
– Нет. Это совсем близко, примерно в миле отсюда.
Эти двое мужчин по-разному понимали близость. Солдату пришлось оттачивать свои навыки во Французской Гвиане или Западной Сахаре, тащась с мешком камней на спине. Тем временем Свифт оттачивал своё мастерство в Луи-Блане. Он тоже бегал, да, но недолго и всегда в итоге выхватывал оружие. В те времена для обозначения финишной черты стреляли в воздух, а не на старте…
Свифт инстинктивно поднял взгляд. Он никогда не видел ничего подобного. Луна была в зените. Застывшее солнце, высеченное из жести, отбрасывало тени на землю, словно колья, вертикально.
Они спускаются по извилистым переулкам, поднимаются по лестницам. Беленые стены словно флуоресцируют. Этот ночной мир создаёт свой собственный свет, свою собственную вибрацию. Тайный мир, сохранивший ясность дня и теперь отражающий её в минеральной, фосфоресцирующей форме.
Как солдату найти дорогу в этом лабиринте, где каждая улица похожа на предыдущую, где земля сливается с небом, где двери едва ли больше окон? Это лабиринт, клубок, который, подобно гобелену Пенелопы, словно распускается каждую ночь.
«Я сейчас проснусь…» — твердил себе Свифт. Сердце колотилось где-то в горле, желудок — в лёгких. Короче говоря, в этот час его ужасно тошнило, и всё это, скорее всего, закончится приступом желчи в тени герани.
«Я сейчас проснусь…» — снова повторяет он про себя, увидев, как появляются собаки. Собаки? Десятки, истощенные, тощие и разъяренные. Ребра торчат из-под шелушащейся кожи, глаза горят, яйца воспалены, зубы… Он предпочитает не смотреть.
Марово, который никогда не забывает быть безупречным гидом, пускается в свою тираду:
– Танжер раньше называли городом собак. Никто не знает, откуда они берутся. Никто о них не заботится. Все их ненавидят. Если бы их можно было съесть…
Лучше дать туману рассеяться… Их дыхание порождает клубы чистого голубого пара, настоящие облака сланца, переливающиеся кристаллы, которые ещё больше украшают эту неповторимую ночь. Ничто не реально. Или всё слишком реально. Кажется, Лакан сказал: «Реальность — это когда ты на что-то натыкаешься…» И вот они здесь, перед дверью.
Нет, не просто одна дверь, а целый район…
После этой погони в темноте появился прекрасный лужец жгучего света, сопровождаемый непонятным треском. Вероятно, это было единственное место в городе, где в этот час ещё жили люди.
«Улица Дьявола», — гордо заявляет Марово. «Квартал красных фонарей».
Они идут вперёд, попадая под свет автомобильных фар, в лицо им бьют неоновые огни. Извините, по-другому это не назовёшь…
Итак, вот она, какофония из плоскостопия, кузовов, криков, музыки, бёдер и грудей. Всё это подаётся на подушке из свежего масла, то есть, опять же, подсвеченное всеми этими машинами, пытающимися припарковаться, вернее, врезаться друг в друга, под руководством орущих парковщиков, явно совершенно пьяных. Металл стонет, бамперы скрипят.
Статисты? Свифт их хорошо знает; он уже видел их со всех сторон, в каждом тоне, в закоулках Парижа: измученные проститутки, мародёры-рабочие, таксисты, скалящие зубы, словно собаки, готовые укусить, наркоторговцы, торгующие своим товаром, словно уличные торговцы, наркоманы, жмущиеся к стенам и обнимающие собственную тень, тающие под действием только что принятой дозы, там, на тротуаре, без малейшей скромности, потерянные и возбуждённые иностранцы, словно готовые броситься на арену, художники в поисках вдохновения, но прежде всего выпивки, игроки-однодневки, охваченные самовозгоранием, трансвеститы, чьи неуверенные лица пляшут перед пламенем жаровен, уличные продавцы цветов, ещё более увядшие, чем их бедные чёрные розы, продавцы пралине, изготовители кебабов, облитые жиром, и, конечно же, нищие, которые не просят милостыню. но спокойно ждите, как стервятники, когда пьяницы упадут к их ногам, чтобы они могли обчистить их карманы.
Да, он привык к такой дикой природе. Она везде одинакова. Та, что воспета поэтами и в фильмах, но для Свифта – самая отвратительная вещь на свете. Что-то столь же прекрасное и звучное, как звук опорожнения кишечника. Знаете такой тип?
Но полицейский все еще удивлен, обнаружив такой бестиарий, такой густой, такой разнообразный, в городе, который при прочих равных условиях, как сказал Фрессон (боже мой, как далеко он кажется!), является всего лишь небольшим городком у моря.
– Иди за мной. Ни с кем не разговаривай. Не останавливайся.
Свифт подумал, что Марово преувеличивает, но промолчал. Сегодня он не был главным. Они прорывались сквозь толпу, словно ятаганы, сжимаясь в кучку, плечи вперёд, колени вперёд. Они не то чтобы держались за руки, но почти.
«Королевский бар», «Люксор», «Ромео», «Марокко Палас», «Метеор»… Отели, рестораны, ночные клубы – всё открыто и пропитано нищетой: стены почернели от жаровен, горящих на улице, окна перекошены, пороги обрушились, швейцары орут и хватают вас… Воздух густой и жирный, вонь выворачивает наизнанку. Свифт предполагает, что канализация здесь открыта, потому что да, вдобавок ко всему, повсюду свалки, перевернутые мусорные баки, экскременты и пятна мочи.
«Что за шум?» — закричал Свифт, закрывая уши.
– Шааби, музыка для свадеб, но она также подходит и для встреч на одну ночь.
Марово направляется к «Луксору» и перекидывается парой слов со швейцаром – точнее, двумя купюрами. Внутри толпа ещё плотнее. Помещение небольшое, но интерьер бистро изобилует деталями в стиле ар-нуво: фацетированные зеркала, медные арабески, витражи в стиле Мухи, лампы Тиффани с абажурами из латуни…
Несмотря на обнимающиеся на танцполе пары и затянувшийся дым, очевидно, что всё это – фальшивка, смесь штукатурки и картона, агломерации и фанеры… Впрочем, атмосфера парижская, а музыка восточная. Здесь пытаются оживить Пигаль звуками уда и дарбуки.
Женщины, только что ворвавшиеся в бурнусы, выходят из туалетов в глубоких декольте и мини-юбках, едва прикрывающих ягодицы; танцовщицы в расшитых кафтанах покачиваются на платформе. Их пояса переполнены банкнотами, руки блуждают, голоса поют, усы подёргиваются…
Ещё один прорыв сквозь толпу привёл к бару. За стойкой невысокий мужчина, словно сошедший со страниц фильма 30-х годов, в феске и всём прочем, протирал прилавок, выписывая восьмёрки сероватой тряпкой. Марово набросился на него. Мужчина, похожий на Далио с напомаженными волосами, поднял один глаз, затем два, и наконец улыбнулся, увидев доллары, которые офицер прятал под тряпкой.
Солдат кричит на ухо Свифту:
– Я хотел бы познакомить вас с Рубеном, агентом разведки Дьябло.
Другой ухмыляется, как в кино. У него рябая кожа, крючковатый нос и чёрные, как оливки, глаза.
Рубен, мой друг, это автобусная информация! Марова проревел на ухо официанту.
Мужчина дурачится, корчит гримасы, а затем соизволит выслушать. Он, несомненно, испанец, но с его кожей цвета ореховой скорлупы, лобным овалом и бегающим взглядом он прежде всего похож на человека, живущего на другом континенте, на человека, который ведёт тихие разговоры и тайком даёт взятки.
Наконец, Марово хватает его за шиворот и ведёт вокруг бара. Он вталкивает его в коридор, тёмный, как выключенный бойлер. Там, в конце, трое спутников находят своего рода оазис (относительного) спокойствия и (ещё более сомнительной) тишины.
–Дополнительная информация. ? Entiendes?
–? A prop? sito de qu??
Марово крутит ухом.
–На французском!
«Что хочет знать ваш друг?» — спросил бармен, потирая мочку уха.
– Дети Баррио.
– Какие именно?
– Те, кто исчез.
– Я не знаю ничего, кроме того, что знают все остальные.
– Это будет хорошо.
– Дети хотят в Испанию. Они собираются на автовокзале, чтобы спрятаться под грузовиками. Большинство из них погибают там, раздавленные.
– Я не о них говорю.
– Есть еще и те, кто занимается проституцией.
- Так.
– Эти ребята пытаются заплатить пошлину, но их ловят…
– Пропавшие люди, им же удалось уйти?
- Да.
- За что ?
– Потому что мы им помогли.
Рубен закатывает глаза, словно жонглёр. Они мелькают в одном направлении, возвращаются в другом и приземляются на тебя, как большая муха на навозной куче.
– Они говорят, что их купили.
– Кем?
– Богатые европейцы.
Свифт начинает терять терпение; он проделал весь этот путь не для того, чтобы слушать одну и ту же историю о том, как влиятельные граждане платят детям за грязные оргии. Вечно один и тот же припев: власть имущие изначально порочны, а бедные — изначально жертвы.
Но Марово внезапно схватил его за руку.
– По крайней мере, послушайте, что он скажет.
Он снова обращается к Рубену, который теперь вытирает лицо тряпкой:
– Какие европейцы?
– Французы.
– Какие французы?
– Мариконес, пор Диос! гомосексуалы!
– Где они живут?
– В медине.
Солдат бросает на Свифта вызов. Подтекст ясен: одним из организаторов мог быть сам Кароко.
– Что происходит с этими детьми?
У Рубена лукавый взгляд. Голос шипящий, похожий на мурлыканье.
– Точно не знаю. Но пидоры платят за поездку. Это лучший способ от них избавиться.
– А до этого что с ними делают?
Рубен награждает их улыбкой, которая сочетается со всем остальным, со всеми зубами.
- Что вы думаете?
Марово бросает в него пирог.
«Конечно, — съязвил Марово, — но, по моим данным, этих детей больше никто не видел. Вполне возможно, они взяли билет в один конец до Тарифы».
Свифт не хочет начинать дебаты в этой вонючей кирле и жареном масле, но он не поддерживает стереотип о знаменитых педофилах. Не говоря уже о стереотипе о геях-педерастах.
– Давайте уйдем отсюда!
Марово не настаивает. Он сует Рубену в нагрудный карман ещё больше долларов. Следователи карабкаются обратно по канализации, словно два шахтёра, прежде чем туннель обрушивается.
Через несколько минут они выходят на улицу и уходят, не сказав ни слова. Слышны лишь отдельные обрывки шума, а вдали, словно угли, мерцают красные отблески света.
«Что на тебя нашло?» — спросил солдат.
– Я никогда не слышал столько чепухи за минуту.
– Почему? Потому что мы имеем дело с клише «извращенец-знаменитость»? С педиком, который спит с маленькими мальчиками.
– Ваш выбор. Мы, жители Брюэ-ан-Артуа, дважды подумаем, прежде чем поддаться подобным предрассудкам.
Марово достаёт пачку нефильтрованных «Житанов» и протягивает её Свифту. Отличная идея. Прочистит горло… и голову. Огонь. Дым. Вкус. Голубоватый ореол играет в лунном свете переулка. Он похож на мраморные линии на сланцевой стене.
Понизив голос (табак успокаивает душу), Марово спрашивает:
– Где вы нашли этот список?
– Я же вам говорил: в доме первой жертвы, потом в доме парня полицейского, который вел расследование по делу убийцы, орудовавшего писсуаром.
– Вы мне рассказывали, что ваш сын, первый убитый, шантажировал своих клиентов, украв у них документы…
- Да.
– Вы также сказали мне, что ваш полицейский, следивший за писсуарами, заподозрил некую политическую связь.
- Да.
– То есть вы согласны с тем, что изначально этот список лежал у важного, богатого гея со связями в политике?
- Если ты хочешь.
– Почему не Кароко?
Свифт поднимает взгляд – глаза Марово сверкают в ночи, словно два шарика в тени детского пенала. Бистровые агаты мерцают в светотени.
«Пойдем спать», — устало закончил Свифт. «С меня хватит».
Марово разражается смехом.
– Должен сказать, ваша компания весьма приятна. Я заеду за вами завтра утром, то есть через четыре часа.
– Зачем?
– У тебя короткая память. В морге нас ждёт труп.
Хайди безучастно смотрит на завтрак «шведский стол», где, помимо марокканских деликатесов, есть круассаны и бриоши – неплохо для отеля уровня «Континенталь». Она совершенно измотана. Она хорошо выспалась, но едва войдя в ресторан, она, помимо выпечки, услышала истории о детских оргиях, в которых, предположительно, участвовала Кароко. Именно Свифт, вернувшийся из морга, настоял на том, чтобы утром им подали это меню. Этот парень действительно неутомим…
Хайди возвращается к своему столику, держа тарелку в руках, как и все остальные в этом ресторане, оформленном в мавританском стиле. Она садится и слышит, как две её спутницы увлечённо беседуют. Каждый по-своему, они хорошо подготовлены к таким ужасам. Но она решила, что в Париже с неё хватит.
– Всё это чушь.
- Я согласен.
– И самое главное, у вас нет ни малейших доказательств.
Свифт, скрестив руки на чашке, кажется, не собирается пить. Волосы ниспадают на глаза, как у бродячих кошек, но зрачки блестят и остаются яркими.
Марово получит материалы расследования от марокканской полиции. Если выяснится, что эти имена связаны с именами пропавших детей…
- Хорошо ?
Свифт уверенно разводит руками. Сегюр, стоя перед ним, выглядит суровым. Его поразительная сила становится всё более сосредоточенной, когда доктор, кажется, всё больше задаётся вопросом, что он делает здесь, в Танжере, столкнувшись с этим новым расследованием, которое его совершенно не касается.
«Если я правильно вас понял», — продолжил он, — «Кароко устраивал оргии с беспризорниками, которых затем отправлял в Испанию, чтобы не оставлять никаких следов?»
Полицейский вздыхает, хватает «Мальборо» и нервно закуривает.
«Я не придумал этот список», — ответил он, выпуская дым. (Он повернулся к Хайди.) «Ты уверена, что никогда об этом не слышала?»
«Вы уже несколько раз меня об этом спрашивали. Я никогда не видел этого списка; не знаю, откуда Федерико его взял. Я никогда не слышал о торговле детьми или чём-то подобном…»
Свифт запрокидывает голову назад и направляет свои локоны к потолку — его украшает разноцветная звезда, словно проекция света в детской спальне.
Именно Сегюр доносит эту мысль:
– Если предположить, что Кароко виновен, как вы думаете, могло ли это побудить его совершить убийство?
Свифт взмахом руки разгоняет клубы пыли перед глазами.
– Я не знаю, но это делает двух жертв связанными с этим делом: одну, Федерико, через список, другую, Кароко, через его риад там.
– Будет ли убийца мстить за эти злоупотребления?
– Нет. Я не отказываюсь от своей идеи убийцы смешанной расы. (Он размахивает сигаретой, словно светящимся указательным пальцем.) Вест-индеец, а не араб.
– Вернер Кантуб уже был родом с Антильских островов. Вы вполне могли ошибаться насчёт другого убийцы.
Вы забываете о мачете и его следах сахара, остатках тропического яда. Убийства Федерико и Котлё носят карибский, а не магрибский характер. Уверен, что если бы у нас были средства для проведения анализов здесь, мы бы всё равно нашли частицы того же сахара и того же яда.
– Кстати, что случилось с моргом?
Свифт снова пожимает ей руку, но на этот раз, чтобы выразить свое разочарование.
– Ничего не добьёшься. Едва ли осколки соберут…
– А как насчет репатриации?
«Их не будет», — вмешалась Хайди. «Кароко хотела, чтобы её похоронили здесь».
– Будьте осторожны, – предупреждает Сегюр, – ему пришлось бы подписать свою последнюю волю и завещание или что-то в этом роде.
– Я уверен, что он это сделал.
За столом повисает тишина. Вопросы остаются без ответа: была ли у Кароко семья? Есть ли кто-то, кого нужно уведомить? Попытаются ли марокканские власти найти контакт? Французское консульство?
Одно можно сказать наверняка: трое друзей не станут ввязываться в эту историю, и уж тем более Хайди. Кароко всегда ей помогал, это правда, но она не чувствует себя перед ним морально обязанной. К тому же, где бы он ни был, он наверняка поймёт, что маленькая Хайди, эдельвейс Патагонии, уже наигралась с похоронами.
Тишина, неподвижность. Сегюр нервно помешивает кофе ложкой. Он ничего не ел. Свифт, кажется, погружен в свои мысли. Он тоже не притронулся к своей тарелке (которая так и осталась пустой). Он опрокинул стул и прислонился к стене. Задрав нос, он словно сгорает, как сигарета «Мальборо», всё его существо поглощает и превращается в дым.
Хайди, как обычно, продолжает обжираться. Ей нужно что-то существенное. Она не забыла о повестке в полицию. Ей сказали, что это будет простой допрос, но она была одна в риаде с Кароко — и своим убийцей. Она посмотрела «Полуночный экспресс» и уже представляет, как получит двадцать лет в качестве наказания.
В этот момент, казалось бы, наступило затишье, почти передышка в этой холодной и извращённой атмосфере, но здесь так не принято. В ресторане раздаются тяжёлые шаги.
Марово.
В своих неизменных галошах и рубашке с короткими рукавами. Этот мастер бонсай так же привязан к культуре, как водитель бульдозера. И к тому же безупречен. Ни за что не подумаешь, что его потная ночь перед этим или визит в морг, пропитанный формальдегидом, — это будильник.
«Можно тебя на минутку?» — спросил он Свифта.
Сегюр чувствует себя неловко. С момента прибытия в Танжер он впервые остаётся наедине с Хайди. По сути, впервые за три с половиной года, да и вообще за всю историю. Он наливает себе ещё чашку кофе и решает выпить его сразу же, чтобы не разговаривать.
Он встал очень рано и отправился на поиски лаборатории, где можно было бы сдать кровь Хайди. Ему обещали результаты на следующий день. Сегюр настроен довольно скептически, но он не хочет, чтобы результат оказался отрицательным.
Увидев Хайди, которая продолжает есть без малейшего намёка на смущение, он решает спросить её, без особого вдохновения:
– И что вы обо всем этом думаете?
Молодая женщина откусывает круассан и отвечает с набитым ртом:
– Моя мать в редкие минуты просветления говорила: «Измена в браке – как капля чернил в стакане воды: она может быть невидимой, но после этого вкус воды уже никогда не будет прежним…»
Сегюр дезориентирован. После завтрака, проведённого на фоне педофилии и высокомерия, он ожидал другой реакции.
– Какое отношение это имеет к расследованию?
Хайди отвечает не сразу. Несмотря на привкус кофе во рту, аромат мятного чая побеждает – на стол ставят наполненные стаканы. Лёгкий, успокаивающий, растительный аромат, напоминающий о кружащихся бокалах и журчании фонтанов во дворе.
Сегюр любит страны, где алкоголь — редкость или даже под запретом. Там люди твёрдо стоят на ногах и сохраняют спокойствие духа.
– Никакой связи. Просто вспомнилось, и всё. И я больше не хочу говорить об этом расследовании, оно меня уже начинает бесить.
– Ты думаешь как твоя мать?
– Не знаю. Но чтобы не пролить чернила, лучше всего отказаться от стакана воды.
– Ты не хочешь жениться?
- Это хорошо.
- Дети?
– Еще лучше.
Сегюр, стараясь не обжечься, схватил кончиками пальцев один из украшенных бокалов. Он был ароматным, золотистым и с фестончатой ??поверхностью. Внутри находился эликсир сладости и насилия, смешанный в густую смесь, вызывающую желание десерта.
«А ты?» — снова спрашивает Хайди.
– Я? Я уже замужем. За своими пациентами.
Хайди говорит голосом судьи:
– Вы даете показания под присягой, так что отступать нельзя!
Сегюр дарит ему свою самую очаровательную улыбку. На самом деле, у него всего одна такая улыбка.
– Мне нравятся чернокожие женщины.
Девушка, кажется, переваривает собственное удивление, её глаза широко раскрыты от удивления. Это немного раздражает: очевидно, она не подозревала его в какой-либо сексуальной ориентации.
«Надеюсь, вы не возражаете?» — иронично добавил он.
- Конечно, нет. Sobre gustos no hay nada escrito. Вы жили в Африке, да?
– Лет десять. Я успел заразиться… этой болезнью.
– Ты называешь это болезнью?
Сегюру вдруг захотелось подразнить его:
–Однажды почернев, ты уже никогда не вернешься.
– Вы не боитесь клише.
– А что вы думаете об этом: за каждым клише стоит реальность. Что можно перевести как: «Нет дыма без огня».
– У тебя всё хорошо. Почему бы тебе не жениться на одной из своих любовниц?
– У меня с ними не такие отношения.
– Какие у вас отношения?
– Цена указана.
– Ты настоящая карикатура.
– Я не хочу, чтобы мое желание увязло в какой-либо тюрьме.
– Всё лучше и лучше. Становится тошно. Так ты видишь романтическую любовь?
– Скажем так, он так меня видит. У меня были проблемы только на этом фронте. Так что теперь никакой пощады. Платим, и всё.
Хайди потягивается, преувеличенно выражая свое благополучие.
– Как приятно пить из источника мужской мудрости.
– Мы никогда не согласимся.
- ВОЗ?
– Мужчины и женщины. Я давно потерял всякую надежду на этот счёт.
– Но… сколько вам лет?
– Скажем, карантин.
– Немного рановато сдаваться, не правда ли?
– Я предпочитаю избегать сражений, которые проиграны еще до их начала.
Хайди, в свою очередь, хватает чай обеими руками. Она делает маленький глоток, словно водку. Простая аналогия: Сегюр думает о котёнке.
«В глубине души я не удивлена», — безапелляционно заявила она. «Отшельник, отшельник навсегда. Я всегда знала, что ты не создан для чувств. Когда любишь всех, в итоге не любишь никого».
– Не в том смысле, в каком ты понимаешь любовь, это точно. Лучше расскажи мне о своих планах на будущее.
«Как дела в университете?» — спрашивает он.
– Три года службы, генерал. Теперь у меня степень магистра.
– Какой курс обучения?
– Экономическое и социальное управление.
– Корова.
– Как ты и сказал. Я хотел перестраховаться, выбрать стандартное будущее. 80% времени скучать, а оставшиеся 20% наслаждаться.
– Попробуйте иногда поступить наоборот.
– Легко сказать. К тому же, у меня такое чувство, что даже эти 20% растают, как снег на солнце…
- Я понимаю.
– Ты вообще ничего не видишь, и я знаю, почему я тебя всегда терпеть не мог.
– Наконец, кое-что интересное.
– На самом деле, я завидую.
- Что?
– Смысл твоей жизни. Ты нашёл то, что я всё ещё ищу.
- Потерпи.
– Вот видишь, ты уже рассуждаешь как старый мудрец. Ты меня раздражаешь.
Сегюр разражается смехом.
– В любом случае, если ты захочешь заработать карманные деньги, ты всегда можешь прийти и помочь мне в институте.
- Вы шутите?
- Ни за что.
Хайди внезапно становится серьезной — и даже, хотите верьте, хотите нет, она краснеет.
«Послушай меня внимательно, мой малыш», — сказала она, и её голос царапал, словно перочинный нож по камню. «До сих пор моя жизнь не отличалась мягкостью. Я и так помогаю себе сама, и это работа на полную ставку, понимаешь?»
– Конечно, но в моей сфере нет определённого профиля. Каждый может захотеть стать полезным.
Хайди открывает рот, чтобы произнести убийственную фразу, затем, похоже, сдается и вскакивает.
– Ты меня бесишь. Пойду собираться в полицию.
– Я буду сопровождать вас.
Она пожимает плечами, не отвечая, и резко разворачивается. Наглость молодой женщины почти заставляет забыть о пережитых ею испытаниях. Сегюр, как никогда прежде, полон решимости вернуть её в Париж. Он ни за что не позволит ей гнить здесь, среди разлагающихся трупов и некомпетентных — и опасных — полицейских.
Допивая чай, Сегюр вдруг увидел ситуацию целиком: за этим кратким, почти беззаботным обменом репликами скрывалась тоска по убийству, но за этой тревогой скрывалось что-то еще…
В Танжере разворачивается событие: личное, интимное, тайное. Он снова в Африке. Не в той Африке, которую он знает – в Чёрной Африке, – но, тем не менее, всем своим существом он ощущает вибрации своей обетованной земли.
Это даже не чувство, а скорее ощущение внутри тела. Подобно тому, как вода в теле пробуждается от приближения родника, его глубокая связь с африканским континентом пробуждается при соприкосновении с этим зарождающимся миром. Он представляет себе карту Северного Магриба. Сначала побережье, затем, под ним, пустыня, а затем, ещё дальше, пышный и мрачный мир экваториальной Африки. И главное, он не должен зацикливаться на этом, иначе искушение уплыть прочь было бы велико…
Свифт и Марово уединились в маленькой ледяной гостиной, чтобы провести свои личные беседы.
«У меня есть даты исчезновений детей, — начал солдат. — Ну, не все, и это скорее приблизительная информация. Скажем, точка».
Он разворачивает длинный документ (несколько листов, склеенных вместе). Свифт, знающий классику, вспоминает арию Лепорелло и список тысячи любовниц Дон Жуана. Он ругает себя за столь нелепую отсылку, но в то же время, возможно, именно эти отступления делают невыносимое выносимым…
– Это было непросто. По пятницам они вообще ничего не делают.
– Это государственный праздник?
– Нет, но они никогда не перестают молиться.
Свифт опускает глаза. Имена, даты, конечно:
МОХАМЕД БУЛАН
МАЙ 1981 ГОДА
ИМЕЕТХМЕД ТАЗИ
АВГУСТ 1981 ГОДА
ЧАСАКИМ БЕНДЖЕЛЛУН
ДЕКАБРЬ 1981 ГОДА
Дж.АМАЛЬ НАСИРИ
(ДАТА НЕТ)
яМАНЕ ДИУРИ
(ДАТА НЕТ)
ХМЕД ДИЗАН
ФЕВРАЛЬ 1982 ГОДА
МЭД ЭЛЬ ХАРРАГА
(ДАТА НЕТ)
МОХАМЕД ДЖАЛАЛ
МАРТ 1982 ГОДА
– Вам это о чем-нибудь говорит?
– Нет. Неужели копы никогда не задумывались о том, что эти дети могли быть убиты?
– Сообщается, что тела найдены.
– Ну, ну.
– В Марокко ничего не потеряно. Эти дети пересекли пролив, в этом нет никаких сомнений.
Внезапно Свифт встает, держа в руке список.
– Можете уделить мне пять минут?
Удивлённый Марово кивает в знак согласия. Полицейский пересекает гостиную, чувствуя, как его подошвы вязнут в ковровых покрытиях, которые здесь служат ковровым покрытием.
Стойка. Консьерж. Парижский номер, пожалуйста.
Он запирается в телефонной будке. Лакированная деревянная будка, возможно, работы Ру-Комбалузье. Не хватает только чёрно-красных кнопок для доступа на верхние этажи.
«Мезз?» — спрашивает он, попробовав несколько станций на 36-м этаже.
– Сам. Ну как прошли каникулы?
Не тратьте время попусту. У вас есть файл Cantoube под рукой?
– Ты шутишь? Это же как минимум пятнадцать коробок!
– Я говорю о документах, которые создают нам проблемы.
– Я должен это найти. Я держу их в холодильнике, кто знает.
– Да, сэр.
Мецц кладёт трубку. Он роется в ящиках, открывая папки и пачки бумаг. После его смерти Свифт и Мецц изучали личную жизнь Кантуба, анализируя его поездки в Кап-д’Агд, на Лазурный берег, а также в Танжер, куда его каждый раз приглашал Марсель Кароко.
– Вот и все, – объявляет Double Z.
Свифт прижимает список, отретушированный Марово, к стене перед собой — создается впечатление, будто он приклеивает плакат.
– Я слушаю.
– Его первая поездка состоялась 10 мая 1981 года. Он вернулся в Париж через несколько дней. Следующая поездка была 22 августа, возвращение – 24-го. Следующая поездка – 5 декабря…
Свифт больше не может сосредоточиться. Перед его глазами строки документа исполняют своего рода пляску святого Витта. Даты поездок из Кантуба в Танжер в точности совпадают с датами исчезновений детей. Он уже не помнит, какой поэт сказал: «Случайности нет, есть только встречи». Но любой полицейский мог бы сказать то же самое.
Убийца с Чашкой был контрабандистом детей. Вероятно, его подослал Кароко или кто-то из его приспешников из Медины, и он, должно быть, перевёз детей в Испанию. Убил ли он их? Для него это не проблема, но Свифт согласен с Марово: проще было бы выпустить их в Тарифе, как крольчат.
В красной вспышке под веками Свифт вновь переживает образ изуродованного тела мужчины-метиса у подножия здания «Гелиополис» в Кап-д’Агд. Нечего молиться за такого мерзавца.
Приглушенным голосом и со влажными глазами Свифт благодарит Мезза и собирается повесить трубку, когда другой его останавливает:
– Забавно, что вы звоните мне сейчас. Я только что разговаривал по телефону с Сенлиссом.
– Старая история. Анализ растительных остатков в ущелье Федерико и Котеле.
– Спустя три года!
Лучше поздно, чем никогда. Сенлисс долго искал специалиста среди экспертов в музее, Ботаническом саду, а затем и в других лабораториях Европы – я не совсем понимал, зачем. Он только что получил результаты. Частицы шипов, по-видимому, принадлежат очень редкому виду акации. Латинское название, которое невозможно произнести. Вид с Карибских островов. Ямайка. Доминиканская Республика. Гваделупа…
Еще одно (и снова) очко в пользу убийцы с Антильских островов.
«А тебе это помогает?» — спросил Мезз, услышав молчание Свифта.
– В каком-то смысле да. Я вам напомню.
– Ты не вернёшься домой?
– Я перезвоню тебе и приеду домой.
Свифт вешает трубку. Нет ни дня, ни времени, чтобы сообщить коллеге подробности. Он выходит из телефонной будки, словно из гроба. Вернувшись в гостиную, он снова задаётся вопросом, не могли ли изнасилования марокканских детей стать причиной убийства Кароко. Нет. Это карибское дело. Иначе никак.
Он поделился с Марово своими последними открытиями: датами, неоспоримой причастностью Вернера Кантуба и, совсем скоро, Марселя Кароко. Весьма вероятно, что Федерико откопал этот список в офисе рекламного директора, а затем попытался его шантажировать. Без ведома Хайди Кароко решил устроить чилийцу небольшую встряску. Этот секрет был неприкосновенен…
По мере того как Свифт говорил, он всё больше убеждался в справедливости своей гипотезы: только что умерший шут действительно был директором этого зловещего цирка, поставлявшим мальчиков своим высокопоставленным друзьям в Париже. Возможно, это банальность. Но она звучала всё более правдоподобно.
Кстати, ещё одна мысль: в последнее время бизнесмен, больной СПИДом, наверняка жил с глубоким раскаянием. Вопреки распространённому мнению, негодяи не лишены чувств, особенно когда умирают. Сожаление? Раскаяние? Раскаяние? Вероятно, именно в этом смысл его «спасибо» убийце. Кароко — человек, переживший эвтаназию. Мученик, облегчённый тем, что всё кончено.
Марово, который, должно быть, многое повидал, тем не менее, в растерянности. Эта пирамида денег и власти, на вершине которой – настоящий бестиарий извращенцев, а в самом низу – жалкие дети, принесённые в жертву, – от которой кровь стынет в жилах.
Чтобы отвлечься, он объявляет:
– Я присмотрю за домом.
– Какой дом?
– Вилла Дарна.
- За что?
– Кто знает? Убийца может вернуться.
«Мечтать всегда можно», — проворчал Свифт.
– Я также разослал описание вашего подозреваемого по всем своим сетям.
– Мой подозреваемый?
– Описание, которое вы мне дали.
Свифт помнит, что описывал не человека, а мечту. Красивый, метис, со шрамами на лице. Но существует ли этот парень на самом деле?
– Я был не очень точен.
– Я знаю, но шрамы все еще остались…
– С кем вы общаетесь?
– А копы? Настоящие, те, что здесь? Почему бы нам просто им всё не рассказать?
Марово понижает голос:
– Охрана порядка здесь не является точной наукой.
– Ты ведь не собираешься провернуть со мной трюк с продажными полицейскими?
Скажем так, их зарплата, когда они её получают, — это своего рода гарантированный минимум. Если вы действительно хотите добиться результатов, как жалобщик, лучше раскошелиться. Только тогда они будут работать. Преимущество в том, что, в зависимости от того, что вы хотите найти или не найти, они обеспечивают полное удовлетворение.
- Ты имеешь в виду…
Они могут закрыть глаза или, наоборот, внедрить информаторов в этот район. Они могут арестовать подозреваемых по вашему выбору, освободить ваших друзей. Всё, что угодно, лишь бы это не нарушало королевский порядок. Главное здесь — не рассердить короля. Отсюда и тайна, окружающая смерть Кароко.
– Мы не можем просто игнорировать такой вопрос.
– Если только вы не считаете, что это не его дело.
– Тело было обнаружено здесь.
– Француз, вероятно, убитый другим французом или, по крайней мере, иностранцем. Марокканские копы в курсе всех грязных сплетен в городе. Они, вероятно, догадались, что смерть Кароко – лишь вершина айсберга. И этот айсберг им не принадлежит. В глубине души это преступление им на руку. Оно закрывает щекотливое дело об оргиях извращенцев-иностранцев в самом сердце медины.
– У них может быть какая-то информация для нас.
– Конечно. У них есть тайная полиция, DST (Управление территориального надзора), которая очень хорошо развита.
– Нам следует связаться с ними.
– Очень хорошая идея, особенно если вы хотите оказаться в тюрьме.
«Марокко — это диктатура, мой дорогой отец. За королём стоит человек по имени Дрисс Басри, министр внутренних дел. Поверьте, чем реже вы его видите, тем лучше для вас. Он — гарант государственной безопасности, а значит, и спокойствия в королевстве, а это спокойствие поддерживается только пытками и внесудебными казнями. Так что, что касается нашей истории, лучше всего сейчас забыть о ней и попытаться добыть информацию любыми доступными способами; вот и всё, что я могу посоветовать».
Свифт молчит. Наблюдение за виллой Дарна. Подозрительная наводка, переданная информаторам… Было бы чудом, если бы такая сеть хоть что-то дала. Но, с другой стороны, разве не дьявол контролировал ситуацию с самого начала?
«Знаете ли вы, что у Кароко есть сестра?» — неожиданно спросил Марово.
- Нет.
– Ребята из посольства нашли её и связались с ней. Завтра она прибывает в Танжер. Она будет заниматься организацией похорон.
– У нас одной заботой меньше. Вы собираетесь официально объявить о его смерти?
– Пока что консульство проинформировало только представителя связи французского посольства в Рабате. Он, должно быть, опубликовал своё заявление, но внутреннего характера. Например, телексом в Министерство внутренних дел.
Свифт смотрит на часы: ещё только одиннадцать, а ему хочется только спать. Он с трудом встаёт, весь скованный тревогой и отвращением. Он просто не выносит всей этой детской возни.
Марово кажется более храбрым:
– Я вернусь сегодня днем, чтобы держать вас в курсе.
- Что?
– Во сколько вы обнаружили тело?
– В 9 часов утра.
Мужчина повторяет «в 9 часов утра», медленно и шумно печатая каждую букву на пишущей машинке. Создаётся впечатление, будто сама машинка печатает предложение.
Этот человек мертв?
– Абсолютно мертв, да.
– Я пишу: «мертв».
Каждая клавиша издаёт звук, похожий на звук старого станка. Полицейский склонился над миксером, словно дальнозоркий человек, ищущий очки. Хайди кажется, помнит, что его зовут Тахири, что-то в этом роде. Он инспектор. Или комиссар?
Вызванная на 11 утра, она прождала целый час. К счастью, её сопровождал Сегюр. Быстро? Он исчез. Последние несколько дней были совершенно бессмысленными. Вокруг убийства всё плывёт по течению, всё рушится. Никто не выходит на связь, никто не собирается оставаться, но все остаются здесь, прикованные к Танжеру, как каторжник к своей цепи.
Теперь Хайди работает в желтоватом кабинете с обшарпанной мебелью. Классический полицейский участок, но всё ещё сильно пострадавший от бурных времён Танжера, к которым добавляются грязь, безразличие и всеобщая хаотичность администрации.
Прежде всего, стены, пол, мебель — всё пропитано зимней сыростью. Кажется, будто сам Атлантический океан просачивается сквозь прожилки цемента. Это губчатая жизнь, жизнь фреатических душ.
– Что вы увидели в тот момент?
Хайди ёрзает на стуле и тяжело вздыхает.
– Труп Марселя Кароко, – отвечает она самым серьезным тоном.
Мужчина снова склоняется над газетой, что-то перечитывает, потом поднимает взгляд — не будем судить о человеке по глазам, но все же этот не блещет живостью.
– Итак, я пишу: «труп Марселя Кароко»?
– Именно это я и сказал, да.
– Ты трогал его?
- ВОЗ?
– Тело.
- Конечно, нет.
– Что именно вы сделали?
– Но… ничего. Я закрыл дверь.
– А вы не проверяли, действительно ли он мертв?
«Я не считал точное количество частей, но, думаю, тело состояло из пяти отдельных частей. Было очень мало шансов, что жертва ещё жива, особенно учитывая, что её голова находилась всего в метре от туловища».
– Я отмечаю, – продолжает мужчина, по-прежнему сосредоточенно: «Человек был разрублен на пять отдельных частей».
Хайди мельком взглянула на Сегюра. Ей трудно сохранить серьёзное выражение лица. Неожиданно доктор тоже выглядит так, будто вот-вот расхохотается.
Эта круглолицая полицейская с залысинами и усами в стиле Жерара Жюньо – настоящая комедия. Она не может поверить, что ей доверили расследование. И тут же снова видит себя – спящую, под кайфом, на вилле. Почему убийца пощадил её? Потому что она женщина? Потому что она неинтересна? Потому что она не имеет никакого отношения к этой истории? Вероятно, всё это вместе.
– Мисс Беккер, у нас проблема.
– Только один, ты уверен?
– Я имею в виду… Как вы объясните, что, обнаружив безжизненное тело в 9 утра, вы уведомили марокканскую полицию только в 7 вечера?
Вопрос удивляет Хайди. Она знает, что Свифт уже объяснился с комиссаром. Но, возможно, он хочет услышать её версию событий.
«Я запаниковала», — призналась она. «Я предпочла позвонить друзьям в Париж, в том числе доктору Сегюру, который сейчас с нами, и они немедленно приехали. Их поездка заняла целый день. Только когда они приехали, я нашла в себе смелость связаться с вами».
Полицейский в недоумении смотрит на свой мотоцикл. Ответ Хайди слишком длинный. От одной мысли о том, что придётся всё это печатать, его бросает в холодный пот.
«Я заметил», — говорит он вслух, — «что я предпочел дождаться своих друзей».
Он поднял взгляд, ища одобрения Хайди. Она великодушно кивнула. Она и представить себе не могла, что её допрос будет таким.
– То есть вы целый день оставались на вилле Дарна, не двигаясь, с трупом?
Даже ему это кажется немного неправдоподобным.
– Я не знал, что еще делать.
Ещё раз взгляните на его комбайн. Он похож на начинающего пилота, уставившегося на приборную панель.
– Я напишу: «после долгих колебаний…».
Довольный своей формулой, он ещё раз смотрит на Хайди, и в его глазах проблеск гордости. Вот это шутка. Возможно, даже розыгрыш со скрытой камерой.
– Чем вы занимались в этот день?
- Я спал.
– Я был не в себе. То есть… мне было физически плохо. Понимаете?
Тишина. Нет, похоже, он не понимает. Этот допрос бесполезен, и, честно говоря, каждый здесь отчаянно ищет свою собственную рифму.
Тахири берёт быка за рога и, не желая каламбурить, толкает тележку влево, отчего тяжёлая машина звенит. Металлический лязг напоминает звон стойки регистрации отеля.
«Ночью, — продолжил полицейский, — вы ничего не слышали?»
– Абсолютно ничего, нет.
Тахири высказывает личное мнение:
– Вы крепко спите.
Наркотики? Нет, не упоминай об этом. И главное, не усложняй ситуацию. Она согласно кивает, но её голос тут же тонет в оглушительном грохоте адского устройства. У неё такое чувство, будто она сидит в этом кабинете уже несколько часов.
В этот самый момент, средь бела дня, Тахири потянулась включить настольную лампу – бакелитовый купол, словно сошедший со страниц романа Мегрэ 1950-х годов. Сцена была завершена. Согласно классическому сценарию, полицейский должен был посветить ей в лицо, чтобы заставить говорить.
Но это не сценарий на сегодня. Тахири просто хочет написать приемлемое заявление, которое можно сразу же приложить к делу, а затем сдать в архив.
Смерть Кароко — это обычное событие, и уж точно не марокканское. То, о чём все стремятся забыть. То, само существование чего вскоре будет отрицаться.
Ещё несколько вопросов, несколько механических ответов, выпученные глаза и письма, лихорадочно печатаемые на дешёвой бумаге. Думаю, теперь всё в порядке…
«Мы оформим для вас разрешение на выезд из страны», — заключил он торжественным тоном.
Впервые он кажется уверенным в своей реплике. Вероятно, это единственная причина для прослушивания: «Убирайся!»
«Вы получите его завтра утром первым делом», — продолжил он, убедившись, что все всё поняли. «Мы также забронируем вам троим билеты на самолёт на вторую половину дня».
Ошеломлённая Хайди смотрит на Сегюра, который тоже выглядит растерянным. Они оба ожидали более традиционного: «Просим вас не покидать город до дальнейшего уведомления».
Тахири встает, поправляет ремень под животом, затем провожает их до порога.
Внезапно Хайди резко оборачивается. Тахири поднимает брови, очень тёмные и густые.
– И последнее.
– Да, мисс Беккер?
Его слишком короткая куртка подчеркивает его живот, который торчит из этой щели, как мяч после схватки.
– До этого момента вам не нужно следовать за мной.
Брови полностью меняются: из удивленно-вытянутых они превращаются в обеспокоенно-хмурые.
«Я…» — пробормотал марокканец.
Она останавливает его поднятой рукой.
– Ничего мне не говори. В любом случае, я сегодня вечером никуда не собираюсь выходить, и ты лично привезёшь мне разрешение на выезд, ладно?
На лице Тахири тут же появляется его обычная ровная улыбка: ему нравятся смазанные шестеренки, знакомые механизмы.
– Увидимся завтра утром, мисс Беккер.
Чувство, всё более сильное: он вернулся в Африку, и Африка снова внутри него. Она не отпускает его. Перед тем, как на медном подносе расставили блюда для обеда – час дня – он видит лишь маленькие камешки, ведущие его обратно на тёмный континент.
Острый тажин из баранины с нутом, изюмом, морковью, кабачками и репой, пшеничной крупой… Красный цвет хариссы уже обжигает желудок.
Все эти блюда выглядят аппетитно, но Сегюр видит сквозь них, словно сквозь водяной знак банкноты, другой образ — гораздо более деревенскую кухню Черной Африки: маниока, чикванге, бананы, фуфу…
Да, несомненно, он стоит здесь, в приёмной. Ему всё ещё подают изысканную средиземноморскую кухню, не испорченную суровостью тропиков, жестокостью этих широт, но…
Давайте жить настоящим.Хайди, не обращая на них внимания, берёт себе понемногу, а то и помногу. Сегюр довольствуется миской манной каши, даже не добавляя овощей, Свифт закуривает сигарету – каждому своё.
Разговор никак не завязывается. Они обсуждают утренние события. Свифт упоминает даты, которые показывают, что Вернер Кантубе был назначенным исполнителем этой торговли, и в основе её всегда лежала одна и та же идея: Кароко — вдохновитель.
В ответ Сегюр и Хайди представляют собой жалкое зрелище своим фарсом на допросе и разрешениями на освобождение. Но они уже обсуждают возможность отъезда на следующий день. Сегюр полон решимости — он всё ещё не понимает, зачем полицейский втянул его в эту историю. Хайди, кажется, разрывается: в конце концов, что ждёт её во Франции? Многоквартирные дома господина Айо? Ещё один год шатаний по университету?
Свифту всё равно, хотят ли они его выгнать. Пусть сохранят разрешение и билет на самолёт. Никто не может заставить его уехать. Он ждёт информации от Марово; он хочет копать глубже, искать, раскапывать больше… И он не исключает возможности, что убийца всё ещё здесь, в Танжере, совсем рядом с ними.
Сегюр не отвечает: просто болтает. Как говорила его мать-крестьянка: «Он успеет переболеть, прежде чем это снова доберётся до меня».
Неизвестно, как и почему, но разговор переходит на тему Кароко и его болезни. Когда он узнал, что болен СПИДом? При каких обстоятельствах он рассказал об этом Хайди? Чего он надеялся добиться, найдя убежище в Танжере?
«Он просто хотел умереть здесь, — объясняет Хайди, — и хотел, чтобы я держала его за руку».
Свифт, похоже, настроен скептически:
– С его ресурсами он мог бы остаться в Париже и проконсультироваться со специалистами…
Сегюр вмешивается. Не очень-то приятно есть, когда в носу стоит запах «Мальборо». Ну да ладно.
– Напоминаю, что по этой болезни специалистов как раз нет.
– Ты не один из них?
– Я просто на передовой, вот и всё. Лечу инфекции одну за другой и…
Внезапно, словно повинуясь интуиции, Хайди прерывает его:
– Кароко ведь не пришел бы к вам, не так ли?
- Если.
«И ты говоришь это только сейчас?» — прорычал Свифт.
– Какой смысл в этом? И как насчёт врачебной тайны…
– Ты начинаешь меня этим бесить. Я бы отреагировал, если бы знал об этом в Париже! Убийца охотится за этими психами!
– И всё же. Если бы я знал, что Кароко болен, я бы мог его защитить.
– Напоминаю вам, что до сих пор вы громко заявляли о смерти убийцы с мачете в Кап-д’Агде.
Угрюмый Свифт отступает в облако дыма. «Попал», — говорят англичане. «Сломался», — говорят французы, и это выражение, к счастью, более прямолинейное.
«В любом случае, — продолжал Сегюр, — ему оставалось жить всего несколько месяцев. Пневмония была в запущенной стадии, саркома Капоши была в стадии обострения, и…»
«Вы советовали ему отправиться в изгнание?» — спросила Хайди.
- Ни за что.
– Как долго он болел?
– Этого невозможно узнать. Мы ничего не знаем об инкубационном периоде. Инфекция разрушает защитные силы организма, и возникают сопутствующие заболевания. Кароко мог быть носителем инфекции годами.
Официант подходит, чтобы убрать со стола. Хайди резким жестом останавливает его: «Ещё нет».
«Это мне кое-что напоминает», — сказала она. «За день до смерти Кароко рассказал мне нечто странное».
«Что?» — спросил Свифт, закуривая еще одну сигарету.
По Парижу ходил слух. Гей-сообщество искало виновника эпидемии. Своего рода первую жертву…
– Нулевой пациент, – комментирует Сегюр.
– Да, парень, который якобы заражал других. По крайней мере, во Франции. Ходили слухи, что этим зачинщиком был Кароко…
Свифт поворачивается к Сегюру.
– Это возможно?
– Абсурд. Под предлогом того, что он часто путешествовал по США и имел множество любовниц, ему на спину приклеили эту этикетку.
«Подождите», — перебил Свифт, — «вы знали об этом?»
– И это ты тоже от меня скрыл?
Сегюр предпочитает покатываться со смеху.
«Но мы не виделись три года! Я и представить себе не мог, что тебе это будет интересно. К тому же, я не мог…»
– И самое главное, не вздумайте больше говорить мне о врачебной тайне!
«Это отвратительно», — пробормотала Хайди.
«Всё это очень печально, но мы не собираемся оплакивать его судьбу», — возразил Свифт. «Нет нужды напоминать вам, что мы только что о нём узнали. Кароко даже зашёл так далеко, что поблагодарил своего убийцу и…»
Внезапно он останавливается, словно охваченный истинным откровением. Опустив веки, он крутит сигарету в пепельнице, словно вылепливая пепел на ободок стакана.
«Ты в порядке?» — спросила Хайди.
Кажется, коп просыпается.
– А? Да, да, всё хорошо.
Но его лицо выражает обратное: интенсивность его мыслей намного превосходит всё, что можно было бы высказать за этим столом. Свифт встаёт и возвращается в свою комнату.
Сегюр подумал про себя, что они – пленники этого отеля, этого города, но Свифт, вдобавок, заперт в собственной одержимости. Завтра утром, как только он получит разрешение на выезд, они с Хайди смогут уехать, но как же Свифт? Куда бы он ни пошёл, он останется пленником. Сбежать от себя невозможно.
Три стука в дверь.
Свифт открывает глаза; комната вся в красном. Через окно он видит алое небо. Который час? Он проспал весь день.
Он с трудом поднимается. Это уже не закат, это огненный залив, тихое горнило.
На пороге Марово.
«Он здесь», — объявляет он.
- ВОЗ?
Не отвечая, солдат вталкивает его в комнату и закрывает за ним дверь. Свифт провожает его взглядом, затем снова смотрит на светящееся красное окно.
Расположенный в заливе, оранжевый силуэт города наклоняется к морю, словно совершая омовение перед молитвой. И именно в этот момент раздаётся призыв муэдзина. Человечество нашло свою истинную частоту для связи с небесами.
– О ком вы говорите?
– Твой убийца вернулся к Кароко. Мне только что позвонил мой дозорный. На виллу проник мужчина!
Свифт пытается собраться с мыслями. Пейзаж снаружи приобретает яркие краски. Горящий холм спускается к морю и, кажется, — ему кажется, он слышит это, — издаёт шипящий звук, касаясь его. Поднимающийся туман играет роль дыма… Как будто льёшь воду на угли в сауне.
– Он все еще там?
– Не знаю, но попробовать стоит, не правда ли?
Через несколько секунд Свифт наконец схватил куртку и выскочил в коридор. Он сбежал по лестнице и замер на месте, не зная, куда повернуть. Марово, догнав его, указал направо.
– Мы пойдём пешком.
Свифт даже не помнит расстояние между отелем и виллой Дарна. Голова у него вот-вот взорвётся. Мысли с трудом сходятся в голове. Убийца возвращается на место преступления? Вопреки поговорке, это неслыханно. Но, возможно, для этого визита есть особая причина. Он мог что-то забыть или оставить компрометирующую улику…
«Мы почти на месте», — прошептал Марово.
Чем дальше они поднимались по переулкам, тем ближе наступала ночь. Свифт чувствовал, будто обгоняет тьму. Внизу городские огни приближались к ним, словно похоронная процессия, где мальчики-хористы держали свечи. Голова полицейского была охвачена каким-то экстазом, почти религиозным.
Приближаясь к крутому повороту, солдат внезапно остановился и повернулся к Свифту. Под его веками пылали два зрачка. Словно булавочные головки. В этот миг переулок был объят пламенем, словно жерло паровозного котла. И всё же, сейчас было ужасно холодно…
– Вот, у меня было время купить это для тебя.
Свифт не может поверить своим глазам: офицер вручает ему полуавтоматическое ружье Beretta 92 калибра с двухрядным магазином и системой одинарного двойного действия, которая становится нормой среди любителей стрельбы.
- Но…
– Ты берёшь или нет? Сейчас не время притворяться недотрогой.
Свифт хватает пистолет и тут же ощущает тепло, что-то знакомое и успокаивающее. Рукоять идеально ложится в её руку, а может быть, её пальцы всегда были созданы для этого…
Рефлекторно он заряжает пулю в ствол. Если уж он решился на глупость, то лучше уж идти до конца.
В этот момент он почувствовал рядом чьё-то присутствие. Он почувствовал, что это смерть. Её дыхание. Её запах. Она просачивалась под кожу, разливаясь по телу, словно подземный водоносный горизонт.
«Мы всё поняли?» — пробормотал Марово. «Как только он внутри, нас ждет максимальное предупреждение; после этого — стреляем. Не рискуйте, чтобы захватить его живым».
«Мы согласны», — ответил Свифт бесстрастным голосом.
Через мгновение он замечает, что Марово тоже выхватил оружие. Эта деталь возвращает его к реальности. Смерть исчезла. Забудем об этом зловещем предчувствии. Их двое, они вооружены, и каждый уже совершил убийство — по крайней мере, это их объединяет.
На пути к вилле пыток…
Едва они тронулись с места, как их остановил короткий свисток. В темноте выделялся хрупкий араб в джеллабе – словно дыхание ночи. Марово подошёл к нему и, к его удивлению, заговорил по-арабски с бешеной скоростью. Этот парень действительно обладал выносливостью.
Он возвращается к Свифту, который инстинктивно нашёл крыльцо, чтобы спрятаться. Солдат одет в тёмно-синий свитер, который Свифт замечает лишь сейчас, словно связанный из нитей тьмы. Свифт же не успел переодеться: он сохранил бежевую льняную куртку, подходящую для выпивки на террасе на крыше, но не для того, чтобы ходить инкогнито в индиговом…
«Твой парень все еще внутри», — объясняет Марово.
– Перестаньте говорить «твой».
– Конечно, это ведь не этот парень портит тебе жизнь даже во сне, не так ли?
Свифт предпочитает не отвечать.
«Пойдем», — уклонился он от ответа.
– У меня есть ключи.
– Ничего другого я от тебя и не ожидал.
Дом чёрный, ледяной. Плитка на полу и настенная керамика придают ему блеск, словно в иглу, словно лак для холодного хранения. Ни звука, конечно. Тьма, холод, и всё.
Первый круг по первому этажу. Столовая. Кухня. Полная пустота. Мы поднимаемся наверх. Винтовая лестница. Извилистая тропинка или игра в жмурки – выбирайте сами. Беззвучно Свифт и Марово исчезают в ночи, словно желания под простынями.
Второй круг. Спальни. Ванные. Ничего особенного. Но погодите… Шум прямо над их головами. Они обмениваются взглядами. Там, наверху, что-то происходит.
Они уже не карабкаются, они летят. И всё та же спираль… Узкий подъём, напоминающий Свифту винтовую лестницу в башнях Нотр-Дама. Звуки становятся чётче, ближе. Вне всякого сомнения: в комнате Кароко что-то происходит. Свифт с трудом верит, что его убийца вернулся на место преступления в таком виде, устроив шум и затоптав следы собственного преступления.
Сигнал от Марово: сначала он, затем Свифт, на подмогу. В этих жестах, в этих секундах есть военная точность. Свифту это нравится. Это приятное разнообразие после хаоса полицейских вмешательств. Раз, два, три… Не форсируем события, мы сливаемся с чернилами, мы прячемся в тени.
Свифт разочарован: мужчина в бурнусе, спиной к нему, скрытый под капюшоном, роется в ящиках секретера. Слишком высокий, слишком мускулистый, чтобы быть его человеком. Какой мужчина? Тот, кого он никогда не встречал, но которого знает – чувствует – среднего роста, худой и мускулистый, как кошка.
На сцену выходит Марово с направленным на него пистолетом.
«Не двигайся», — приказал он. «Ни миллиметра, и я снесу тебе голову».
Он хватает мужчину за запястья и крепко связывает их за спиной. Резким движением он разворачивает незваного гостя и стягивает с него капюшон. Какой сюрприз! Белая Грива, во всей своей мощи и красе, багровый, распухший, словно его только что ударили – своего рода предчувствие.
Свифт отступает назад, словно скульптор, размышляющий над своей работой.
– Вы приехали за сувенирами?
«Вы его знаете?» — удивлённо спросил Марово.
Коп в нескольких словах описывает прошлое парня. Вышибала по профессии, сотрудник Caroco, красавец и гей, жестокий насильник. Он умалчивает об истории с Ки-Ларго и изготовителем бомбы, считая её слишком запутанной.
Солдат хватает стул и силой усаживает на него Малыша Кадума. Раздаётся шлепок, быстрее, чем ожидалось.
- Что ты здесь делаешь?
- Я иду…
Белая Грива ищет слова. Кажется, он задыхается в своём бурнусе.
– Да? – снова спрашивает Свифт.
– Я здесь, чтобы убрать…
– Какая уборка?
Белая Грива не отвечает. Его лицо болезненно напряжено. Марово бьёт его рукояткой своей «Беретты». Кровь хлещет по лицу. Свифт вспоминает их первую встречу на Ваале. Он уже выбил ему несколько зубов.
– Какая уборка?
– Кароко… Он здесь вечеринки устраивал…
Двое партнёров находят стулья. Можно начинать допрос:
– Но… ничего.
Ещё один удар. Алая кожа телохранителя, кажется, вот-вот треснет.
– В любом случае уточните.
– Он пригласил видных деятелей…
– Имена.
– У меня их нет! Клянусь! Я никогда здесь не был!
Свифт говорит:
– Как всё прошло?
– Но я ничего об этом не знаю! Я никогда здесь не был, говорю тебе!
Давайте перейдем сразу к делу:
– Вернер Кантубе, его роль во всем этом.
Белая Грива опускает голову и сплевывает кровавую мокроту между двумя сандалиями — потому что да, он носит сандалии.
– Кантуб… Он был больным человеком… убийцей…
– Все знают.
– Тогда ещё нет! Кантуб был танцором в клубе «Паради Латин». Он подрабатывал на улице Сент-Анн, чтобы заработать немного карманных денег. Вот и всё. Позже он объединился с двумя другими, и они стали группой, чтобы…
– Расскажите мне о его роли в Танжере.
Белая Грива качает головой. Он отряхивается, словно боксёр, потерявший сознание между раундами.
– Три года назад Кароко стал свидетелем того, как Кантубе избил парня, отказавшегося платить. Он чуть не убил его кулаками, а затем попытался добить ножом Opinel. Кароко понял, что за его невыразительной внешностью скрывается потенциальный убийца.
Свифт задумался. История звучала правдоподобно. Под блеском сияния дремал свирепый зверь, и сон его был чутким. Должно быть, рекламный менеджер запомнил этот факт: теперь, если понадобится, у него под рукой будет зверь для любых задач.
- После?
– Точно не знаю. У Кароко, похоже, были проблемы в Танжере. Он хотел, ну, искал кого-нибудь, кто мог бы переправить беспризорников…
- Откуда вы знаете?
– Он испытывал нас в Ки-Ларго. Чтобы понять, насколько далеко мы готовы зайти. Но играть торговцев детьми за границей? Ни за что.
– И тут он вспомнил Кантуба…
– Я так думаю, да.
– Ты так думаешь или уверен?
- Я уверен.
- За что?
– Билеты на самолёт Кантуба прошли через Ки-Ларго. Увидев их, мы поняли, что Кароко нанял Вернера для этой паршивой работы.
– И вы не отреагировали?
– Как нам реагировать? Вызвать полицию?
– Или уйти в отставку, например. Даже такие мерзавцы, как ты, имеют право на принципы. Педофилия тебя не шокирует?
Белая Грива пожимает плечами. Кровь вокруг его рта похожа на размазанную помаду. Он похож на трансвестита, врезавшегося в дверь.
– Знаете ли вы, что Кантуб также был Убийцей Кубков?
– Ходили слухи, но ничего определенного…
Свифт срывается и внезапно встает.
– Блин, а тебе в голову не пришло на него заявить? Или морду ему набить?
– У нас каждый сам виноват в своих проблемах.
– Кто в вашей семье?
– Пидарасы.
Полицейский не разделяет этого мнения. Напротив, он удивлён солидарностью внутри этого сообщества. Но паршивые овцы есть везде, и Крен-Бланк определённо не является эталоном гей-ценностей.
– Серж Виалей, вы его знаете?
– Вы знали его… лично?
– Да. Мы ходили в одни и те же клубы. Он тоже ходил в «Rose Bonbon».
– Это все?
– Нет… Он расследовал дело «Кубкового убийцы» и, не знаю почему, начал подозревать Ки-Ларго.
- Что?
– Чтобы укрыть убийцу.
– Откуда у него эта идея?
Белая Грива отвечает не сразу. Кажется, он задумался или страдает от ран. Или и то, и другое. В его глазах мелькает смерть. Он там, в Танжере, в ледяной хижине, в руках двух не слишком добрых мужчин. Его будущее, похоже, серьёзно под угрозой.
– Был один парень, старый коп…
Свифт вздрагивает: часть пазла встаёт на место. Но он не хочет забегать вперёд. Подождём имени…
– Как его звали?
– Лашом, я думаю.
Рене Лашом, убитый в январе 1982 года в одном из писсуаров на Трокадеро. Бывший полицейский, ставший частным детективом, чья смерть глубоко потрясла Сержа Виалле.
- Хорошо ?
– Этот парень крутился вокруг нас. Он несколько раз приходил расспрашивать нас. Его интересовала наша деятельность в Париже, а также в Танжере, на вилле Дарна…
- Что случилось?
– У меня нет доказательств, но я думаю, что Кароко попросил Кантуба разобраться с этим…
Рене Лашом, главный сыщик, подозревает, что дело в шумных вечеринках на вилле Дарна. Он обращается в компанию с Ки-Ларго, подозревая, что она укрывает как «Кубкового убийцу», так и «чистильщика» из Танжера. Он ошибается: Вернер Кантуб не работает на Ки-Ларго, но время от времени выполняет заказы для Кароко и его коварных махинаций.
Рекламный агент, зная, что Вернер ещё и «Убийца чашек», просто просит его добавить Лашома в свой список. Всё срабатывает отлично: старик обожает суп и, следовательно, регулярно пользуется писсуарами.
Однажды ночью Кантуб убивает его, а затем опустошает его архивы у него дома. Никто не догадывается об этом. Лашом станет очередной жертвой Убийцы Кубков, чьи убийства не имеют иного мотива, кроме горсти франков.
– Что позволило вам установить связь между Лашомом и Кантубом?
– Просто объявление о его убийстве. Широко это не обсуждалось, но статьи всё же были. Вся эта история с «Кубковым убийцей» заинтересовала всех педиков. Когда Рене Лашома добавили в список жертв, я понял, что это… заказная работа. Лашом больше нас не беспокоил.
– А Виалей?
– Виалей?
Здоровяк с детским лицом и горящими ушами все еще качает головой.
«Я так и не узнал, как он был связан с Лашомом. Может быть, старик связался с ним, может быть, они работали над одним и тем же делом. В любом случае, после своей смерти Виалей не переставал доставлять нам неприятности. Он приезжал в Ки-Ларго, следил за нами… Это было очень тяжело… Я рассказал об этом Кароко, и он всё уладил».
– Какие именно?
– Думаю, он сначала попросил Дель Луку держать своего маленького сына на поводке.
Телеведущий постарался не упоминать об этом. Виалли чувствовал угрозу, но Дель Лука знал, что это действительно так. И он знал источник этой угрозы. Именно поэтому он хотел встретиться со Свифтом. Он думал, что сможет дать отпор Кароко и защитить своего питомца. Он ошибался.
– А что насчет Жана-Луи Вильмо, он же Додо?
Услышав это имя, Марово вопросительно смотрит на него. Свифт не удосуживается объяснить. Позже он освободит солдата, у которого уже есть средства заполнить немало пробелов.
– Додо исчез. Вероятно, он мёртв.
– Перед этим он успел подложить бомбу в дом Дель Луки.
– У вас нет доказательств.
Здравый смысл подсказывал, что Виалли и его дело по расследованию становятся обузой. Кароко вспомнил, что в его рядах есть бывший эксперт по взрывчатым веществам. Он поручил ему последнее задание: взорвать Виалли и его улики. После этого он избавился от своего преданного слуги.
– У вас нет доказательств.
– Нет, но вполне возможно, что это ты его успокоил.
Малыш Кадум внезапно садится.
– Вы не можете меня в этом обвинить!
Он прав, и, кроме того, сам Свифт в это не верит. Белая Грива — грубиян, но не убийца. Так кто же это? Тот, кому всегда поручают грязную работу: Кантуб. По-своему, они с Кароко составили отличную пару в категории «чистильщиков».
– А после этого?
«Что, после этого? Добавить нечего. Кантубе мёртв, а Кароко заболел. Думаю, их чепуха в Марокко тоже прекратилась». (Он усмехается сквозь бульканье крови.) «И бой прекратился из-за отсутствия бойцов…»
– Кароко предупреждал вас о своем отъезде в Танжер?
- Да.
– Он назвал вам причину?
– Нет. Но мы знали, что он болен. Мы думали, он хочет провести там свои последние дни.
– Кто с тех пор управляет Ки-Ларго?
– Зачем вы сюда пришли?
– Я же тебе говорил, проверить, не везёт ли он с собой никаких компрометирующих документов. Билеты на самолёт, счета… Ребята ещё и полароиды забрали…
– Кто вас попросил это сделать?
- Я не знаю.
– Не валяй дурака.
– Клянусь. У нас есть почтовая система. Мы получаем заказ с деньгами. Раньше посыльным был Кароко.
– А что, если бы вы нашли здесь какие-нибудь имена?
– Ну, я бы вернул их, как хорошая собачка.
– Рискуя подвергнуть вас опасности.
Он все еще хихикает, издавая довольно отвратительные булькающие звуки.
– В таком случае, я бы сам через это прошел.
Эта идея, кажется, забавляет его, если не восхищает. Каким может быть состояние ума у ??этого гиперактивного гомосексуалиста, который избивает людей с утра до ночи, насилует понравившихся ему молодых людей и покрывает похищения детей? Разве в каком-то уголке его мозга не мелькает искорка раскаяния, не щемит боль?
Даже близко нет. Именно это делает зло таким головокружительным. Свифт повидал немало мерзавцев, убийц и преступников всех мастей, большинство из которых находили себе оправдания. Или же они внезапно изобретали угрызения совести, которые, казалось, освобождали их от всего.
«Кто убил Кароко?» — наконец спрашивает он.
- Я не знаю.
– Давай, постарайся…
– Не знаю, говорю же! Кажется, это тот же парень, который убил Федерико и Котелё.
– Почему это должно быть то же самое?
– Порядок работы.
– Откуда вы его знаете?
– Информация поступает в Ки-Ларго. Всё взаимосвязано, и мы предпочитаем не вмешиваться.
– Я ничего не понимаю из того, что вы говорите.
– На самом деле всё довольно просто. Среди приехавших сюда были политики, высокопоставленные чиновники. Большинство из них находятся в лучшем положении для получения подобной информации. Они передают нам то, что хотят нам сказать.
– Все еще через почтовый ящик?
- Всегда.
– То есть вы приехали, зная, на что идете?
– Можно сказать, да. Я знал, что Кароко убили, и знал, каким образом.
– Вы здесь ничего не нашли?
- Ничего.
– Что думают об этом убийстве ваши люди в тени?
– Думаю, им это подходит. Кароко уже стал обузой. Пойдут делать свою грязную работу в другое место…
Swift запускает зонд, чтобы просто посмотреть:
– Как вы думаете, мог ли это убийство совершить человек, желающий отомстить за детей?
- Нет.
- За что ?
– Федерико и Котелё были убиты одинаково, хотя они не имели к этому никакого отношения.
– Что вы об этом знаете?
– Федерико никогда бы не согласился участвовать в грязных делах, связанных с детьми.
Тем не менее, он как минимум один раз участвовал в убийстве одного из любителей общественных писсуаров. Неважно. По сути, Свифт согласен.
Он поворачивается к Марово.
– Я думаю, с нас хватит, не так ли?
– Без проблем. Что нам с ним делать?
– У меня есть идея.
Солдат исчезает внизу лестницы. Наверное, он пошёл звонить. Кому? Белая Грива уже совсем не красный. Он очень бледный, даже зеленоватый.
– Что… что ты собираешься со мной сделать?
– Я доверяю своему партнёру. Он хорошо знает эту страну. У него, несомненно, есть подходящее решение для местных условий.
– Но что? Что ты имеешь в виду?
Марово появляется снова, выражение его лица напряженное и решительное.
«Все в порядке», — прошептал он на ухо Свифту, — «мы приедем и заберем его».
– Кто это, «мы»?
– Летнее время.
Управление территориального надзора, марокканская тайная полиция. Поэтому Марово решил передать преступника, как говорится, «компетентным органам».
Не посоветовавшись друг с другом, двое мужчин вышли на лестницу, чтобы посовещаться.
«Они собираются нас допросить?» — спросил Свифт.
– Нет. Они просто заберут посылку, вот и всё.
– Что они собираются делать?
– Это уже не наша проблема. Я им сказал, что нам не удалось его разговорить, но он погряз в торговле детьми.
- Ты имеешь в виду…
Не волнуйся. В DST они действительно большие шишки. Либо твой парень сопротивляется и умирает под пытками, либо говорит и получает пулю в голову. Выбор между королём и королём, по сути…
Свифт кивает и открывает маленькое окошко на лестнице, чтобы прикурить сигарету. Там, под светящимся шаром, он посылает дымовые сигналы, словно послания в бутылках, своей собственной дрейфующей душе. В этот момент он чувствует себя полностью единым со звёздами.
В глубине души он испытывает удовлетворение от того, что заполнил пробелы, получил долгожданные ответы. Мозг полицейского поделен на разделы, заполненные файлами; он постоянно их подпитывает, подобно тому, как сахар через кровь постоянно подпитывает активность нейронов.
Через несколько минут Марово потребовал вернуть оружие. Свифт не возражал — на таможне устройство стало бы невыносимо тяжёлым.
«Последняя неприятность», — сказал Свифт. «Марокканские власти планируют завтра посадить меня на самолёт. Вы можете что-нибудь с этим поделать?»
– Вам действительно так нравится в нашем очаровательном рыбацком порту?
Полицейский на секунду замешкался.
– Я чувствую… Наконец-то здесь есть что-то для меня.
– Не волнуйся. Мы отпустим Хайди и Сегюра. Если хочешь продлить пакет, я улажу это с марокканцами.
- СПАСИБО.
– Но сделайся маленьким.
– Микроскопический.
Они коротко смеются, просто чтобы расслабиться.
Белая Грива?
Последнее изображение, которое сохранил Свифт, было изображением голого мужчины с кляпом во рту, заключённого в мелкоячеистую клетку, прикреплённую к кузову грузовика. Во время расследования Свифту довелось посетить ферму горностаев. Вид этих маленьких белых созданий, нервных и наэлектризованных, крепко цепляющихся за прутья и даже кусающих их до крови, долго преследовал его.
Заключённый напоминает ему о них. Какое-то чудовищное существо, слишком светлое, слишком белое, кричащее сквозь кляп и яростно пинающее проволочную сетку, окружающую его.
Никто не будет скучать по вам.
Вот так умирают насильники и падальщики.
Кароко, жертва или преступник?
И то, и другое, капитан. Свифт верит в эту метаморфозу из насмешливого (и в конечном счёте симпатичного) рекламного менеджера в чистого, циничного мерзавца, затевающего жалкие игры с детьми. У Кароко наверняка были свои причины, и его статус хвастливого миллионера не должен этого скрывать: этот человек, должно быть, прошёл через ад, прежде чем стал тем, кем он является, уродливым как грех, гомосексуалистом, рождённым в бедной еврейской семье скромных меховщиков – Свифт провёл своё исследование.
Итак, никакого осуждения. Но и никакой нотации. Это дело о педофильском извращении, опять же, не его дело. Это мелкое уголовное дело, которым он отказывается заниматься. Сейчас приоритет — убийца Марселя Кароко. Этот рецидивист, чьи охотничьи угодья постоянно расширяются.
Живя на ферме, Свифт прочитал книгу барона Якоба фон Икскюля «Среда обитания животных и среда обитания человека», которая его заинтриговала. Отец этологии объясняет, что каждый вид развивается в своей собственной сфере, своего рода пузыре, охватывающем как его биотоп, так и его способ восприятия. Это то, что он называет умвельтом. Животные и люди иногда делят одни и те же биотопы, но их умвельт всегда разный. Таким образом, лес для пикников совсем не похож на лес оленя или волка…
Икскюль также объясняет, и этот момент завораживает Свифта, что охотник — это тот, кто пересекает воображаемую границу, разделяющую умвельтен, чтобы слиться с миром своей цели. Он перенимает привычки своей добычи, стремится воспринимать мир таким, каким он его видит, маскируется. Он буквально становится её добычей.
Вот чем никогда не перестаёт заниматься хороший полицейский. Он выходит за пределы своего собственного мира, чтобы попасть в мир своего клиента. В этой игре Свифт всегда был очень осторожен, потому что знал, что его собственный мир нестабилен и что он легко может присоединиться к миру жителей Сент-Анн, а не к миру улицы, психиатрической больницы или своих родителей.
Каков умвельт его убийцы? Свифт не знает, но знает, что он полон травм. Использование мачете, горящая резина во рту, шипы в горле, использование яда из внутренностей фугу — всё это отсылки к травмам, которые он пережил в прошлом, вероятно, в детстве или юности.
Вот почему он не может воспринимать реальность, как другие люди. Его восприятие пронизано прошлыми травмами и нынешним безумием. Но он хищник. Подобно охотнику, он вынужден выходить за пределы своего измерения, чтобы сопереживать окружающим, подражать их реакциям, симулировать их эмоции. На самом деле, он никогда не выходит за рамки своего собственного режима восприятия, этого острого помешательства, которое делает его живым — и опасным.
Можно представить, что этот человек с самого детства работал, как говорят в психиатрии, над тем, чтобы компенсировать собственное безумие, заставляя себя прилагать невероятные усилия, чтобы казаться нормальным. Эти постоянные, ежесекундные усилия достигли предела; субъект истощён, и срыв прорвался в его мозг, словно лопнувшая вена, высвобождая неконтролируемое буйство. Своего рода кровоизлияние жестокости.
Возможно. Но идея Свифта иная. Его убийца мог бы продолжать в том же духе долго, ведь, в конце концов, притворство не есть изменение, подражание не есть трансформация. Скрытый глубоко в своём умвельте и даже защищённый им, он мог перемещаться в микрокосме, подобном улице Сент-Анн.
Но случилось нечто, что дало трещину в его оболочке. Жестокий переворот заставил его выйти из неё, чтобы, в частности, убить виновников этого хаоса.
Свифт уверен, что это «что-то» – СПИД. Мужчина болен и решил уничтожить всех, кто мог его заразить. Он не выбирает жертв – СПИД выбирает их за него. Убийца просто ждёт, когда болезнь проявится у его бывших любовников. Затем он берёт мачете и вершит свой суд… Палач через своих жертв мстит самой болезни.
Эта история не имеет никакого отношения ни к Вернеру Кантубу, ни к убийствам с чашкой, ни к изнасилованным детям виллы Дарна. Хищник следует своим путём, особым и интимным. Его собственная логика…
Но тем вечером, за ужином с Хайди и Сегюром, Свифт запомнил основополагающую фразу: «нулевой пациент». Возможно, ничего. Возможно, решающий момент. Мысль о том, что Кароко может каким-то образом быть источником болезни. Свифт давно верил, что убийца «прослеживает» свой список жертв вплоть до первоисточника. Кароко?
Если он действительно был нулевым пациентом, то убийца завершил свою работу. Он, так сказать, расчистил себе путь. Он может умереть спокойно. Но что, если бы он посмотрел выше? Неужели в своём безумии он не найдёт другой источник заражения, ещё раньше, не среди своих любовников, а просто среди первого человека, заразившегося СПИДом? В Соединённых Штатах? В Африке? На Гаити?
Насколько далеко он зайдет?
Завтрак, 9 утра.
Хайди и Сегюр должны получить сегодня разрешения на выезд и вылететь в Париж уже днём — расходы оплачивают марокканские власти. Свифт в отвратительном настроении. Сегодня утром у него возникло подозрение, что двое его спутников замышляют заговор за его спиной.
«Но ты мне нужен!» — запротестовал он.
«Ну что ж, — ответил Сегюр. — Ты тоже можешь поехать с нами. Это всё упростит».
Свифт нахмурился. У него не было абсолютно никаких причин оставаться. Ни единой зацепки от Человека с Мачете, и его тревога только усиливалась в этом непостижимом городе.
Его несколько часов сна стали рекордным проявлением спутанности сознания. Невозможно было точно сказать, когда он спал или просыпался, когда его погружал кошмар или когда его явь сливалась с чистой галлюцинацией. Самые пугающие мысли служили канатным мостом над ночью, между сознанием и бессознательным, ясностью и мечтательностью…
Механическим движением он схватил чашку, сделал обжигающий глоток и, словно робот, закурил сигарету. Хотите есть? Пожалуйста, сейчас не время для шуток.
Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что Сегюр протягивает ему лист бумаги.
- Что это ?
– Результаты анализа крови Хайди. Я забрал их сегодня рано утром.
– О чем это говорит?
– Она была под воздействием наркотиков, в этом нет сомнений.
Хайди вмешивается:
Сегюр продолжил, как будто не слышал:
– Обнаружены следы тетродотоксина.
– Токсин из рыбы-луны?
- Точно.
– Дж. Я ЗДЕСЬ!
Двое мужчин поворачиваются к Хайди, которая выхватывает лист бумаги из рук Свифта.
– Речь идет о моей крови!
«Простите», — пробормотал Сегюр. «Этот яд в малых дозах парализует нервные окончания. Вот почему вы ничего не услышали, или, по крайней мере, ваш мозг не получил сигнал».
Молодая женщина делает вид, что читает документ: в нем только цифры и непонятные термины.
- Очаровательный.
– В такой дозе это было абсолютно безопасно.
- Большой.
Свифт снова заговорил, машинально кусая ноготь:
– Это еще один довод в пользу убийцы Федерико?
- Абсолютно.
«Вы не можете просто так уйти», — снова взмолился Свифт. «Мы найдём здесь ещё подсказки!»
Сегюр медленно кивает головой, словно общается с взволнованным пациентом.
«Я не понимаю твоего упрямства. Хайди втянута в это дело против своей воли, и самое главное — вытащить её оттуда. Что касается меня, то я ничем не могу тебе помочь. Это твоё расследование».
Доктор прав, но Свифт остаётся неубеждённым: они ему нужны. Это скорее чувство, чем результат рассуждений. Возможно, просто чтобы не быть в одиночестве.
«Вот что мы сделаем», — уступил он, словно коротко договорившись сам с собой. «Я жду новостей от Марово сегодня утром (он не стал делиться с ними своими открытиями прошлой ночи, которые не имели прямого отношения к убийству Федерико или Кароко). В зависимости от того, что он мне скажет, предлагаю вам либо остаться, либо уйти всем вместе».
– Но опять же…
– Вот именно.
Это как пьеса, где каждый персонаж появляется в нужный момент. Не хватает только горничной, которая откроет дверь: «Месье, звонили».
Свифт уже идёт к солдату, одетому в безупречный твидовый пиджак и строгие брюки, но мужчина в этих строгих доспехах выглядит довольно помятым. Для него ночь, вероятно, тоже выдалась короткой и тревожной.
«Сегодня утром я снял показания счетчиков», — объясняет он.
- То есть?
– Я виделся со своими информаторами. Тех, кто получил информацию о вашем человеке. Они рассказали мне о трёх парнях, которые могут подойти. Давайте проверим их?
Полицейский нерешительно кивнул. Ему казалось маловероятным, что информаторы Марово смогли бы опознать преступника, особенно по такому расплывчатому описанию. Но он хотел докопаться до сути.
Он присоединяется к Хайди и Сегюру, которые только что по очереди встали. Неизбежность отъезда, похоже, сблизила их. Они перешли в другой лагерь – не в противоборствующий, а… в отдельный.
Свифт повторяет своё новое решение: если сегодня утром он соберёт хоть малейшую зацепку, он убедит их остаться. Если нет? Что ж, он сядет с ними в самолёт. В любом случае, он берёт с них обещание не уезжать в аэропорт, не увидев его снова. Они обещают. Возможно, чтобы легче от него избавиться.
– В любом случае, у вас еще нет документов…
– Мы получим его до полудня.
Два часа, у меня есть два часа, чтобы найти что-то, что задержит их здесь…
Первые два подозреваемых не ведут ни в какую зацепку.
Мужчина смешанной расы камерунского происхождения прибыл тремя днями ранее и остановился в отеле в районе Бенкиран. На вопрос о его внешности он не соответствовал описанию: ему было лет пятьдесят, он был коренастым инженером, нанятым на стройку возле плотины Ибн-Баттута. Свифт и Марово даже не удосужились проверить это. Время имело решающее значение. Дальше.
Второй мужчина – светлокожий чернокожий мужчина, половина лица которого обгорела. Он уже месяц живёт в соседнем городе Асила. Следователи узнают его адрес: синий дом на вершине холма, как в песне. Они наводят справки. Они разочарованы. Этот мужчина, которому за шестьдесят, очень высокого роста, приехал в Танжер, по словам соседей, «по делам».
11 утра. Свифт всё равно решает заглянуть к нему в квартиру. «Консьерж» не слишком разборчив, особенно с пачкой франков в руке. Ничего особенного, кроме холостяцкой суеты: грязная посуда на кухне, сомнительное постельное бельё в ванной, порнографические журналы в спальне. Не логово хищника. Просто логово стареющего одиночки, борющегося со скукой и, несомненно, мечтающего о лучшей жизни.
Полдень. Свифт слышит, как тикают секунды. С тяжёлым сердцем он представляет, как Сегюр и Хайди пакуют чемоданы. Боже мой: он что, расследует убийство или пытается сохранить друзей? Мысль о возвращении к своему жалкому существованию, едва ли менее жалкому, чем жизнь того парня, чью квартиру они только что обыскали, вызывает у него волну грусти.
«Третий парень работает в агентстве по прокату автомобилей», — объясняет Марово, проезжая на полной скорости сквозь клубы пыли.
– Типа Герца?
– Нет. Компания также предоставляет гидов и организует рейды в горах Эр-Риф. Мы едем на внедорожниках, спим под звёздами, день-два притворяемся берберами, а потом возвращаемся в Париж, чтобы отработать.
- Я понимаю.
– Называется «У ворот Рифа». Это в Тетуане. Дорога займёт около сорока пяти минут.
Свифт смотрит на часы. Безнадёжно. Разве что птицы летят ближе к вечеру или если разрешение на выезд задерживается. В любом случае, другого выбора нет. Использовать эту последнюю зацепку — его долг, и точка.
Он раздражённо распахивает окно и вдыхает чистый полуденный ветер – да, всё ещё холодный, но с проблеском солнца под ним. Именно по этим капризным погодным условиям далёких стран он больше всего скучает в Париже. Что значит, он никогда не путешествовал? Что ж, в этом-то и суть!
Полчаса спустя они подъезжают к воротам безупречного города, раскинувшегося на склоне холма. Миниатюрный Танжер на крутом, как правосудие, склоне, чьи хижины, кажется, выросли, словно кусты.
«Как ваши информаторы смогли заметить подозреваемого так далеко?» — неожиданно спросил Свифт.
Марово, лицо которого с утра было очень напряженным, находит в себе силы улыбнуться.
– Телефонная игра, вы никогда о ней не слышали?
По счастливой случайности туристическое агентство находится не в касбе, а у ворот города, то есть на пустом, нетронутом участке земли, преимущество которого заключается в 180-градусной видимости.
На фоне пыли парковка мерцает на солнце. Land Rover Defender. Jeep Cherokee. Lamborghini Cheetah. Свифт не любит машины — точнее, ему до них нет дела. Но эти дремлющие металлические монстры несут в себе захватывающее обещание: путешествия, пустыня, бесконечность.
Толкая дверь, он заметил, что его рука дрожит. Хороший знак. Настоящий полицейский должен быть постоянно начеку, готовый отреагировать на малейший сигнал. Вечный лозоходец. Притяжение улик, магнетизм улик…
Туристическое агентство выглядит как выставленный на продажу дом в аренду. Большая пустая коробка. Повсюду таблички, всё остальное застелено линолеумом. Стойка, инструменты, несколько стульев. И всё? Всё. Марово берёт на себя допрос. Он представляется. Военный атташе французского консульства (эй, мы перешли от культуры к армии). Ему рассказали о новом сотруднике смешанной расы, который прибыл несколько недель назад…
У человека за стойкой тяжёлый вид – настолько тяжёлый, что тёмные круги под глазами доходят до колен. Большая, угрюмая голова, вьющиеся чёрные волосы, зачёсанные на испанский манер, прядями падают на лоб. В остальном – бесстрастное, угрюмое, сонное лицо, как у млекопитающего, переваривающего пищу.
– Чего вы от него хотите?
Марово достаёт карточку. Свифт замечает только трёхцветную полоску и фотографию. Вероятно, это просто консульский значок.
– Мы считаем, что этот человек – гражданин Франции.
- Ну и что?
– Вы намекаете, что я нанимаю нелегальных иммигрантов?
– Не волнуйтесь. Это дело Франции, а не Марокко.
Мужчина смотрит на карту, лежащую на стойке.
«Да, он француз», — наконец выпалил он.
– Его имя?
Вздохнув, парень открыл ящик.
– Ален. (Достаёт фотокопию и сканирует её.) Ален Мартин.
Свифт вздрагивает. Эта фамилия за милю отдаёт вымышленным именем. Марово молча изучает документ, затем передаёт его Свифту, который едва сдерживает крик ярости. Копия водительских прав настолько плоха, что фотография полностью чёрная. Похоже на тест Роршаха.
«Когда он приехал?» — снова спросил Марово.
– Три недели назад я бы сказал…
– Вы видели его паспорт?
Переход на неформальное обращение «ты» никого не шокирует, особенно г-на Бовина.
- Конечно.
– Есть что сообщить?
– Что вы в конечном итоге ищете?
Марово не отвечает. Свифт продолжает:
– Он рассказал вам, что делает в Танжере?
– Он у нас работает водителем. Тебе этого мало?
– Я имею в виду: почему Танжер?
– Мы здесь не задаем подобных вопросов.
Свифт чувствовал, как присутствие Другого проникает в него, словно смерть, проникшая в него прошлой ночью. Оно сдавило ему грудь, затем подступило к горлу. Убийца был здесь, совсем рядом.
- Нет.
– Шрамов нет?
- Если.
Свифт подавляет очередной крик. Её пальцы вцепились в пластиковую столешницу.
– Какие?
Испанец делает вид, что чешет левую щеку.
– Следы. Что-то вроде шрама в форме гусиной лапки.
– А вы его спрашивали, откуда это взялось?
– И что еще?
Мужчина опирается на стол и с трудом встает.
– Я не понимаю ни одного вашего вопроса, mis queridos. Думаю, пора убираться.
Марово не двигается, Свифт тоже. Солдат тоже понял, что они горят, как в игре «горячо-холодно».
«Дайте нам что-нибудь ещё», — пробормотал он сквозь зубы. «Знак, что-нибудь, что выделило бы его среди остальных».
Парень наблюдает за двумя своими собеседниками, медленно переходя от одного к другому.
– Почему именно вы его ищете?
Марово, кажется, колеблется. Быстро вскрывает нарыв:
– Этот человек – убийца. Опасный и неуправляемый тип. Он приехал в Танжер, чтобы устроить резню.
Заявление возымело эффект. Господин Бовин перестал размышлять.
– У него уже есть…?
«Да», — ответил Марово. «И он собирается сделать это снова».
– Но копы…
– Повторяю, это французское дело, а не марокканское.
ДжентльменКажется, он что-то глотает. Его голосовая щель следует за движением «вещи».
– Среди его вещей есть одна вещь, с которой он никогда не расстается.
– Точно не знаю. Длинный чехол. Что-то вроде чехла. В нём могла лежать удочка или ракетка, не знаю.
Мачете.
Существует теория, что интеллект животного развивается в ответ на его потребность в пище. Волк умнее оленя, потому что поиск пищи требует хитрости и стратегии. Оленю же достаточно просто опустить голову, чтобы пощипать траву у своих ног.
Вот почему у хищников превосходный интеллект. Им приходится использовать множество уловок и стратегий, чтобы приблизиться к добыче, слиться с окружением, стать невидимыми. Искусные убийцы, те, кто ускользает от полиции, такие же. И даже хуже — или лучше, если угодно. Они не только охотники, но и добыча. Удвоенная нагрузка на один мозг.
ЛС МАЧЕТЕ.
Убийца только что совершил свою первую ошибку. Это дело выдаёт его.
Марово бросает взгляд на Свифта.
«Где он сегодня?» — продолжил он.
- Он ушел.
- Серьезно?
- Нет.
Испанец снова открывает ящик. Достаёт что-то вроде программы: даты, места, карту…
– Я отправил его с другими ребятами в Алжир доставить джипы в Таманрассет.
- Как много времени это займет?
– Зависит от состояния трасс. Но примерно три дня. Два водителя в каждой машине, по очереди, три тысячи километров.
– Когда они ушли?
- Вчера.
– Куда ему следует доставить машину?
– В нашем агентстве там.
- Как ее зовут?
– У ворот Сахары.
– Дайте нам его адрес.
Босс неохотно подчиняется и записывает несколько строк на клочке бумаги.
Когда двое следователей уже собирались уходить, он окликнул их:
– У тебя там все спокойно, а?
– Не волнуйтесь. Конфиденциальность гарантирована.
Снаружи, на парковке, словно обожженная сухим ветром, Свифт кое-как восстанавливает дыхание, чтобы спросить:
– Как мне добраться до Таманрассета?
– Сначала вам нужно доехать до Рабата. Оттуда у вас есть хорошие шансы найти рейс. В Таманрассете есть военный аэропорт, который также используется для гражданских рейсов. Но вам понадобится алжирская виза. Консульство позаботится о её получении.
– Сколько времени это может занять?
– Минимум два дня.
Свифт принимает удар. Марово улыбается.
– Мы ускорим процесс. Возможно, вы получите его сегодня вечером. В крайнем случае, завтра утром.
Обратный отсчёт. Вылетев в Рабат завтра утром, он, возможно, при удаче сможет вылететь в тот же день и добраться до этого алжирского города к вечеру. Его добыча ещё не прибыла. Он будет там, чтобы встретить его на краю Сахары.
Свифт закрывает глаза от волнения. Он приближается к скрытому истоку великой реки тьмы.
Хорошие вещи не прощаются. Вернувшись в «Континенталь», Свифт сталкивается с Хайди и Сегюром.
– Что ты все еще здесь делаешь?
«Это типично для Африки», — проворчал врач. «Мы всё ещё ждём разрешения. Если так продолжится, мы опоздаем на рейс в Рабате».
- Тем лучше.
- Что?
– Изменение планов.
- Что ты имеешь в виду?
– Я иду в Таманрассет. Ты пойдёшь со мной.
Свифт в нескольких словах подводит итог утреннему урожаю. Этого достаточно, чтобы заставить его изменить свои планы. Сегюр и Хайди выглядят потрясёнными. Они обменялись взглядами. Губы поджаты. Молчаливое обсуждение.
Хайди принимает решение:
– В таком случае меня это устраивает.
Словно против своей воли, Сегюр следует тенденции:
– Хорошо. Я тоже. Но… как насчёт наших документов?
«Передай это своему марокканскому полицейскому… Они хотят, чтобы мы уехали, куда бы ни отправились. Дайте мне ваши паспорта. Марово позаботится о наших алжирских визах».
Что бы он ни говорил, Свифт — всего лишь очередной чиновник. Он прекрасно понимает всемогущество Машины. Инстинктивно он чувствует, что в стране, где и без того всё с трудом материализуется, она набирает ещё большую силу. Она укрепляется там, питаясь пороками этой отравленной ею земли, эксплуатируя её слабости.
Итак, в этот момент судьба трёх французов зависит, так сказать, от одного лишь шороха под порогом. А что же скрывается за этой дверью? Бедный, сонный человек в свитере, связанном женой, которому поручено проштамповать листок бумаги, который начинает катиться.
Разумеется, к концу дня полицейский, врач и студент не получили ни разрешения на выезд, ни визы.
– Первый час завтра утром, обещает Марово, когда придет к ним в конце ужина.
Ещё одна ночь. Сны? Нет. Просто чёрная дыра, в которую все бросают свои тревоги, словно убийца бросает окровавленную одежду в котел.
На следующее утро они все еще там, все трое, верные своему посту, в зале для завтраков, подавленные ожиданием, оцепеневшие от собственной неподвижности.
Наконец, появляется Марово – предписано, что солдат должен всегда входить в столовую и каждый раз щеголять в своём элегантном наряде: оксфордской рубашке и брюках чинос. Сегодня утром у него было своё обычное самодовольное выражение лица. И не без оснований: в кармане – пресловутые бумаги… Именно то, чего и ожидалось: листы бумаги с жирными чернилами, неразборчивый почерк, размазанные марки… И всё это ради этого.
Четыре часа спустя они в аэропорту Рабат-Сале. Багажник. Сумки. Объятия. Пока Сегюр и Хайди ищут тележку – обычная аэропортовая рутина, – Свифт отводит Марово в сторону.
– Я хотел поблагодарить тебя. Без тебя…
– Не благодари меня. Я выполнял приказ.
– Заказы?
– Из Парижа, да.
- Я не понимаю.
Марово вздыхает и затем объясняет:
Марсель Кароко мёртв уже три дня, а официальное расследование даже не началось. Офицер связи нашего посольства едва прибыл. Его задача — подтолкнуть полицию к тому, чтобы расследование хоть немного сдвинулось с мёртвой точки. Через месяц мы всё ещё будем этим заниматься. Сестра Кароко уже давно приедет за телом брата. К тому времени, как наконец-то будет назначен судья, все уже забудут об этом.
- ТАК?
– Итак, ты. Ты приехал на съёмочную площадку, используя отпускные дни для работы. Нам пришлось помочь тебе собрать всё, что можно было собрать.
– Моё расследование не является официальным.
– В этом его главное достоинство. Так или иначе, Бово соберёт вашу информацию.
– А Белая Грива?
– Прибыль и убытки. Во Франции мы бы не знали, что с ним делать.
Свифт наконец улыбнулся.
– Вы собираетесь написать отчет?
– Я уже отправил.
– Был ли у вас доступ к отчету марокканской службы погоды?
– Нет. Их архивы в идеальном состоянии, но их никто никогда не видит. В этом и есть прелесть их профессии. Искусство ради искусства, если хотите.
Свифт задумался на несколько секунд.
– Меня кто-нибудь ждет в Таманрассете?
Нет. Отношения между Францией и Алжиром не имеют ничего общего с нашими отношениями с Марокко. Не рассчитывайте на помощь оттуда. Алжир — враждебная территория.
– Большие перспективы.
– И если я могу дать вам совет…
- Да ?
– Когда приедешь, не двигайся. Даже если ты разминулся и парень куда-то ушёл.
- Я не понимаю.
– Таманрассет – необычный город. Вокруг него только пустыня. Не рискуйте.
«Вот и всё», — наконец рассмеялся офицер, чтобы разрядить обстановку.
Свифт тепло пожал ему руку.
- Снова…
– Хорошо, кажется, я понял. Счастливого пути.
Полицейский смотрит, как солдат садится обратно в машину. Короткая стрижка, безупречная фигура, сапоги, как у тряпичной куклы…
Внезапно он вспоминает Филиппа Невё, жандарма из Кап-д’Агда в шортах и ??со свистком. Свифт, возможно, и полицейский с либертарианскими, даже хаотичными, взглядами, но пока что, в этом расследовании, его лучшие сторонники бреют головы и строго соблюдают правила.
Прибытие тихим голосом. Почти на цыпочках.
Когда самолёт приземлился на взлётно-посадочной полосе военного аэродрома в Таманрассете, на крайнем юге Алжира, на плато Хоггар, было темно. Холодно, очень мало света, вокруг них раскинулся огромный холст – небо и земля, трудноразличимые, скажем так, синие и серые…
Здесь не нужно притворяться маленьким, ты и так крошечный. Снуёшь по асфальту, как мышь, и, как назло, таможенники ещё и втирают тебе в голову, внушая, что ты не стоишь и жалких бумажек, которые предъявляешь им на стойке контроля.
Хайди чувствует себя такой же пустой, как и пейзаж, разворачивающийся вокруг. Ни единой мысли, ни единого отражения. Только эти отголоски, которые заставляют её чувствовать себя живой, яркой, в самом сердце мира.
«Успокойся», — вмешался Сегюр. «Сейчас самое главное — найти ночлег. Даже если твой парень уже прилетел, он никуда не улетит. Таманрассет — тупик. Вокруг на тысячи километров только песок. Как Алькатрас, понимаешь? Только вместо воды — пыль».
Эта идея, не слишком обнадёживающая, тем не менее, кажется, убеждает полицейского. Багаж. Он садится в такси и не произносит больше ни слова. С этого момента Сегюр берёт ситуацию под контроль. Он бормочет водителю несколько слов по-арабски. Машина ныряет в темноту, как поезд в туннель.
«Вы говорите по-арабски?» — спрашивает Хайди, немного удивленная.
– Это тамашек, язык туарегов.
– Вы бывали здесь раньше?
– Да, но южнее: Нигер, Мали.
- Ты…
Сегюр улыбнулся ей, и она почувствовала, как его окутывает приятное тепло.
– Сейчас мы находимся у ворот Черной Африки, а Черная Африка – мой дом.
Проснувшись, он первым делом думает о том, что нужно придумать новые слова для описания света, заливающего его комнату, — необъятного, полного, щедрого сияния, чистого, ослепительного света, который проникает в каждый уголок комнаты и даже стирает понятие угла или слепого пятна. Вот именно, вот именно: этот свет обнажает мир, сверкающий, яркий, безупречный.
Она открывает окно и высовывает голову. Пейзаж — двухцветный: небо и песок, синий и бежевый — ослепителен. Можно сказать, что он бежевый. Нет, «бежевый» — это слово для рубашки-поло, для куска ткани, а не для пространства без начала и конца, которое вливается в тебя и вырывает тебя из собственного сознания. Хайди парит, она буквально отрывается от своего тела, чтобы достичь невесомости, преодолеть линию тяготения, как астронавты.
Тук-тук-тук…
- Войдите.
Сегюр, вымытый и причесанный, высовывает нос.
– Ты придёшь на обед?
В столовой всё сырое. Деревянные столы, кафельный пол, цементные стены. Деревенская, ничем не примечательная атмосфера. Хлеб сырой, кофе безвкусный, сахар липкий. Всё прекрасно. Пустыня ждёт вас. Между вами и ней уже ничего нет.
Хайди никак не может убедить себя, что они здесь, чтобы остановить убийцу. И, кроме того, как? Свифт безоружен. Они что, смущённо придут в турагентство, чтобы спросить, добрался ли один из их водителей со шрамами? Или предложат подождать его вместе? Абсурд.
Она разглядывает кофе, помешивая его на дне чашки, и замечает свою загорелую кожу. Она меняется, преображается – во что? Ей всё равно. Её интригует сам процесс мутации. Она обнаружила труп, впитала грехи Кароко, провела несколько дней в отеле «Континенталь», наблюдая за тем, как Свифт шевелится, а Сегюр сохраняет контроль. Теперь она стоит на краю гор Хоггар, размышляя о смысле своей жизни…
План? Э-э… как бы это сказать… Он образцово-показательный в своей наивности. Свифт намерен прикинуться туристом и постучать в агентство, чтобы устроить небольшой рейд по окрестностям.
– Мы попросим гида смешанной расы.
«Гид-метис?» — недоверчиво переспросил Сегюр. «Вы заметили цвет кожи местных?»
– Я себя понимаю.
– Ты единственный.
– Скажем, что нам порекомендовали парня со шрамами.
– И что потом? Ты набрасываешься на него посреди пустыни? Ты вырубаешь его домкратом?
Полицейский не реагирует. Очевидно, полностью сосредоточенный на своей жертве, он не подумал о том, что будет дальше, или даже об аресте преступника.
Сегюр выступает за половинчатую меру:
– Пойдём все втроём. А ты дай мне высказаться.
Доктор кладет свои большие руки на стол.
– Я беру на себя руководство операциями. Нельзя сказать, что я пришёл просто так.
- Он ушел.
– Что значит «ушли»?
– Ален. Он ушёл сегодня утром, очень рано.
– Но он ведь только что приехал, да?
– Вчера, да. Но на рассвете он вернулся за руль, чтобы доставить Range Rover в Агадес, Нигер.
Хайди наблюдает за своими попутчиками в турагентстве: Сегюр так крепко сжимает стойку, что костяшки пальцев белеют, Свифт согнулся пополам, словно у него спазмы в желудке. Что касается невинных туристов, то они просто посмешище. Они больше похожи на психов. Или даже на демонов. На джиннов пустыни…
Парень за его столом, такой же бесстрастный, как и тот в Тетуане, — очень темнокожий араб, несомненно, потомок рода рабов, которых собирались сюда отправить.
«Вас предупредили о нашем приезде?» — предположил доктор.
– Да. Мой партнёр в Тетуане.
Сегюр бьет кулаком по покрытой пластиком поверхности — материалу, у которого здесь определенно есть будущее… Свифт готов прыгнуть, но доктор удерживает его за руку.
Однако Хайди замечает свет. В этом обветшалом, захламлённом и захламлённом офисе солнце повсюду. Нет, не солнце: бесконечность.
– Почему? Почему он это сделал?
– Вы его не убедили.
– Но ему объяснили, что этот парень – убийца!
– Именно. Это кажется немного неправдоподобным, не правда ли?
– Это правда.
– Это как раз тот бред, о котором говорят коллекторы и мошенники.
Свифт готов вцепиться ему в горло. Сегюр отталкивает его, не отрывая взгляда от противника. Им нужно сменить тактику.
Для Хайди всё иначе: теперь она всматривается в пустыню. Не снаружи, а внутри. В углы, где скапливается песок. На стены, где трещины прочерчивают очертания ящериц. В глаза мужчины, чьи зрачки горят, как жареные каштаны. В блеск окон, которые сияют так ярко, что кажутся разбитыми, готовыми оторвать любой взгляд, приближающийся к ней…
Сегюр продолжает более спокойным голосом – в данный момент он контролирует ситуацию, нет и речи о потере контроля:
– С автомобилем 4x4 у нас есть шанс его догнать?
– Не лги.
– Это правда. Ребята с «Париж-Дакара» меня за всё хвалили.
Это имя пробуждает в памяти Хайди воспоминания. Глупая гонка, заключающаяся в том, чтобы спустить на землю грузовик с шумом и загрязнением в регионах, которые этого ничем не заслуживали, терроризируя мирные деревни и уничтожая фауну и флору охраняемых биотопов.
«Митинг проходит здесь?» — спрашивает Сегюр, который, должно быть, думает о том же, что и Хайди, или даже хуже.
– Гораздо дальше на восток, в сторону Тимиауина. Но им нужны были машины.
Сегюр опускается на одно колено, открывает свой портфель — он не выпускал его из рук во время поездки — и достает несколько пачек долларов.
Он кладет один из них на стойку и переходит на неформальное обращение «ты»:
– Если внимательно присмотреться, у вас все равно должен быть Jeep или Range Rover.
– Извините, я не сдаю машины в аренду незнакомцам.
Врач протягивает ему еще одну пачку денег (вероятно, его личные сбережения).
– А с водителем?
– С водителем, возможно.
Сегюр вздыхает и спокойно произносит:
– Если мы с парнем из вашего района возьмем у вас в аренду машину, есть ли у нас шанс догнать Алена?
– Да, он неопытный водитель.
– Вы его знаете?
– На самом деле нет. Он только начинает свой бизнес.
– Но вы подарили ему новенькую машину.
– Нет, не новая. Старая модель.
Свифт вмешивается. Он кажется спокойнее:
– Как нам его найти?
– Нужно просто ехать. Путь всего один.
Мужчина начал хихикать про себя, как говорят в нотариальных конторах. Зубы у него были жёлтые, если не считать полированного золота.
– А водитель?
Вот он. Высокий, красивый, неповторимый пустынный гончий. Он, несомненно, с юга, из Африки к югу от Сахары. Его лицо напоминает едва высеченный кусок угля. Он не улыбается, не разговаривает. Возможно, он рычит. Это многообещающе.
На нём грязная джеллаба, собранная наверху тюрбаном, обвивающим уши. Ткань тёмно-синего, почти баклажанового цвета. Его бритая голова кажется крошечной на фоне этого кратера ткани. При наличии фантазии он мог бы сойти за воина-туарега, но ему потребуется серьёзная переделка.
«Мусар — лучший!» — воскликнул араб тоном, в котором одновременно звучали удовлетворение и ирония.
Приходится поверить ему на слово: другого выбора нет.
Глядя на Муссара, Хайди подумала, что пустыня проникла в его душу, в его вены. Люди здесь были моряками, но верными и сухими. Горизонт проносился перед их глазами, и это не было ни вспышкой радости, ни проблеском свободы. Они напоминали древних людей, живших в страхе перед богами, подобно жителям Фив, страдавшим от угрозы Сфинкса, или, в другом ключе, жителям Острова Черепа, напуганным присутствием Кинг-Конга.
Пока машину готовят, Хайди делает несколько шагов по агентству. Глинобитные хижины, грязные улицы, пыльные площади — всё красное. Даже пальмы выглядят как глиняные скипетры. Оцените оттенки: охра, коралл, бордовый… Мрачная деталь: кучи пластиковых пакетов висят на ветвях увядших деревьев, словно мёртвые листья современности.
Сегюр рассказал ей, что когда-то, на работорговле, эта стоянка была великолепным оазисом, тенистой пальмовой рощей. С тех пор воду пришлось перекрыть. Она никогда в жизни не видела такого сухого места.
«При малейшей проблеме, — предупредил араб, — вы вернетесь назад».
«Какого рода проблема?» — спросил Свифт.
– Вот увидишь. Они всегда есть.
Мужчины, управляющие машиной, — не обычные люди. Хайди никогда не видела туарегов, но когда сталкиваешься с легендой, узнаёшь её. Простая аналогия: в этом багряном городе эти синие люди похожи на капли неба. Слёзы чистого индиго, которые не желает поглощать пыль.
Дело в том, что у них нет лиц.
Они носят вуали, но не так, как мусульманки, чья чёрная ткань разрезает их лицо, словно гильотина. Они с гордостью, даже изяществом, прячутся под платками. Осторожные, хрупкие. Эти мужчины не стыдятся своих лиц. Напротив, они словно оберегают их. Тайна, да, но и гордость тоже.
Мешки, тюки, канистры с бензином… Эти манёвры бесшумны. Всё заглушает песок. Хайди сама чувствует его укусы на лице и сквозь одежду, словно нападение насекомых или паразитов.
Она всё ещё там, сидит на пороге агентства, но совершенно не в себе, в том смысле, в каком это слово употребляют наркоманы. Пьяная, обдолбанная, под кайфом… Она даже не помнит, зачем она здесь. Нет, даже не в этом дело: она больше не имеет ни малейшего представления о своём предназначении на Земле. На самом деле, она её покинула. Она плывёт, плывёт, летит…
–Линадхаб!
Это слово – сигнал к началу. Она встаёт и, отряхивая зад, бормочет строчку из «Маленького принца» Сент-Экзюпери: «Что-то светится в тишине».
Ему кажется, что это лучший эпиграф для его прогулки по бессмыслице.
Сегюр не из пустыни, но всё же время от времени сталкивался с Великим пожаром. Он знает, что значит выдерживать сотни часов под палящим солнцем, наблюдать за однообразным, кажущимся неподвижным пейзажем, предаваться галлюцинациям, мельком видеть целую череду видений, подпитываемых жаждой и светом, пока бродишь по дюнам. Вы сказали мираж?
Для него пустыня, даже безграничная, — всего лишь ступенька. Все люди с чёрным сердцем знают, что Сахара — это врата в другой мир — мир Центральной Африки. После Алжира с его засухой, Нигера с его равнинами, Камеруна с его саваннами, следуют зелёные языки Южного Судана, леса Центральноафриканской Республики, буйные просторы двух Конго… Кишащая жизнью вселенная, которая окутывает тебя, словно изумрудный плащ, и в конце концов гасит твои чувства, почти затопляя их…
Пока что Сегюру приходится довольствоваться редкими кустами, оазисом тут и руинами там, словно растаявшими на солнце. Живых существ мало, а то и вовсе нет. Чаще всего это полузакопанные, белесые трупы, остатки каравана…
Двигаясь на юг, он испытывает странное ощущение, будто вновь следует по следам собственной судьбы. Как эта история ужасных убийств может вернуть его на следы прошлого?
Он открывает окно и закрывает глаза. Под лёгким ветерком (январь — лучшее время года для Северной Африки, тёплый днём и прохладный вечером) он позволяет воспоминаниям уплывать прочь, словно пассатам или Гольфстриму, сквозь которые он бы словно проплывал.
Время от времени он приоткрывает один глаз. Жёлтые дюны, коричневые глыбы, чистое небо, и всегда эта двойственность, сине-бежевая… Всё это похоже на единое полотно, отделанное по краям золотой тесьмой, ласкаемое солнцем, чьё убийственное течение можно очень медленно проследить в небе.
Препятствий становится всё больше, но все они одинаковы: большую часть времени это песок. Вади (реки) постоянно пересыхают, блокируют дорогу и прорезают настоящие овраги. Мы пробуксовываем колёса, увязаем, скатываемся, подкладываем алюминиевые листы под колёса, толкаем… и снова трогаемся.
В пустыне самое страшное — это встреча с другими людьми. Заброшенная деревня, караван, и вдруг всё одиночество мира обрушивается на тебя. Словно масштаб пейзажа становится очевидным только тогда, когда в кадре появляется человек. Это присутствие даёт ощущение глубокой изоляции, царящей на этих плато. Сотни, тысячи километров пустоты, простирающейся до самого горизонта, далеко-далеко.
Бутылка воды. По мере того, как путешествие продолжается, потребность утолить жажду подпитывается тревогой и опасениями… Даже при достаточном запасе каждый глоток становится драгоценным. Один глоток, чтобы измерить невыносимую жажду, иссушающую этот уголок Земли.
Сегюр поднимает взгляд и видит вдали крошечные, одинокие сооружения. Солеварни – обитатели плато, люди и животные, всё ещё ищут этот жизненно важный ресурс. Или урановые рудники. Пустыня говорит только на одном языке: на языке геологии. Её единственное богатство лежит под землёй.
Доктор возвращается к своим сокровенным размышлениям. Сахара, несмотря на свою необъятность, – это огненная прихожая. За этим суровым пейзажем, за этими немасштабными рельефами (невозможно определить, близко ли то, что видишь, или за много миль), он чувствует Чёрную Африку. Он не суеверен. Он не верит и в судьбу, и в эту, вопреки его представлениям о собственной воле, идею, что «всё предрешено». Тем не менее, это неожиданное путешествие больше не похоже на быструю поездку в Танжер, чтобы спасти юную девушку, а скорее на возвращение в прошлое.
Не доктор Даниэль Сегюр направляется на юг, а черный континент движется к нему, словно гигантский грузовой корабль, рассекающий моря и пески.
Да, теперь он может почувствовать силу его притяжения.
– Что это, черт возьми, такое?
Внедорожник только что сбавил скорость. Он уже хрипит и кашляет. Звуки, похожие на звуки старого чахоточного трупа.
– Что сейчас происходит?
Муссар не отвечает; Range Rover делает это за него с усталым шипением. Последний спазм, и всё спокойно.
Муссар, не отличавшийся особой разговорчивостью, молча выходит из машины. Подняв капюшон, он выпускает настоящий вулканический шлейф; теперь кашляет он сам.
Вне себя от страха, Свифт открывает дверцу машины и выпрыгивает. Коснувшись земли, он понимает, что уже наступает ночь, что его ботинки вязнут в пустыне – и что они просто застряли.
Ни звука поблизости, кроме шипения ветра. Ни тени насекомого, птицы, дерева – ничего. Окаменевший пейзаж. Скелет пейзажа, лишённый запаха и сока.
Муссар с грохотом захлопывает капот – ЩЕЛК! – и выглядит таким же выразительным, как и сама металлическая крышка. Он что-то бормочет, и Свифт случайно замечает, что водитель ни слова не говорит по-французски. Это лучший вариант.
Возможно, он преувеличивает, но он не может смириться с тем, что снова упустил свою добычу. Он начинает реветь в сумерках, бросается на колени в дюны, ощупывает их голыми руками, яростно жестикулируя, чтобы найти неизвестно что.
Наконец, он сворачивается калачиком в вырытой им яме, несомненно, ожидая, когда его засыплют песком. Насмешки не убивают. К счастью, иначе Свифт бы просто погиб.
Ситуация мрачная, отрицать её бессмысленно. Судя по карте, они находятся примерно в ста километрах от Арлита, единственного города на пути в Агадес, и примерно в четырёхстах километрах от самого Агадеса. Другими словами, в глуши.
Хайди не может заставить себя обидеться. Это стремление теперь висит над ней, словно смутный проект, который больше её не касается. Вместо этого она глубоко ощущает свежесть песка: розовый цвет сменяется красным, затем серым, затем синим сумерек. Какова бы ни была ситуация – трагедия, по словам Свифта, или всего лишь приключение, по мнению Сегюра, – юная девушка ощущает уникальность этого момента. Чудесной, кристаллической текстуры. Ночь в пустыне? Но кто станет жаловаться?
Ровно в восемь вечера зажглись фары. Муссар наконец встал и включил свои. Мы остановились. Грузовик ехал в Агадес. Вероятно, чтобы там умереть, потому что машина выглядела так, будто была на последнем издыхании. Бамперы отваливались, капот держался на верёвке, оси были неровными. Зеркала не подлежали ремонту. Что касается большого заднего борта, то его створки держались на нитке, точнее, на винте…
Переговоры. Водители полуприцепов не внушают доверия. Один из них – малийец (по словам Сегюра, который говорит с ними на ломаном тамашеке), и кожа у него ещё смуглее, чем у Муссара. Глаза налиты кровью, зубы кривые, не давая ему закрыть рот. Другой, араб, острый, как кинжал. Молодой, красивый и жилистый, с тем самым напряжённым выражением лица, которое Хайди так часто видела в Танжере, которое отбивало у неё всякое желание заводить разговор или даже смотреть ему в глаза.
Короче говоря, два дикаря, которые живут и дышат пустыней круглый год. Переезд Таманрассет-Агадез — совсем не приятное занятие. Здесь и палящая жара, и жуткий холод, и изматывающе. Мы проводим больше времени под грузовиком, чем внутри. Что касается трассы, то это просто напоминание, ведь ехать можно где угодно; риск застрять везде одинаков.
Несмотря на неодобрение Свифта (он хочет немедленно уйти), они готовят тагуэллу. Хайди ничего не смыслит в кулинарии; более того, она считает её унизительным занятием, приковывающим женщин к кухне, то есть к рабству. И всё же идея приготовления галеты на песке под костром — наконец-то дрова из Сегюра не оказались пустой тратой времени — интригует её.
Запах пиццы поднимается в синюю ночь. Он напоминает ей о той, которую она когда-то поглощала с Федерико на Назарет-стрит перед посещением бань. Когда это было?..
Итак, тагуэлла. Пока она готовится, мы ставим кастрюлю на плиту и бросаем туда банку томатного соуса, одновременно подогревая немного воды для чая и верблюжьего молока, чтобы всё это лучше проглотилось или чтобы полностью от него отказаться, в зависимости от того, что решит ваш желудок.
Переговоры возобновляются. Муссар уволен. Он просто просит уведомить своё агентство в Агадесе. Сегюр хочет знать, сколько будет стоить поездка в кузове грузовика, вместе со скотом, под палящим солнцем. Дорого. Почему дорого? Потому что это запрещено. Давайте будем серьёзны. Потому что есть риски. Какие риски? В первую очередь пираты. Потом полиция, которая ещё хуже. Но главная причина, неоспоримая, в том, что у белых нет другого выбора.
Хайди уже чувствует себя заложницей в пустыне, подобно Франсуазе Клостр, французскому археологу, похищенному в 1974 году повстанцами на севере Чада и наконец освобождённому три года спустя. Эта история обсуждалась так широко, что даже Хайди знала её имя, когда приехала во Францию.
Они всё ещё разговаривают у костра. Сегюр переводит, как может. Свифт всё ещё кипит от злости. Пожалуйста, Свифт, смени запись. Но полицейский видит только одно: постоянно увеличивающееся расстояние и время между ними и «Ленд Крузером» преступника.
Тажин достают, делят на части (правой рукой, другой – для вытирания) и макают в томатный соус. Всех укутывают в одеяло. Атмосфера не слишком весёлая, но в итоге все довольны. Муссару помогут люди из его агентства, и он быстро забудет о трёх сумасшедших белых парнях. Двое водителей получат неплохой бонус. У Свифта всё ещё остаётся слабая надежда поймать убийцу в Агадесе. Что касается Сегюра, то он молчит, но, кажется, смакует каждую секунду – каждый кусочек – этого мгновения, принадлежащего кремниевой вечности.
Хайди? Она с нетерпением ждёт, когда свернётся калачиком под одеялом и уснёт под звёздами, вернее, под чудесными галактиками, мерцающими под небесным куполом. Небо трепещет…
Закрыв глаза той ночью, она подумала, что никогда не ела ничего столь вкусного и никогда не была так счастлива. Вот так…
На следующий день Хайди открывает для себя новый рецепт.
После зарытой тагуэллы – белое мясо, приготовленное в скотовозке, обжаренное, словно закуска. Готовить можно двумя способами: сидя, скрестив ноги, на раскаленной стальной платформе или стоя, держась за боковые ограждения, сгибая колени так, чтобы они повторяли каждый изгиб рельсов.
Именно такую ??позу выбрала Хайди. В довершение всего, она потеряла солнцезащитные очки. И вот она стоит прямо, без какой-либо защиты, чувствуя, как кожа трескается от жары – мы всегда говорим о градусах в тени, но как высоко она поднимается на солнце?
Молодая женщина больше не пытается защитить себя. Она – Жанна д’Арк на костре, облитая ожогами. Потому что, несмотря на тонны солнцезащитного крема, которым она обмазывается, она теперь облезает, как луковица. Процесс ожога ускоряется, усиливается, ускоряется, так что в итоге жертва полностью сбрасывает кожу, словно гадюка после зимы.
Иногда, не в силах больше стоять – она совершенно потеряла счёт времени и расстоянию – она падает на платформу и укрывается спиной к кабине водителя. На другом конце платформы молча жарится Свифт с угрюмым лицом. Он забился в угол кузова, словно бык, загнанный в загон. Сегюр? Он немного другой. Его кожа темнеет на глазах. Кожа, привыкшая к загару. Сразу видно, что он деревенский парень, но в то же время африканский врач.
Полдень. Арлит. Не совсем город, или, скорее, город-призрак, как заброшенные поселения на американском Западе, где добыто всё золото до последней капли. Здесь всё ещё есть жители – шахты продолжают работать. Пока сахарский самум поднимает клубы пыли, длинные фигуры, одетые в синее, зелёное, красное или жёлтое, поднимаются сквозь эти облака, словно прялки шерсти на ткацком станке.
Два водителя заправляются. Бензин. Вода. Томатный соус. Сегюр наполняет их бутылки водой. Вода имеет привкус скрытого источника, влажной земли и мокрой кожи. Эта жидкая нить – единственное звено, которое всё ещё связывает их с жизнью. Для остальных – это минеральная смерть, действующая повсюду. Вселенная без возраста и эволюции, тысячекратно повторенная.
Мы снова отправляемся в путь. Толчки грузовика будят Хайди. Её мышцы напрягаются, руки сжимаются, шея застывает. Она готова безропотно проехать ещё несколько километров. Пустыня однообразна, даже гипнотизирует. Очень быстро мы оказываемся в состоянии внушения, впитывая контуры трассы до бессознательного автоматизма.
15:00. Ничего не изменилось. Мы проехали 150 километров или всего 10, но в любом случае результат тот же. Хайди больше ничего не видит. Иногда она засыпает. Иногда образы накладываются друг на друга. Образы сна. Образы пустыни. Чёрные пятна. Белые вспышки. Всё пусто, веки морщатся, как папиросная бумага. Под ними солнце и смерть сливаются воедино.
Вдруг – караван. Из грузовика невозможно было разглядеть, везут ли люди соль или финики, специи, просо… Больше всего впечатляло их количество. Двести-триста верблюдов шли друг за другом гуськом. Медленная, торжественная, безмолвная процессия, протягивающая свою тень по пологим склонам дюн. Издалека этот непрерывный, плавный марш напоминал мираж. Целая армия теней, тонких, как тростник, и цепких, как колония муравьёв.
«С точки зрения зоологии, — замечает Сегюр, — это дромадеры. Но здесь все говорят „верблюды“».
Грузовик не съезжает с дороги из-за такого незначительного инцидента, но караван приближается. Какое разочарование! Те, кто пять минут назад казались повелителями пустыни, теперь превратились в измождённых бродяг. Жилистый великан носит ботинки без шнурков, ребёнок закутан в заплатанную куртку из искусственного твида, подросток облачён в несколько шляп, платок, мешковатые брюки и пальто, завязанное верёвочкой… Ещё один несёт меч, но его однорукавное пальто распорото сзади… Это сахарский вертеп беззакония.
Наконец, водители останавливаются. Никто не знает, почему. Туареги, головы которых обмотаны тканевыми тюрбанами, просят таблетки аспирина, ручки, хлеб… Их французский такой же ломаный, как и их одежда: слова оборваны, предложения обрывочные…
Некоторые дрожат от лихорадки, другие выглядят совершенно одурманенными, большинство едва стоят на ногах. Хайди наблюдает за дромадерами, или верблюдами, как вам больше нравится. Их ведут, но вид у них безгранично претенциозный. Даже в общественных банях она никогда не видела таких оскаленных лиц.
Она оборачивается и видит Сегюра, загорелого, как инструктор по водным лыжам, и Свифта, тоже загорелого, как марсельский рыбак, которые стоят за перилами, наблюдая за караванерами. Ей самой хотелось бы оценить своё преображение, но она отказывается искать зеркало в сумке; боится того, что может увидеть.
Сегюр больше ничего не говорит, оставив попытки выступить в роли проводника. Она благодарна ему. Она больше не могла вынести ни слова. Она словно ошеломлена солнцем, тонет в его сиянии. Она возвращается к погонщикам верблюдов: невозможно представить себе народ, более гармоничный с окружающей средой. Эти призраки напоминают окаменелости. Возьмите небо, солнце. Добавьте несколько тысяч лет. Получаются туареги.
Хайди улыбнулась уголком лица (и от этого ей стало больно). Скоро, подумала она, они станут такими же. Нищими света, бродягами засухи…
Агадес.
Хайди не думала, что такое место может существовать. В кино – да, где всё фальшиво, или в мемуарах писателей, которые всегда приукрашивают, но не в реальности. И всё же, спорить больше не о чем: город действительно существует, весь красный, пульсирующий, бурлящий жизнью.
Им потребовалось ещё несколько часов, чтобы добраться до него. Его часы, зарытые в песок, уже сломались, но, должно быть, было пять или шесть вечера. Тени были длинными, а облака в небе цвета сахарной ваты.
Сначала они увидели оранжевую массу, появившуюся на горизонте, затем здания стали чётче, особенно выделялась глинобитная мечеть, минарет которой возвышается, словно Пизанская башня, сложенная из сырой земли, ощетинившаяся боковыми балками, торчащими по бокам, словно шипы. Издалека она похожа на гигантский кактус.
Они въезжают на окраину фактории, местность, мало чем отличающуюся от самой пустыни, разве что дюны здесь квадратные и с окнами. Колодцы, пальмы, акации: земля утоляет свою жажду. Её недра таят в себе нечто гораздо более ценное, чем уран или нефть: воду.
Хайди, всё ещё цепляясь за борта грузовика, ничего не упускает. Караваны прибывают одновременно. Они похожи на реки, текущие не в море, а в озеро, в устье реки…
Туареги? Их тысячи. Они выглядят гораздо лучше прежних бродяг. Их головные уборы необычны: завязанные, обёрнутые, скрученные платки, скреплённые огромными серебряными брошами. Они также носят кинжалы и мечи, рукояти которых инкрустированы золотом, серебром и бирюзой. Сидя на своих дромадерах, каждый из них упирается босой ногой в шею животного, чтобы управлять им: газ, тормоз, сцепление – всё управляется быстрыми нажатиями пальцев ног.
Женщины? Сидя в тени гигантских деревьев, они укладывают волосы, красятся и поют. Время для бьюти-рутины. Хайди затаила дыхание. В отличие от мужчин, их лица открыты, что являет собой захватывающую дух демонстрацию изящества.
Их макияж — не способ подчеркнуть красоту; это целый мир, рисующий узоры, символы и орнаменты на их коже. Что это за материалы? Хайди их не знает, но подозревает, что это глина, хна и всевозможные пигменты. И индиго тоже, конечно же; голубоватые блики, мерцающие едва заметными намёками на их лбах и веках, — это результат окисления этих листьев.
Их овальные, золотистые, сияющие лица украшены фибулами, серьгами и кольцами для носа, которые украшают их, а порой и сдирают с них кожу, чтобы еще больше усилить их сияние.
И подумать только, как она восхищалась бледнокожими, растрепанными куколками из Ле-Бэн. Эти женщины, под напомаженными косами, разрушили все её старые стандарты, её нелепые парижские критерии. Истинная красота здесь – она тёмная, даже задумчивая, заигрывающая с плодородной землёй, чернотой сланца и блеском сурьмы. У туарегок кожа такая гладкая, что забываешь о её структуре, о текстуре – остаётся только рука, чтобы поверить в неё.
Машины резко тормозят. Раздаются гудки. Все устремляются к городским воротам. Почти пробка. Верблюды с их цапельными ногами и нарочитой походкой выделяются на фоне пыльных верхушек деревьев. Это похоже на сцену, написанную жёлтым мелом на чёрно-зелёном холсте.
Мы проходим через ворота. К шуму прохожих, внедорожников и верблюдов добавляется ритмичный стук тыкв, по которым бьют женщины, напевая завораживающие мелодии. У Хайди случается галлюцинация: дромадеры словно танцуют или, по крайней мере, идут в такт, словно танцовщицы, поднимая ноги в такт.
Грузовик останавливается на подобии парковки, водители сбрасывают пассажиров на землю, словно мешки с картошкой. Кашляешь, делаешь три шага, чтобы восстановить равновесие, и вот мы на месте: приехали.
В шуме магазинов, бартеров и встреч Хайди различает женские вопли, поднимающиеся к небу (казалось, у них ком в горле). Они высокие, пронзительные и резкие. Они пронзают кожу и череп, сводят с ума, но, похоже, никого это не волнует.
Верблюды отдыхают, мужчины суетятся перед прилавками, женщины-скульптуры в цветных туниках, с прямыми шеями несут кувшины на головах, дети с выбритыми висками и длинными косами носятся повсюду, как мухи.
А затем появляются другие этнические группы. Одежда, макияж, взгляды – всё различается у разных племен; миры со своими законами сосуществуют, соприкасаются, оценивают друг друга, но не смешиваются.
Одна группа особенно очаровывает Хайди: мужчины такого же роста, как туареги, но с открытыми лицами. У всех одинаковые длинные, сужающиеся черты лица, курносые носы и ромбовидные глаза. Некоторые носят большие конусы, увенчанные перьями, другие – котелки из сплетённых пальмовых листьев или тканевые шапки, украшенные диадемой из ракушек каури. Да, они красятся, как женщины; по сути, ничто не отличает их от другого пола. Они стоят, так сказать, в идеальном равновесии, их рост балансирует между двумя полами.
Хайди не может оторвать от них глаз — их губы, особенно с чёрной помадой и татуировками на подбородках, завораживают её. Тем более, что при малейшем поводе они высовывают длинные, острые розовые языки. Они — дьяволы, но дьяволы, которые ходят на бал, соблазнительнее роковых женщин, элегантнее глэм-рок-звёзд…
«Фулани», — прошептал ему на ухо Сегюр.
Она смотрит на него растерянно, почти обиженно. Он дарит ей смуглую, загорелую улыбку, и кажется, будто само солнце обращает на неё внимание.
– Скотоводы. Пастухи коз и буйволов.
Как же так получается, что здесь даже самый простой крестьянский труд рождает полубогов? Хайди совершенно измотана. Конечно, путешествие, стоять в повозке, словно Мария-Антуанетта, везущаяся на эшафот, но и всё остальное, прямо перед глазами. Она не была готова к такому карнавалу, к такому безумию. К тому же, она совершенно не помнит, зачем пришла на этот вневременной парад. Вдали кровоточит солнце, рассечённое длинными, острыми, смертоносными ударами меча…
– Нам нужно найти агентство.
Хайди оборачивается и видит Свифта. Он тоже измотан, но у него тот самый парижский вид, напряжённый и полный нервов. Этот навязчивый взгляд, который не успокоится, пока он не поймает убийцу. Он кажется совершенно безразличным к окружающему.
Странным образом она читает в его глазах то, что он сам отказывается понимать. Они никогда не узнают своего человека в этом море людей, никогда не узнают уроженца Вест-Индии в этом городе, где все, абсолютно все, темнокожие.
«Нам нужно найти агентство», — упрямо повторил Свифт, словно забивая гвоздь в песок.
Но, конечно… Давайте начнём. Хайди не раздражена и не впадает в отчаяние. Она даже считает завершение их поисков прекрасным. Оазис посреди пустыни, полный жизни. Они сами в конце концов исчезнут в этом сухом устье. Все реки впадают в море, и все полицейские должны смириться с исчезновением своего преступника.
Наступил вечер.
Наступила ночь.
Это конец.
У Патрика Свифта больше нет сил — ни искать убийцу, ни даже думать, что делать дальше. Агентство? Они наконец-то его нашли. И услышали то, что полицейский подозревал с самого прибытия: как только машина была доставлена, мужчина по имени Ален Мартен исчез, даже не попросив оставшуюся зарплату.
Значит, ещё одна неудача. Всё даже хуже. Свифт потерял его навсегда. Этот человек больше не появится. Поглощённый пустыней, переплавленный, как золотая монета в слиток, он возродится позже, под другим именем, в другой стране, и его месть свершится.
Если только он не умрёт в ближайшие месяцы от СПИДа в парижской больнице, у Свифта нет никаких шансов его опознать. Он начинает представлять себе новые часы – часы больниц, и… Нет, ему нужно остановиться, отказаться от этого расследования, которое сводит его с ума. Это будет не первое его нераскрытое дело. И, кроме того, давайте будем прагматичны: если Человек-Мачете уйдёт проливать кровь в другом месте, что ж, это уже не его проблема…
К сожалению, он не такой человек. Невозможно подать дело, если первая страница всё ещё пуста. Имя, лицо… Он бы отдал всё, чтобы получить эти две информации. Он бы даже обменял их на обещание никого не арестовывать. По крайней мере, он будет знать.
Отель «Отель де л’Айр». Скромные размеры, коричневые стены, серая керамическая плитка на полу. Здесь царит та самая знакомая атмосфера старых квартир, в которых жили до тех пор, пока они не обветшали. В воздухе витает запах гроба. Звуки, запертые в этом маленьком, тёмном пространстве, приобретают особый резонанс.
Сегодня вечером Свифта поражает освещение. Приглушённый, слабоватый свет, напоминающий о зиме, Рождестве, свечах. Анемичный, разлитый по стенам и углам, словно мрачная картина, он несёт с собой привкус болезни, больничную горечь. Парадокс в том, что после стольких часов солнечного света и лихорадки чувствуешь себя легко. Словно в глубине золотого выздоровления.
Этот отель не собирается побеждать тьму. Напротив, ночь обосновалась здесь как постоянный гость. В присутствии этого нежеланного гостя желтоватые лампочки напоминают крошечные звёздочки, пронзающие тьму, словно почерневшие иглы.
Кстати о звездах, Свифт, снимая у них номера, из любви к провокациям — а это все, что у него осталось, — спрашивает парня за стойкой, грека или мальтийца, к какой категории относится его пансион.
— Моя категория? — переспрашивает босс.
– Да. Сколько у тебя звёзд?
Его обветренное лицо расплылось в широкой улыбке.
– Для звезд это снаружи.
Номера говорят сами за себя. Ванные комнаты с горячей водой. В семь вечера они собираются вокруг шаткого стола в комнате с голыми цементными стенами. Ресторан, если можно так выразиться. Кувшин воды, бумажные салфетки, солонка – осталось только заказать.
Хайди просит меню. Сегюр сосредоточенно, почти молитвенно смотрит на них. Свифт с изумлением смотрит на них. Они похожи на жареных цыплят, и он сам не лучше. Переправа через Сахару обожгла их снаружи и, вероятно, съела изнутри.
Сегюр наконец поднимает глаза; у него такой вид, будто он собирается произнести что-то торжественное и определенное:
– Надеюсь, вы поняли.
– Ты имеешь в виду… урок?
– Что-то в этом роде, да.
Свифт наклоняется. Каждое движение причиняет боль. Обожжённая плоть, как всем известно, съеживается, словно шагреневая кожа. Он чувствует, что ему больше нечем прикрыть тело.
– Слушай меня внимательно, доктор ты никчёмный. Здесь нет никакого урока, который нужно выучить, или послания, которое нужно понять, понятно? Мы потерпели неудачу сегодня, но это не значит, что мы потерпим неудачу завтра.
Сегюр опирается обеими ладонями на угол стола, чтобы дистанцироваться.
– Меня там не будет.
«Может, попробуем курицу?» — предлагает Хайди, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Я прекрасно понял.
– Если позволите, я дам вам совет…
– На самом деле нет. Ты можешь последовать совету и…
– У них еще и картошка фри есть!
Эта история сведет вас с ума, если вы еще этого не сделали…
Свифт побледнел. Ему не нравились подобные провокации.
Стиснув челюсти, он ищет остроумный ответ, а затем, наконец, отметает последнюю мысль усталым жестом.
– В любом случае, это мое дело.
- Точно.
«Поражение от отказа», — улыбнулся он. «Завтра утром отправляемся в Ниамей».
Свифт не был силён в географии, но всё же понимал, что они пересекли границу где-то в Великой Пустоте. Теперь они находились в Нигере, и единственный аэропорт в поле зрения (да и то приходилось присматриваться) находился в столице.
«Хорошо, будем заказывать?» — снова спрашивает Хайди, которая, похоже, совершенно не заинтересована в разговоре.
Сегюр поднимает указательный палец. Этот жест ему не свойствен; обычно ему не нужно акцентировать слова, достаточно голоса и взгляда.
«Одна деталь», — сказал он. «Я не вернусь в Париж».
Swift выражает свое удивление:
- То есть?
– Я решил остаться на материке.
– Куда идти?
– Южнее, вероятно, в Заире.
Свифт и Хайди смотрят друг на друга — на фоне загорелой кожи их глаза кажутся совершенно белыми.
«Но… для чего?» — спросил Свифт.
– Заботиться о тех, кто в этом нуждается.
«А как же Институт Верна?» — вмешивается Хайди.
Сегюр кладет руки на стол и связывает их вместе — рассудительный и спокойный жест.
– СПИД быстро распространяется в Африке. Им нужны квалифицированные врачи.
– Тебя никто не ждет.
– Наоборот, мне всегда будут рады.
Свифт недоверчиво потёрла лоб – кожа шелушилась под пальцами. Это заявление было неожиданным и… ожидаемым.
«В любом случае, — продолжил Сегюр, — там я принесу больше пользы, чем в Париже. Год за годом французская система здравоохранения приходит в движение. Все врачи постепенно смиряются с реальностью СПИДа».
Свифт разражается смехом. Смех слишком громкий, нестройный.
– В конце концов, ты мне очень обязан. Я заставил тебя сделать этот решительный шаг.
– Да, можно смотреть на вещи таким образом.
– В таком случае я тоже останусь.
На этот раз Свифт чуть не проглотил язык.
- ЧТО?
– В Париже меня ничего не ждёт. А мысль о возвращении в магистратуру вызывает у меня желание опустить руки. Студенческая жизнь меня больше не интересует.
Сегюр полуобернулся к Хайди, на его губах играла ободряющая улыбка.
– Что именно вы хотите сделать?
– Вы ведь предлагали мне должность ассистента, не так ли?
– Я говорил о Париже.
– В Африке это уже не актуально?
– Да, конечно, но…
– Вот и отлично, дорогая. Я иду с тобой.
Свифт отодвинул стул. Скрестив руки, он теперь размышляет об этих двух чудаках, которые рука об руку хотят спасти континент.
«Вы — отличная пара…» — просто пробормотал он, наполовину удивленный, наполовину встревоженный.
Тем временем Хайди протягивает Сегюру свою прекрасную правую руку в жесте атеми. Доктор колеблется, затем наконец берёт её и с энтузиазмом пожимает. Договорились. Свифт находит их жалкими, и в то же время эта сцена глубоко трогает его. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы.
«Надо это отпраздновать…» — проворчал он, указывая на официанта. «Здесь, наверное, найдётся алжирское шампанское».
Подходит официант и не оценивает иронический тон Свифта.
«У нас есть вино», — раздраженно ответил он, как будто его столик был одним из лучших в Агадесе.
Его голос таинственным образом сливается с мраком. Словно находишься в таверне из приключенческого романа, вроде тех, что можно найти у Боба Морана или Дока Сэвиджа. Свифт чувствует, как его плывёт по волнам светотени.
Когда Свифт пробормотал, что идет спать, доктор тоже встал и догнал его в коридоре.
– Прежде чем мы расстанемся, я хотел бы подарить тебе кое-что…
Свифт вынужден прислониться к стене. Он выпил всего несколько напитков, но едва держится на ногах. Внезапно он задумывается, не является ли эта непереносимость алкоголя чисто психологической. Последствием его юношеского чтения. Этот навязчивый страх перед синдромом Ругона-Маккара…
Сегюр лезет в карман и свободной рукой разжимает пальцы Свифта. Он кладет в углубление ладони какой-то крошечный предмет.
Свифт смотрит, не понимая.
- Это что?
– «Принц Альберт» Федерико.
Полицейский отстраняется от стены и сжимает кулак. Он идеально подошёл бы доктору.
– Это ты…?
Сегюр швыряет его обратно к стене.
– Успокойся. Это бы тебе не помогло.
– Что вы об этом знаете?
Не дожидаясь ответа, он схватил кольцо и поднёс его к тусклой лампочке, освещавшей коридор. Оно сияло, как золотая монета. Атмосфера была пропитана тайной, зашифрованными посланиями, письмами, которые нужно было расшифровать.
Он ожидал увидеть имя, но то, что он прочитал внутри, не имеет к нему никакого отношения:
БЕЗ СОЛНЦА
- Что это значит?
– Понятия не имею, но это не помогло бы вам опознать убийцу.
Свифт всё ещё лежит, прислонившись к цементному полу. Он почти падает в обморок. В любом случае, ударить Сегюра в челюсть или даже разозлиться невозможно. Рука парализована, мозг окаменел.
«Так ты теперь коп?» — выдавливает из себя он.
– Нет, но я все же понял несколько истин.
- Ах, да?
– Да. У Федерико было две любви, как и у Жозефины Бейкер. Одна – Вернер Кантуб, другая – убийца, за которым вы охотитесь и которого мы, возможно, даже преследовали.
- ТАК?
– Так, ничего. Но, по-моему, эти два слова, «без солнца», относятся к убийце Федерико, Котелё и Кароко. Больному, мстящему тем, кто, по его словам, его заразил.
Свифт еще раз рассматривает кольцо при свете лампочки.
«Ты настоящий ублюдок…» — пробормотал он, и ярость закипела в нём. «Полагаю, ты скрыл это от меня по… профессиональным причинам?»
– Да, всегда клятва Гиппократа.
– Когда ты получил эту штуку?
Федерико подарил мне его за несколько недель до смерти. Это был личный подарок, но я всегда считал его конфиденциальным медицинским даром. Никто не должен был знать, что у Федерико был этот пирсинг, не говоря уже о надписи внутри.
– Если бы я не был в таком состоянии, я бы тебе свет выбил…
– Конечно, но не дыши слишком сильно, а то можешь неудачно упасть.
Свифт усмехается. И правда: он готов уснуть прямо там, на месте, мгновенно.
– Какого черта ты делаешь?
Двое мужчин оборачиваются и видят Хайди с полотенцем на шее, стоящую в дверном проёме коридора. Они не могут удержаться от смеха.
Свифт, не в силах оторваться от стены, протягивает ей руку. Хайди делает несколько шагов и крепко сжимает её.
Полицейский, опустив голову, но подняв глаза, даже пронзительные, шепчет Сегюру:
– Я доверяю его тебе. Береги его как следует.
– Как мой первый стетоскоп.
Свифт отпускает руку девушки и обнимает своих двух спутников.
«Я буду скучать по вам, ублюдки», — пробормотал он, едва сдерживая слезы.
Говорят, что африканский экваториальный лес зеленый.
Ничто не может быть дальше от истины. Он чёрный. Чёрный, как уголь. Чёрный, как раскаяние. Чёрный, как небытие. И, кроме того, он пустой. Насыщенный ничем. Он может шуршать, шипеть, скрипеть или выть, но вы никогда не увидите ни одного обитателя. Ни человека, ни животного. Никого, понимаете? Это необъятность, навязчивая идея, нечто, преследующее. Карман чернил глубоко в вашем мозгу. Чёрная дыра — огромная дыра — в вашем сознании.
В конце концов, этот ужасный шум сводит тебя с ума. Ты читал книги. Ты знаешь, что джунгли — самый населённый биотоп на планете, эквивалент станции Синдзюку в Токио в час пик, и всё же — ничего.
В этом нагромождении листьев Хайди так и не увидела ни одной птицы, ни одного млекопитающего. Это мир фанфар, треска, щелчков и стонов, но невидимый, таинственный, как сжатый кулак. Что касается остального, то здесь есть листва, кора и лианы. Да, туда можно пойти. Так близко, так густо, что едва можно разглядеть руку. Ориентир? Тропинки. Что-то вроде голых нитей, где двум людям не разойтись.
К тому же, было бы ошибкой думать, что простое следование им гарантирует вам путь. Чаще всего они никуда не ведут. Сеть, нарисованная красным мелом на доске. Лабиринт, где даже Минотавр лишился бы своих рогов.
Давайте будем честны, иногда можно наткнуться на прохожего. Полностью обугленную фигуру, несущую на спине ободранную обезьяну или больного товарища. Зомби с белым взглядом и разлагающимися движениями. Живой, правда? Трудно поверить. Тёмный купол — это мир мёртвых, царство Аида, поднявшееся на поверхность земли просто ради развлечения.
Лучше всего выбрать безразличие: не отрывая глаз от своих ботинок, ты идёшь дальше, не поднимая головы. Легко, просто следуй красной линии. Ты идёшь так часами, отказываясь видеть и слышать окружающее, потея каждую секунду (в экваториальном лесу не мочатся, а только потеют).
Итак, дистанция, как когда посреди кошмара говоришь себе: «Я сплю». Единственная проблема в том, что сон здесь может напасть на тебя. Ногу, руку оторвёт пантера или горилла. Редко, но такое случалось. Гораздо чаще встречаются комары, гусеницы, пауки, муравьи – у каждого свой укус, свой яд, свои жвалы… Лес высасывает из тебя кровь, высасывает досуха, медленно линчует…
Вы не поверите, но Хайди Беккер там счастлива. Последние четыре месяца она, как миссионерка, скитается по бушу, обмывает лежачих больных, рожает пигмеев, вскрывает нарывы, перевязывает открытые раны… Часто говорят: противоположности встречаются. Возможно. В любом случае, когда она работала в купальнях, более легкомысленного существования, чем её, представить себе невозможно – сплошное тщеславие, раскрашенное в сине-белые тона, покачивающееся на чёрно-белой шахматной доске. Сегодня же она на все сто полезна. Она полностью погружена в свою работу.
Сейчас всё идеально. И это не просто фигура речи: в июне начался сезон дождей. Дни зажаты между проливными ливнями на рассвете и проливными вечерними дождями. А что между ними? Солнце, конечно, светит, но пробиться сквозь листву ему никак не удаётся.
С каждым ливнем Хайди испытывает глубокую радость и безграничную благодарность. Этот дождь – сама жизнь. Изобилие, щедрость, которая наполняет её восторгом, заставляет плакать – её, которая ни разу не всхлипнула, глядя на реальность. Она там, под тентом, слушает завораживающий барабанный бой, воспевающий Новый Свет. Не смейтесь: каждая капля на полотне – это эмоция. Каждый ливень – возрождение.
Её внешность? Хайди редко смотрится в зеркало, только чтобы подровнять чёлку, которая мешает ей видеть во время стрижки. Марокканский загар исчез. Вдали от света её кожа приобрела бледный оттенок, иногда с зеленоватым отливом. А волосы? Сначала они потеряли свою белизну, и теперь даже слово «блондинка» им не совсем подходит. Скажем так, она каштаново-коричневая, или, если угодно, с коричневым оттенком…
Её работа? Тяжёлая, кровавая. Удивительно, что Хайди не падает в обморок и не рвёт чаще. Вообще-то, никогда. Она сразу поняла, что такая работа держит на плаву. Её повседневная жизнь здесь — настоящее испытание, да, но именно это испытание её поддерживает. Мы рассчитываем на неё, понимаете?
И, кроме того, не всё так мрачно и безнадёжно. Есть и много веселья. Африканская душа принадлежит к другому измерению, полукомическому, полумагическому. Когда она училась в первом классе старшей школы, все читали «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса и восторгались магическим реализмом. Она принципиально никогда не открывала эту книгу. Слишком банально. Слишком банально. Снобы не любят окунать пальцы ног в «лягушатник».
– Мне не очень нравится об этом говорить.
– А что скажете по этому поводу?
– Ну, вы знаете, пигмеи.
- Хорошо?
– Ночью они там преображаются.
- То есть?
– Точно не знаю, но, понимаете, у них есть сила? Ночью, кизине, они превращаются в гепардов, ящеров, змей, в зависимости от настроения… Съешь ещё маниоки.
– А риса у тебя нет?
– Рис, кизине, вызывает запор.
Единственная проблема здесь — еда. В основном, всё состоит из маниоки. Хайди не помнит, чтобы когда-либо ела что-то настолько отвратительное. Сначала это клубень, что-то вроде картофеля. Судя по всему, там ещё и листья есть. В любом случае, здесь это превращается в зеленоватую, резиновую пасту с запахом дерьма. Ешь её пальцами и останавливаешься, когда больше не можешь. С каждым укусом Хайди зажмуривает глаза и сжимает горло. Она хочет накормить своё тело, а не вырвать. Вот и всё. Фу.
Вариант: обезьяна. Сначала её мясо нужно размягчить, готовя часами. Иначе мышцы животного настолько жёсткие, что о них можно сломать зубы. После маринования в течение суток это противное на вкус мясо утопает в потоках томатного соуса. А затем вы обнаруживаете, что поглощаете его, не особо задумываясь. Тело требует своего; путешествие по вкусовым рецепторам — всего лишь формальность.
Прибыв в Центральноафриканскую Республику, они поселились в Либенже, на правом берегу реки Убанги, недалеко от границы с Заиром. Сегюр был хорошо знаком со страной, и в Банги, столице, он встретился с несколькими политическими деятелями, у которых смог получить необходимые разрешения. Что касается денег? Клиника работала на скудном бюджете, и врачу также удалось получить некоторое французское финансирование. В любом случае, в Либенже «выживаешь практически на гроши»…
Необычно то, что их там больше нет. Без лишних объяснений Сегюр решил собрать вещи и отправиться в Ямбуку, расположенный в 500 километрах западнее, выше реки Конго. Неделя пути на внедорожнике, чтобы присоединиться к группе американских исследователей, базирующихся неподалёку от этой католической миссии.
Чем они занимаются? Они ищут источник СПИДа. Вот и всё. Они отслеживают заражённых обезьян и составляют карту местности, откуда зародилась болезнь. Проект благородный, даже лирический. Но на самом деле это просто ребята в камуфляже, которые целыми днями собирают помёт макак.
Здесь же есть клиника, где Хайди сразу нашла себе занятие. Перчатки, хирургическая маска, фартук… Сегюр рядом, но его мысли где-то далеко. Он ждёт возвращения Майка Грея, руководителя миссии, который месяц назад улетел в Соединённые Штаты. Ещё один старый знакомый.
Американец вернулся накануне вечером. Сегодня был день их грандиозной встречи. О чём они будут говорить? О СПИДе, без сомнения. Сегюр хотел вытянуть из него секрет, чтобы выяснить, как они понимают истоки этого бедствия.
Хайди смотрит на часы – реликвию цивилизации, которая у неё ещё сохранилась. 8 часов. Время утренней прогулки. Дождь только что закончился. Она выходит из своего убежища и пересекает красную поляну, где выстроились десятки палаток – настоящий военный лагерь в американском стиле.
В этот час всё окутано туманом. Нужна твёрдость духа, ведь рассвет здесь — настоящее испытание для слёз. Медленная, серая нить грусти стягивает ноздри, словно простуда, и только и ждёт, чтобы прорваться сквозь глаза потоком слёз.
У нее возникает искушение пригласить Сегюра сопровождать ее.
Нет, она взрослая женщина.
На самом деле, эта прогулка — его секрет.
Это был ее способ пометить новую территорию.
Когда Сегюр узнал, что Майк Грей собрал команду для отслеживания распространения СПИДа в глубине экваториальных лесов, он не смог устоять. В конце концов, его долг был быть в курсе событий. Конечно, была и практическая сторона, но была и исследовательская. В Париже он постоянно поддерживал связь с Розенбаумом, чтобы быть в курсе последних новостей о вирусе. Присутствие Грея в этом районе было возможностью, которую он не мог упустить, – почти призванием.
Он его пока не видел, но слышал, как он пришёл ночью. Скорее всего, они пообедают вместе, и этот ужин станет настоящей конференцией на высшем уровне. По крайней мере, так он себе это представляет.
Всего за несколько месяцев Сегюр стал свидетелем распространения болезни. Африка была опустошена новым бедствием. В Либенже число заболевших множилось, и у него практически не было лекарств, чтобы лечить больных, стекавшихся в его клинику. Он не жаловался. Напротив, эта отчаянная ситуация напомнила ему о юности. Биафра, Ангола… Не лес, пока ещё нет, но буш и война. Уже тогда это было нечто. Позже он углубился в темноту, в Центральноафриканскую Республику и Уганду, и нашёл там то, что ему было нужно, чтобы утолить свою жажду приключений.
Итак, чудесная встреча. Но Сегюр пропустил приём. Тот, что с чернокожей женщиной. До сих пор он чувствовал себя по-настоящему комфортно только в объятиях африканки и глубоко внутри розовой вульвы. Шокированы? Вы ошибаетесь. Здесь никто не обижается. Совсем наоборот. Но на этот раз чары не сработали. С того момента, как он пришёл, доктор почувствовал себя опустошённым, иссохшим, словно лишённым всех желаний. Он не страдал от этого. Напротив, он чувствовал себя свободным и удовлетворённым. Наконец-то, покой…
На самом деле, её тело было слабым, но разум гудел, полностью сосредоточенный на маленькой Хайди. В 23 года она уже не была той девушкой, которая мечтала о славе в «Les Bains Douches». И не была ребёнком, сломленным смертью Федерико и Кароко. Всего за несколько месяцев она превратилась в целеустремлённую, трудолюбивую молодую женщину, способную учиться и взрослеющую ещё быстрее.
Недели, проведенные за поеданием обезьяньего мяса при свете фонаря, сидя на крошечных табуретках, говоря друг другу «добрый вечер» на порогах своих бункеров, и то, что должно было произойти, произошло… Сегюр поначалу был в ужасе. Он боялся, что девушка может быть девственницей, но оказалось хуже: она ею не была. Когда под москитной сеткой она хриплым голосом, шёпотом, рассказала об изнасиловании дяди, доктор почувствовал холод и вину. Он чувствовал себя лишь очередным звеном в цепи несчастий.
Первые попытки оказались катастрофическими, и вина была разделена. Между Хайди, которая ничего не знала, и Сегюром, который считал, что знает всё, недопонимание было практически полным. Им пришлось медленно и терпеливо учиться друг у друга и даже узнавать друг друга, чтобы найти общий язык в глубинах пылающей ночи – в сердце их реактора.
На самом деле, они сдались, потратив день на реанимацию, остановку кровотечения, купание в диарее, извлечение кист и опухолей, когда дело не идет о том, чтобы быстро захоронить пациента в глубине леса, они не витают в облаках…
Наконец, Хайди и Сегюр теперь стабильная, гармоничная пара. Почти каждый вечер они забывают заниматься любовью, но это неважно: желание никуда не девается, спрятанное под усталостью, под повседневной рутиной болезней и невзгод. Они приберегают его на потом. К тому же, у них часто заканчиваются презервативы, и они не хотят использовать тесты, которые приберегают для пациентов. Святые!
Не смейтесь. Во всём этом много таинственного. В Париже Сегюр жил как монах. Тем временем Аргентина завершила три года учёбы в университете в полном целомудрии. Теперь они основали собственное небольшое аббатство, брат Даниэль и сестра Хайди, если можно так выразиться, монах и монахиня, посвятившие себя единственному известному им богу: заботе.
Где они сейчас в Ямбуку? Они всё ещё не оправились от пережитого. Неделю мотаясь на своём внедорожнике, гадая, выживут ли. Важно помнить одну важную деталь: сейчас сезон дождей. Сейчас дороги, которые обычно едва проходимы, совершенно непроходимы.
Сегодня утром Сегюр готовится к обходу — он временно заведует центром ухода, пока Грей отсутствует. Некоторое время назад он мельком увидел, как Хайди тихонько ускользает. Куда? Он не хочет знать. Уединение — это главное. И всё же что-то внутри него радуется тому, что молодая женщина чувствует себя так непринуждённо в экваториальном лесу. Это больше, чем просто совместный опыт, это создаёт связь, связь. Их объединяет общая страсть к этой удивительной экосистеме. Они не просто любят друг друга; их окутывает любовь. Что ещё лучше — на самом деле, это просто лучшее из всего.
– Похоже на понедельник.
От этой простой фразы ему хочется выпрыгнуть из окна. Он слышит её уже второй или третий раз за сегодня. Он не выносит такой банальности, такого посредственного соучастия, такой интеллектуальной нищеты. Ему нужно выбраться из 36-й. Но куда? Иногда он думает, что ему следовало бы последовать примеру Хайди и Сегюра, но в нём нет гуманизма. Чтобы помогать людям, нужно любить их. Всё, что он может, — это помогать мёртвым, и это не так уж плохо.
Итак, третий этаж, и все идет как в понедельник.
Что нового? В прошлом месяце Свифт сменил машину — не служебную, а красную «Панду», которую он оснастил радиоприемником и за бензин в которой ему возмещают расходы. Таким образом, он ездит сам и скромно выражает свою индивидуальность. «Панда» имеет семейное сходство с его старым Renault 5: та же металлическая рама (возможно, пластиковая), установленная на двигателе, и четыре сиденья. Эти сиденья с железными каркасами напоминают сложенные носилки или шезлонги, предназначенные для свалки.
Но он прижил эту машину. Это его дом, его рабочий инструмент, его башня из слоновой кости. Он даже установил кассетный магнитофон, чтобы слушать свои рок-симфонии, не беспокоя никого. В удачные дни ему кажется, что его машина похожа на банки с супом, увековеченные Энди Уорхолом. Шикарно…
Для коллег есть печальные новости: Мезз уходит на пенсию. Мы не знаем его точного возраста, но, очевидно, для штаб-квартиры – Главного управления национальной полиции (DGPN) – это был слишком большой срок. Его рабочий график стал непредсказуемым. Сегодня утром он ещё даже не появился в офисе. Мезз распустился, но это потому, что руководство его бросило.
Вернувшись из Агадеса, Свифт тут же ухватился за новую зацепку: кольцо с гравировкой «SANS SOLEIL» (БЕЗ СОЛНЦА). Он начал расследование. Первым, что он нашёл, был фильм Криса Маркера, выпущенный в 1983 году. Свифт приобрёл видеокассету и сразу же посмотрел её. Разочарование. Фильм представлял собой своего рода экспериментальный документальный фильм, затрагивавший как Японию, так и Гвинею-Бисау. Свифт мало что из него понял. Во всяком случае, он не имел ни малейшего отношения к его делу.
Название фильма «Без солнца» («Sans soleil»), написанное в титрах на французском, английском (Sunless) и русском (без солнца), само по себе вдохновлено серией мелодий Модеста Мусоргского на стихи его друга Голенищева-Кутузова. Свифт спешит в магазин пластинок и покупает мелодии в исполнении Бориса Христова. Ещё один тупик: он не находит никакой связи со своим расследованием.
Полицейский провёл другие, более традиционные расследования в архивах полиции, разыскивая банду головорезов или преступление с таким названием. Ничего. Затем он обратился к улице Сент-Анн. Может ли у проститутки быть такое прозвище? Клуб? Бар? Нет. Свифт также просмотрел всё досье Федерико, чтобы проверить, встречались ли эти два слова где-либо. Конечно, нет.
В отчаянии он обратился к литературе и стал искать название романа, эссе или чего-нибудь ещё, содержащего эти два слова. Но ничего не нашёл. Определённо тупик.
Но почему Федерико носил эти два слова на кончике своего члена? Действительно ли этот принц Альберт был подарком от его возлюбленной, как всегда предполагал Свифт? И чей любовник? Вернер Кантуб? Человек с мачете? Кто-то совершенно другой?
Со стороны Марокко Свифт несколько раз связывался с Марово, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь новости. Но офицер предупредил его: расследование фактически завершилось с их отъездом в Алжир. С тех пор сестра Кароко нашла тело брата, и дело было тщательно спрятано в архивах марокканской полиции.
А другой случай, с пропавшими детьми? Та же история. После исчезновения Кантубе, Кароко и Крина-Бланка расследование даже не началось из-за отсутствия подозреваемых. Никто не смог написать об этом ни строчки. События просто ускользнули от внимания.
Мечтать можно всегда… Полицейский входит в свой кабинет на чердаке и бросает куртку на стул. Откинувшись в кресле, он слышит, как по ту сторону стены возня среди членов его команды, готовящихся к десятичасовому совещанию. Он сам установил это правило: каждый понедельник – краткий обзор текущих дел.
Охваченный тревогой при мысли о предстоящем заседании, он рассеянно взглянул на утренние газеты, лежавшие на столе. Это была идея Фрессона: отделу уголовных расследований необходимо было быть в курсе текущих событий во Франции и в мире.
Он машинально берёт одну из газет и листает её, словно в парикмахерской или в приёмной у стоматолога. Внезапно его взгляд останавливается: в статье о колоссальном долге Гаити перед кредиторами, такими как Международный валютный фонд и Всемирный банк, Свифт вдруг замечает знакомое имя: Жорж Гальвани.
Он наклоняется над текстом. Там объясняется, что после свержения диктатора Жан-Клода Дювалье в феврале 1986 года этот долг стал проблемой: большая его часть была присвоена Бэби Доком и его сообщниками. Поэтому ненормально – и даже незаконно – навязывать его выплату гаитянскому народу. Но какое отношение ко всему этому имеет Гальвани?
Свифт продолжает статью с самого начала. Теперь, когда Дювалье изгнаны с Гаити и готовятся демократические выборы, большие гаитянские семьи, находящиеся в изгнании, могут вернуться и вернуть себе свои земли. Вопреки всему, Жорж Гальвани — один из этих землевладельцев.
Полицейский роняет газету: Значит, Гальвани с Гаити, а не с Гваделупы? Вот уж точно недотепа: он не удосужился проверить происхождение метиса. Его недвижимость в Гваделупе, вероятно, недавняя — он, вынужденный покинуть страну из-за разногласий с кланом Дювалье, бежал во французские заморские территории… Боже мой, как он мог это пропустить?
Не то чтобы сенсационная новость, но всё же название Гаити уже давно циркулирует в этом деле. Гаити — родина некоторых из первых больных СПИДом. Это также территория вуду и яда, используемого убийцей. И, в более широком смысле, это также акация, используемая хищником, которая растёт на острове Эспаньола, частью которого является Гаити…
Свифт хватает куртку и надевает её, вцепившись в дверную ручку. В коридоре он сталкивается с Сильвеном Джордано, бывшим пятым, а теперь поднявшимся на четвёртое место, который целеустремлённо идёт к переговорной. Под мышкой он несёт папку, словно настоящий энтузиаст.
Свифт просто ответил:
– Начинайте без меня, у меня чрезвычайная ситуация.
Затем он исчезает на лестнице. Похоже, понедельник – самое то. Может, не так уж и плохо…
Без проблем нашел дорогу обратно в Л’Антильез.
Здание на авеню Фридланд возвышается над площадью Этуаль, словно сон. В вестибюле Свифт переносится на четыре года назад. Фрески, экзотические породы дерева, слава и могущество колоний: ничто не изменилось.
Администратор сменилась, но её трёхцветная карточка всё ещё производит впечатление. Верхний этаж, второй вестибюль. Снова и снова фрески, двери из драгоценного дерева, роговые ручки…
– Надеюсь, ты не скажешь мне, что я умру.
Гальвани, пришедший ему навстречу, тоже не изменился: всё тот ??же лёгкий деревянный тотем, тоньше копья, с изящной резьбой. Чистая элегантность полинезийского тики, которая, если говорить географически, уводит нас далеко от истоков нашего джентльмена. Или, раз уж мы об этом заговорили, скажем, священное величие скульптуры с острова Пасхи.
Его первые слова — явный намек на серию убийств, и в частности на убийство Кароко.
«Я не гробовщик», — ответил Свифт. «Пока нет».
– Пожалуйста, следуйте за мной.
Полицейский находит убежище бизнесмена с его особым комфортом. Маркетинговая мозаика из слоновой кости, широкий паркет из ценных пород дерева, шелковистые кожаные кресла, аромат специй… За эркером сохранилась терраса. Экзотические растения, словно грива, соперничают с Триумфальной аркой, создавая вокруг неё великолепный крой.
«И что?» — спросил Гальвани, садясь. «В чём причина этого полицейского рейда?»
– Просто визит вежливости.
– Помнишь мой чай из гибискуса?
- Конечно.
– Хотите, я вам предложу?
- Не за что.
На стенах фрески до сих пор рассказывают древнюю историю господства белых над коренными народами. В нынешней ситуации это обманчивая иллюзия, поскольку, хотя Свифт и не знает точной истории Гаити (пока не знает), он знает, что белым там не рады.
– О чем вы хотели со мной поговорить?
– Из Гаити.
– Хорошая тема. Особенно сейчас.
– Я не помню, чтобы ты меня об этом спрашивал.
– Вы заставили нас и весь Париж поверить, что вы построили свое состояние в Гваделупе.
– Технически это правда. Только вот это было не в первый раз.
Появляется слуга. Тот же, что и в прошлый раз. Чернокожий в белой куртке и воротнике в стиле Мао. Аромат мальвы всё ещё чувствуется. Сцена из 1982 года, но годы прошли, и ситуация изменилась. Как так? На ум приходит только одно слово: СПИД. Да, это действительно самое важное событие за четыре года. Ужасающее распространение этой напасти, которое никто не может остановить…
«Простите, — ответил метис, и его тон намекал на обратное, — но я не вижу связи между моим происхождением и вашим расследованием. Кроме того, оно всё ещё продолжается?»
– Она. Помнишь, мои подозрения пали на кого-то из Вест-Индии?
Ваши подозрения — ваше личное дело. И, похоже, они не приносят плодов…
Получи в лицо! Свифт заслуживает сарказма. Прийти и допросить кого-то спустя четыре года после первого убийства — это не просто медленно, это движение назад.
«В то время, — продолжил полицейский тем же сухим тоном, — я больше думал о Гваделупе, но теперь некоторые факторы заставляют меня склоняться в пользу Гаити».
Немного блефа не повредит собеседованию.
– Какие элементы, если можно спросить?
– Это одна из немногих вещей, которую вы не можете себе позволить.
- Конечно.
Гальвани, улыбаясь, взял чашку. Пар от чая, казалось, окутывал его лицо.
– Можете ли вы вкратце рассказать мне о своем карьерном пути?
– Даже не прослушивание. Я же говорил: просто разговор.
Бизнесмен выпрямляется — весь его торс словно взлетающая птица взлетает над мерцающей поверхностью стола.
– Я родился в очень богатой креольской семье. Один из самых влиятельных кланов в стране по богатству и имуществу.
– Вы там учились?
– Там и во Франции, на учёбе в университете. Знаете ли вы историю Гаити?
– Не подробно, нет.
– Гаити была первой чёрной республикой в ??истории человечества. Первой и единственной страной, где рабы победили своих колонизаторов, в данном случае французов.
– Это славный титул.
– Действительно. К сожалению, результат не оправдал наших ожиданий. Гаити осталась страной насилия и жестокости.
– Ага.
Прошли века, а вместе с ними и диктаторы и фанатики. Более того, чернокожие гаитяне никогда не прекращали преследовать мулатов. Наша страна добилась этого. Даже без белых мы нашли способы убивать друг друга.
Скрестив ноги и облокотившись на подлокотник кресла, Гальвани, кажется, наслаждается этой антиисторией.
– Расскажите подробнее о своей семье.
– Мы – крупные плантаторы.
– Из сахарного тростника?
– Помимо прочего, мы владеем очень большими обрабатываемыми землями, но, будучи мулатами, нам всегда приходилось договариваться с власть имущими.
– Но ты хорошо справился.
Свифт, вопреки всему, пытается подражать хозяину: скрестив ноги, он пьёт чай, принимая позы герцогини. Как приятно средь утра собраться при дворе и поговорить о роскошных поместьях!
– Ваша семья хорошо ладила с Дювалье?
– Поначалу да. Мой отец установил своего рода статус-кво с Папой Доком. Он отдавал ему часть дохода от своего урожая и не вмешивался в политику.
– Это, должно быть, было трудно.
– Скорее да.
– Вы выросли в такой атмосфере?
– Скажем так, я выжил. Даже если ты находишься по правую руку от пистолета, такая близость мешает чему-либо радоваться.
– Это очень похвально.
Мужчина смешанной расы слегка пожал плечами, наполовину небрежно, наполовину раздраженно.
Я поехал продолжать учёбу во Францию. Когда я вернулся в 1966 году, тирания достигла своего пика, и мне пришлось поступать так же, как мой отец: приспосабливаться. В 1971 году Франсуа Дювалье умер, и его место занял его сын, Жан-Клод. Ему едва исполнилось 20 лет, отсюда и его прозвище: Бэби Док. По воле судьбы, в том же году умер и мой отец. Я тоже взял на себя управление. Мне было всего 30. Между мной и Бэби Доком возникла своего рода параллель. Я был старше его, но нам обоим пришлось взять на себя ответственность, не имея никакого опыта.
Гэлвани делает глоток чая, прежде чем продолжить:
– Поначалу мы были почти друзьями… Я думал, Жан-Клод действительно изменит нашу страну. Но он оказался негодяем, в другом смысле, чем его отец, но всё равно негодяем.
– Какой именно стиль?
Свифт размышляет. Он пытается представить себе те смутные годы в незнакомой ему стране. Он вообще ничего не видит.
– Когда вы решили отправиться в Гваделупу?
Гальвани не смог сдержать смеха:
– Я бы сказал, что решение было принято за меня. Но я подготовился. Я уже продал часть своей земли и приобрёл недвижимость в Северном Гранд-Терре. Это происходило в течение нескольких лет, но когда в 1978 году Бэби Док стал мне слишком угрожать, я ушёл.
Свифт выражает свое удивление:
– В 1982 году вы отсутствовали на Гаити всего четыре года?
- Да.
– И вы мне не рассказали о своей стране происхождения?
– Ты опять ничего у меня не спросил.
– Вы мне объяснили, что уехали из Гваделупы в Париж…
– Что верно.
– Вы упомянули климат…
– Тоже верно. Я устал от тропической жары.
– Вы провели в Гваделупе всего два года?
– Даже нет. Честно говоря, я всегда планировал вернуться в Париж. Ещё со времён учёбы я ностальгировал по столице.
Свифт размышляет. Что-то в этой истории ускользает от него.
– Вы возвращаетесь на Гаити?
– Об этом говорят СМИ. И об этом же спрашивают меня мои старые друзья в Порт-о-Пренсе. Теперь, когда Бэби Дока уволили, нужно сделать всё возможное, чтобы восстановить наше государство.
Вы приняли решение?
Пока нет, но Гаити — моя страна. Если я смогу помочь её возрождению…
Либо Гальвани — просто парижская светская львица и никогда не вернётся на Гаити, либо он настоящий патриот и внесет свой вклад в восстановление экономики Гаити. Сказать наверняка невозможно.
Внезапно, вспомнив персонажа, с которым он познакомился в 1982 году, чрезвычайно утонченного гомосексуалиста, который, по правде говоря, ничуть не изменился, полицейского охватывает сомнение.
– Вы женаты, мистер Гальвани?
- Развод.
– С каких пор?
– 1978. Время, когда я покинул Гаити.
Свифт не удивлён. С тех пор, как он начал расследовать дела гомосексуалов, он столкнулся с немалой долей женатых мужчин. Своего рода дань уважения устоявшейся системе.
– Кто была ваша жена?
– Очаровательная особа по имени Мирра Андерсон.
– Она была так же богата, как и ты?
Гальвани разражается смехом. Кажется, весь этот разговор о прошлом доставляет ему удовольствие, но это саркастическая радость, с оттенком цинизма и ярости.
– Право же, инспектор, вы просто так появились.
– Я что-то пропустил?
– Мирра Андерсон – звезда на Гаити. Гораздо популярнее меня.
– По какой причине?
Мужчина вертит в пальцах глиняную чашку.
«Кто знает? У неё нет особых талантов, кроме как тратить мои деньги. Но её излишества пленили моих сограждан. Как ни странно, чем беднее народ, тем больше его завораживают излишества, которым предаются безмозглые миллионеры».
– Вы все еще говорите о своей жене?
- Всегда.
Из-за исключительной вежливости Гальвани Свифту очень трудно переключиться на брутальный режим, подходящий для допросов. Этот человек ускользает от него, как кусок мыла. Точнее, благоухающего куска мыла.
– Извините, что задаю вам этот вопрос…
– Нет, не ты.
– Когда я впервые встретил вас, вы считались ведущей фигурой в парижском гомосексуальном сообществе…
– Я воспринимаю это как комплимент.
– Теперь ты говоришь мне, что был женат…
– Я бы не был первым геем, который надевает, скажем так, презентабельный фасад…
– У вашего брака не было других мотивов?
Новый механизм под курткой: Galvany, весь из струящейся фланели.
– Поначалу я искренне в это верила, но… Скажем так, некоторые аспекты брака вернули меня к реальности.
– У вас не было детей?
– Это то, что я тебе только что сказал.
Все это уводит нас далеко от образа убийцы с мачете, но Свифт необъяснимым образом чувствует, что эти детали важны.
Гальвани подводит итог с ноткой раздражения. Конец интервью уже близок.
– К концу 70-х мне было уже по горло. Режим Дювалье, жена, плантации… Всё это было зловещей шарадой. Я чувствовал, что имею право на жизнь, более соответствующую моим вкусам и идеалам.
- Я понимаю.
Свифт говорил себе, что, напротив, он ничего не понимает. Или, во всяком случае, он находится на грани постижения некой основополагающей истины, не зная, в чём она заключается.
– Ваша бывшая жена осталась на Гаити?
– Насколько мне известно, да. Кажется, она была больна. Я уже много лет о ней не слышал.
Есть ли у нее средства выжить?
Как ни старался Свифт, он не видит в этой картине абсолютно ничего подозрительного. И уж тем более никаких элементов, которые могли бы быть связаны с мачете, ядовитой рыбой или пламенным поцелуем, отдающим резиной на вкус…
Отвали, Свифт. Ты на неверном пути…
Но полицейский редко прислушивается к голосу разума.
– Слышали ли вы когда-нибудь о жестоком человеке, работавшем на вашей земле в эпоху плантаций на Гаити? О человеке, который быстро пускал в ход мачете?
– Вам стоит изучить мою страну, прежде чем приходить сюда и задавать мне вопросы. Ещё чаю?
– Нет, спасибо. Что я сказал неловкого?
– На Гаити я не знаю ни одного человека, который бы не был жестоким или не владел мачете. Наша земля – страна безудержного насилия. Мы, несомненно, рекордсмены по диктаторам, восстаниям, казням и актам насилия всех видов. Даже стихийные бедствия имеют там особую силу, как будто, вдобавок ко всему, нам пришлось испытать на себе гнев Божий.
Слуга возвращается и все равно платит за свой визит — должен быть невидимый дверной звонок.
Несмотря на все мои усилия, работа на наших плантациях всё ещё сродни чистому рабству. Жестокий человек на моей земле? Возьмите любого из моих бригадиров. Или постучите в любой полицейский участок. Убийцы ждут вас там. Не за решёткой, а перед ней…
- Я понимаю.
Гальвани встаёт. Упоминание о его стране, похоже, его разжигает.
– Я так не думаю, нет.
Внезапно он теряет самообладание:
«Боже мой, откройте учебники истории! Тонтон-макуты, вам это о чём-то напоминает? Двадцать лет эта милиция терроризировала мою страну! Убийства, насилия, грабежи с благословения Папы Дока. После его смерти его сын сделал вид, что возвращается к более рациональной системе правосудия, но это лишь привело к возобновлению цикла убийств и пыток».
– Должно быть, всё успокоилось, да?
Мужчина смешанной расы усталым жестом отмахивается от вопроса.
«Ничего ты не знаешь. После того, как Бэби Дока выслали из страны, народные репрессии были ужасны. Первым делом освобождённые массы решили разграбить его дворец и забросать камнями мавзолей Папы Дока. Они выкапывали гробы и плясали на них, эксгумировали тела и разрывали их голыми руками, и всё это подпитывалось абсурдными убеждениями. Потому что да, как будто моя страна и так недостаточно отсталая и несчастная, нам приходится верить в вуду и всю эту чушь!»
Гальвани внезапно останавливается, понимая, что вышел из кадра. Он поправляет костюм и садится обратно, погружаясь в кресло, словно мягкая, сияющая ртуть.
– В день осквернения, – продолжил он сдержанным голосом, – 8 февраля прошлого года около сотни тонтон-макутов были казнены просто так, посреди улицы, мачете.
Мужчина смешанной расы снова замолчал, и в его голосе повисла гробовая тишина.
«Ищете убийцу?» — спрашивает он через несколько секунд. «Безумца с мачете? Купите билет на самолёт и отправляйтесь прямиком в Порт-о-Пренс. Таких людей вы встретите на каждом углу. Насилие — это живительная сила Гаити. Наверное, поэтому убийства Федерико, Котлё или Кароко произвели на меня меньшее впечатление, чем на моих друзей. В каком-то смысле я к этому привык».
– Вы считаете, что эти убийства в стиле… Гаити?
– Да, они похожи.
– Вы были на его похоронах?
– Чьи похороны?
– Марсель Кароко.
- Конечно.
Свифт уже знал. Он тоже там был: сестра организовала пышные похороны через неделю после смерти рекламного руководителя. Полицейский вернулся как раз вовремя, чтобы присутствовать на торжестве.
– Вы знали, что он был замешан в деле о педофилии?
– Это всего лишь слухи.
– Слухи продолжают ходить.
Гальвани спокойно смотрит в глаза Свифта. Его радужки не чёрные и не карие, а серые. Точно перламутровый оттенок тёмного таитянского жемчуга.
«У меня для вас есть ещё один пример, — продолжил Свифт. — Утверждается, что именно Кароко стал причиной эпидемии СПИДа в Париже».
«Очередной абсурд. Наше сообщество напугано, инспектор, а страх порождает всё. Что может быть естественнее, чем искать виноватого, пусть даже и виноватого, в наших бедах? Вся ответственность пала на нашего беднягу Марселя. Скоро из шляпы вытащат ещё одно имя. Человеческий разум не терпит пустоты, особенно когда речь идёт о смертельных болезнях».
Быстрый взгляд на великолепные резные часы из чёрного дерева, висящие на правой стене. Они уже больше часа занимают этого островного владыку. Его уход — дело всего лишь нескольких секунд.
Однако он все равно рискует:
– Имя фуфру вам о чем-нибудь говорит?
Миллионер вздохнул:
«Инспектор, вы задаёте мне вопросы, как турист. Фуфру — известная рыба, водится в водах острова Эспаньола. Её внутренности содержат яд, который жрецы вуду используют, чтобы превращать своих жертв в зомби. Если вы ищете информацию такого рода, я могу дать вам библиографию. На эту тему написано много. Это всегда привлекает внимание и…»
Внезапно он смотрит на часы и встает.
– А теперь, если вы не против, меня ждет немало работы.
Свифт остаётся сидеть: он не закончил.
– Какие ассоциации вызывает у вас жженая резина?
– Довольно резкое торможение. Право же, инспектор, у меня нет времени…
Свифт соизволил сделать ход, но лишь для того, чтобы задать последний вопрос:
– Вам что-нибудь говорит выражение «без солнца»?
– И да, и нет.
Полицейский замер. Возможно, это была та самая подсказка, которую он ждал всё это время.
– Выражайтесь ясно.
Сочетание слов «без» и «солнце» ни о чём не говорит. Однако звучание этих слов мне знакомо. Я хорошо знаю Сен-Солей.
Гальвани подчеркнул первый слог — «saint» — чтобы четко отличить его от «sans».
- Что это ?
– Моя недвижимость в Кап-Аитьене. Сен-Солей принадлежит нашей семье уже несколько поколений.
Свифт получает прилив адреналина. Совершенно невозможно, чтобы эта почти омонимия была совпадением.
– Теперь моя очередь задать вам вопрос, – продолжил Гальвани, – откуда вы взяли это выражение: «без солнца»?
Полицейский отвечает прямо, не для того, чтобы разгласить важную информацию, а чтобы добиться от него реакции:
– Эти два слова выгравированы на колье Prince Albert, которое носил Федерико Гарсон.
«Вот это совпадение…» — пробормотал он. «Вы читаете Юнга, инспектор?»
- Нет.
– Психоаналитик не верил в случайности.
- И я нет.
Метис направляется к двери. Свифт послушно следует за ним.
– Вы возвращаетесь в Сен-Солей?
– Через несколько дней. Мне нужно оценить ситуацию. И, возможно, подготовить своё большое возвращение, кто знает. Вы же не собираетесь заставлять меня оставаться в Париже?
– Нет. Делайте что хотите. Недвижимость сейчас заброшена?
«Никогда в жизни. У меня там постоянно вооружённая охрана. Иначе его бы уже разграбили. Повторяю: на Гаити и преступники, и жертвы одинаково жестоки и отчаянны. Есть только одна сторона, так сказать…»
Свифт уже собирается переступить порог, когда Гальвани вытягивает руку — она похожа на телескопическую удочку — чтобы преградить ему путь.
– Скажите мне, инспектор…
- Я вас слушаю.
– На какой стадии расследования вы находитесь?
Нигде.
Хозяин L’Antillaise складывает руки на груди и делает своего рода дерзкий поклон.
– Ну что ж, можешь меня поблагодарить.
- Что?
– Я нашел вам золотое место.
– Вы имеете в виду… Гаити?
– Или Сен-Солей, почему бы и нет?
Пещера. Так она её назвала.
Скорее, это скала, возвышающаяся из глубины джунглей, с вертикальной расщелиной, открывающейся в библейскую тьму. Трещина настолько длинная и глубокая, что вполне естественно представить себе перст Божий, раскалывающий камень.
Как только они прибыли в лагерь, им об этом сообщили. Американцы называют это «линией разлома». Именно там и работают исследователи. По сути, это сбор экскрементов обезьян, живущих неподалёку. Отлично.
Хайди хотела увидеть это своими глазами. Он находился примерно в двух километрах к юго-западу от лагеря, но такое расстояние через лес означало долгий, морально и физически изматывающий путь. Ты идёшь вперёд, ничего не видишь и держишься за образ своей цели, как зажжённая сигарета под дождём в сцепленных пальцах.
Внезапно листья разделяются, веточки становятся тоньше, свет проникает сквозь них…
И вот появляется пещера.
Скала, конечно же красная, почти полностью покрыта плющом (здесь его нужно называть как-то иначе) и виноградными лозами (и здесь Хайди полагается на ботаников, которые придумали им очень сложные названия, которыми никто не пользуется).
Итак, пещера, на первый взгляд, представляет собой, прежде всего, вертикальные джунгли. Буйная растительность, вырванная из земли и наклеенная, словно обои, на эту расколотую стену, возможно, из песчаника или охры.
Когда Хайди впервые посетила это место, она прислушалась только к своему страху и подошла. Иногда неизведанное, особенно если оно источает нечто сверхъестественное, столь дорогое Зигмунду Фрейду, обладает магнетическим, непреодолимым притяжением. Но она всё же остановилась, скажем, метрах в десяти.
Сегодня она хочет пойти дальше. Она даже начинает карабкаться по стене – трещина открывается в нескольких метрах от земли. В награду за усилия она получает в лицо рой летучих мышей, превращая мгновение в тысячу чёрных оригами.
Хайди роняет всё, кричит и падает на задницу в кусты. У леса есть одно свойство: он смягчает падения. Пробираясь сквозь листву, хлопая ручонками во влажном воздухе, она уже думает о старой бабушкиной сказке о летучих мышах, которые запутываются в волосах, и потом приходится брить голову.
Она уже собиралась встать, когда чья-то рука схватила её за руку. Чёрная, шершавая сверху, розовая снизу.
– Кизин, тебе не следует туда идти…
Хайди выпрямляется, встряхивается, пытается собрать воедино своё пошатнувшееся достоинство. Перед ней стоит оборванный, измождённый, истощённый африканец. Лицо маленькое, как кулак, глаза круглые, как клапаны, вьющиеся волосы с рыжеватым оттенком.
– Там, наверху, это запрещено.
Она машинально поднимает глаза: брешь там, чёрная, безмолвная. Летучие мыши исчезли.
– Летучие мыши – это ничто, кизин…
- Что еще?
– Обезьяны. Опасность представляют именно обезьяны. Они живут в пещере, Кизин.
Хайди снова смотрит в сторону расщелины. Ей кажется, что на дне видны красные зрачки шимпанзе, которые притаились, насторожившись, готовые укусить…
«Они опасны, Кизин», — пробормотал мужчина, чтобы толпа его не услышала.
И он торжественно добавляет, подняв указательный палец:
– У них СПИД, кизин.
Мужчина указывает пальцем в сторону раскопок, но держит руку согнутой.
– Именно там, в глубине души, охотник переспал с женщиной, Кизине… Он нарушил великое табу! Он оскорбил Бога! (Затем, тише.) Это он подхватил СПИД и принёс его с собой в мир людей…
- Что это ?
– Видишь, это гамбургер.
– Да, но чего?
– Антилопа. Очень вкусно!
Сегюр опускает взгляд на круглые буханки хлеба, обёрнутые потемневшим мясом. Американская культура обладает веским аргументом, позволяющим ей навязывать себя повсюду: она проста, даже примитивна. Доктор воздерживается от комментариев — в любом случае, он знает своего Майка Грея. Последний далек от образа американца-завоевателя, ратующего за гегемонию своей страны. Всю свою взрослую жизнь исследователь посвятил Африке.
Их разместили на мысе, возвышающемся над лагерем, в тени высоких азобе, чья красная кора напоминала конечности освежёванного великана. Клетчатые скатерти, фарфоровые тарелки, серебряные кубки: настоящий обед, достойный лордов. Легко представить себя по ту сторону Африки, на восточном склоне, в стране британцев и королевских пикников.
Грей, однако, совсем не похож на англичанина. За десять лет он ничуть не изменился. Худой, как блокфлейта, в камуфляжной куртке цвета хаки, которая делает его похожим на человека, только что вернувшегося с войны во Вьетнаме. Под короткой стрижкой и очками в прозрачной оправе скрывается маленькое, похожее на белку, лицо. Его короткие чёрные усы напоминают метлу: ни слова не скажет о неуверенности… Грей остроумен и обладает ясными мыслями.
Одна замечательная, и притом весьма значимая, черта: он безупречно говорит по-французски. Он выучил его здесь, в Африке, но у него нет никакого местного акцента. Его происхождение заставляет его лишь произносить некоторые согласные с некоторой небрежностью. Его французский мягкий, плавный и слегка нетрадиционный. Он восхитителен, как мягкая карамель.
Пока он говорит, космический свет Африки освещает их убежище, укрытое среди пальм, лиан и листвы. Словно разрезы в тенях. Геометрические узоры, вырезанные лазером, белые, словно куски металла, раскалённые до тысячи градусов, выделяются на фоне кустов и папоротников.
В глубине леса такой парень, как Майк Грей, — именно то, что вам нужно. Здесь сомнения подобны гангрене. Не успеешь оглянуться, как уже пришлось ампутировать конечность, а это значит бросить пациента. Грея подобные сомнения не мучают. Его идеи ясны, спонтанны и эффективны. Он может управлять клиникой посреди джунглей, словно хорошо смазанным музыкальным автоматом. Они лечат, заботятся, контролируют — а когда этого мало, раздают Библии…
«Так вы больше не врач?» — провокационно бросил Сегюр.
– Хотя я уверен, что это так.
Сегюр пробует свой гамбургер. Действительно вкусно: это совсем не похоже на обезьяну или панголина.
Они познакомились в Центральноафриканской Республике, когда французский врач неустанно трудился над открытием больницы в Мбаики, в центре Лобая, а Грей обустраивал клинику на реке Убанги, на границе с Заиром. Француз и американец помогали друг другу.
– Но что именно вы здесь делаете?
- То есть?
– Найдите первый вирус иммунодефицита обезьян (ВИО). Другими словами, ВИЧ у обезьян.
– ВИЧ – это новое название ЛАВ?
– Официально: Европа и США наконец-то договорились об универсальной терминологии. Вирус иммунодефицита человека. Теперь у нас есть название и тест. Осталось только собрать гонорары!
Грей шутит лишь наполовину. В Соединённых Штатах с самого начала была принята эта негласная поправка: с деньгами шутить не стоит.
– Как вы думаете, СПИД возник здесь, среди обезьян?
– Не я, а мои клиенты. И, по-моему, они правы.
Сегюр роняет нож и вилку, скрещивает руки перед тарелкой.
– Объясните мне это.
«Вам стоит спросить своих коллег в Париже. Впервые мы все с этим согласны. Из сотен случаев СПИДа, зарегистрированных во Франции и США, около половины приходится на Центральную Африку. И мы уже не говорим о гомосексуалах! Это гетеросексуалы, а не наркоманы. На самом деле, многие из них — женщины».
– Я знаю. Именно поэтому я приехал в Африку.
– Всегда Сен-Сегюр…
– У меня к вашим услугам столько же.
– Поскольку эти случаи предшествовали волне гомосексуализма, весьма вероятно, что всё началось здесь, в Центральной Африке. Американские учёные исследовали эту гипотезу и провели серию тестов среди секс-работников в Киншасе. 90% из них оказались ВИЧ-положительными.
Сегюр не подозревал, насколько радикальным было это явление. Сейчас его беспокоит сцена, разворачивающаяся под вершинами азобе: два врача, крепко выпивая, обсуждают самую страшную эпидемию конца XX века.
Сегюр в душе оставался католиком — другие сказали бы «коммунистом». В любом случае, не могло быть и речи о каком-либо комфорте без заботы о больных, обездоленных, умирающих. Невозможно было наслаждаться жизнью, пока другие жили в нищете. Вот почему христианин не может жить счастливо. Каждый день его жизни — это сравнительное исследование.
«Прямо сейчас, — продолжил Грей, беря кровь из мяса антилопы, — коллеги изучают эпидемиологию ВИЧ-инфекции в Киншасе. Они работают в больнице Мама-Йемо. Помните?»
Конечно, он помнит. Он также не забыл иронию ситуации: больница названа в честь матери президента Мобуту, бывшей проститутки.
– Иногда в глубине морозильных камер лежат старые, забытые пробирки. Образцы, взятые по тем или иным причинам в других провинциях. Мои соотечественники анализировали эти фрагменты и обнаружили антитела к ВИЧ…
Сегюр легко может представить себе эту ситуацию. В экваториальной Африке основными источниками заражения являются сами больницы. По простой причине: нехватка оборудования вынуждает многократно использовать иглы и шприцы. В случае СПИДа это равносильно широкому распространению…
Известно, что в Ямбуку, в нескольких километрах от лагеря Грея, среди первых ста случаев заболевания Эболой три четверти были инфицированы через инъекции, сделанные в больнице.
Как будто поняв логику Сегюра, американец продолжил:
«Коварство ВИЧ в том, что он развивается медленно. С Эболой всё было иначе. Эпидемия была разрушительной: все умерли в течение нескольких дней. Поэтому мы смогли немедленно отреагировать: изолировать деревню, перекрыть дороги, ввести карантин. ВИЧ же, напротив, распространялся коварно…»
Сегюр читал статьи на эту тему. Хотя точных ответов пока нет, общепризнанно, что ВИЧ-инфицированным можно оставаться от двух до пятнадцати лет, прежде чем болезнь проявится. Это настоящий верный путь к пандемии.
– А где-нибудь еще в мире следов ВИЧ не обнаружено?
Грей хватает банан и быстрыми, резкими движениями очищает его.
Да, другие образцы дали положительный результат, но все они связаны с Центральной Африкой. Норвежская семья, заразившаяся в 70-х, чей отец много путешествовал по этому региону. Другой случай в Дании, хирург, умерший от СПИДа в 1977 году. Она работала в Заире. И канадский пилот, чей самолёт разбился в 1976 году на севере страны. Ему перелили кровь в Кисангани… Всё указывает на это, друг мой.
Сегюр смотрит на него с нежностью. Грей — боец, партизан. В своей военной куртке он напоминает облегченную версию Че Гевары.
За его спиной виноградные лозы образуют петли, изгибы, восьмёрки. Пейзаж обладает странной томностью и одновременно приглушённым изобилием. Это то, что всегда завораживало Сегюра в тропиках. Люди разговаривают, суетятся, пытаются существовать, но главное — в другом месте. Главное — эта пышная природа, которая процветает повсюду.
«И вы считаете, что до человека, — продолжал он, — существовала обезьяна?»
Грей толкает свою тарелку и образует крышу из рук, как никогда прежде, словно лидер партизан в походе.
– Это вопрос здравого смысла. Вирус имеет животное происхождение. А Pan troglodytes troglodytes…
– Что?
– Шимпанзе. Их здесь много. Они на 98–99% совпадают с людьми по генетическому наследию. Не абсурдно думать, что вирус преодолел видовой барьер…
– Троглодиты… Потому что они живут в пещерах?
– Нет, ничего общего. Но, по счастливому стечению обстоятельств, многие из тех, кого мы здесь наблюдаем, живут в скальной впадине, примерно в двух километрах отсюда.
– Вы берете у них кровь?
Грей смеется:
«Мы бы с радостью, но они живут сообществами, стаями по пятьдесят-сто особей, и к ним невозможно приблизиться. Самцы очень агрессивны. Они всё время охраняют свою территорию. Стоит им застать незнакомца врасплох, как они формируют отряд и разбивают ему череп камнями. Что касается самок, то они думают только о спаривании. Через несколько минут они устроят оргию с десятком самцов. Поверьте, шимпанзе — это существо, которое лучше оставить в покое…»
– И как вы это делаете?
Партизан разводит руками, выглядя смирившимся.
– Всё, что у нас осталось – это дерьмо. Мы собираем их экскременты и анализируем следы крови в стуле. Затем ищем в этих частицах вирус иммунодефицита человека (ВИЧ).
Сегюр знал, что Грей и его команда вовлечены в эту печальную шараду, но он не подозревал, что не было другого… решения.
– У нас есть наборы для обнаружения этих специфических антител. На самом деле, вы знаете принцип: мы выращиваем образцы, то есть культивируем их в нашей небольшой лаборатории, чтобы получить большие количества и иметь возможность изучать их.
Он снова разражается смехом, но смех его очень сухой, как удар хлыста.
– Настоящая фабрика дерьма! Вот такие захватывающие будни исследователя буша. Кофе хочешь?
Сегюр не успел ответить. Грей уже подал знак лакею, стоявшему среди листьев.
– Вы что-нибудь нашли?
- Как?
– За это тебе придётся идти к Богу! В отдел жалоб, мой друг!
– А когда это стало частью человека?
– В начале века, без сомнения. Однажды охотника, будь то чернокожего или колониста, укусят. Или, может быть, он съест кусок сырого мяса. Всё возможно. И Рубикон перейден. Здесь чернокожие убеждены, что человек согрешил с самкой шимпанзе. У каждого своя версия. Но версия чернокожих интересна тем, что пандемия якобы родилась из страшного греха, святотатства. Неплохо, правда?
Руки сложены, словно в молитве.
– Охотник заражён. Годами он путешествует, трахается, истекает кровью. Эпидемия началась, но никто об этом не знает…
- После?
Грей пожимает плечами. Приносят кофе. Он берёт чашку двумя пальцами и осторожно помешивает ложкой. Похоже, британский синдром снова дал о себе знать.
– Мужчина меняет континенты. Например, если он африканец, он отправляется на Гаити. Он распространяет болезнь. Вскоре гаитянин, или гаитянка, почему бы и нет, бежит из этой страны в Соединённые Штаты. Представим, что вирус передаётся половым путём. Это путешествие внутри путешествия. Пока наш мужчина – или женщина – путешествует, ВИЧ передаётся, распространяется, проявляется… От африканца к гаитянину, от гаитянина к американцу, от американца к европейцу… Нам пришлось ждать пика, чтобы увидеть настоящий взрыв ВИЧ.
– Пик чего?
– Секс. Именно сексуальное безумие гомосексуалистов поставило СПИД на первое место в списке. Без этого мы могли бы ждать гораздо дольше. Но мы бы всё равно заразились, через переливания или инъекции. Кровь, всегда…
Сегюр думает о Кароко и его репутации нулевого пациента. Какая шутка. Первый пациент — это на самом деле охотник, придуманный Греем. Бушмен, проведший свои первые годы в джунглях в начале века. А может, и раньше…
Грей залпом выпивает сок, сцепляет руки на затылке и потягивается — это способ выразить сильную усталость или конец трапезы. Время для сна.
– Как будто наш крестовый поход и без того не был достаточно сложным, нам еще приходится иметь дело с защитниками-шимпанзе.
– Любители животных…
«Они — худшие из худших. Они обвиняют нас в том, что мы превращаем обезьян в подопытных животных. Они также не одобряют, когда мы разоблачаем жестокие повадки их созданий. Вот вам и миф о благородном дикаре — или о невинности животных. Не говоря уже о том, что для образа пещерных панов быть носителями заразы тоже не слишком лестно… Забудем о Гепарде, кроткой обезьяне Тарзана. Мы имеем дело скорее с обезьяньей версией Мефистофеля, посланника дьявола».
Американец, кажется, жалуется, но Сегюр его не беспокоит. Французский доктор с удовольствием барахтается в собственных миазмах, а Грей чувствует себя как дома, выслеживая обезьяньи задницы и копаясь в их помёте… Они оба сделаны из одного теста. Дрова, 100% выращенные в кустах.
«Они нападают на тебя?» — спросил Сегюр, пытаясь угодить ему.
Они хуже самих шимпанзе. Они связываются с нашими спонсорами, доходят до самого Конгресса, чтобы осудить нас. Они утверждают, что мы нарушаем экосистему животных. Иногда мне хочется найти здесь VIS, просто чтобы позлить их.
Грей вытаскивает из нагрудного кармана массивную сигару, пахнущую Гаваной. Он засовывает её между зубов, словно домкрат под шасси. Больше, чем когда-либо, Че Гевара.
«Не обманывайте себя, — продолжил он, выпуская клубы дыма, — когда так любишь животных, это значит, что ты больше не можешь терпеть людей. Эти фанатики — чистейшие мизантропы. По-своему, они тоже перешли межвидовой барьер, но в другую сторону. Теперь они на стороне обезьян. Ха-ха-ха!»
«А ваша команда, — спрашивает Сегюр, — вы ею довольны?»
– Это немного похоже на заирскую армию, мягко говоря. Мы взяли то, что имели.
- То есть?
– Врачи, исследователи, медсёстры, которые приезжают со всех концов света. Они полностью преданы нам. Когда мы оказываемся там, мы не можем быть слишком придирчивы. Наш лагерь сеет ужас по всему региону.
– Террор?
– СПИД, друг мой. Люди думают, что работа с нами – это гарантированное заражение.
– Вам приходится следовать очень строгому протоколу, не так ли?
– Совершенно верно, но лес – рассадник микробов, как вы хорошо знаете. Мы окружены миазмами и страдаем от крайней перенаселённости. Например, у нас есть отделение клиники, где лечат больных СПИДом. Среди наших сотрудников даже есть ВИЧ-инфицированные волонтёры.
- Как же так ?
– Эти ребята хотят быть полезными. Мы ведь не собираемся их увольнять из соображений предосторожности, правда?
Этот лагерь определённо необычный. Больные, которых нужно лечить, больные, которые лечат других, а на краю поляны — стая обезьян, которые могут заразить любого, кто подойдёт слишком близко… Доктор не жалеет, что приехал.
«Страх заражения повсюду, — спокойно продолжил Грей, — но сегодня мы лучше понимаем пути передачи. Помимо крови и грудного молока, других путей заражения практически не существует. Мы постоянно кипятим инструменты, оборудование, посуду».
Еще один взрыв смеха, быстрый, даже украдкой, чтобы не потерять сигару.
– Мы работаем в гигантском автоклаве! Но мы ничего не можем сделать против тварей, которые любят кровь. Комары, вши, клопы, клещи, гусеницы…
Партизан вдруг надавил ладонями на клетчатую скатерть.
– Ладно. Сегодня днём свободное время. Завтра утром мы вернёмся к разлому собирать экскременты этих панов. Я беру тебя с собой, так что ты не зря пришёл. Но предупреждаю: не рассчитывай на героическую вылазку в джунгли. Наша палка – хреновая штука!
Вернувшись в полдень в Британскую Колумбию, Свифт извиняется перед коллегами за то, что не явился на совещание. Он вполуха слушает отчёт третьего лица своей группы и снова замечает отсутствие Мезза. Это отсутствие угнетает его.
Без обеда. Давайте серьёзно. Всё как обычно до пяти вечера, потом быстрый заезд в его красную «Панду». Похоже на машину скорой помощи. Почти, только за рулём парень, которого нужно спасать.
Отправляйтесь в библиотеку в Центре Жоржа Помпиду на улице Ренар, которая открыта до 22:00. У Свифта есть волшебная карта, которая поможет избежать очереди у входа.
Ему не потребовалось много времени, чтобы найти полку с надписью «ГАИТИ» и отыскать целую кучу исторических книг о стране. Свифт хотел расширить свой кругозор. Он был довольно раздражён, когда Гальвани посоветовал ему лучше готовиться к допросам.
Теперь он вцепился в свой столик для чтения, как ребёнок в бампере машинки. Его трясёт, он трясёт, он шокирует, но это совсем не повод для смеха.
Гальвани ему не лгал.
История Гаити — это кошмар.
Конец XV века. Христофор Колумб открывает остров, который он назвал Эспаньолой. Коренное население, индейцы таино, истребляется в течение нескольких лет. XVI век. Не хватает рабочей силы для обработки украденных, или, скорее, завоёванных земель. Поэтому из Африки завозят рабов. Блестящая идея. Ещё больше принудительного труда, угнетения, наказаний… Люди гибнут толпами в тропиках.
17-йВека. Западная часть острова была лишена руды, испанцы потеряли к ней интерес. Там обосновались французские пираты и буканьеры. Они убивали друг друга, насиловали и грабили. Здесь царил постоянный хаос и насилие.
Конец XVII века. Был принят более прагматичный подход. Развивались выращивание табака, индиго и сахарного тростника. На остров хлынули колонисты и рабы. Был принят Кодекс, метко названный «Чёрным кодексом», призванный улучшить условия жизни рабов. На самом деле, хартия была направлена ??скорее на упрощение торговли. После этого остров был разделён на две части: западная часть осталась французской, восточная – испанской. Франция официально приняла название Сан-Доминго для своей части.
Казалось, всё шло хорошо, но вскоре европейские войны парализовали торговлю, и колонисты бежали в Луизиану. Со временем дела снова пошли в гору. Остров стал самым богатым в Америке. Каждый год сюда ввозили десятки тысяч рабов. Их число в десять раз превышало число белых.
Это была Французская революция. Рабство было отменено. В Сан-Доминго устроили свою собственную революцию. Генерал Туссен-Лувертюр, освобождённый раб, но сам рабовладелец, был назначен Францией губернатором острова. Он изгнал испанцев и англичан и восстановил порядок. Казалось, ему суждено было стать великим правителем острова. Но Наполеон восстановил рабство и отправил экспедицию, чтобы уничтожить Туссена, который стал слишком жадным. Арестованный и сосланный в Ду, он умер от голода и холода в камере, заключённой в снегу.
В Сан-Доминго вновь воцарился хаос: французские войска были истреблены жёлтой лихорадкой. Власть захватил Жан-Жак Дессалин, бывший раб Лувертюра (и участвовавший в его аресте). 1 января 1801 года страна была провозглашена независимой. Примечание: речь идёт о западной части страны, переименованной в «Гаити» (от индейского названия «Айти»). Восток сохранил название Сан-Доминго и остался под контролем испанцев. Как ни странно, эта восточная территория никогда не переживала таких же потрясений, как западная.
Наконец, хорошие новости — возможно, единственные в истории страны — Гаити становится первой страной в мире, которая вышла из восстания рабов, первой черной республикой и вторым независимым государством в Америке (после Соединенных Штатов).
Что последовало? Смерть, снова и снова. Первым делом Дессалин, провозгласив себя императором, устроил резню всех оставшихся белых на острове — от 3000 до 5000 человек… Вдохновленный, он заставил мулатов участвовать в резне, чтобы они проявили солидарность с чернокожим населением. Он также приказал использовать только холодное оружие, чтобы не тревожить соседние города, когда начнутся расправы. Это был долгий, терпеливый и тщательный геноцид.
Несколько лет спустя был убит и сам Дессалин. XIX век был чередой конфликтов, государственных переворотов, диктатур, крестьянских восстаний и резни… Чернокожие и мулаты безжалостно убивали друг друга, словно стремясь урвать свою долю добычи. Ведь пока мужчины были бесплодны – их мучила мысль о смерти – сама земля была плодородной. Гаити могла бы стать маленьким раем (страна по размерам и плотности населения сопоставима с Бельгией), но это был сущий ад, неизменный, как пороховая бочка с горящим фитилем.
20-йвека. Соединённые Штаты объявляют о прекращении войны (остров находится в пределах морской доступности от Флориды). Капиталисты вторгаются в страну. Всё та же старая история: принудительный труд, расизм, грабежи. Гаитяне восстают. Американцы уходят в 1934 году. Сразу же возобновилось столкновение чернокожих и мулатов. Страна находится в состоянии непрекращающейся гражданской войны.
Наконец, в 1957 году демократическим путём был избран настоящий лидер: Франсуа Дювалье. Это фигура речи, поскольку выборы были сфальсифицированы, и Дювалье, по прозвищу Папа Док (он был сельским врачом), быстро стал худшим диктатором, которого когда-либо видел Гаити…
Волосы цвета соли с перцем, бифокальные очки, сгорбленная спина, неспособность к публичным выступлениям, он предпочитает читать вслух заранее написанные речи, монотонные и успокаивающие. Он не кажется опасным, но собирается поставить Гаити на место. Его метод? Все под подозрением, нет невиновных. Они следят друг за другом, доносят друг на друга, устраняют друг друга… Разделяй и властвуй…
Дювалье — боко, колдун. Он считает себя наделённым сверхъестественными способностями и регулярно взывает к лоа — духам вуду — чтобы навязывать свою волю. На самом деле он в основном пользуется телефоном (что в то время было редкостью). Каждый день он вызывает своих солдат в Кап-Аитьен, Сен-Марк или Жакмель, чтобы убедиться, что всё в порядке, то есть в беспорядке…
Его войска? Это был гениальный ход Папы Дока. Чтобы укрепить свой режим террора, он создал новую силу: Добровольцев национальной безопасности (VSN), военизированное ополчение, печально известных тонтон-макутов. Традиционно тонтон-макут — это фольклорный персонаж в синем комбинезоне, несущий на плече макут — большой мешок, в который он может сажать детей… Его также называют «палочным человеком» на креольском языке. Звучит забавно. Но это не так.
Уничтожения продолжались даже в рядах дювальеистов. Параноидальный Папа Док повсюду видел заговоры, никому не доверял и быстро уничтожал их одного за другим. Ежедневно людей похищали, пытали и казнили, включая детей. Уникальной особенностью режима, если можно так выразиться, было отсутствие всякой логики в этих действиях. Целью нападений были не только повстанцы. Тонтон-макуты, переодетые гангстерами, в шляпах и тёмных очках, наносили удары без разбора.
1967. Папа Док объявляет себя «пожизненным президентом», но его жизнь фактически висит на волоске. В 1971 году он назначает своим преемником сына Жан-Клода и вскоре умирает. В 20 лет Бэби Док становится самым молодым президентом в мире.
Он оправдывает своё имя. С пухлым личиком и довольно плотным телосложением, он всегда выглядит так, будто растёт. Неудачливый ученик, он прославился ещё во времена элитных школ и частных университетов тем, что засыпал на занятиях. В то время как его отец был увлечён гаитянской культурой и фольклором, сын интересуется только спортивными автомобилями и женщинами. Франсуа был монстром, но монстром интересным. Жан-Клод не менее опасен, но совершенно не привлекателен.
Он пренебрегает делами своей страны, слишком занятый хищением сотен миллионов долларов из государственных средств, общением с наркоторговцами и шопингом на Пятой авеню. Для этой расточительной жизни он нашёл надёжного союзника: свою жену Мишель Беннетт.
Соединённые Штаты, как и международное сообщество, уже сыты по горло. Внутри страны растёт напряжённость. Зверства становятся всё более эскалационными. Женщин заставляют танцевать голыми на могилах мужей, похороненных заживо, сигареты тушат в глазах плачущих детей, заключённых заставляют глотать порох перед взрывом…
И не забудем о вишенке на торте: систематическом преследовании мулатов. Говорят, что они пытаются спрятаться в деревнях, где у чернокожих более светлая кожа, чтобы не выделяться. У этого беспощадного и смертоносного расизма есть название: нуаризм.
В 1985 году начали формироваться очаги восстания. Решающее восстание началось в начале 1986 года. В феврале Бэби Док вылетел на самолёте ВВС и, получив отказ от нескольких стран, оказался во Франции, которая терпела его на своей территории, но отказала ему в политическом убежище.
Тем временем на Гаити продолжалась анархия. Насилие было двойным: с одной стороны, тонтон-макуты пытались удержать власть, продолжая массовые убийства; с другой стороны, население отвечало репрессиями, сравнимыми по жестокости со зверствами этих головорезов. Линчевания были безудержными, тонтон-макутов казнили на улицах, перерезая им горло, расчленяя тела, а преступники занимались тем, что они называли «дешукажем» — гаитянским словом, означающим выкорчевывание пня. Здесь этот термин используется образно: он означает разрушение домов власть имущих до самых корней, избавление от зла ??путём разрушения его основ.
Свифт очарован этим варварством. В глубине души он рад, что шагнул в такую ??трясину – в одну из тех чёрных дыр, способных породить безумного убийцу, всецело отдавшегося своим непостижимым порывам.
В журнале Paris Match он наткнулся на отчёт о казни тонтон-макута с фотографиями. Мужчина подвергался пытке «ожерельем». Или «пытке шиной». Этот способ казни распространён в Южной Африке. Мужчину связывают, заложив руки за спину, затем надевают на его талию шину, словно спасательный круг на ребёнка, прежде чем бросить его в воду. Затем шину обливают бензином и поджигают. Через несколько минут подают ужин.
Согласно статье, на Гаити это называется «P? Lebrun» – отсылка к телевизионной рекламе поставщика шин. Когда жертва сильно обгорела, её можно разрубить на куски, пока ещё дымится, мачете, а останки разбросать по улице. Проходящие мимо собаки всегда рады полакомиться этими кусками.
Но подождите немного.…Свифт внимательно рассматривает фотографии, перечитывает текст… Огонь, резина… Через несколько секунд он убеждается, что ритуал его убийцы — обожжённый рот — связан с этой пыткой, либо потому, что он видел, как её подвергают близкого ему человека, либо потому, что он сам её перенёс (и выжил, что трудно представить)…
Ещё одна вспышка света, и Свифт переходит к следующему факту: спутник Федерико, тот самый, с которым он был 10 мая 1981 года, с виниловой маской, скрывающей забинтованное лицо. Возможно ли, что гаитянин, пережив огонь и резину в Порт-о-Пренсе, добрался до Франции? Нет. Слишком неправдоподобно, слишком сложно…
Дрожа как кокосовая пальма, Свифт встаёт и делает ксерокопии для своего досье. Над аппаратом его движения отрывистые, почти конвульсивные. Чёрт возьми, успокойся…
Три года ничего не происходило, и вот это…
ЧАСАИТИ.
СЕН-СОЛЕЙ.
ПЫТКА ШЕИ.
В голове у него сверкает молния. Он сжимает кулаки, переводит дыхание и старается сохранять спокойствие. Да, да, да, он уверен: всё вращается вокруг Гаити и, почему бы и нет, Жоржа Гальвани…
У Хайди просто приподнятое настроение.
Ничего не значит? Неважно. Именно так она себя чувствует, надев костюм исследователя. Она словно намагниченная игла: вибрирует, прыгает, зигзагами движется. Это напоминает ей детские воспоминания из Барилоче, когда она ходила на охоту с отцом.
Сегодня, во вторник, 27 мая, в 10 утра она возвращается в пещеру. На этот раз с официальным визитом, в компании Майка Грея и его свиты. И, конечно же, Сегюра, который хочет увидеть вблизи этих обезьян, наславших на мир египетскую чуму.
Когда она выходит из палатки, открывшаяся картина наполняет её ещё большим волнением: около двадцати мужчин – врачи, биологи, ассистенты, проводники, носильщики – готовы к походу, обуты, причёсаны и защищены от непогоды. Эпичность этой картины усиливается утренним туманом, окутывающим красную поляну.
Хайди родом из Аргентины, и, как и большинство её соотечественников, она испытывает смешанные чувства к североамериканцам – это противоречивый коктейль из презрения и восхищения, раздражения и зависти. Но сегодня утром она вынуждена признать, что они стильные. С их непромокаемыми рюкзаками и ультрасовременными многокарманными плащами они – профессионалы, завоеватели.
Среди них она замечает своего Сегюра, болтающего с Майком Греем. Оба в хаки, засунув большие пальцы рук за лямки рюкзаков, выглядят просто идеально. Настоящие солдаты. И даже, ну же, герои…
Я ведь уже говорил тебе это, не так ли?Рассвет в тропическом лесу — самое печальное, что можно себе представить. Атмосфера, от которой ожидаешь великолепия, на самом деле такая же унылая, как дождливое утро в Па-де-Кале. Всё серое, грязное, липкое. Каждая секунда цепляется за землю, каждая мысль пропитывается собственным соком. С сердцем, как губка, у тебя только одна мысль: снова заснуть.
Но не сегодня утром.
Сегодня утром легкая бригада отправляется на фронт, это пехотинцы науки на пути к новым горизонтам.
– Хайди?
Она не торопится, добираясь до Сегюра. По дороге она замечает над собой, сквозь просвет в поляне, облака, набухшие от дождя. Это великолепно.
- Вы готовы?
- Я готов.
– Итак, поехали.
Колонна прорезает чащу, словно гребень. Над верхушками деревьев, за пределами их досягаемости, солнце и дождь смешиваются, сплетая переливающуюся радугу. Ниже, среди листьев, мерцает слабое, словно аквариумное, свечение. У их ног туман, словно густая дымка, висит в десяти-двадцати сантиметрах от земли. Это одновременно волшебно и тревожно.
Хайди идёт в ногу с Сегюром, изредка поглядывая на его решительный затылок. Сама она идёт с решимостью атаковать, опустив голову, решительная, упрямая. Пещера. Образ ударяет в голову. Кулаки сжимают лямки рюкзака, она вздрагивает. Правое веко дёргается, словно диафрагма фотоаппарата. На этот раз они идут в расщелину.
Хайди не представляла, что это место настолько удалённое. Она несколько раз проезжала туда одна, но сегодня утром огромное количество и размер группы, казалось, увеличили расстояние. Иногда в сумерках мелькали короткие проблески света: небольшие тёплые ручьи, прохладные источники, русла чистой воды, скрытые под травой. Иногда сквозь них пробивались лучи солнечного света. Тогда осознавалась необъятность этого места. Здесь деревья достигают ста метров в высоту.
Команда выбирается на тропу, петляющую среди деревьев и папоротников. Туман поднимается им по грудь. Они идут, словно во сне. Одновременно усиливается жара. Она пронзает подошвы ботинок, проникает под рубашки. В воздухе духота. Хайди помнит этот отрывок: они уже недалеко. Выше, во главе колонны, разведчики расчищают путь мачете. Она слышит звуки мачете, удары стали о зелёную плоть джунглей.
Стрекот насекомых оглушительный. Он словно предупреждает: не ходи туда, возвращайся… Жара становится осязаемой, плотной силой, циркулирующей толчками, очагами, вокруг них. На этих удушающих волнах мчатся мухи, комары, муравьи, и они жалят, кусаются и прилипают к коже, с которой капает пот…
Её веко снова дёргается… Они всё ещё поднимаются. Где-то текут ручьи, невидимые, но слышимые, кровеносные сосуды под эпидермисом растения. Да, именно так: они циркулируют внутри организма, как в том фильме по телевизору, где миниатюрные исследователи путешествовали внутри человеческого тела…
Вот пещера.
Зелёная стена, почти фосфоресцирующая. Крутой утёс, покрытый листвой, переплетенными лианами и плющом, словно защищающими камень. Вертикальная трещина там же, населённая летучими мышами.
На уступах отвесных скал, словно часовые, стоят группы шимпанзе. Их рты торчат из волосатых черепов. Они похожи на черепа под меховыми капюшонами. Выступающие надбровные дуги, красные глаза, глубоко запавшие, словно гвозди, в глазницах, агрессивные, безгубые рты, полные зубов. Они стоят там, неподвижные, враждебные, с руками такой же длины, как ноги, с крючковатыми пальцами на ногах. Поистине ужасающие. Сгорбленные, мускулистые тела, чёрные от шерсти, играющие в клоунов и карикатуры — потому что да, они похожи на людей, но в гротескной, искажённой, преувеличенной версии…
Но что происходит?
Грей уже схватил бинокль. Он устремил взгляд точно в направлении, примерно в трёх метрах над землёй, где начинается трещина. На платформе одна деталь не совсем вписывается в общую картину. Хайди вытирает пот с век и тоже щурится. Да, теперь она видит.
Человеческое тело. Обнажённый чёрный человек. Среди исследователей поднимается ропот. Все его заметили. Боже мой: там, наверху, лежит труп, расчленённое тело, некоторые конечности которого, кажется, оторваны.
Работа животного?
Не говоря ни слова, Грей готовится: верёвки, обвязка, карабины… Сегюр следует его примеру. Хайди, не желая отставать, делает то же самое. Мы пристёгиваемся. Страхуемся. Раздаём магнезию. Через несколько минут мы уже висим высоко наверху. Сначала Грей, затем Сегюр и, наконец, Хайди замыкает шествие.
Сначала она видит обезьян, совсем близко, слишком близко. Неподвижные, они не выказывают ни страха, ни враждебности.
Первая мысль Хайди: эти больные твари – или те, что якобы больны – напали на крупного чернокожего мужчину. Они схватили его, избили, укусили, содрали с него кожу – может, даже изнасиловали, почему бы и нет? Но она слышала об обычаях шимпанзе. Не в её стиле. Да, они убивают друг друга, но только в составе враждующих банд. Люди тут ни при чём. Людей не существует.
Ну и что?
Давайте подойдем… По мшистому склону Грей, Сегюр и Хайди ползли на четвереньках. Тело было чуть выше. Они почти ползли, запрокинув головы, словно их тянул за собой ужасный труп, ожидавший их.
Насколько Хайди могла видеть, труп путешествовал уже несколько часов, вероятно, ночью. Разложение идёт быстро, как и всё, что гниёт в экваториальном лесу. Кожа чёрная, но плоть, мышцы и сухожилия красные, сырые и опухшие от тропической жары. Кожа дряблая и влажная. Живот и грудь уже наполовину съедены – и, конечно же, кишат всякой живностью. Лесной оборот насекомых, хоть и невидим, плотен, очень плотен и подвижен. Все сосуществуют, каждый находит себе пропитание. Этот труп, для изрядного количества личинок и безымянных существ, – настоящая находка.
Хайди, подражая своим спутникам, выпрямляется и стоит, слегка согнувшись, чтобы сохранить равновесие. Она должна принять ситуацию и смотреть на натюрморт прямо.
Первое, что бросается ей в глаза, – это голова. Наполовину отрубленная, она держится на шее несколькими липкими связками. В зияющей ране роится, кишит всякая всячина. Череп словно обрёл вторую жизнь. Хайди смотрит вниз. Рука оторвана. Грудь разорвана. Бока расколоты. Внутренности вываливаются наружу и разбросаны по камням, словно автомобильные камеры… Ещё ниже – одна нога отсутствует, а другая оторвана в паху.
Мысли Хайди не очень ясны, и её аналитические способности сейчас сильно ограничены. И всё же сложно утверждать, что это сделали обезьяны. К тому же, зачем им было поднимать людей на такую ??высоту?
Невозможно не думать и о другом теле, Кароко. Невероятно: за полгода это уже второй её труп, обезглавленный или почти обезглавленный. Тот же убийца? Как же иначе? Но зачем ему снова встречаться с ней? Разве что наоборот: по какой-то неизвестной причине именно она идёт по следу убийцы…
Хайди всё ещё сопротивляется. Она не может поверить в такое развитие событий. За семь тысяч километров отсюда убийца нанес бы тот же удар? И каждый раз маленькая Хайди будет ответственна за мрачное открытие?
Собрав всю свою смелость, она подошла ближе и наклонилась ко рту мертвеца. Он был чёрным. По-настоящему чёрным. Как будто человек наелся угля. Строго говоря, губ у него уже не было: они были съедены, съедены, покрыты дымом и лигнитом. По сути, вся эта часть его лица была обожжена.
Хайди уже видела эту мерзость в прекрасной белой комнате, украшенной мозаикой. Сомнений нет: Человек-мачете вернулся. На этот раз в голове у неё рождается только одно объяснение: он последовал за ними сюда. Из Марокко он искал их, нашёл, а теперь провоцирует новой жертвой.
Она даже подумала, что убийца затаил на неё зуб. ?Dios mio! В Танжере никто не стал рассматривать убийство Кароко с этой точки зрения. Но, возможно, это был способ убийцы, самый жестокий из возможных, подобраться к ней поближе…
Грей и Сегюр молча суетятся вокруг тела, фотографируя его. Они играют в детективов, осматривая фрагменты. Хайди же остаётся в тени, но не отводит взгляда.
Нет смысла утруждать себя пустыми домыслами. Всё, что она может сделать сейчас, – это подсчитать очки, то есть раны. Она замечает, что на этот раз жертва была, если это вообще возможно представить, более жестокой, чем когда-либо. Убийца ударил мачете по самому лицу – хлест! хлест! Косые порезы рассекают щёки, обнажая челюсть и дёсны. На туловище также множество глубоких, кровоточащих ран. Повсюду валяются органы, словно выброшенные, что указывает на остатки трапезы. Может быть, хищник был каннибалом? Или обезьяны подкрепились ночью?
Во влажном, удушающем воздухе висит тяжёлый смрад экскрементов. Убийца, несомненно, проткнул мочевой пузырь, повредил резервуар. Пятна крови на камне тоже могут быть остатками экскрементов. Хайди поражает то, что она не чувствует позывов к рвоте. Она больше не испытывает отвращения. То, что она видит, больше не оказывает никакого воздействия на её тело. Возможно, она закаляется. Или, возможно, ей просто всё равно. Её рассудок сдался…
В этот момент Сегюр, стоя на коленях, повернулся к ней, как будто хотел заговорить на языке, понятном только ей:
– Нам нужно позвонить Свифту.
– Свифт? Это Сегюр.
Доктор ехал тридцать минут на внедорожнике, чтобы добраться до деревни Ямбуку. Там есть телефон, защищённый шлакоблочным сооружением, известным как «ратуша». Соединение заняло некоторое время, но через несколько минут таинственные цепи кабелей и телефонных вилок из Африки наконец достигли отдела уголовного розыска Парижа — разница во времени с Заиром составляла один час.
– Сегюр?
Голос, эхо которого усиливается плохим качеством линии, звучит недоверчиво.
– Но… что с тобой стало?
– Послушай… – еле слышно шепчет Сегюр.
Он оглядывается: стол, стул, немного грязи, и всё. О наготе в Африке можно написать целую сагу. Там ничего нет, а даже если что-то и есть, то настолько заброшенно, настолько лишено искусственности и украшений, что всё равно ничто.
На улице проливной дождь. Пулемётный огонь, тропический мрак. Мы впитываем это, впитываем, постепенно изнашиваем себя. Сегюр стоит стоически. Ноги держат его, да, рот издаёт звуки, рука не дрожит. Всё в порядке.
Но если вы представляете себе одинокого мужчину, выпрямившегося как струна, звонящего полицейскому на другом конце света, и его голос ровный, вы ошибаетесь. На самом деле Сегюр одной рукой держит трубку, а другой поддерживает Хайди, лёгкую, как мокрое пёрышко, на её кукольных костылях. Важна эта осанка – прямая и сильная – и эта маленькая девочка, стучащая зубами об него.
– У нас есть еще один…
– Тело. Еще одна жертва.
На другом конце провода гарантированный эффект:
- Что ?
– Да. Здесь, в Заире, в лесу. Мы только что это обнаружили…
– Но… вы имеете в виду убитого человека?
– Да. В том же штате, что и Федерико, Котелё или Кароко.
Кратковременное молчание, какое-то бормотание, затем:
– Расскажи мне поподробнее. Где именно ты находишься?
Голос изменился. Больше не было ни удивления, ни недоверия. Свифт был там, вместе с Сегюром. Он был готов пожинать новый урожай насилия, добавить его к своему досье, которое так и не было по-настоящему закрыто.
– Сейчас мы находимся недалеко от деревни Ямбуку, над рекой Конго, на границе Центральноафриканской Республики и Заира.
– Это ваша клиника?
Сегюр объясняет, но Свифт его прерывает:
– Нам всё равно. Расскажи мне об убийстве.
– Сегодня утром мы отправились к скале в лесу, где живет большая группа шимпанзе, и…
– Это там вы нашли тело?
– Да. Это полное безумие, это…
– Опиши мне его.
- Что?
– Тело. Опиши мне его.
Сегюр сглотнул. Всё ещё. Окружавшие его окрестности были поистине эпическими. Лил дождь – африканский ливень, который не падал, а лил, стучал и стучал. Он был таким сильным, что вода отскакивала от земли. Казалось, сама земля поднималась, издавая перевёрнутый треск. А ещё была маленькая девочка, дрожащая у него на руках. Ему нужно было найти одеяло, чтобы согреть её, он…
– ДНАПИШИ МНЕ, ТЕЛО!
– Увечья?
– Да. Такие же, как у других тел. Возможно, даже хуже…
- То есть?
– Все четыре конечности были оторваны, или почти оторваны. Даже лицо было изрезано.
– У вас обожжён рот?
- Да.
На другом конце провода – тишина. Эта последняя пытка – фирменный знак Человека-мачете. Несомненно, до этого момента Свифт сомневался, рассуждал, что изуродованное тело в джунглях могло быть результатом браконьерского сведения счетов, нападения дикого зверя, чьи клыки служили ему лезвиями. Но обожжённый рот? Ну же, не так уж сложно принять невозможное.
Звонок обрывается. Сегюр перезванивает, пытается несколько раз и снова слышит голос Свифта:
Была ли опознана жертва?
– Да. Гаспар Мвамба, член команды. Логист.
– Африканец?
– Нет, гаитянин.
– Гаитянский?
– Да, на самом деле он по происхождению банту, но долгое время работал на Гаити, на крупных плантациях сахарного тростника.
– Когда он вернулся в Африку?
– Год назад. Он иммигрировал в США и сдал положительный тест на ВИЧ.
– Был ли он трудоспособен?
– Да. Узнав о своём состоянии, он решил стать полезным. Он стал волонтёром вместе с Майком Греем, главой американской миссии. Грей работал на Гаити. Он приехал сюда несколько месяцев назад.
– Кто тебе все это рассказал?
– Сам Грей. Несмотря на раны на лице, он сразу его опознал.
– Когда, по-вашему, его убили?
– Вчера вечером. Ещё вчера его все видели, он ужинал с командой.
– Где по отношению к месту вашего лагеря было обнаружено тело?
– Примерно в двух километрах к юго-западу.
– А есть там что-то особенное?
– Я же говорил: это ареал обитания обезьян, которых изучает Грей.
– Это все?
– Эти шимпанзе могут быть источником СПИДа.
Свифт молчит. Сегюру кажется, что он слышит электрический гул своих нейронов, но это всего лишь треск провода…
– Что вы сделали с телом?
– Мы его похоронили.
- Уже ?
«У нас здесь нет холодильных установок. В лесу туши разлагаются за несколько часов. Особенно в сезон дождей. Мы только фотографировали, и это всё, что мы могли сделать. Мы в нескольких сотнях километров от ближайшего полицейского участка. И даже тогда нам приходится договариваться о значении этого слова. Есть…»
- Я иду.
- Или ?
– Я приезжаю в вашу деревню.
– Это бесполезно. Там не на что смотреть.
– Есть обстановка, атмосфера. К тому же, убийца не может быть далеко.
Со вздохом он говорит:
– Я найду лучшее место для приземления и составлю для вас маршрут, но предупреждаю, это займет не менее пяти дней.
– Заир? Почему Заир?
– Сэр, я уже несколько лет не был в отпуске.
– Я не спорю с этим фактом, Свифт. Но почему Заир?
Полицейский отступает на шаг и смотрит на комиссара за столом нотариуса. В каком-то смысле он внушает уверенность. Закон, правосудие, власть — всё здесь. Мебель 30-х годов, награды и кубки на полках, Гражданский кодекс и другие справочные издания выставлены на видном месте. Полицейские вроде Свифта имеют дело с дерьмом весь день, но когда оно попадает к боссу, оно дезинфицируется, упаковывается и выглядит презентабельно.
«Почему Заир?» — повторил Фрессон.
«У меня там друзья, — объясняет Свифт. — Страна, конечно, враждебная, но я предпочитаю путешествовать по таким местам. Там нет туристов».
– Вы никогда не выезжали за пределы Испании и вдруг направляетесь в сердце Африки?
Он поднимает руки, не дожидаясь ответа:
«У тебя должны быть свои причины… Я давно перестал пытаться понять тебя, Свифт. И ты хочешь уйти сейчас?»
– К чему такая спешка?
– Я думал об этом уже некоторое время. Мне следовало рассказать тебе об этом раньше.
– Да, стоило бы. Как идут ваши дела?
– У нас всё под контролем, сэр. Мезз, то есть инспектор Мезеро, пришёл взять всё на себя.
– Разве он не вышел на пенсию?
– Пока нет. Он приходит реже, но справится с экстренными ситуациями, можете на него положиться.
– Месеро… – задумчиво повторяет Фрессон.
За очками его взгляд говорит: «Ещё один я не понимаю». Свифт мог бы ответить тем же. За семь лет в Британской Колумбии он так и не смог разгадать этого сухого человека, нежного, как булыжник, и гибкого, как кочерга.
Свифт часто пытается представить его в кругу семьи. Например, с внуками на коленях. Ни за что. Босс ходит со своим столом, блокнотом и Гражданским кодексом.
– Значит, на данный момент ничего важного на повестке дня нет?
– Нет, сэр.
Ла Фреш кладёт руки на большой лист промокательной бумаги, ежедневно впитывающий следы её перьевой ручки и тайные мысли. Бумага покрыта пятнами, полосами и брызгами, которые складываются в ряд иероглифов, отражающих запутанные мысли мужчины.
«Могу ли я уйти, сэр?» — снова спрашивает Свифт, проявляя уважение к своему начальнику, но также имея и другие дела.
– Я разрешаю тебе, Свифт. Но мне было интересно…
– Да, сэр?
– Тот старый случай, тогда…
- Который ?
– Убийца с мачете… Это дело закрыто, не так ли?
– Не совсем, сэр.
– Но «Кубковый убийца» и этот убийца – один и тот же человек. Вы это подтверждаете?
– Во что вы верите?
У меня их нет. Возможно, это был один и тот же человек, но некоторые детали не сходятся, и мы так и не нашли прямых доказательств причастности Вернера Кантуба к убийствам Федерико Гарсона и Патриса Котлё. Если есть другой убийца, возможно, он просто мёртв. Я давно подозревал, что он сам был болен.
- СПИД?
- Да.
– А сегодня что вы думаете?
– Я больше об этом не думаю, сэр. Вопрос закрыт.
Фрессон помолчал несколько секунд, затем пробормотал:
– Очень хорошо, очень хорошо…
Внезапно крокодильи глаза уставились на Свифта. У Фрессона было длинное лицо. И твёрдое, с проступающими под кожей костями.
– По вашему мнению, Кантубе или нет, убийца был чернокожим?
– Я бы сказал, смешанной расы.
– Африканец?
Старую собаку новым трюкам не научишь.
«Нет, сэр», — улыбнулся коп. «Скорее из Вест-Индии».
– Значит, никакой связи с Заиром нет?
– Нет, сэр.
– Хорошо, Свифт. Даю тебе неделю отпуска.
– Спасибо, сэр. Я вернусь в лучшей форме.
– Я делаю вид, что верю в твою чушь, так что не заходи слишком далеко.
Свифт слегка кланяется. С начальником нужно быть скромным в торжестве.
– Перед отъездом я проведу инструктаж для инспектора Месеро и моей команды.
Еще один поклон, поворот направо, и полицейский направляется к двери.
Еще один разворот.
«И всё же…», — насмешливо настаивал Фрессон. «Почему бы не выбрать более… разумное место, например, Французскую Ривьеру или побережье Окситании?»
– Я попробовал Кап-д’Агд, сэр. Это не для меня.
В 15:00 Свифт получает телеграмму в Британской Колумбии. Это для него странно. Прошло много лет с тех пор. В наши дни все отправляют факсы, но до Заира такие аппараты, вероятно, ещё не добрались. В общем, Сегюр говорит ему, куда идти, что совсем несложно.
Наведя справки, он узнал, что следующим вечером рейс авиакомпании Air Afrique вылетает в Банги, столицу Центральноафриканской Республики. Два часа спустя Свифт получил билет. Тем временем он уже связался со знакомым в Министерстве иностранных дел Франции (на набережной Орсе), чтобы ускорить подачу заявлений на визы в посольства Центральноафриканской Республики и Заира. Процесс займёт один день.
Ближе к вечеру Свифт поспешил в книжный магазин «Харматтан» на улице Рю дез Эколь. Его ждало невероятное множество путевых заметок, а у входа ему в знак приветствия вручили стремянку, чтобы помочь найти то, что он искал. Свифт отобрал прекрасную коллекцию книг об Экваториальной Африке — её законах, обычаях и болезнях, — а также множество крупномасштабных военных карт. Он уже представлял себя Ричардом Фрэнсисом Бёртоном и Джоном Хэннингом Спиком, первооткрывателями истока Нила.
Вечером того же дня, держа в руках документы, он изучил остальную часть программы: в Банги он арендует внедорожник с водителем и отправится в сторону Гемены – сто восемьдесят километров по прямой, двести пятьдесят километров по грунтовой дороге. По подсчётам Сегюра, это путешествие займёт день.
Но сначала ему придётся подождать двадцать четыре часа в Банги. В Центральноафриканскую Республику без пропуска не попасть. А пропуск подразумевает административные процедуры. Административные процедуры подразумевают терпение… Свифт доверяет Сегюру: если он насчитал двадцать четыре часа в центральноафриканской столице, то ему его выдадут.
Свифт хватает блокнот, чтобы сориентироваться. Итак (он подчёркивает это «так» двумя чертами), если он прибудет в Банги утром в четверг, 29 мая, то сможет уехать в лучшем случае не раньше пятницы, 30-го, а возможно, и на следующий день… Один день в пути, и он будет в Гемене тем же вечером. Ему ещё предстоит проехать почти четыреста километров на машине по лесу. Он добавляет день к своему пути. Оптимистичный вариант. Он доберётся до Ямбуку в воскресенье, 1 июня, или в понедельник, 2 июня…
Своим механическим карандашом он следует маршруту на картах. Указанные области полностью покрыты зелёным. Несколько рек – да. Одна-две деревни на площади не больше ладони. И всё. Свифт вздрагивает. Больше, чем когда-либо, – Бёртон и Спик.
С Сегюром они наконец решили, что доктор останется в лагере. Не стоило тратить время, приезжая за ним неизвестно откуда. Свифт — большой мальчик, и если уж ему суждено проводить дни в внедорожнике, то пусть делает это в одиночку…
Он не мог уснуть всю ночь. От волнения. Он не мог поверить, что его дело наконец-то набирает обороты. На следующее утро он помчался в отделение инфекционных и тропических заболеваний больницы Сальпетриер, чтобы сделать необходимые прививки.
Жёлтая лихорадка, гепатит B, бешенство, тиф. Всё в одном флаконе. Заодно он получает рецепт от малярии — хинин. В 16:00 он забирает визы на набережной Орсе. К 19:00 его чемодан уже собран. К 20:00 он уже в аэропорту Руасси, прекрасно себя чувствует.
Паспорт. Контроль безопасности. Зона посадки. Конечно, большинство пассажиров — чернокожие, но пока что заметной перемены в атмосфере не наблюдается. Как только он оказывается в самолёте, дух путешествия внезапно меняется. Салон словно уменьшается, превращаясь в тускло освещённую пещеру. Все его соседи — африканцы. В каком-то смысле, цель путешествия сама приходит к нему.
Свифт не на шутку нервничает – он мог позволить себе только билет эконом-класса, из-за чего не мог нормально расположить ноги. Колени практически касались подбородка. В довершение всего, перед ним уселся огромный старик – добрых 100 килограммов, который продавливает спинку его кресла и ещё больше сужает его личное пространство. Он никогда не сможет усидеть в таком положении. Шесть часов полёта, как-никак…
Он был глубоко погружен в свои мысли, когда сосед справа окликнул его:
– Вы путешествуете по работе?
- Да.
На самом деле это не ложь.
– К нам в страну приезжает не так много западных людей. Если позволите, я спрошу: куда вы едете?
Обильно потея, грозя свести судорогой, Свифт пытается держаться молодцом. Он впервые видит африканца, настоящего африканца, так близко. Конечно, его часто арестовывали, но сейчас всё было иначе. Возможно, это расистская идея или, по крайней мере, пропитанная предрассудками, но этот парень в кабинке позиционирует себя как стопроцентный местный, безупречный, в то время как чернокожие бандиты и преступники, с которыми он имеет дело в Париже, всегда кажутся гибридами, уже пропитанными парижским духом.
Свифт колеблется. Он просто выпаливает, как попало:
– В лесу.
– Мне сказали, что это… сложная обстановка.
Не слушайте, что говорят люди. И не верьте рассказам исследователей! Все эти белые люди, трудившиеся в джунглях, играли нечестно.
– Игра?
Мужчина все еще смеется.
– Исследователи никогда не задавались этим вопросом. Как так получилось, что то, что они называют «зелёным адом», на протяжении тысячелетий было естественной средой обитания сотен народов, мирно эволюционировавших под пологом леса? Ключевое слово – «адаптация».
Произнеся это, мужчина сложил большой и указательный пальцы в петлю, как бы подчеркивая важность только что произнесенного им слова.
– Играйте в игру, да… Уважайте правила леса. Например, привычка ходить формирует тела его обитателей. Они мускулистые и гибкие, энергичные и ловкие. Их босые ноги от постоянного движения закалились. Они умеют читать лес, заранее замечать препятствия, предвидеть трудности. Более того, их нагота даёт им существенное преимущество: лёгкость. В джунглях нужно уметь исчезать, даже становиться неосязаемым. Это лучший способ перестать потеть. Под верхушками деревьев всё очень быстро гниёт.
Свифт тронут наивностью своего соседа. Наивностью, сильно приправленной шовинизмом.
– Похоже, там все еще легко заблудиться…
Вовсе нет! Любой пигмей скажет вам, что всегда нужно ломать ветки, чтобы обозначить свой путь. Вы, белые, привыкли, чтобы за вас всё делали, но в лесу вам приходится самим прокладывать свой путь. Нужно быть самостоятельным и… быть начеку!
Полицейский не знает, что сказать. Всё ещё скованный, он едва дышит и время от времени пытается выдавить улыбку. Взлёт спасает его.
Минут десять не разговаривают. Свифт чувствует облегчение. Он терпеть не может начинать разговоры с незнакомцами. Эта незнакомость всегда приводит к бессмысленным разговорам. Это череда клише, банальностей, которыми легко поделиться, призванных создать ложное ощущение близости.
Но затем его сосед делает это снова:
– Не забывайте. Адаптируйтесь! Не отправляйтесь в путь с предвзятыми идеями. К тому же, вы удивитесь, насколько оживлёнными будут тропы, по которым вам предстоит идти. У леса есть один недостаток, но это также и преимущество: он заслоняет мир. Вы ничего не видите, вы всё слышите. Эта сенсорная разобщённость поначалу дезориентирует, но вы привыкнете. И, прежде всего, вы будете представлять. Животные, люди… Они здесь, за стволами деревьев, под листьями, среди лиан… Позвольте им прийти к вам.
Свифт теперь просто кивает головой. Сладкий голос мужчины, глубокий и успокаивающий, убаюкивает её.
«На самом деле, это довольно забавно, — продолжил он. — У западных путешественников всегда возникает впечатление, что они открывают для себя неизведанный мир, впервые проходят по неизведанным тропам и землям, но на самом деле эти тропы прекрасно обозначены местными жителями».
Мужчина разражается смехом:
Они думают, что гуляют по Луне. На самом деле они идут по улице Мира! Ха-ха-ха!
Полицейский изо всех сил старается держать глаза открытыми. Сквозь прищуренные веки он смутно различает тускло освещенную кабину. Чернокожие входят и выходят. Сами стюардессы – африканки и носят пышные платья. Засыпая, он чувствует, будто погружается в самое ложе континента. Да, он здесь, в преддверии экваториальной необъятности…
«В лесу невозможно умереть от жажды или голода! Некоторые лианы полны пресной воды, а фрукты, мхи и насекомые полны витаминов. Нужно просто знать, что искать, вот и всё! Если повезёт, можно даже найти участок культивируемой маниоки и…»
Слова мужчины слились с гулом будки, который, в свою очередь, слился с мраком, заглушая душу полицейского. Стекловолокно. Хлопковые волокна. Сопротивление, Свифт, сопротивление… Сон одолеет тебя, словно лес поглотит тебя целиком!
После бесконечных приставаний в аэропорту Мпоко в Банги (вымогательство, тонкое, как кастет в бархатной перчатке), Свифт ловит такси. Машина без цвета и амортизаторов. Он вкатывается внутрь, весь скомканный, словно комок грязного белья в барабане стиральной машины.
У Свифта была интуиция: в Африке ничего нельзя планировать. Даже самые продуманные планы рушатся при первых же признаках опасности. Вот почему он ничего не организовывал. Он решил импровизировать, ждать до последней секунды, чтобы действовать. Кто знает: вдруг он переиграет африканскую апатию.
И вот он просит водителя найти ему отель, вот так просто, спонтанно. У африканца только одна идея. Идея для белых. Он везёт его в «Новотель» – единственное здание, которое, кажется, ещё более-менее уцелело в столице.
Наконец, отель. Здание, пронизанное отверстиями и световыми люками, позволяет влажному воздуху и ливням уходить всеми возможными способами. Создаётся впечатление, что оно само пытается укрыться от капель дождя…
Стойка. Ключ. Спальня. Свифт падает на кровать, измученный после ночи в самолете. Сквозь москитную сетку крапчатая штукатурка стен напоминает ему убогое бунгало где-нибудь на Французской Ривьере. Мебель? Чёрная, коричневая, красная. Здесь представлены все оттенки красного дерева, что придаёт этой комнате, запертой за сероватыми шторами, грубый, деревенский вид.
Полицейский испытывает облегчение. Очень смутное чувство, которое сводится к следующему: первый этап пройден. Усталость не имеет значения. Жара осталась на пороге: жужжащий кондиционер с какой-то безумной яростью делает своё дело. Он дует, гудит, выдувает прохладный воздух.
Свифт теперь сосредоточен на машине для уничтожения комаров, закреплённой на стене. Коробка со светящимися синими нагревательными элементами: за каждое сожжённое насекомое – искра. И запах горелой крови. Ему нужно снова её запустить, ему нужно…
Полдень. Проспав весь в поту, полицейский идёт на обед несколько неуверенной походкой. Под навесом террасы накрыты столы, и официанты в чёрных рубашках, брюках и галстуках-бабочках бдительно следят за порядком. Они усердно трудятся, сопротивляются, поддерживая на расстоянии вытянутой руки под тяжёлым небом подобие комфорта и порядка.
«Годы труда», — прошептал ему на ухо режиссёр, пикируя на него, словно хищная птица. «Ты даже не представляешь, как эти ребята живут… Дома босиком и всё такое… Спят на полу, спят у соседей… Настоящие дикари!»
Свифт не отвечает – ни из презрения, ни из возмущения. Он ошеломлён: солнце, да, и дождь тоже, благоухающая земля, гигантские деревья, полное отсутствие каких-либо ориентиров…
Другой мужчина продолжал свою тираду. Свифт уже не слушал. Он попробовал свою рыбу-капитана, судя по всему, очень распространённую в этих краях, и откусил кусочек плова. Ошеломлённый, он был на грани срыва, но не понимал, какой именно.
Внезапно небо преображается, превращаясь в ночной пейзаж — час дня. Наступает тьма. Официанты теряют лица. Стервятники садятся на балконы номеров. Свифт смотрит вверх. Беззвучные вспышки молний пронзают облака. Цвета, которых он никогда раньше не видел: заражённо-красные, бледно-голубые, сернисто-жёлтые… Небо словно испещрено прожилками меди, бронзы, апатита… Внизу зелень газонов приобретает угрожающую, почти ужасающую глубину…
Полицейский вспоминает зарю человечества, когда проливные дожди обрушивались на извергающиеся вулканы, когда ледники противостояли палящему солнцу. Ничего, или почти ничего, не изменилось с тех допотопных времён.
Наконец он берёт себя в руки. Ему нужно найти машину и получить пропуск. Да, он один, но это одиночество даёт ему некую силу, неоспоримое присутствие. Он черпает эту силу, чтобы снова отправиться в путь.
Это занимает его весь день, и даже немного дольше.
Между бурями белое солнце палит ему в лицо. Удары так точны, что он шатается. Земля кружится, приближается, красная поверхность притягивает его, словно гравитация внезапно усиливается. Он укрывается в такси. Ему кажется, будто этот безжалостный взгляд преследует его, даже гонится за ним.
«Я оставлю ее с водителем», — сказал ей руководитель компании, невысокий белый человек, совершенно серый — не только его костюм, но и волосы, кожа и, возможно, даже органы…
Свифт благодарит его и платит. Его сбережения почти иссякли. Ничего страшного: эти деньги лежали без движения, словно в смертном сне.
Затем он отправляется обхаживать министерства. Он прыгает из одного здания в другое, словно играя в джокари. Эластичная нить? Надежда закончить до наступления темноты. Можно подумать, что достаточно просто вложить купюру в паспорт. Это в кино. В реальности всё гораздо сложнее. В Африке не принято связываться с бюрократией. И даже если пачка франков КФА не повредит, огромная машина подчиняется другой власти — той, что написана с большой буквы «А».
Процедуры, ожидание, обсуждения, пот, тревога. Штампы, подписи, штампы, перечёркнутые, мятые бумаги множатся, гранича с абсурдом. Невозможно воспринимать всерьёз эти обшарпанные офисы с их шаткой мебелью, без ручек, пишущих машинок и документов. Ваш собеседник, босиком, дремлет или обмахивается веером. Другой, сидя на полу, возится с двумя торчащими проводами у стены — вентилятор только что сломался.
Наконец, вердикт был вынесен: Свифт не мог получить окончательное разрешение без одобрения министра туризма или лесного хозяйства, он не понял. Ему дали адрес. Он должен был встретиться с ответственным лицом.
Ему это удаётся, но только на следующее утро, в пятницу, 30 мая. В просторном кабинете, всё ещё оштукатуренном и обитом красным деревом, довольно бледный чернокожий человек читает ему длинную речь о лесе и необходимости его защиты. Попутно он также освобождает его от тысячи французских франков. Настоящее состояние. Свифту всё равно. Он следует за своей целью, опустив голову, стиснув зубы. Ямбуку, и всё; остальное второстепенно.
Но его предназначение не имеет к этому никакого отношения.
А потом вообще ничего…
Трасса.
Поначалу у него не было названия. Вспомните, до тех пор Свифт, когда речь заходила о лесах, не заходил дальше Венсенского леса. Итак, экваториальная Африка… Слова ему не подошли.
Но мало-помалу, проезжая по кочкам, ямам, выбоинам и ухабам, от которых голова гудела, словно колокол, слова возвращались к нему – отголоски приключенческих книг, которые он зачитывался в бурные годы своей юности. Запомненные, непонятые, наполовину воображаемые, но теперь они обрели абсолютный смысл.
Подлесок здесь очень низкий, очень густой. Верхушки деревьев: так мы называем верхушки деревьев, недоступные глазу. Рыхлая почва: слово подходящее, да, рассыпчатая, она хлещет из-под колёс, брызгает в окна. Полог: свод, образованный переплетёнными верхушками деревьев, сквозь листья которых с трудом пробивается свет. Остаётся лишь эта стеклянная прозрачность, склоняющаяся к сумеркам, сизое сияние, созданное для существ с зелёной чешуёй, тростниковых жаб, ящериц и муравьедов…
Лес по обе стороны красной тропы продолжает отступать, а Свифт продолжает загадывать себе головоломку. Как называются корни? Листья? Лианы? Иногда водителю приходится выходить из машины и пускать в ход мачете. Это должно было бы напомнить ему об убийствах, но ничего не приходит в голову.
Чтобы думать, нужен мозг, а чтобы иметь мозг, нужно быть больше, чем губкой… Свифт потеет, как выжатая оливка, и в то же время окутана густой влажностью леса. В порах её кожи разыгрывается влажное, липкое взаимодействие: вдох, выдох… Ты становишься грязью, ты становишься буем, едва держащимся на поверхности собственного течения. Секунды не проходят, они капают.
Через открытое окно полицейский жадно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, расправив жабры и пульсируя, словно раны. Порой его пронзает один-единственный вопрос: кто знает, что я здесь? Если со мной что-то случится, кто придёт за мной? В ответ внезапный, резкий поворот руля, то слишком резкий, то слишком нерешительный, уносил его мысли прочь и заставлял крепко держаться. Ну же, больше нет времени на вопросы, только на то, чтобы держаться.
Свифт ненавидит своего водителя. Он дремлет, хихикает, стонет и заливается смехом. Он утверждает, что у него, помимо прочего, малярия, нарыв на заднем проходе (извините за подробности), диарея и муха цеце… Лунатик-экскурсовод, страдающий ипохондрией. Кто с этим сравнится?
Два дня спустя, в понедельник, 2 июня, когда Свифт наконец добрался до Ямбуку, он едва держался на ногах. Кровь перестала циркулировать. Или ему так казалось. Он шатался, опьянённый лесом, жарой, влажностью… Он был совершенно дезориентирован. Единственное, в чём он был уверен: он был цел. Он добился успеха — он добрался до умвельта своего убийцы.
Он узнаёт лагерь, о котором ему рассказывал Сегюр. Поляна, серые палатки, снаряжение. Всё на месте. Аптека, передвижная лаборатория, станция выживания… Осколок цивилизации, затерянный в джунглях вселенной.
Когда Сегюр, весь в улыбке, подходит к нему, Свифт успевает лишь пробормотать несколько слов. Объятия, страстные поцелуи, смешанный пот… У него такое чувство, будто они не виделись много лет.
А вот и самый красивый…
Изменилась ли она? Прежняя ли она? Невозможно сказать. Её волосы стали менее светлыми, и она словно уменьшилась в размерах. Как и Сегюр, кстати. Теперь у них телосложение лесных жителей. Они — зажатые, сжатые существа, вынужденные сжиматься в этой подавляющей природе.
Прежде чем поцеловать его, Свифт протягивает ему пальцы.
– У меня трясутся руки, должно быть, это от эмоций…
Хайди разражается смехом, тем же тоном, тем же хлыстом.
– Не увлекайтесь. Это ваше тело почувствовало вибрации трассы.
Хайди едва осознает, что Свифт здесь, прямо перед ней, как будто насильно втолкнутый в ее новый мир — мир, который она приняла и который принял ее в ответ, вдали от всей цивилизации, от всех суетных мыслей.
Он всё ещё рокер-сердцеед с его воздушной шевелюрой, красивым лицом, как у американского актёра, взглядом, полным ума и лукавого соблазнения. Но всё же, видя его здесь, он кажется другим. Чужаком, новым фрагментом в этой зелёной и туманной мозаике экваториальной Африки.
Сегюр, кратко изложив обстоятельства обнаружения тела и приложив фотографии, вернулся к описанию жертвы. Все трое расположились на табуретках перед палаткой, словно собираясь выпить чаю, и предложил отправиться к расщелине. Они должны были прибыть около 16:00 и успеть провести ещё один обыск до наступления темноты.
«Не слишком устала?» — спрашивает Хайди, как будто ее лицо не было ответом.
– Да, но Сегюр прав. Нам не следует терять времени.
– Странно видеть вас здесь…
«Я тоже!» — улыбнулся он. «Я до сих пор вижу тебя в брюках-сигаретах и ??джинсовой куртке перед школой Карно».
– Целая эпоха!
Свифт не упоминает ни Танжер, этот короткий, ледяной, белый кошмар, ни Таманрассет с его палящей пустыней. Тем лучше. Давайте остановимся на годах Бэйнс-Душе, эпохе расцвета портняжного искусства.
«Так это вы обнаружили тело?» — продолжил Свифт.
Одним вопросом полицейский разрушил всякое подобие соучастия, которое могло возникнуть. Этот человек всегда был одержим одной идеей.
– Да, это я, с Сегюром и Греем.
– Который был час?
– 9 утра.
– Вы думаете, его убили ночью?
– Сегюр только что вам все объяснил.
– Меня интересует то, что вы чувствовали.
– Я только что видел труп, разорванный на несколько частей, окруженный ордой шимпанзе. Это должно дать вам представление о том, что я чувствовал, верно?
Свифт хватает рюкзак, открывает его, достаёт блок сигарет «Мальборо», разрывает пачку и закуривает. Всё это занимает меньше десяти секунд. Без всякой видимой причины Хайди наслаждается этим мимолетным мгновением. Детское чувство охватывает её, когда она смотрит на блок. Эта стопка плотно упакованных пачек напоминает ей о Рождестве, об очаровании подарков, о тщательно упакованных сюрпризах…
– По сравнению с телом Кароко вы заметили какие-либо различия?
– Обезьяны.
– Я не шучу. Присутствие этих существ полностью преобразило обстановку. Это было как…
– Да, что?
Хайди улыбнулась. Он задал вопрос, словно жаждущий в пустыне, героиновый наркоман, упивающийся обещаниями своего дилера.
– Похоже, именно они его и убили.
Полицейский отпрянул, выглядя разочарованным. Хайди наклонилась к нему. На долю секунды ей показалось, что между ними ничего не изменилось. Она снова представила его, дающего советы в брассери «Ла Лоррен». Восемнадцатилетняя девушка, берущаяся инструктировать опытного полицейского, или, по крайней мере, того, кто вот-вот станет таковым.
«Послушайте», – резко сказала она. «Вы проделали весь этот путь сюда и теперь вы в полном отчаянии. Мы с Сегюром здесь уже две недели, и мы примерно в таком же состоянии. Могу лишь сказать, что для достижения этой цели вам нужна решимость. Ваш убийца специально проделал весь этот путь сюда, чтобы убить этого гаитянина, прямо рядом с нами. Я не могу описать его метод – я видела кровь, куски мяса, внутренности, обезьян, которые выглядели так, будто хотели нас съесть, – но главный вопрос в том, почему именно эта жертва, почему в Африке, почему именно здесь?»
Свифт отступает назад и чуть не падает – у их табуреток всего три ножки. Он широко улыбается ей, чего она не ожидала, и хлопает в ладоши, ещё более неожиданно проявляя энтузиазм.
– Согласен с тобой. Этот парень идёт по красной ниточке. Когда узнаю, в чём дело, схвачу его.
Хайди замечает Сегюра, пересекающего поляну: рюкзак, патагусы, каменное лицо. Она чувствует волну тепла: этот человек, в отличие от Свифта, обладает даром вселять в неё уверенность.
Она встаёт и потягивается. Свифт подражает ей. Всегда на голову выше, а иногда и на две.
«Я вот думаю», — вдруг тихо сказал он, — «здесь ведь много насекомых, не правда ли?»
– Он определённо больно жалит и кусает. Существуют клещи, чиггеры… и даже макаковые черви, которые зарываются под кожу. Иногда, разговаривая с кем-то, можно отчётливо увидеть, как это существо ползает под веками.
Свифт заметно увядает. Она усугубляет ситуацию:
– А ещё есть муравьи, размером с осу, и чёрные мухи, которых называют вампирами… Эти режут кожу и высасывают кровь, словно насос. То, что могут проглотить эти маленькие создания, просто невероятно…
Лицо Свифт! Хайди едва сдерживает смех. На самом деле, она почти не преувеличивает.
«Проблема, — продолжила она с ноткой садизма, — в том, что эти существа могут укусить нескольких человек за один день и передавать болезни от одного организма к другому, например, СПИД…»
Полицейский побледнел. Он машинально, сам того не осознавая, сжимает запястья, чешет руки, массирует плечи. Наконец, Хайди понимает глубинный смысл этой сцены: здоровяк-полицейский боится ползучих тварей!
Сегюр выбрал двух доверенных курьеров и медсестру, которая хорошо знала жертву. Кто знает, вдруг у Свифта возникнут вопросы о нём, когда они окажутся на месте.
Мы идём молча. Что занимает ум в лесу? Рост. Эта необузданная природа, которая непрестанно стремится вперёд, развивается, расправляет свои ветви, пока полностью не сгниёт, а затем возрождается с новой силой… Такая энергия не оставляет места ни для чего другого, и уж точно не для человечества. Лес своим неумолимым разрастанием заставляет людей отступать, сжиматься, дышать короткими вдохами…
Краем глаза Хайди наблюдает за Свифтом, который выглядит совершенно измотанным. Чувствует ли он удушающую атмосферу? Конечно, чувствует. Даже сильнее, чем большинство. Едва сойдя с трапа самолёта, потрясённый, избитый и избитый тремя днями в «Ленд Ровере», он вряд ли смог отдышаться – да и вряд ли сможет, пока не вернётся во Францию. Ему нужно привыкнуть. Африка – это жизнь под гнётом. Жизнь под стеклянным колпаком, раздавленная Её Величеством Растением.
Мы останавливаемся. Сегюр с мачете в руке расчищает путь. Груда срезанных лоз, камышей и папоротников шелестящим дождём обрушивается на всю процессию.
«Еще далеко?» — спрашивает Свифт у нее за спиной.
«Нет», — ответила она, не оборачиваясь. «Мы почти приехали».
- Черт!
Рукав его рубашки – бежевой, удачная попытка маскировки – запутался в зарослях акации. Она пришла ему на помощь. Шипы порвали ткань и врезались в кожу. Ничего страшного, но Хайди без лишних слов тут же засосала ранку. Маленький, внимательный вампир, склонив голову, поднял глаза на Свифта, который, казалось, видел галлюцинации.
Она выпрямляется, ее губа все еще в крови.
– В лесу лучше избегать травм…
Свифт невольно рассмеялся. Под каждым выражением лица скрывается всё то же недоумение. Он приехал сюда как полицейский, но совершенно не в своей тарелке. Он не знает местности — она немного за пределами его юрисдикции — и прибыл примерно через неделю после происшествия.
Мы продолжаем прогулку. Надвигается ливень. В воздухе уже пахнет грязью, вспаханной землёй. В экваториальной Африке буря всегда предвещается грустью. Внезапно слабый свет, пробившийся сквозь неё, меркнет. Всё становится серым, холодным и печальным. Отчаяние сжимает горло. Это просто плохая жизнь, которой никто не хочет делиться…
Ещё один сюрприз: солнце, по непонятной причине, снова появляется, вспыхивая ослепительным блеском. Внезапно весь фасад засверкал, словно серебряная пластина.
«Можем ли мы подняться на плиту?» — спросил Свифт.
«Без проблем», — ответил Сегюр.
Мы снова собираемся. Свифт позволяет себя вести, словно рыцарь перед турниром. Сегюр и Хайди – его оруженосцы. Доктор возглавляет восхождение, Свифт – второй, Хайди замыкает шествие. Как ни странно, она не испытывает особого страха, и лихорадка к ней не возвращается. За несколько дней, даже часов, лес своей мощью сомкнулся вокруг невыразимого образа тела и вновь навязал ему свою полноту – совершенно особую полноту, сотканную из покалывания, разложения и мучений…
Вот они, на мысе. Несколько обезьян, посмелее остальных, приближаются или, по крайней мере, не отступают.
«Они опасны?» — тихо спросил Свифт.
«По-разному», — ответил Сегюр, не отрывая от них взгляда. «Обычно они игнорируют мужчин. Но нам нужно быть осторожными, особенно учитывая, что они могут быть заражены».
Против своей воли Хайди делает шаг назад и понимает, что наступает на запекшиеся лужицы — очень тонкие корочки, едва заметные, потому что животные уже пришли их лизать…
Сегюр пугает шимпанзе, размахивая своим мачете. Лесные сановники снисходят до того, что удаляются в свою пещеру.
«Поторопись», — прошептал он Свифту. «Они вернутся с подкреплением. И, в любом случае, скоро наступит ночь. А перед этим — дождь…»
Что ещё Свифт мог здесь найти? Сегюр и Грей обыскали мыс. Они сделали фотографии, даже заглянули в пещеру, но ничего не нашли. Ни следов, ни признаков. Убийца кажется… неуловимым.
Тем не менее, полицейский приступает к работе, наклонившись, внимательно изучая камень в мельчайших деталях, следуя по все еще отчетливым следам крови.
Внезапно несколько капель с громким хлопком падают на камень! Эти капли мгновенно образуют небольшие лужицы. Как и насекомые, как и всё остальное, они здесь необычно велики. В африканском лесу нет чувства меры.
Почти сразу же начался ливень, похожий на бомбардировку серебром.
«Нам нужно спускаться!» — крикнул Сегюр, натягивая капюшон. «После этого всё будет кончено».
Мы направляемся к спуску, ведущему с платформы, но Свифт оторвался от верёвочной группы. Ищейка продолжает рыскать, напрягшись, с напряжённым лицом, мокрый насквозь. Несмотря на густую завесу дождя, он всё ещё поднимает листья и мох, покрывающий красную стену, словно садовник, ухаживающий за огородом. Он ищет, исследует, роется в этой грибковой жизни…
– Там! – кричит он.
Мы возвращаемся, наклоняемся, хотим увидеть. Невероятно. Свифт заметил надпись. Хайди умудряется проскользнуть между рукавом стоящего Сегюра и плечом стоящего на коленях Свифта. Она моргает — дождь щиплет глаза.
На скале, между оврагами, мерцают выгравированные буквы. Они неуклюжи, величественны, словно мифическая надпись. Что-то, изношенное веками, окаменевшая твёрдость, не имеющая ни даты, ни временности.
Свифт снова раздвигает серебристо-зелёные листья, вытирая воду, стекающую со стены. Наконец Хайди может читать — её слёзы смешиваются с каплями дождя на её мокром лице:
Здесь прошёл Санс-Солейл…
– Без Солнца, помнишь?
- Конечно.
– Может ли кто-нибудь держать меня в курсе?
Двое мужчин повернулись к Хайди. Вернувшись в лагерь, они укрылись в палатке для обсуждения. Дождь не прекращался. В мгновение ока дневной свет исчез. Сквозь полуоткрытую палатку тьма была разорвана, разорвана и истерзана ливнем. Ночь дышала полной грудью, выдыхая дыхание свежести, которое, несмотря ни на что, было утешительным.
Двое друзей не переоделись. Собравшись вокруг жаровни, чтобы их высушить, они дымились, как влажная трава. Запах мокрой ткани застревал у них в горле.
Свифт, который выглядит перевозбужденным, одаривает Хайди великодушной улыбкой.
– В конце своего… Федерико носил что-то вроде обручального кольца.
– Я помню, да.
– Я долго думал, что убийца его оторвал. На самом деле…
Сегюр берет слово:
Хайди снова обиделась. Почему она ему не дала? Мужское дело, конечно. В любом случае, всё это кажется таким далёким, таким туманным…
– Внутри было выгравировано имя…
«По крайней мере, я так думала», — продолжила Свифт.
– На самом деле, было два слова: «Без Солнца».
Свифт лезет в карман и достает кольцо.
– Сегюр наконец-то дал мне его, но гораздо позже, слишком поздно…
Кажется, он всё ещё затаил обиду на доктора. Ещё одна мужская фишка. Хайди смотрит на кольцо на ладони полицейского. Честно говоря, мысль о том, что эта штука годами была приклеена к пенису Федерико, не вызывает у неё желания рассмотреть его поближе.
Но самое главное, она понимает, что этот сумасшедший коп месяцами держал этот трофей в кармане. Талисман на удачу?
На улице льёт как из ведра. Он бьёт, хлещет, бьёт неустанно. Этот стук никогда не прекращается. По словам Свифт, у Федерико был тайный любовник — человек, подаривший ему обручальное кольцо. Но этим человеком, как предполагалось, был Вернер Кантуб.
Она больше ничего не понимает и говорит это вслух.
«Я ошибался», — признал Свифт. «У Федерико был роман с Вернером, но Вернер был всего лишь мелким сутенёром, да ещё и убийцей в придачу. У Федерико была другая любовь. „Мужчина всей его жизни“, — сказал он однажды…»
Какая связь с кольцом? Пока не доказано обратное, «Sans Soleil» — это не фамилия и не имя.
«Думаю, это прозвище», — ответил Свифт. «И, кажется, я знаю, откуда оно взялось…»
Голос полицейского дрожал, глаза блестели от волнения. Обнаружение надписи на камне, связанной с обручальным кольцом, взволновало его. Он пришёл не просто так.
– Перед тем, как присоединиться к вам, я вернулся к разговору с Жоржем Гальвани. Его состояние связано не с Гваделупой, а с Гаити.
Все это происходит слишком быстро:
– Что он делает на фотографии?
– Его собственность на Гаити называется Сен-Солей.
– Без солнца?
– Нет, Сен-Солей. Сходство имён не может быть совпадением. Наш убийца родом с Гаити, а точнее, с фермы Гальвани.
– Он ему родственник?
– Нет. Полагаю, он там работал. Может быть, поэтому его и прозвали «Санс Солей» (Без Солнца), не знаю.
Тишина накрывает эти слова, словно крышка над огнём. Им нужно тлеть. Снаружи, в глубинах морской тьмы, продолжается грохот.
Свифт закуривает сигарету. В тусклом свете её кончик кажется ярко-красным, даже флуоресцентным.
«Но почему же нанести удар именно здесь?» — продолжил Сегюр. «Прямо там, где мы находимся? В шести тысячах километров от Парижа?»
Полицейский затягивается, как паровой двигатель, а затем заявляет:
«Он болен. У него ВИЧ, я в этом уверен. Он просматривает список своих любовников и вычеркивает их, от самых недавних до самых отдалённых. Зачем? Я точно не знаю, но он, должно быть, думает, что кто-то из этих парней заразил его СПИДом».
«Но… Гаити?» — спросил Сегюр.
Свифт пристально смотрит на доктора. Между ними всегда существуют неоднозначные отношения, наполовину дружба, наполовину соперничество.
«Это вы мне сказали, что Гаспар Мвамба был гаитянином и работал на плантациях сахарного тростника. Готов поспорить на пенни, что Сен-Солей… Наш убийца встретил там свою жертву…»
Сегюр скептически качает головой.
– Мне это кажется невероятным совпадением.
– И да, и нет. Всё вращается вокруг СПИДа. Именно потому, что он был ВИЧ-инфицированным, Мвамба решил приехать сюда, чтобы проследить распространение болезни. И вы здесь тоже по этой причине. На самом деле, это даже более серьёзно.
- То есть?
Убив Мвамбу, убийца убил двух зайцев одним выстрелом. Он не только устранил одну из своих бывших любовниц, но и символически вернулся к истокам СПИДа. Он больше не довольствовался тем, чтобы просто замести следы, которые его заразили; он нанес удар по самому источнику болезни – среди обезьян. Уверен, это совпадение интересов ему понравилось. Должно быть, он уже чувствовал то же самое в Танжере. Не забывайте, что Кароко в Париже считался нулевым пациентом…
Волнение Свифта заразительно. Хайди наблюдает, как двое мужчин, уткнувшись подбородками в колени, нервно обмениваются догадками. Кажется, они тоже возвращаются к некоему древнему источнику, к первоначальному убийству… Она вспоминает «Тотем и табу» Зигмунда Фрейда.
– Теперь, – продолжил Свифт, – я должен допросить родственников Мвамбы.
– Какие родственники?
– Люди, с которыми он разговаривал здесь, в лагере. Мне нужно узнать о нём больше, о его прошлом, о его работе на Гаити…
«Я узнаю», — сказал Сегюр, вставая.
Проходя мимо, он хватает небольшой пластиковый пакет.
– А пока взгляните на это.
- Это что?
– Личные вещи Мвамбы.
Хайди уже получила эти вещи: гаитянский паспорт, американскую грин-карту, какие-то фотографии, деревянные безделушки… Она не стала заострять на них внимание, чувствуя себя неловко, держа в руках вещи мертвеца. По правде говоря, она не знала Мвамбу. Она ничего не знала об этом чернокожем, которого приняла за типичного заирца, никогда не ступавшего за пределы своего леса.
Свифт, со своей стороны, выглядит совершенно равнодушным. Он листает паспорт, изучает грин-карту… Хайди помнит биографию этого человека, изложенную Греем. Родился в Порт-о-Пренсе в 1966 году. Переехал в Майами в 1979 году. Политический беженец во Флориде. Получил вид на жительство в 1981 году. Прибыл в Заир в феврале 1986 года. Холост. Без профессии.
Его взгляд возвращается к Свифту, который неподвижен и все еще изучает содержимое сумки.
Она собирается задать ему вопрос, но он опережает ее:
– Ну, как дела? Доволен?
Этот вопрос сбивает с толку.
«Я здесь не для того, чтобы быть счастливой», — резко возразила она.
– Почему же тогда?
– Чтобы быть полезным. Чтобы быть здесь и сейчас.
– Слова.
– Нет. Я живу в этом лесу… интенсивно. Я больше не спрашиваю себя, счастлив я или несчастен. Я просто есть, и этого более чем достаточно.
Полицейский восхищённо свистит. Конечно же, с иронией. Свифт — маленький засранец, Хайди всегда это знала. Или, может быть, он серьёзно болен, его изнутри разрывает неизвестно что. Мы защищаемся, как можем. К тому же, цинизм полицейского очень похож на высокомерие Хайди. Две оболочки, несомненно, одинаково тонкие и хрупкие.
«А каким ты видишь будущее?» — возразил он своим отвратительным тоном.
– Ты французский понимаешь, что ли? Говорю тебе, я больше не задаю себе таких вопросов. Мне и моего подарка достаточно.
– Тогда я решу.
– Это слишком просто.
– Это не то слово, которое приходит на ум, чтобы описать мою повседневную жизнь.
– Стал ли ты, как Сегюр, счастливым в жертве?
– Сегюр научил меня как минимум одному: жертвовать жизнью – значит что-то из неё извлекать. Большинство людей, защищая себя, упускают самое важное.
- Как я?
Хайди смеется:
– Вовсе нет! Посмотри на себя. Ты действительно выглядишь небезопасно.
Они оба смеются. Промокшие до нитки, измученные и совершенно опустошенные, они находятся в плачевном состоянии. Но Свифт всё ещё сжимает кулаки — и зубы. Он отказывается признать поражение или даже слабость.
– Я поймаю этого ублюдка.
– Вот это повод жить!
Полицейский искоса смотрит на него, скорее с вопросом, чем с защитой.
– Вы с Сегюром работаете вместе?
– Можно и так сказать, да.
– Разница в возрасте вас не смущает?
– Для меня это не критерий.
- Конечно.
– Что, конечно?
- Я имею в виду…
- Что ты имеешь в виду?
Свифт колеблется. Кажется, он осторожно приближается к скользкой, даже зыбкой земле.
– С вашей историей…
Хайди издает свирепый смешок:
– Конечно, я ищу отца…
– Разве это не так?
- Ну и что?
– Сегюр был моим спасителем.
– Еще слова.
– Я серьёзно. Из-за своей поверхностности я рисковал распасться. Сегюр вернул мне… глубину.
– Конечно. Но эта жизнь…
– Что? Лес? Больные люди?
- Да.
– То, что я переживаю в Заире, уникально. Я не говорил, что это приятно или вечно. Но никто не сможет отнять это у меня.
– Это точно. Да и кому это нужно?..
Сделав глубокий вдох, Хайди протягивает руку и хватает Свифта за руки.
Не будь идиотом. Ты понимаешь, о чём я, по той простой причине, что ты переживаешь примерно то же самое. Твоя сила — в твоём расследовании. Твоя жертва — этот убийца. Ты зарабатываешь на жизнь, сжигая свечу с двух сторон, и нет лучшего способа жить.
Свифт втянул голову в плечи. В тот момент это движение было исполнено особой торжественности: это было согласие.
Внезапно он вырывается из рук Хайди и разворачивается, словно удочка.
– Ладно. Мы не будем философствовать весь вечер.
Хайди встала и тихонько рассмеялась. Она могла бы с таким же успехом остаться с этим негодяем.
«Ты прав!» — весело сказала она. «Кажется, на ужин будут гусеницы!»
Над лагерем рассветает. В лесу ночь такая глубокая, такая глубокая, что каждый рассвет кажется чудом. Они с трудом верили в это, но свет всё же возвращался. Несмотря на пережитое, Сегюр каждое утро испытывает одно и то же удивление, одно и то же облегчение.
Прошлой ночью доктор разыскал близких друзей и родственников Гаспара Мвамбы, тех, кто знал его лучше всего, тех, с кем он работал ежедневно. Он задержал двух медсестёр и носильщика, подозревая последнего в любовной связи с Гаспаром. Возможно, они слышали его секреты. Возможно, им было известно его прошлое, причины, побудившие его оказаться здесь, в глуши.
После завтрака – благодаря Грею, скудный обед значительно улучшился: размокшие тосты и заплесневелый джем всё равно были лучше, чем черепаха и ящер, плавающие в сером супе, – пришло время приниматься за дело. Сегюр познакомил двух медсестёр со Свифтом. Рауль Банза и Батист Нкулу, в конце концов, мало что знали о жертве. Они могли лишь подтвердить то, что уже было известно: Мвамба прибыл в Заир в феврале 1986 года. В Майами он переехал в 1979 году. Случайные заработки, гаитянская община, ничего особенного. Для двух свидетелей не осталось никаких сомнений: Гаспар был гомосексуалистом, но скорее застенчивым, замкнутым. Особенно после того, как он узнал, что у него ВИЧ.
– Как он этому научился?
– Босс, он сдавал тест в Америке.
– Он не пытался лечиться?
– Босс, он не болел. Просто ругался…
Свифт снова взялся за дело:
– Быть полезным. Он говорил: «Я закончил, но всё ещё могу помогать другим…»
Полицейский вопросительно посмотрел на Сегюра. Очевидно, эта мотивация показалась ему подозрительной. Но это потому, что он путешествовал не по землям милосердия. Он бороздил просторы преступности, насилия и эгоизма. Такой альтруизм был ему непостижим.
Не сложилось ли у вас впечатления, что он приехал сюда, чтобы спрятаться?
– Спрятаться? От кого?
– Я задаю вам вопрос.
– Нет. Я этого не вижу.
В 11 утра Свифт, по-видимому, считает, что тема исчерпана – то есть, два свидетеля, которые мало что знают, но единодушно утверждают: «Гаспар был хорошим парнем. Никто не мог его в этом винить».
Свифт, похоже, раздражён, как это часто бывает в Британской Колумбии, когда ему объясняют, что у убитой жертвы не было врагов, что не было абсолютно никаких причин угрожать ему и так далее. Тем временем он, полицейский, всё ещё застрял с трупом. Смиритесь с этим.
Сегюр вызвал третьего члена команды: Марселя Илунгу, носильщика, проводника и временного работника. Почему временного? Потому что, по словам Грея, хорошо знавшего свою команду, Илунга был человеком непостоянным. Он приходил и уходил. Да, он был частью группы, но мог исчезнуть в любой день.
Полдень. Поляну озарил неумолимый свет. Белый, красный, ослепительный. Он похож на цирковую арену, и клоуны внутри круга – это они.
Сегюр предоставляет слово Свифту, который решает перейти к делу:
– Гаспар и вы были вместе?
- Вместе ?
«Да», — нетерпеливо спросил Свифт, — «у вас были сексуальные отношения?»
– Шеф, Гаспар, он был ВИЧ-инфицированным.
- Ну и что?
– Для него все это было кончено.
– Хорошо. А ты гей?
Илунга разражается смехом. Удар топором по кокосу.
– Босс, это моя личная жизнь.
– Хорошо. Итак, вы с Гаспаром были друзьями.
– Да, шеф.
– Близкие друзья.
– Да, шеф.
– Вы знаете, почему он приехал в Африку?
Илунга сделала выражение лица, которое трудно было описать.
– Шеф, он прошёл тест в Майами. Узнав, что ВИЧ-инфицирован, он задался вопросом: «Что мне делать с оставшимися годами?» Он сказал себе: «Я возвращаюсь домой».
– Почему не Гаити?
– Он сказал, что его настоящая родина – Африка!
– Как он узнал о миссии «Серые»?
– Сначала он искал клинику в Заире. Он хотел помогать людям со СПИДом. Он услышал о Ямбуку и его католической миссии. Узнав, что американцы проводят программу, посвящённую происхождению СПИДа, он вызвался волонтёром. Он знал Грея ещё по Гаити.
Сегюр спокойно следит за допросом Свифта и замечает, что Илунга говорит по-французски лучше, чем ожидалось. Переводчик не нужен.
- Немного.
– Он рассказывал вам, что делал в Вест-Индии?
– Он отвечал за плантации.
– Плантации чего?
- Сахарный тростник.
– Он дал вам какие-нибудь названия объектов недвижимости?
- Нет.
– Сен-Солей, вам это о чем-нибудь говорит?
- Нет.
– Без солнца?
– Я просто ответил: нет.
Как обычно, для случайного слушателя разницы нет. Однако и Сегюр начинает думать, что этот крошечный нюанс таит в себе глубокую истину. Всё изменилось, когда «святой» превратился в «без»…
– В чем именно заключалась его работа?
– Шеф, он отвечал за урожай.
– Он был бригадиром?
- Вот и все…
– Больше вы ничего не знаете о его бизнесе?
- Нет.
– Он никогда не рассказывал вам о своих любовниках на Гаити?
- Немного.
– Что он тебе сказал?
– Это касается Гаспара, вождя, а он мертв.
– Марсель, это важно.
– Тебе просто нужно отправиться к мёртвым и задать им этот вопрос. Я не говорю.
Боялся ли он?
Короткая пауза. Трое мужчин всё ещё сидят на краю поляны. Алая арена, окаймлённая прекрасным, переливающимся зелёным, мерцающим, дрожащим. Похоже на флаг. Например, как в Бангладеш: зелёный фон, украшенный красным диском.
Тишина. Наконец, тишина… Вокруг раздаётся оглушительный шорох. Треск, кудахтанье, свист… Сегюр давно не замечал этого шума. Нестройный фанфарный гул, воплощающий одновременно единство и многообразие леса.
Внезапно доктор очнулся от своих раздумий. Илуга только что пробормотал что-то так тихо, что никто не услышал.
– Что? Что ты сказал?
– Я сказал: да.
– Да, что?
– Да, он боялся.
– С каких пор?
– Давно, шеф. Он боялся ещё со времён Гаити…
– Поэтому он и отправился в США?
– Да, шеф… Но страна у него, в любом случае, не очень-то весёлая…
– Конечно. Кого он боялся?
– Я не знаю, босс.
– От ее тогдашнего любовника?
– Нет, шеф.
Свифт внезапно встал и обошел полулысого чернокожего мужчину, который сгорбился на стуле.
Полицейский наклоняется к его уху.
– Подумай хорошенько, Марсель. Спал ли Гаспар с каким-то конкретным парнем на Гаити, да или нет?
- Да.
– Ты знаешь, кто это был?
- Нет.
– Парень с плантации?
- Да.
– Вы не знаете его имени?
– Вы знаете, где именно на Гаити это происходило?
- Нет.
Свифт снова опускает голову, сжимает плечи парня и снова настаивает:
– Но он боялся своей возлюбленной!
- Нет!
Полицейский выпрямился, удивленный окончательным ответом.
– От кого же тогда?
Илунга так сильно затряс головой, что она чуть не отвалилась. Его лицо дрожало. Откуда такой страх? Заир в десяти тысячах километров от Гаити. Тогда бояться нечего… Но чернокожие были суеверны. История Гаспара хранила тайну, нечто, что преодолевало расстояния и находилось на границе между жизнью и смертью…
Свифт, стоя позади Илуги, нежно массирует ему плечи, словно пытаясь смягчить его решимость – или выжать из него всю кровь. Он снова наклоняется вперёд.
– Подумай об этом, Марсель… Я уверен, Гаспар сказал тебе что-то, имя, слово… Кого, чего он боялся?
Внезапно Илунга начинает кричать. У Сегюра складывается впечатление, что Свифт разорвал его мозг на части, словно лист чёрной бумаги «Кэнсон».
– Он боялся другого!
– Какой еще?
– ДРУГОЙ! МАКУТ! ЧЕЛОВЕК С МАЧЕТЕ!
Свифт измотан. Допрос, который вёл мистер Марсель Илунга, выбил его из колеи. Не из-за его жестокости — он видел и похуже. А из-за неожиданного вывода: мотив преступления ждёт его не здесь, в Заире, а на Гаити, на Антильских островах. Примерно на той же широте, но на другом конце света, строго на западе.
Ещё одна уверенность пошатнулась: до сих пор Свифт был убеждён, что убийца убил своих любовников – партнёров, которые могли его заразить. Но показания Илунги противоречат этой гипотезе. Мвамба боялся не любовника, а тонтон-макута. Что это значит? Неужели полицейскому придётся полностью пересмотреть свою теорию? Он даже не уверен, что этот макут – убийца Мвамбы, не говоря уже об убийце Гарсона, Котёлё или Кароко…
Один из сценариев: в конце 1970-х у Гаспара Мвамбы есть любовница на Гаити, где он работает бригадиром в большом поместье (возможно, в Сен-Солей, принадлежащем Жоржу Гальвани, недавно покинувшему эти проклятые земли?). Об их связи узнает милиционер, который угрожает донести на него. Или убить? Гаспар впадает в панику. Гаспар бежит в Майами. Гаспар так и не возвращается. Гаспар ВИЧ-инфицирован. Гаспар уезжает в Африку…
Новый персонаж фильма — тонтон-макут — не очень нравится Свифту. Он мало что знает об этих профессиональных убийцах эпохи «Папа Дока» и «Бэби Дока», кроме того, что читал у Жоржа Помпиду. Макуты — это своего рода бандиты, набранные из всех слоёв гаитянского общества, грубияны, никогда не покидавшие берегов своего острова. Трудно представить, чтобы кто-то из них обосновался во Франции в конце 1970-х и по неизвестной причине убил Федерико Гарсона и Патриса Котлё, затем, четыре года спустя, Марселя Кароко в Танжере, а теперь Гаспара Мвамбу в Заире…
Более того, Свифт последовательно выстраивает психологический портрет своего убийцы на нескольких неизменных основах: хищник молод (ему чуть больше двадцати), он гомосексуален, имеет определённый доход. Он путешествует, умеет читать и писать, умеет создавать иллюзии. Свифт не забывает, что сам устроился водителем в Танжере.
Все это не вяжется с образом тонтон-макута 70-х годов, который, безусловно, владеет мачете, но не способен связать ни слова на правильном французском языке и не имеет денег, чтобы позволить себе фасолевый суп в своей собственной стране…
Если Свифт хочет быть последовательным, ему придётся забыть о человеке, который угрожал Гаспару Мвамбе почти десять лет назад. Невозможно, чтобы именно он расчленил его несколько дней назад. Ещё одна ложная зацепка…
«Что нам теперь делать?» — спросил Сегюр.
15:00. Они уже два часа обсуждают эти бессмысленные моменты. Сегюр, как всегда, джентльмен, слушает Свифта, но полицейского не обманешь. Доктор тратит драгоценное время, которое ему следовало бы провести с Майком Греем. Он здесь, чтобы изучать различные мутации ретровируса и возможную топографию первоначального заражения, а не выслушивать его безумные теории.
«Что нам делать?» — повторил доктор.
– Не могли бы вы отвезти меня в Ямбуку?
- За что ?
– Убийца не прилетел сюда на ковре-самолёте. Он, должно быть, воспользовался транспортным средством. Некоторые жители наверняка это заметили.
– Что это вам принесет?
– Не знаю. Описание, номер машины, любые подробности, даже самые мелкие, мне понравятся. Вы сообщили в местную полицию?
– Нет. Ближайший пост в нескольких сотнях километров. Всё, что мы бы получили, – это неприятности и попытки вымогательства. Положение Грея и без того запутанное…
Это расследование совершенно невозможно. Он один посреди крупнейшего в мире очага биоразнообразия после амазонских лесов. У него нет полномочий, и он не может обратиться за помощью к полиции. Он знает, что больше ничего не найдёт в этом районе, и если всё сложится удачно (то есть, наименее плохо), через несколько дней он сядет в самолёт домой, имея в послужном списке ещё один труп и, скажем так, прозвище убийцы: «Без солнца».
Но он не хочет отчаиваться.
«Ты можешь меня взять или нет?» — настаивал он.
Доктор, всегда приятный парень, улыбнулся.
– Конечно, без проблем.
Но последнюю фразу он произнёс с сочувствием, которое вызвало раздражение у Свифта. Тон психиатра, мирящегося с бредом пациента, словно говоря: «Главное — не расстраивайте безумцев…»
Час спустя они добрались до деревни Ямбуку. Довольно громкое название для деревушки, увязшей в грязи, усеянной глинобитными хижинами, изрезанной рытвинами и лужами. Люди ходили босиком, по щиколотку в грязи, носили воду из цистерны, питались тем, что добывали, и… всё.
Вам скажут, что здесь есть католическая миссия, клиника, школа, кооператив, ратуша… Но когда вы узнаете, что эти слова на самом деле означают, вам захочется сдаться или потянуться за платком. Миссия — это бетонный блок, клиника — груда глинобитных кирпичей, ратуша — квадрат из шлакоблоков.
Свифт уже уловил ключевой принцип Африки. Континент сохранил дух и букву колонизации, но после неё не осталось ничего. Лексика подразумевает нелепое желание притворяться, но никакой реальности за ней не следует. Слова здесь образуют своего рода скелет без плоти и мускулов. Лишь жалкий словарь смеха, печальный маскарад…
Кажется, в этом районе есть и другие деревни, например, Яндонги, Яэнденде, Бумба… Свифт не поедет. С него хватит. Дети играют в торфе с мусором, женщины готовят маниоку, сидя на корточках в грязи, мужчины пытаются вытащить грузовик, застрявший на дне ручья… Свифт ещё даже не начал свой поход, а уже хочет домой – не в лагерь, а в Париж.
Что ещё хуже, день неудержимо поглощается надвигающейся тьмой ночи. Ладно, хватит ходить вокруг да около, пора за дело… Сегюр за рулём, Свифт на пассажирском сиденье, окно открыто, руки раскинуты, словно он разглагольствует. Он даже не выходит из машины, а лишь экспромтом окликает прохожих, выкрикивая вопросы, пока двигатель ещё работает. Мы должны думать, что он спрашивает дорогу. Никто не понимает, что он говорит, чего он хочет. Никто не видел ни мулата, ни иностранную машину, ни кого-то ещё странного.
Свифт не может представить себе путь убийцы. Как он добрался до лагеря? Как он связался с Гаспаром? Если это был тонтон-макут, которого он так боялся, зачем он последовал за ним из лагеря? Всё это не сходится.
Конечно, полицейский рассматривал и более простой сценарий: Санс-Солейл был членом команды. Но он уже проверил: ни один врач или сотрудник лагеря не подходил под описание. Выхода не было: Санс-Солейл пришёл снаружи, проник в палатки и заманил Гаспара Мвамбу в ловушку.
Свифт явно имеет дело с высококвалифицированным убийцей, действующим по давно разработанному плану, используя как необходимые ресурсы, так и острый ум. Этот человек находился на улице Сент-Анн. Он пересёк Сахару на «Ленд Крузере». На прошлой неделе он бороздил экваториальный лес. У него есть ресурсы, мозги, стратегия.
Мы хорошо знаем свою добычу. Свифт чувствует, что Санс-Солейл тоже это понимает. У хищника есть природный охотничий инстинкт. Он чувствует, он знает, что за ним охотится коп, который в чём-то похож на него. Они на одной волне…
С наступлением ночи дуэт отступает.
– Не слишком ли разочарованы? – спрашивает Сегюр, когда они снова переключаются на привод на два колеса (в деревне такие грязные участки, что им пришлось ехать в режиме полного привода).
«Всё в порядке», — проворчал Свифт. «Я не ожидал чуда».
Это правда. Он не разочарован, а даже скорее доволен. Он выполнил свою работу. Он довёл дело до конца.
«В любом случае», — добавил он, — «я знаю, что мне нужно делать».
- Действительно ?
– Уехать на Гаити.
– Но убийцы там нет!
«Нет, — признаётся Свифт. — Но мотив — да».
- Ну и что?
– Я считаю, что прежде всего я должен понять причину этой бойни.
Ночь без сновидений. Больше похожа на кому, на долгую, тёмную, безначальную и бесконечную забастовку.
Свифт перекатился через него, как скала, поднялся, как рычаг, и в изумлении вырвался из пустоты. Новый день. Пора уходить. Он ошеломлён.
«Пойдем со мной», — приказал он Сегюру на прощание.
– Возвращайся в Париж. Мы вместе вернёмся на Гаити.
– Ты совсем с ума сошёл.
– Разве вы не заинтересованы в разоблачении виновника?
– Я врач, а не полицейский.
– Этот убийца – один из нас!
– Ваш. Я охочусь за другим, который уносит тысячи жизней.
– Ты просто играешь словами. Нам нужно найти Санс-Солейля!
Никто из них ещё не обедал. Это своего рода предутреннее противостояние, всё ещё на красной арене лагеря. Два человека лицом к лицу, один коренастый, другой худой, медик и ищейка.
– Извини, старина…
Тон полон сочувствия. Призыв к разуму, к примирению.
«Это ваше дело, а не наше», — повторил Сегюр. «У нас тут есть дела. Ну, не совсем… Мы тоже уходим».
– Куда?
– Наш первоначальный лагерь на границе с Центральной Африкой.
«Хорошо, — заключил Свифт. — Оставлю тебя валяться в грязи!»
– Давай не будем расставаться вот так, а то потом пожалеем.
Свифт приходит в себя. Эта агрессия бессмысленна, это правда, как и его просьба. Ему предстоит разобраться во всём. По правде говоря, сама мысль о поездке на Гаити в одиночку приводит его в ужас. Он не боится убийцы, нет. И страны. Но он не хочет испортить своё выступление. Второго шанса у него не будет. Он не забыл свои чтения в Центре Помпиду. В каком состоянии он найдёт этот уголок Карибского моря? В муках революции? Охваченный огнём и кровопролитием? Как он сможет в одиночку вести расследование на дне вулкана?
«Пойдем», — посоветовал Сегюр. «Перекусим. Нельзя же уходить натощак».
Свифт капитулирует:
Внутри палатки он понимает, что ничего не распаковал. Он не сможет сказать, сколько времени пробыл там, или даже рассказать о том, что пережил. Только одно воспоминание. Здесь прошёл Санс-Солейл…
– Так ты уезжаешь?
Хайди стоит в полотняном дверном проёме. Как обычно, после рассвета выглянуло настоящее солнце. Хрупкая фигурка девушки выделяется на фоне туманного света.
«Я предложил Сегюру пойти со мной», — объявил он, застегивая сумку.
– Даже не поговорив со мной? Мужчина принимает решение за пару?
– Понимаешь, о чём я. Я…
Вовсе нет, но это неважно. Я знаю её ответ. Такой же, как и мой.
– Я думал, что тебя этот вопрос волнует гораздо больше.
Хайди делает шаг вперёд. Она кажется такой лёгкой, словно парит в свете. Свифт, несмотря на свои мрачные мысли, вынужден признать, что этот образ великолепен.
Свет повсюду, рассеянный и смягченный полотном шатра. Он словно очерчивает очертания предметов, разгоняя тени. Неожиданная свобода и мягкость разливаются в воздухе. Прозрачность, словно многослойное стекло.
«Перестань валять дурака, — резко сказала Хайди. — Доведешь ты это до конца или нет, это полностью зависит от тебя. Мы с Сегюром всегда были аутсайдерами, случайностями… Сегюр — врач, а я… я его ученица».
Он хватает сумку и направляется к выходу.
– Я думаю, я понимаю.
Стоя между двумя походными кроватями (Свифт делил палатку со своим ипохондриком-водителем), она оставалась неподвижной, преграждая ему путь, скрестив руки.
– Ты никогда не называл меня Патриком.
– Это имя тебе не подходит.
- За что ?
Она пожимает одним плечом.
– Ты не просто парень с именем. Ты просто парень с значком.
– Я воспринимаю это как комплимент.
– Ты настоящий коп, и я уверен, ты поймаешь своего человека.
– Это твой способ пожелать мне удачи?
– Тебе и удача не нужна. У тебя есть мозги, этого более чем достаточно.
– Пока что это не помогло мне далеко продвинуться.
– По крайней мере, до этого лагеря. И до самого Гаити, если я правильно понимаю.
Свифт наконец улыбнулся.
– Пропустите меня.
Хайди отходит в сторону, но не расцепляет рук. А когда Свифт проходит мимо, она целует его в шею.
– Hasta luego, querido, – шепчет она.
Рефлекторным жестом он поднимает руку, держащую сумку, словно машет ей, как Счастливчик Люк, даже с занятыми руками. Он также надеется, что это поможет ему разобраться с множеством спутанных чувств в голове.
У него будет достаточно времени, чтобы разобраться во всем в самолете.
Четыре дня, не меньше, чтобы вернуться в Париж. Те же трудности, что и по дороге, только без административных хлопот с разрешением на поездку. Когда он наконец возвращается в свою квартиру на бульваре Араго, Свифт с трудом верит своим глазам. Каждое ощущение странное, словно отдельное, оторванное от него самого. Дышащий паркет, глухие фанерные двери, маленькая парковка под окнами с жидкими живыми изгородями из бирючины. Всё кажется фальшивым, шатким… Настоящая декорация. Он сам чувствует себя ничтожным.
Он берёт календарь и понимает, что пропустил четыре или пять дней отпуска – он путается между рабочими днями, праздниками, выходными, календарными… – неделю отпуска, которую сам себе отвёл. Стоило ли ему кому-то рассказать? Меццу? Фрессону?
Он объяснится с Британской Колумбией, прежде чем взять ещё одну-две недели отпуска. Сейчас суббота, и у него есть выходные, чтобы подготовиться к следующей поездке.
Но сначала он хочет кое-что проверить.
Принимает душ, освежается. Прежде чем одеться, смотрит на себя голым в зеркало. Он понимает, что сбросил в Африке как минимум два-три килограмма. Зрелище не из приятных. Ребра можно пересчитать, а руки похожи на вязальные спицы. Не совсем подходящее телосложение для встречи с убийцей…
Всё это нужно спрятать. Быстрый поход в шкаф. Надушенная рубашка, хлопковый блейзер, новые джинсы Levi’s, кеды Docksides на босу ногу — морской стиль всё ещё в моде…
Он готов к новой экспедиции, но снова чувствует себя нестабильным, измотанным и даже выпотрошенным, как дичь. Да, Африка, выпотрошив тебе внутренности и опустошив тебя от поясницы до груди, вернула тебя в строй гораздо легче…
Он забирает свою «Панду» со стоянки. Всё тот ??же слегка угловатый вид. Ремень безопасности. Зажигание включено. Направляется на Правый берег. Жара напоминает ему 1982 год, когда он проводил первую часть своего расследования. Вполне уместно, ведь он направляется к улице Терезы.
Постепенно парижский камень восстанавливает свой вес. Он вновь обретает присутствие, плотность. Паркуясь на улице Даниэль-Казанова, как в старые времена, он обретает своё тело. Он безоружен, но носит в кармане удостоверение полицейского. Настоящий полицейский в рабочем состоянии, пойманный с поличным за сверхурочной работой.
В доме номер 20 по улице Терез вывески изменились. Компании бывшего «Кароко» исчезли. Теперь, похоже, другие рекламные агентства, художественные студии… В лифте у него мелькнула мысль о рекламном директоре. Он всё ещё не разгадал тайну педофилов, но не забыл о них. Они получат по заслугам.
Верхний этаж. Тот же коридор. Всё ещё в воздухе стоит густой запах пыли и чернил для ксерокса. Дверь в старую квартиру Федерико в конце. Свифт стучит, на всякий случай. Ответа нет. Он достаёт ключ-карту и в мгновение ока открывает её.
Квартира превратилась в кладовку, заполненную коробками с бумагами, папками и скоросшивателями. Большой копировальный аппарат занимает угол комнаты, которая раньше была гостиной чилийца.
Надпись на каменной плите в Ямбуку убедила его, что он что-то упустил тогда. Теперь он стоит на коленях, внимательно осматривая основание стен и плинтусы. Ничего не находит. Не испугавшись, он принимается отдирать ковёр. Не полностью, нет, только по углам, где он естественным образом загибается.
Ну вот и все.…В углу бывшей гостиной, под ковром, высеченные на цементе (если только это не штукатурка, он не очень разбирается в каменной кладке), два слова струятся по поверхности. Резким почерком, с заострёнными буквами «Л», такими же, как на африканской скале: «БЕЗ СОЛНЦА».
Убийца, подобно собаке, которая мочится на каждый фонарный столб на своей улице, не мог не пометить свою территорию. Как ни он, ни Мезз могли не заметить этого в тот момент?
Свифт принёс свой Polaroid. В ослепительном свете пыли, сидя на спине, он сделал несколько снимков. Затем он собрал снаряжение, оделся и оставил все коробки в коридоре. В понедельник их ждёт сюрприз. Это маленькое хитрое завоевание никому не повредило.
В своей «Панде» полицейский доволен. Он снова нашёл своё место во вселенной. Эти два слова словно нить, протянутая между 1982 и 1986 годами, между улицей Терезы и Пещерой обезьян. Киллер любит путешествовать, да, и Свифт со временем тоже проникается к этому вкусом.
Пока что он наслаждается ревом машин. Даже не думая о том, чтобы вставить кассету в магнитолу или включить радиостанции коллег. Опустив окна, он впитывает палящее солнце этой знойной субботы и позволяет движению унести себя. День туриста в Париже…
Именно это и предпочитает Свифт: работать по выходным, шпионить по ночам, суетиться в те моменты, когда обычный мир расслабляется.
Больница Сен-Луи. 15:00. Для входа в укреплённый город ему достаточно лишь полицейского удостоверения. Ничего не изменилось. Возможно, с момента его последнего визита построили одно-два здания, он не мог сказать точно, но смесь всё такая же неудобоваримая: постройки времён чумы и сборные конструкции времён эпидемии герпеса.
Тот, в котором Патрис Котеле был оставлен умирать, всё ещё стоит, и его ремонт не выглядит особенно завершённым. Однако брезент и леса уже сняли, скорее всего, от усталости, чем из желания сделать работу качественно.
Внутри, как ни странно, оказались почти те же мешки с цементом, что и в 1982 году. Власти, похоже, не спешили с завершением строительства. Эта мысль породила другую: Франция переживала период сосуществования. Миттеран был президентом, Ширак – премьер-министром. Две силы, взаимно нейтрализующие друг друга. Свифт никогда не занимался политикой – это было недостойно его, по его мнению, – и нынешняя ситуация лишь усиливала его презрение: всё это казалось шуткой.
Наверху всё заброшено. Лестница не достроена, стены голые, с некрашеными шлакоблоками. Почему такая заброшенность? Как будто это место покинули в спешке…
Свифт находит комнату Каутиуса. Пустая. Он чувствует себя так, будто идёт по заброшенным киностудиям. Он снимает куртку, но на этот раз остаётся в ботинках – слишком много пыли на полу – и отправляется на поиски эпитафии в стиле своего плутова. Но стены голые, пол тоже. Поэтому поиски оказываются быстрыми и безрезультатными.
Полицейский наконец сел на землю, скрестив ноги, или даже, если уж на то пошло, в позу лотоса… Он подумал. Он был уверен, что Санс-Солей, обязанный обозначить место преступления, где-то оставил его имя.
Он встаёт, ещё раз оглядывается, проводит рукой по каждой поверхности, изучает каждый угол, каждую тень. Ничего. Внезапно к нему возвращается воспоминание. Бедный Котелё практически жил на стройке. В комнате напротив сохла бетонная плита. Полицейский вспоминает о ленте, запрещающей въезд, которая должна была защищать ещё свежую поверхность.
Может быть… Свифт пересекает коридор и входит в комнату, которую когда-то строили. Ничего не изменилось. За четыре года бетон едва успел высохнуть, но никто не посчитал нужным что-то ещё делать.
Теперь Свифт уверен в своей находке. Его шаги разносятся эхом – это прораб осматривает стройку. Он ощупывает землю, отслеживая каждую отметину, каждую трещину… Не сделав и десяти шагов, он обнаруживает надпись, начертанную в то время на мягкой поверхности гвоздём или палочкой:
БЕЗ СОЛНЦА
Ни предложения, ни комментария, но этого вполне достаточно.
Фото. Если бы у Свифта были время и деньги вернуться в риад Кароко, он бы наверняка нашёл там ту же самую выгравированную подпись.
За окном мирно садится солнце. Розовое сияние под липами авеню Клод-Вельфо. Томность предвечернего времени. Свифт, вечно плывущий против течения, воодушевлён своими открытиями. Сан-Солейль нанёс четыре удара, и каждый раз ему хотелось оставить свой след. Эти два слова делают убийцу почти невыносимой реальностью. Его рука – та, что держала мачете и с яростью кромсала жертв на куски, – успокоилась, чтобы аккуратно выцарапать своё имя, или, скорее, прозвище, на цементе, на бетоне, на камне.
Сегодня всё просто: достаточно отправиться на Гаити и узнать, кто скрывается за этим псевдонимом. Где именно? В Сен-Солей. Если повезёт, если это можно так назвать, сам убийца вернётся домой. Свифту вдруг приснилась дуэль на солнце, рука об руку, на плантациях сахарного тростника. Полицейский всегда был романтиком в душе — это его и погубит…
На следующий день он черным по белому излагает то, что он знает, или то, что, как он думает, он знает.
В начале 1980-х Сан-Солей прибыл в Париж. Будучи геем, он стал проституткой, часто посещая «Палас» и «Ле-Бэн-Душ». Он был красивым, метисом и женоподобным. Он выживал в столице, словно кошка, умея приспосабливаться.
Вскоре он начинает встречаться с Федерико, который скрывает это от Хайди. В то же время чилиец скрывает свою связь с Вернером Кантубе, тоже проституткой, тоже мулатом, но на этот раз бандитом, жестоким убийцей. В какой-то момент Санс Солей дарит Федерико часы «Принц Альберт» с гравировкой своего имени. Незадолго до этого, по неизвестной причине, на него напали, или он решил изменить внешность. Так или иначе, в мае 1981 года его лицо забинтовано.
Свифт воображает. У двух молодых людей тайный, страстный роман. Федерико всё ещё заводит любовниц? Возможно. С другой стороны, Свифт почти уверен, что скрывает Санс-Солейл от Вернера, и наоборот. Принц Альберт? Молодому чилийцу придётся придумать объяснение — в конце концов, выгравированные слова могут иметь самые разные значения…
В начале 1982 года Федерико заболел. Каково было отношение двух влюблённых? Вернер был мерзавцем, садистом-убийцей, который привык мучить свою возлюбленную. Возможно, он успокоился. Он навестил Федерико и поинтересовался его самочувствием. Свифт не мог постичь природу этих садомазохистских отношений, но интуитивно догадывался: Вернер был способен пытать Федерико, засовывать ему в анус лезвия бритвы (возможно, чтобы тот не занимался проституцией, кто знает), втягивать его в убийство, но в то же время любил свою чилийку.
Точно так же крепкая связь объединяет Федерико и Санса Солейла. Как последний реагирует, узнав о болезни своего партнёра? Безусловно, плохо. Он опустошен, но также боится заразиться СПИДом. Что и происходит весной 1982 года. Санс Солейл теряет контроль. В ночь с 8 на 9 июня 1982 года он врывается в дом Федерико, держа умирающего в руках мачете, и рубит его на куски.
В этот момент Свифт пытается объяснить несколько фактов. Во-первых, если Санс Солейл — проститутка, почему он так уверен, что Федерико его заразил? Другая проблема психологическая: эти двое мужчин глубоко влюблены, оба заболевают, и эта любовь, по крайней мере со стороны Санс Солейла, превращается в слепую ярость. Возможно ли это? Скажем так, правдоподобно.
Свифт может лишь строить догадки о происхождении Сан-Солейля. Этот парень вырос на Гаити в 1960-х, во времена правления Папы Дока. Он пережил диктатуру, насилие и террор. Вероятно, он начал работать на плантациях сахарного тростника в Сен-Солейле, а затем — гипотеза, основанная на показаниях Марселя Илунги — стал тонтон-макутом. Он научился маршировать, терроризировать население и убивать, не моргнув глазом. Приехав в Париж, он взял с собой свой старый верный мачете и несколько местных продуктов, например, тот невероятный яд, приготовленный из внутренностей фуфу…
Нет никаких сомнений: молодой человек пережил на Гаити глубокую травму, о чём свидетельствует его образ жизни. Возможно, поначалу он считал, что хорошо адаптировался к жизни в Париже. Возможно, он думал, что нашёл любовь с Федерико и оставил позади мучительное прошлое. Но болезнь всё разрушила: вместе с травмами в нём вновь пробудилась жестокость Гаити.
Был ли Сан-Солей на похоронах Федерико? Или Котёле? Невозможно сказать. Известно лишь, что у него СПИД, но болезнь, по непонятной причине, оставляет его в добром здравии.
Три с половиной года спустя он решает убить другого своего любовника, Марселя Кароко, о болезни которого он только что узнал. Он отправляется в Танжер, даёт Хайди наркотики и обезглавливает рекламного агента. Санс Солей быстр, ловок и очень умён. Он вписался в город и даже нашёл работу — водителя внедорожника.
Проходит полгода. Так или иначе, он узнаёт, что Гаспар Мвамба, его бывший любовник с Гаити, ВИЧ-инфицирован. Несмотря на показания Илунги, Свифт уверен, что Мвамба и Санс Солей, тонтон-макут, спали вместе. Он решает устранить его в Ямбуку, в глубине экваториального леса. Его месть должна быть полной, идеальной, безупречной.
Свифт дошёл до этого места со своими гипотезами, но не уверен, что прав во всём. Он упускает немало фрагментов головоломки, чтобы понять реальную историю. Зачем нападать на этих четверых больных, если другие клиенты «Сан-Солей», несомненно, заражены? Как человек, ослабленный болезнью, может двигаться с такой лёгкостью и убивать с такой энергией? Как он путешествует? На какие деньги? Как он нашёл Кароко? Мвамбу?
Свифт проводит воскресенье, размышляя над всеми этими вопросами. Он меняет ответы, но ни один из них его не удовлетворяет. Каждый раз он возвращается к одному и тому же выводу: он должен отправиться на Гаити. Он должен найти Сан-Солей.
Вечером, лёжа на ламинате лицом к открытым окнам, Свифт смотрит в ночь и больше не боится. Он один, да, лёгкий (похудел), но решимость защищает его. Он профессионал, солдат. Ничто и никто не остановит его от прыжка на добычу.
В понедельник, 9 июня, Свифт решил не возвращаться в офис. Вместо этого он обратился к врачу по месту жительства. Он быстро оформил больничный на несколько недель. Учитывая его историю болезни, врача было легко убедить, что он в отчаянии. Он немедленно отправил медицинскую справку по почте. Заодно он оставил сообщение на автоответчике Мезза, пообещав всё объяснить по возвращении.
Swift теперь готов к новому старту.
Посольство Гаити. Приятный сюрприз: гражданам Франции виза не нужна, если срок их пребывания не превышает девяноста дней. Свифт звонит своему контактному лицу в Министерстве иностранных дел — Ге д’Орсе, — который отговаривает его от поездки. После отставки Жан-Клода Дювалье страна погрузилась в хаос. Правительства нет, выборы постоянно откладываются, существует невнятный комитет по поддержанию порядка… Поездка туда туристом — всё равно что сесть на «Титаник» и отправиться в круиз.
Спасибо за совет.…Свифт спешит в турагентство на бульваре Распай, то самое, что продало ему билеты в Африку, и покупает билет на Карибы. Турагент поздравляет его с пристрастием к «нетипичным» путешествиям, но в ответ предупреждает: Гаити — это не очаровательный рыбацкий порт…
Свифт едва слушает, улыбается, платит. Все его сбережения уходят туда, но он почти забыл, что накопил эти деньги, которым не видел применения.
В 15:00 Свифт ещё не обедал — ничего страшного, — но мысли его прояснились. Документы были в порядке, а во внутреннем кармане куртки лежал билет на самолёт. Прививки? Всё в порядке, спасибо. Одежда? Летний гардероб подойдёт. Контакты на Гаити? У него был только один, но очень важный.
Пришло время навестить его…
В 16:00 Свифт возвращается на Фридланд-авеню и переступает порог L’Antillaise.
За стойкой секретарша узнает его и берет на себя инициативу:
– Мистера Гальвани здесь нет.
- Нет?
– Он отправился в путешествие.
Внезапно Свифт вспоминает: сам гаитянин предупреждал его, что возвращается домой. Впечатляющее воспоминание… Но тем временем были Африка, обезьяны, линия разлома…
Свифт уходит так же, как и пришёл. Эта новость радует его, даже согревает сердце. Полицейский уже давно уверен, что мулат замешан в этом деле. Он поедет допрашивать его, готовый к делу, в Сен-Солей.
При этой мысли он внезапно вспомнил факт, который одновременно завораживал и пугал его с самого начала. Всё его расследование основывалось на простой интуиции Хайди Беккер. Когда Свифт попросил её назвать четырёх человек, которые, возможно, не были убийцами Федерико, но могли быть замешаны в этом деле или быть способными на насилие, девушка назвала имена Феррана, Котёлё, Кароко и Гальвани.
Двое из них мертвы, а один определенно причастен.
Правда всегда исходит из уст детей…
Гаити — это Африка в стакане рома.
Эта фраза пришла ему в голову в такси, когда он в 7 утра выезжал из международного аэропорта Порт-о-Пренса. Конечно, совершенно преждевременное суждение, но в нём есть доля истины. Свифт уже распознал здесь красно-чёрную жестокость Заира, но разбавленную, словно смягченную таинственным ликёром.
Возможно, это морской бриз успокаивает, или лёгкость воздуха смягчает острые углы. Свифт уже не чувствует себя таким потерянным, как по прибытии в Центральноафриканскую Республику. Природа, всё ещё такая же буйная, здесь кажется более или менее укрощённой. Он на острове. В экваториальной Африке необъятность континента давила на тебя, буйство растительности захлёстывало. Здесь же всё, кажется, сохраняет человеческий масштаб.
Здесь также царит колониальная атмосфера. Хотя белый человек был искоренён, его след, намёк всё ещё остаётся. В то время как в Африке колониальное прошлое рухнуло, словно разлагающаяся империя, здесь сохранилось очарование старины.
Свифт спал в самолёте. Он чувствует себя бодрым, ясным, чётким. Все его чувства на пределе. Он достиг вражеской территории. Повторяя свой африканский приём – вслепую – он просит водителя высадить его у отеля в центре города. Любого, который он выберет.
Свифт высовывает голову из окна и видит скопление разноцветных домиков, играющих в чехарду на склонах холмов. Издалека это довольно красиво. Вблизи это душераздирающе. Самодельные хижины, облепленные глиной хижины, крыши из гофрированного железа – жара, Марсель!… Он видит лишь нищету, высвеченную на солнце, словно лысины у больной собаки.
Он приехал туда не для того, чтобы заниматься социальной работой. Он знает, что Гаити — одна из беднейших стран мира, несмотря на (или, скорее, благодаря) состояниям, накопленным её диктаторами.
Такси мчится по переулкам. Становится всё хуже и хуже, но всё ещё так спокойно. Дети играют полуголыми, нищие выглядят неполноценными (изодранные тела, атрофированные конечности…), рабочие отправляются на работу в рваных рубашках, как рабы в «Хижине дяди Тома». Автобусы, называемые «тап-тап», везут десятки пассажиров, набитых до отказа… Свидетельства налицо: на пути к развитию Гаити скатилась на самое дно, в самый подвал…
Такси останавливается в небольшом извилистом квартале. Цветы на стенах (деревьям больше негде расти), потрескавшиеся, полусгнившие фасады, калитка, ведущая на террасу, и крошечный бассейн, похожий на лужу метиленовой синьки. С брусчатки сметают опавшие листья; арки крытой галереи спускаются на террасу.
В этом убежище есть всё, чего он только может пожелать. Скромное, уединённое, недорогое – настоящая штаб-квартира шпиона в пути. Он платит авансом (обменял франки на гурды, местную валюту, в аэропорту) и следует за томным призраком на второй этаж. Лестница открыта небу. Тени тянутся, словно на шезлонгах. Арки, арабески, витиеватые чугунные перила. Здесь, как никогда прежде, царит колониальная атмосфера с латинскими и мавританскими мотивами.
Африка в стакане рома: впечатление подтверждается. С каждым шагом Свифт словно восстанавливает вековую историю резни, рабства и диктатур, которые камень за камнем возводили Гаити, используя запекшуюся кровь в качестве раствора. Франция, Испания, США — все здесь побывали и оставили свой след. В результате получается лоскутное одеяло, нетронутое и раскалённое на солнце. Ничто не сравнится с африканской приливной волной, которая создаёт впечатление, будто ничто не прижилось, ничто не сработало…
В своей комнате, с кондиционером, плотными шторами, пергаментно-желтыми стенами и кроватью, защищенной скромной, но дырявой москитной сеткой, Свифт обдумывал план атаки. Быстрый, потому что у него не было ни единой идеи.
У него есть только две информации: во-первых, Кэ д’Орсэ подтвердил, что Франция всё ещё имеет посольство в Порт-о-Пренсе; во-вторых, Жорж Гальвани уже там. Во-первых, посольство ищет атташе по культуре вроде Марово — следователя на месте, который мог бы его направлять. Он пойдёт к Гальвани только тогда, когда у него будет достаточно ресурсов для проведения тщательного допроса.
На мгновение коп решает быстро принять душ, чтобы прочистить голову. Спустя полчаса он снова на улице, с мокрыми волосами и полностью одетый. Боевой дух на высоте, и наш герой, по непонятной причине, преисполнен хорошего предчувствия.
Для военного атташе Мишель Лало довольно отстранен.
Ему за пятьдесят, без рубашки под гавайской рубашкой, расстегнутой на животе, он гордо демонстрирует густую седую бороду и золотую крестильную медаль. Голова у него такая же: густые седеющие волосы, кустистые брови, квадратное, властное, насмешливое лицо.
Этот парень ничего не боится, это точно. Его черты источают ум, живость — и, конечно же, алкоголизм. Красивое, склонное к авантюрам лицо, слегка опухшее и румяное. Глаза жемчужные, почти переливающиеся. Похоже, ром на него подействовал.
Лало не принимает Свифт в посольстве («никаких проблем между нами»), а сразу отводит ее в бар, похожий на заброшенную стройку, с несколькими пластиковыми стульями и такими же столиками, посаженными в кусты.
В Африке люди молчат. Лес слишком могуществен. На Гаити они всё ещё пытаются говорить, делать вид, что всё в порядке. И всё же природа здесь, бурлящая, пышная, подавляющая. Жизнь в движении, жизнь бьёт ключом. Вечно эта повышенная интенсивность, это жгучее, влажное дыхание, делающее человеческое присутствие смехотворным, ничтожным.
Сидя за столиком на террасе, двое мужчин начинают с рома – сейчас 10 утра. Свифт всё ещё не прочь выпить. Разговор сначала вращается вокруг прошлого друг друга. Полицейский рассказывает о своей карьере и предлагает повод для своего присутствия: очередное расследование.
Лало, похоже, в это не верит, но его это, похоже, не волнует.
В ответ Свифт расспрашивает его о работе, семейной жизни и ситуации на Гаити. Ответы сыплются потоком, каждый на вес золота.
– Вы приехали сюда с женой?
– В Мюнхен пиво не привозят.
– Вы давно на Гаити?
– Долгое время – это время, когда мы еще имеем значение.
– Вы не слишком похожи на… военного атташе.
– Хотите, чтобы я надел форму?
– Кем вы работали до работы в посольстве?
– Я занимался сельским хозяйством. Бананы, табак, сахарный тростник. Настоящий торговец, работающий круглый год…
– Какое будущее ждет Гаити после свержения Жан-Клода Дювалье?
– На Гаити можно продавать только одно: насилие. Максимум через год все снова перережут друг друга.
– А какое будущее это вам обещает?
– Стать брендом удобрений, что-то в этом роде. На Гаити всё это всегда заканчивается на глубине шести футов под землей.
Хватит остроумных шуток… Свифт, который только что отпил рома, но уже чувствует, что его кожа вот-вот лопнет, сужает дискуссию до интересующей его темы:
– То есть вы работали на плантациях сахарного тростника?
– Да, чувак, бригадиром я был. То есть, тюремным надзирателем.
– Вас не беспокоило то, что вас ассоциируют с этой… системой?
«Эта работа была прикрытием. Я работал на нашу родину. В таких ситуациях ты перенимаешь местный колорит. Если бы я был в Риме, я бы стал священником. В Заире я бы сточил зубы. В Греции я бы… Ну, вы знаете…»
Полицейский не настаивает. Он там для сбора информации, а не для раздачи баллов.
– На каких плантациях?
– Практически везде. Это было в мои семидесятые… ну, скажем, в конце семидесятых.
– Вы знаете Сен-Солей?
– Это как спросить рабочего на острове Сеген, знает ли он Renault. Здесь же Сен-Солей – самая большая плантация в стране. Она расположена на севере, недалеко от Кап-Аитьена, на побережье Атлантического океана.
– Вы там работали?
– Три-четыре года, да…
– Когда именно?
– Я бы сказал… с 1974 по 1978 год…
– Вы знали Жоржа Гальвани?
Все знают Гальвани. Это он нас не знает. Он слишком высокопоставлен для нас, простолюдинов…
– Он внимательно следил за работами на полях?
– Вовсе нет. Ему это показалось недостаточно шикарным.
– Кому вы были подотчетны?
– Своей жене.
– Это она управляла фермами?
Лало свирепо улыбается.
Свифт помнит, что Гальвани уже упоминал эту «звезду».
– Андерсон? Это её девичья фамилия?
– Ага. Давайте проведём ещё один раунд?
Лало зовёт официанта, но тот спит под своей шляпой. Француз, не раздумывая, хватает камень и со всей силы швыряет его в соломенную шляпу. Тот вскакивает и, полуоглушённый, начинает двигаться.
«Чёрт возьми…» — проворчал огр. «Ничего толку от этих колбасных шкурок…»
Свифт поднимает брови.
«Тебе не нравится, как я выражаюсь, малыш? Не волнуйся. С моей стороны это не оскорбление. Скорее, милое прозвище…»
– Как вам тогда работалось?
Лало сложил вместе свои большие руки. Они были загорелыми, мозолистыми и бронзовыми. Казалось, этот парень всё ещё работал в поле.
«Во-первых, нужно понять, как всё устроено на Гаити. Мы живём в постоянном сочетании ребячества и насилия. Например, эта одержимость давать президентам прозвища или эти глупые песни, которые они постоянно придумывают… О да, у нас на Гаити есть над чем посмеяться! Ничто не кажется серьёзным, пока не получишь мачете в лицо или пулю в затылок. Добро пожаловать в Порт-о-Пренс!»
Лало разражается громким смехом.
«Когда ты здесь белый, — продолжал он, когда принесли новые напитки, — тебе лучше стать очень маленьким. По-настоящему маленьким. Ты слышал о нуаризме?»
– Смутно.
– В XIX веке чернокожие здесь перебили всех белых. Проблема решена. С тех пор воцарился иррациональный расизм. Возьмите все века ненависти и насилия белых против чернокожих, положите в шейкер, энергично встряхните и подайте перевёрнутым: получится нуаризм. Своего рода бессмысленная и иррациональная ненависть к западным людям, включая, конечно же, людей смешанной расы, которые пользуются особым статусом.
– Однако Гальвани – мулат.
У Гальвани нет цвета кожи: он богат. Он единолично контролирует рынок сахарного тростника на Гаити. К тому же, большинство богатых семей здесь — смешанной расы. В таких случаях просто отступают. Как и с американцами. Никто их не выносит, но мы всегда рады их деньгам…
Свифт мало интересуется политической ситуацией на Гаити. Зато его очень интригует личная жизнь Гальвани. Этот король гей-тусовки, с которым он познакомился в Париже, был здесь женат на мегере.
Но сначала отметьте галочками:
– Имя Санс-Солейл вам о чем-нибудь говорит?
– Нет. Кто это?
- Я не знаю.
– Похоже, ты умеешь плавать, мой малыш.
Свифт вынужден рассмеяться:
– Брассом – да. А Гаспар Мвамба?
– Я его хорошо знал. Он был бригадиром, как и я.
– Что вы можете мне о нем рассказать?
– Да ничего особенного. Серьёзный парень, всё такое. По-моему, он был из пиджака.
– Вы знали ее любовников?
– Нет, но тогда в казармах творилось много траха. И гетеросексуалы, и геи, для всех находилось что-то своё, для всех цветов кожи…
Боялся ли он какого-то конкретного человека? Тонтон-макута?
- Нет.
Поверните направо полностью:
– Расскажите мне о мисс Андерсон.
– Странные у тебя вопросы, парень. Что именно ты расследуешь?
– Жорж Гальвани.
Ответ вырвался прежде, чем он успел подумать. В конце концов, это была полуложь или полуправда. Богатый плантатор играл в этой истории свою роль, Свифт был в этом уверен.
– У него проблемы в Париже?
– Ничего не могу сказать… Это тайна следствия.
«Ты хочешь так играть?» — рассмеялся Лало. «Как пожелаешь». (Он залпом осушил стакан.) «В конце концов, мне всё равно, и я люблю вспоминать старые добрые времена…»
Загар у него краснеет от рома. Лицо разрумянилось, а глаза сияют, как бриллианты.
– Я мог бы написать книгу о матушке Андерсон…
Свифту пришла в голову идея:
– У вас с ней были… ну, особые отношения?
– Ты хочешь знать, спал ли я с ней? Все с ней спали.
Свифт остаётся невозмутимым. Он пытается представить себе Гальвани — надменного, элегантного, весёлого, женатого на нимфоманке… Невозможно.
Лало открывает рот так широко, что может проглотить попугая, и делает глубокий вдох:
«Когда я приехал на Гаити в конце 1960-х, это был чистейший ужас. Франсуа Дювалье правил страной своим собственным жестоким и сложным способом. По малейшему поводу он спускал с поводка своих псов с их «Узи» и тёмными очками. Никто не понимал его цели, даже он сам. Люди часто говорили, что он выжил из ума. Я думаю, он был просто сумасшедшим. Параноик, который, какой бы вопрос ни решал, решал его мачете или пулемётом. Добавьте к этому хорошую дозу вуду, и вы согласитесь, что ситуация была довольно сложной… Старику хватило здравого смысла умереть в 1971 году, но он успел назначить своего сына, Жан-Клода, пожизненным президентом. Всё это не имело смысла, но таковы здесь дела. Фарс, всегда фарс!» Вы только посмотрите на их наряды… Папа Док часто носил фрак и цилиндр. Совершенно гротескно. Это как раз то, что нужно Гаити: смесь комедии дель арте и кошмара… В общем, сын берёт власть в свои руки. Он ленивый бездельник, думающий только о деньгах. Поначалу он притворяется, что хочет что-то изменить, но это всего лишь очередная афера. Тонтон-макуты никуда не делись. Хищения и торговля продолжаются, как и схемы с участием южноамериканских наркоторговцев. Дювалье и эти мерзавцы прекрасно ладят: географическое положение Гаити идеально подходит для того, чтобы страна стала центром наркоторговли, прямо на пороге Соединённых Штатов… Бэби Док загребает миллионы и ведёт разгульный образ жизни со своей женой Мишель Беннетт, тоже феноменом, которая, к тому же, весьма дружна с Миррой Андерсон…
Свифт пытается обуздать Лало:
– Да, тогда вернемся к ней…
– Я иду, малышка. Не будь нетерпеливой.
Жестом он снова подаёт знак официанту, который явно бодрствует. В ожидании следующего глотка Лало направляет указательный палец, похожий на пистолет, на два полных стакана «Свифта».
– Ты же их не пьёшь? А мне можно?
У копа нет времени соглашаться. Лёгкое движение руки – и жребий брошен. Тик-так, как два выстрела из дробовика.
– Знаешь, что здесь говорят?Рам, это он моя мама, Рам, это он мой папа.
- Что это значит?
– Ром – моя мать, Ром – мой отец.
Снова смех. Свифт не может не восхищаться Лало. Он говорит по-креольски, живёт здесь много лет, он — одно целое со своим окружением. Полицейский обожает такие местные штучки.
«Маленькая Андерсон, – продолжал Лало, – она жадная девочка. Она родилась богатой, очень богатой. Она жила тропической жизнью, где чрезмерная роскошь сочетается с изнуряющей жарой. Ты потеешь, расточаешь, выживаешь, хвастаясь, но это съедает тебя изнутри. В конце концов, её отец совершил ошибку. Он встал на сторону одного из противников Дювалье. Его вынудили бежать. Разорённый, он и его семья были сосланы в Майами. Мирра закончила свою юность в нищете. Не знаю, как ей это удалось, но она стала переводчицей, а затем актрисой. Она была молода, смешанной расы и красива. В 1966 году она случайно получила роль в фильме «Комедианты», действие которого, предположительно, происходит на Гаити, с Ричардом Бёртоном и Элизабет Тейлор. Она сыграла роль горничной».
– Откуда вы все это знаете?
Лало разражается смехом.
– Но она только об этом и говорила! Этот фильм был её единственным прославлением!
- Продолжать.
Несколько лет спустя Гальвани смотрит фильм и без памяти влюбляется в Мирру. Он отправляется во Флориду, чтобы найти её, и предлагает ей руку и сердце – он, самый богатый человек на Гаити! Она сразу понимает, какой это шанс. Это уникальный шанс отомстить стране, изгнавшей её семью. По-моему, она также понимает, что Гальвани работает в киноиндустрии, даже если он, бедняга, пока об этом не знает… Они женятся в начале 1970-х. Пышная церемония. Отец Гальвани только что скончался, и Жорж будет управлять семейным бизнесом. Он блестящий человек (он учился в престижном парижском университете), но ненавидит фермерство. Выращивание фруктов, сбор урожая, управление рабочими – он не хочет ни о чём этом слышать. Слишком вульгарно. Мирра берёт на себя роль…
– Она была вашим единственным контактным лицом?
– Да. Когда я приехал, она уже успела натворить немало бед.
- Повреждать?
- Например ?
Новый порядок. Лало теперь методично выпивает оба стакана. Он красный как свёкла, счастливый как ребёнок. Он скрещивает руки на булочке и задирает нос, изображая задумчивость.
«Примеры… Посмотрим… Ну, скажем так, ей удалось вернуться к старым добрым временам рабства… Я нигде больше не видел такого презрения к рабочей силе. Мирра заставляла своих ребят работать до смерти, Сен-Солей был адом. И в то же время весь этот бардак творился под знаком Божьим. Потому что да, мисс Андерсон была религиозной фанатичкой. Вечно молилась, бормотала молитвенник… К тому же, у неё иногда случались приступы щедрости. Она разъезжала верхом по усадьбе и раздавала банкноты, как конфеты. Настоящая сумасшедшая…»
Свифт больше не думает о Гальвани, а пытается представить себе эту нимфоманку-красавицу, раздающую наказания или купюры по настроению. Он видит её: скачущую на породистом жеребце по высоким камышам, хлещущую хлыстом любого, кто попадётся ей в руки, бросающую тыквы в небо…
– А какой она была каждый день? – продолжила Свифт.
Лало цокнул языком — он только что выпил еще два глотка.
– Говорили, что она думала только о деньгах, что вышла замуж за Джорджа только ради них. Это неправда. Хотя такое описание звучит странно, Мирра была любящей. Она страстно верила в любовь и была безумно влюблена в своего Джорджа, который был её идеалом мужчины. Она выросла на мультфильмах Уолта Диснея; ей нужен был принц, и точка…
Военный атташе почесал живот обеими руками, словно медведь Балу из «Книги джунглей», чтобы не отходить от темы Диснея, а затем продолжил:
Повторюсь: я хорошо её знала и могу сказать, что она была очень сложным человеком. Она была просто адом. Никто не мог с ней жить, даже она сама. Она рвала на себе волосы, кричала, ей казалось, что она задыхается… Её материализм был ненормальным. Она могла целыми днями читать инструкции по безопасности, чтобы понять, какая из них лучше всего защитит её бриллианты. Она была продажной, жадной душой, но до такой степени, что это становилось возвышенным, абсолютным. Любящий человек, да, без сомнения, но с калькулятором вместо сердца…
– Вы бы сказали… Ну… она была умной?
— По-своему. Она была невероятно необразованной. Её художественные познания ограничивались книгами Ги де Карса, которые ей прислал из Франции друг. Она считала, что Отто Премингер изобрёл атомную бомбу, а «Теппаз» — фильм с Фернанделем в главной роли. Она постоянно употребляла не те выражения, говорила что-то вроде: «Всё станет ещё хуже» или «Всё вернётся на круги своя» и тому подобное… Это придавало ей определённый шарм, но иногда она казалась поистине недалекой. Ей было невозможно уловить какую-либо идею, обсудить идеи или мнения… И всё же именно тогда, когда ты терял бдительность, когда переставал её подозревать, она бросала тебе жестокий колкий выпад или демонстрировала захватывающую дух проницательность.
Свифт приехал, чтобы добыть информацию о Санс-Солей, возможно, о Гальвани, и теперь он начинает очаровываться этой женщиной, которую он не знает и о роли которой в этой истории он не подозревает.
– Как развивались их отношения?
«Что вы думаете? Я не был под кроватью, но, очевидно, это была не совсем вечеринка. Тогда, я говорю о второй половине 70-х, Гальвани ещё не понял, кто он на самом деле. Но одно было ясно: он не был гетеросексуалом. Претенциозный, женоподобный, застенчивый, он не мог скрыть своего отвращения к женщинам».
– Даже за свое?
«Особенно для неё! Они постоянно ссорились. Её не подпускали к нему, и, думаю, она из-за этого страдала. Она любила свою темнокожую подругу, эту стерву! Он же её ненавидел. Он сидел взаперти в своём кабинете. Или отправлялся на длительные прогулки верхом, ни свет ни заря. Ни свет ни заря, понимаешь…»
– Скажем, эти двое провели всю свою жизнь верхом на лошади.
«Ты прав!» — Лало снова рассмеялся и заказал ещё. Но они никогда не ездили вместе, и уж точно не друг на друге! Ха-ха-ха!
– Расскажите мне о Жорже Гальвани.
«Говорю тебе… Мы его никогда не видели. Гальвани – аристократ, то есть, как мы здесь называем, буржуа. Говорят, его род происходит от короля Кристофа, первого монарха Гаити. Официально у него было всё: богатство, красота, известность… Гладкий, как манго, но и воняющий, как дуриан… Я не мог бы тебе этого объяснить, сынок, но в нём было что-то гнилое… Запах смерти, запах его крови, его одиночества, его состояния, нажитого на рабстве…»
Полицейский соглашается: он встречал этого красивого мужчину смешанной расы всего дважды, но тоже заметил его смертоносную сущность. Мужчина с пепельно-серым лицом, избитый…
Не объясняя почему, он предпочитает вернуться к мисс Андерсон:
– Ты бы сказала, что она была счастлива? Я имею в виду Мирру?
Она была на это неспособна. Она была порождением абсолютной тьмы. По правде говоря, она была совершенно невротичной, даже психопатичной. В цивилизованной стране её бы лечили. В Кап-Аитьене, милорд, её тревоги стали причиной настоящей бойни.
– Вы сказали ранее… Ну, у Мирры было много приключений, не так ли?
– Гальвани там был?
Никогда. Всё это вызывало у него отвращение. И напоминало, что он не способен быть мужем. Запершись в кабинете, он слышал, как жена кричит от удовольствия сквозь стены…
– Она так и не забеременела?
– Нет. На мой взгляд, здесь была проблема. Ещё один негативный момент в картине. Эта истеричная, кричащая, преступница, которая была трогательна и жалка, к тому же была бесплодна.
– Ты знаешь, что с ней стало?
Когда Гальвани решил уйти, она практически потеряла над собой контроль. Он же, в свою очередь, подал на развод и выселил её из дома. Она была в отчаянии. Я был там и видел это своими глазами…
– Она сегодня все еще живет на Гаити?
– Да, но она вернулась в Порт-о-Пренс, в большое поместье. Гальвани оставил ей состояние…
– Как вы думаете, почему он покинул страну?
Официальная версия гласит, что при правлении Бэби Дока обрабатывать землю стало невозможно, но правда в другом. Он не боялся диктатуры; он был могущественнее их. Нет, он боялся чего-то другого…
– От жены?
«Это было действительно страшно!» — воскликнул Лало. «Но Гальвани тоже мог бы с этим справиться. Нет, он ушёл, потому что боялся Папы Канди».
- ВОЗ ?
Лало ухмыляется, уткнувшись подбородком в пучок волос на шее. Он вот-вот скатится под стол.
Едва он успел выронить свою бомбу, как Лало встал, выпрямившись на своих волосатых ногах (на нем были шорты).
– Мой малыш, я понимаю, что ты хочешь выжать из меня все досуха, как кабачок, но если ты настаиваешь на остальном, тебе придется заплатить за свой обед.
Свифт, полуодурманенный единственным глотком рома, солнцем и откровениями Лало, не говоря уже о густом аромате окружающих растений (они, кажется, не цветут, а распускаются), плетётся за ним, не отвечая. Он не замечает, как летит время – уже полдень.
«Без проблем», — пробормотал он. «Если вы знаете ресторан, я…»
- Конечно.
Они идут в белом солнечном свете, их шаги отбрасывают тени на землю, отчего они кажутся ходулями. Он не мог сказать, как долго они идут так. Свифт цепляется за каждый шаг. Маленькая победа в ожидании следующего. Наконец, Лало останавливается перед хижиной, похожей на первую, но на этот раз с настоящей террасой, покрытой сушеными пальмовыми листьями и окаймленной белой цементной оградой. Огромное дерево – возможно, ним или миндаль – дарит ему свою благодатную тень.
Свифт падает на пластиковый стул. Должно быть, он выглядит как набожный человек, только что обретший спасение. Обливаясь потом, задыхаясь, он стонет, как печь. Африка ставит его на колени. Гаити сбивает его с ног.
- Нет.
– Ты позволишь мне это сделать?
- Конечно.
– У нас будет два гриё…
Свифт даже не спрашивает, что это. Он знает, что не притронется к блюду. Лало делает заказ, не забыв добавить бутылку рома.
– У вас есть сигареты?
Полицейский шарит в карманах в поисках «Мальборо». Хорошая идея: он тоже закуривает. Едкий дым обжигает пазухи, словно волна, пропитанная солью. Он погружается в кресло, смакуя аромат сигареты и томную тень, окутывающую их прохладой. Над их головами ветер колышет верхушки деревьев, шелестя, словно парус. Будем честны: момент почти идеален.
Благодаря мягкости, Свифт снова встаёт на ноги. Он спокоен, умиротворён и удовлетворён. Кажется, всё готово для того, чтобы перейти к серьёзным делам.
– Вы говорили о Папе Канди…
Новый убийца на снимке, он не просил так много. Но, как в пазлах из тысяч деталей, иногда находится тот, который позволяет сложить вокруг него целую часть изображения.
«Я приехал в Сен-Солей в 1974 году, — продолжил Лало. — Сначала у нас было два хороших урожая, без каких-либо проблем, если не считать методов матери Андерсон… Вы знаете, как выращивают сахарный тростник?»
- Нет.
«Это гигантское растение, которое во взрослом состоянии может достигать четырёх метров в высоту. Представьте себе кукурузное поле и удвойте его высоту, и вы получите представление о том хаосе. Это своего рода гигантский, непроходимый, опасный лес. Внутри него обитают всевозможные свирепые твари: змеи, скорпионы, крысы размером с кошку… Короче говоря, никто не ступит на поле сахарного тростника до сбора урожая. Когда наступает зафра, время сбора урожая, обычно в июне, мы проводим то, что называем выжиганием. Мы поджигаем плантации, чтобы сгореть сорнякам и избавиться от вредителей. После этого мы срезаем тростник».
Свифт не совсем понял, зачем ему этот небольшой урок агрономии, но не стал обращать на это внимания. Оратор доказал свою состоятельность.
– Итак, в 74-м и 75-м годах сбор урожая прошёл гладко. А вот в 76-м случилась, если можно так выразиться, загвоздка…
Словно для создания напряжённости, в этот момент подаются блюда. Лало резко замолкает, чтобы сосредоточиться на своей тарелке. Свифт же рассеянно уплетает блестящее коричневое мясо, которое дополняет, по всей видимости, банановое пюре и салат из капусты, лука и перца…
– Вы говорили о проблеме…
С полным ртом и распухшим от алкоголя горлом Лало согласно кивает. Перед своей тарелкой он выглядит довольным, как моллюск. Он режет, запекает, жуёт…
– Да… После пожара, в июне 1976 года, нас ждал странный сюрприз: мы обнаружили среди сахарного тростника несколько обгоревших тел.
– Рабочие были застигнуты пожаром врасплох?
– Вовсе нет. Трупы женщин, связанные и с кляпом во рту, в состоянии разложения, спрятанные там неделями.
Свифт приходит в себя. И вот он дома, в своём Умвельте…
– Сколько было трупов?
– Кажется, трое. Я не очень хорошо помню… Мы поняли, что убийца убивал женщин, заманивая их на плантации сахарного тростника.
– Было ли расследование?
Проблема Гаити в том, что сотрудники правоохранительных органов — ещё и известные убийцы. Так что мотивация поймать своего… скажем так… довольно ограничена…
Без Солнца. Прежде чем прославиться в Париже, он оттачивал мастерство на родине, на Гаити. Но Свифт не хочет торопить события.
«Расскажите мне о телах», — приказал он, протрезвев. «Что вы помните?»
«Это было ужасно… Сначала мы привели собак, чтобы проверить, нет ли других тел. Всего мы нашли десять. Убийца убил этих женщин в период созревания сахарного тростника. Он создал своего рода… частное кладбище».
«Но были ли в телах что-то особенное?» — настаивал Свифт.
– Скорее, да. Женщины всегда лежали на животе, обвязанные нижним бельём, руки за спиной, запястья привязаны к лодыжкам.
– Вы упомянули кляп… Он был сделан из резины?
– Вовсе нет. Убийца рвал одежду своих жертв на тонкие полоски и делал из них что-то странное… Что-то вроде намордника. Сбруя, проходившая через рот, словно удила, сжимала лицо и закрывала глаза, словно шоры.
– Как он их убил?
– Трудно сказать из-за разложения и огня, но, похоже, он резал им спины мачете.
Свифт снова думает: «Без Солнца». Затем он успокаивает себя мыслью о том, что любой работник плантации воспользовался бы мачете — самым распространённым инструментом на таких землях.
– Были ли женщины изнасилованы?
– Какие подробности?
Убийца использовал метод контрацепции, характерный для Гаити. Он связал бёдра очень тугой кожаной повязкой. Здесь это называется «peze peze», что можно перевести как «туго, туго». Мужчина вставляет пенис в эту искусственную щель, и это создаёт у него ощущение проникновения во влагалище. Этот метод используется, чтобы предотвратить беременность партнёрши…
Коп мысленно отмечает каждую деталь, но фигура Сан-Солей не отпускает его. Почему женщины? Почему именно этот modus operandi? Кроме мачете и места преступления – Сен-Солей – ничто не связывает эти убийства с его делом…
– Должно быть, было проведено расследование…
– Да. Потому что Жорж Гальвани и мисс Андерсон были в ярости.
- Яростный ?
Сбор урожая задержался. Рабочие отказались рубить тростник. Все были напуганы. Люди заговорили о Папе Канди, пугале сахарных плантаций. Гаитяне верят в духов и демонов. Тем временем сахароза бродила. В конце концов, они наняли банду тонтон-макутов, чтобы те провели расследование, но это ни к чему не привело.
– Что произошло дальше?
– Ничего. Мы спасли урожай, и сахарный тростник снова вырос…
– Были ли опознаны жертвы?
– Несколько, я думаю…
– Но мы ведь наверняка заметили их исчезновение, да?
Лало властно схватил тарелку Свифта и набросился на его вторую порцию. Он понимал, что с таким партнёром он сможет есть и пить за двоих.
– Вы опрашивали рабочих?
– Не совсем. Гальвани и Андерсон не хотели усиливать панику, и все были заняты сбором урожая. О замедлении темпов не могло быть и речи.
Свифт представляет, как пара, одержимая урожайностью своей земли, внезапно сталкивается с этой новой проблемой…
«Слухи продолжали ходить, — продолжал Лало. — Папа Канди то, папа Канди сё… И ни единой зацепки. А потом, на пожаре 1977 года, всё повторилось: обнаружили дюжину трупов. В той же позе, с теми же ремнями… Папа Канди вернулся».
– Гальвани вернул тонтон-макутов?
«Ни черта не знаю, но, кажется, да. Моя работа заключалась в том, чтобы не допустить замедления сбора урожая, с трупами или без трупов… Ты только представь себе, малыш, атмосферу в тот момент. Дышать было невозможно из-за дыма от пожара, сотни рабочих без устали рубили, рубили, рубили, грузовики сновали туда-сюда, перевозя тростник на перерабатывающий завод. Грустно это говорить, но мы едва успели заметить тела, как все вернулись к работе…»
Хронология не сходится: его убийца очень молод, ему чуть больше двадцати. Но быть двадцатилетним в 1982 году означает быть подростком в 1976-м. Правдоподобен ли такой профиль? Нет, решает полицейский. Не Санс-Солейл. Продолжайте искать…
«Мне удалось собрать урожай, — продолжал Лало, — но я был сыт по горло. Всё разваливалось. Была эта убийственная история, ссоры с начальством, Бэби Док… Работать стало невозможно. К тому же, не забывайте об одном: тогда я был своего рода шпионом. Я постоянно докладывал в своё посольство, и, честно говоря, истории о сексуальной жизни матушки Андерсон или об убийце с мачете на полях Сен-Солей не слишком-то волновали французские спецслужбы… В следующем году я ушёл».
Свифт потрясён таким равнодушием. Как можно позволить серийному убийце разгуливать на свободе? Он представляет себе Папу Канди, темнокожего, в белой тунике, соблазняющего женщин, ведущего их через поля сахарного тростника… Он чувствует, как его преступное безумие нарастает по мере того, как он углубляется в гигантские растения. Листья окутывают его, ласкают… Он не боится никаких ядовитых тварей. Он – хозяин этого места. Именно здесь, и нигде больше, он может приносить женщин в жертву своему культу – культу своего ужаса и своей ненависти…
– Вы просто так покинули Сен-Солей?
– Всё очень просто. Гальвани и его жена разводились, то есть, у них были серьёзные разногласия, особенно из-за денег, и Гальвани уже положил глаз на Гваделупу. Не говоря уже о, помимо всего прочего, о внутренних проблемах Гаити. Торговля людьми Бэби Дока, продолжающаяся диктатура, угрозы со стороны Соединённых Штатов… Честно говоря, я с нескрываемым удовольствием уселся за стол в посольстве.
– Вы больше не работаете на плантациях сахарного тростника?
– Нет, сынок, с меня хватит.
– А убийца?
– Вот что странно, мы больше об этом не слышали. Пожар 1978 года не обнаружил никаких тел, я это знаю. Должно быть, этот парень переехал в другой конец света. Или, может быть, умер. Может быть, он сгорел, когда поля горели годом ранее?
Свифт мысленно старается держаться на безопасном расстоянии – неизменной скамейке Ротко. Он представляет себе Гальвани, готовящегося к отъезду в Гваделупу, тень убийцы, движущуюся к другому острову или плантации, Бэби Дока, наблюдающего за крахом своего режима, хотя он всё ещё копит миллионы…
– По вашему мнению, Гальвани покинул Гаити из-за страха перед Папой Канди?
– Скажем так, он был сыт по горло. На нём сидел этот упрямый Андерсон, он постоянно вёл переговоры с Бэби Доком, а тут ещё и убийца косит его рабочих. Это было уже слишком…
– Не могли бы вы дать мне адрес Мирры Андерсон?
– Конечно. Она живёт в Петионвилле, пригороде Порт-о-Пренса.
Лало допил ещё одну бутылку рома, опустошил обе тарелки и теперь покусывал сигару, найденную в нагрудном кармане. Свифт почти боялся, что она взорвётся, когда он её зажжёт. Было какое-то извращённое удовольствие наблюдать за таким человеком, как он, жгущим свечу с обоих концов, не моргнув глазом. Гаргантюа, который пренебрежительно отнёсся бы ко всем правилам, касающимся его здоровья.
А почему бы и нет? Свифт обожает излишества, крайности, всё на пределе. Он не пьёт, не прикасается к наркотикам, живёт только своей работой в полиции, обожает беззаконников, которые сжигают себя. Хаос, анархия — вот единственное, что реально…
Записав адрес Мирры, полицейский закрывает блокнот и понимает, что провёл большую часть дня с этим парнем, чьё чувство юмора неординарно, а воспоминания пропитаны насилием. Четыре часа допроса. Голова кружится, кости хрустят.
Наконец, он в последний раз возвращается к имени Санс-Солей. В густом, насыщенном ароматами облаке Лало качает головой: он действительно ничего не видит.
Затем он пробормотал прокуренным голосом:
– Если бы не Солнце, так бы называлась собственность Гальвани…
С трудом поднявшись, Лало провожает Свифта к выходу из ресторана.
На пороге военный атташе пробормотал:
– Будьте осторожны на дороге.
Хотя этот допрос побил все рекорды по продолжительности, Свифт возвращается к своим следам — багровая пыль, атмосфера расплавленного свинца.
– Последний вопрос…
«Ты ненасытный», — усмехнулся мужчина с сигарой.
– Дювалье покинул страну в феврале прошлого года…
– Мы его выгнали, да. Сен-Диндин!
– Речь идет об организации демократических выборов.
– Так они говорят, да.
– Но кто в это время управляет страной?
Сложив два пальца в положение ножниц, Лало хватает свою сигару: его объяснение стоит того, чтобы на мгновение прекратить качать воду из котла.
– Сейчас во главе временного правительства стоит Анри Намфи, начальник Генерального штаба Вооружённых сил, прозванный в народе «Милым». Спросите меня, чего он стоит, и я отвечу: не больше и не меньше остальных. Он возглавляет так называемый Национальный управляющий совет (НУС), который фактически представляет собой новую военную хунту. Вокруг Намфи собралась горстка генералов, напоминающих кегли, ожидающие удара, то есть нового государственного переворота.
– Приняли ли они эффективные меры?
Лало снова засовывает сигару в уголок рта и скалит зубы.
– Конечно. Этот парень положил конец многим реформам Дювалье. Несмотря на это, КПГ всё ещё остаётся новой диктатурой, и уже раздаются голоса о «дювальеизме без Дювалье». Настоящий бардак, как говорится у нас. Министры меняются каждый месяц. Партий около пятидесяти, а кандидатов в президенты не меньше двухсот. Было бы смешно, если бы не было так жалко.
– Какова позиция Франции?
– Нет позиции. У нас сейчас есть другие дела. Нам нужно разобраться с горячей картошкой: Жан-Клод Дювалье и его дружки высадились на французской земле. Мы отказываемся предоставить им политическое убежище, но, тем не менее, приняли их, чтобы способствовать, цитирую, «демократическому переходу» на Гаити. В результате Бэби Док разгуливает по своим особнякам, а его жена обосновалась на Французской Ривьере с другим мужчиной, что совсем не облегчает ситуацию. А мы тут всё ещё голодаем…
Свифта раздражает саркастический тон Лало, но следует признать, что эта мешанина абсурдных рассказов и не заслуживает ничего другого.
Вернемся к практическим вопросам.
– Как ты думаешь, я смогу свободно передвигаться?
– Не больше и не меньше, чем другие гаитяне.
– Даже ночью?
– Я бы не советовал. Ночью всё равно неприятности.
Он уже видел это слово, но напоминание ему не повредит.
– Это слово может иметь здесь несколько значений, – отвечает Лало. – Самосуд, грабеж, разрушение, аутодафе, месть… Речь может идти даже о выкапывании мёртвых, сжигании трупов, уничтожении погребальных стел.
– Это то, что сейчас происходит ночью?
– Всё утихло, но всё ещё может случиться, да. Тридцать лет диктатуры, малыш. Счёты ещё не сведены… С падением дювалье началась охота на виновных, и особенно на тонтон-макутов, которые прячутся повсюду… Ранним утром мы всё ещё находим расчленённые трупы на улицах Порт-о-Пренса, головы, насаженные на пики, раненых, приконченных на больничных койках… Здесь мы называем это «искусством сокращения проблем».
Свифт сглотнул. Он почти чувствовал в этом жаре другой жар – жар гнева, насилия и анархии, присущий этому осколку острова. Ему предстояло примкнуть к победившей стороне и ринуться в самый кратер вулкана.
Да, он измотан, но не хочет возвращаться в отель. Он может продолжать копать до наступления темноты, исследуя новые зацепки, которые ему открылись. Филипп Лало с его бесконечными историями дал ему массу материала.
Такси. Он просит водителя отвезти его в редакцию одной из крупнейших газет города: выбор за ним. Мужчина не колеблется и отправляется в «Ла Депеш», расположенный в холмах над Порт-о-Пренсом.
Город совсем не похож на тот, в который он приехал утром. Теперь он переполнен повсюду. Свифт видит справа и слева хаотичные переулки, забитые импровизированными рынками, прилавками, установленными прямо на земле, живыми курами, мешками с маниокой, рисом, горохом, луком, экзотическими фруктами, женщинами в тюрбанах, яркими тканями, эмалированными жестяными тазами…
Полицейский чувствует себя легко. Он ничего не ел, а немного выпитого рома растворилось в его крови. Голова тяжёлая, перегруженная информацией и образами, спасибо, мистер Лало…
Парень за рулём хочет завязать разговор, но Свифт не понимает ни слова из того, что он бормочет. Возможно, это креольский, или французский, на котором он говорит в галлюцинациях, или смесь того и другого.
По словам водителя, это «город богатых» – vil rich yo – потому что он находится на большой высоте – altitid – и дует прохладный ветерок – fr?t. Для остальных, бедняков – fr? pov yo – всё происходит внизу! Чем дальше спускаешься к морю, тем сильнее становится духота. Это трущобы – bidonvil! Это загрязнение – polisyon! Это удушье – asfixi!
Свифт больше не слушает. Он предпочитает сосредоточиться на дороге, вернее, на тропинке. Пыль, её много, она оставляет привкус пустыни на языке – вы когда-нибудь пробовали окаменелость? Лачуги из листового металла или картона, едва шире соломенной шляпы, цементные стены, расписанные предвыборными лозунгами: «ДА ЗДРАВСТВУЮТ Я И МОИ ДРУЗЬЯ!», «ДА ОТДАЙТЕ ИИСУСУ, ОН ВЕРНЁТ ВАМ СТОКРАТНО!», «ВСЁ КОРРУПЦИОННОЕ! ВСЁ ЗА МЕНЯ!», «ДЮВАЛЬЕ МЕРТВ, ДА ЗДРАВСТВУЮТ ХРАБРЕЦЫ!», «ВЫБОРЫ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ!», «ВЫХОДИТЕ ОТ ГРУБИЛИН! ВЫЙДИТЕ МАКУТОВ!».
Все эти кандидаты в президенты выглядят несколько рассеянными, поскольку большинство забыло подписать свои имена под броскими лозунгами. Один шутник даже нарисовал трафарет со своим изображением на банкноте. Другой придумал аббревиатуру для привлечения толпы: ХЛЕБ (Национальная аграрно-промышленная партия)…
Чем выше поднимается машина, тем больше зелени. Газоны, густые, тенистые верхушки деревьев… Добавьте к этому сумерки и открытое окно, и Свифт чувствует себя непринужденно в этой нарождающейся прохладе. У него возникает ощущение, будто он переступил черту, покинул Двор Чудес, чтобы достичь вершин Нотр-Дама…
Наконец они добираются до желтоватого здания, покрытого темными потеками и увенчанного гофрированной железной крышей: редакции «La D?p?che». Внутри — обветшалые стены, вентиляторы с вялыми лопастями, прогнившие полки, скрипящие под тяжестью старых номеров газеты…
Ему сообщают, какие годы его интересуют, и он быстро находит выпуски за июнь 1976 и 1977 годов. У Свифта возникает странное чувство. Он словно ребёнок, ищущий сокровища, расшифровывающий карту, составленную друзьями…
Папа Канди. Ревностные журналисты, похоже, знают гораздо меньше самого Лало и терялись в комичных догадках, не исключая вмешательства призраков или духов вуду… Что больше всего поражает Свифта, так это фотография на первой полосе номера от 2 июля 1976 года: крупнозернистая, влажная бумага, сепия…
На снимке изображены люди в форме в касках с надписью «POLICE», окружающие обгоревшее тело в точно такой же позе, как описывает Лало: лицом вниз, запястья связаны за спиной и соединены с лодыжками (ноги согнуты). При ближайшем рассмотрении можно даже разглядеть самодельный намордник, сооруженный убийцей. Он наполовину обгорел и напоминает своего рода черноватый отпечаток, обугленное пятно преступления…
Это ужасно, но, как ни странно, самое ужасное — окружающий лес. Невероятная громада, возвышающаяся на метр-два над людьми и, казалось бы, готовая произвести чудовищные плоды, предназначенные для челюстей размером с лодку…
Свифт дрожит, но ему нравится это чувство. Он чувствует себя как дома в этом расследовании прошлого, которое, возможно, даже не состоялось. Он стоит рядом с убийцей. Да, он, кажется, расшифровывает его безумие по этой размытой фотографии…
Снова взглянув на фотографию, он замечает кожаный ремень, связывающий бёдра жертвы. Зачем он это связывал? Зачем эта имитация изнасилования? До смерти? После? Вспышка: тело Федерико, покрытое спермой…
Он снова листает страницы. Июнь 1976 года, десять трупов. Июнь 1977 года, двенадцать трупов… Цифра ещё более абсурдная, учитывая, насколько перепуганы были работницы в тот год. Как убийца смог убедить их последовать за ним?
Согласно статьям, полиция вела расследование по всем правилам — в то время пресса находилась под контролем Дювалье и была вынуждена постоянно улучшать имидж страны. На самом деле, как подозревает Свифт, полиция просто допросила нескольких рабочих и попыталась установить личности жертв.
Выходя, он проходит мимо архивариуса, невысокого, худощавого чернокожего мужчины. В голову приходит другая идея. Он хотел бы увидеть лицо Мирры Андерсон. Если уж он собирается встретиться с гарпией, то лучше узнать, как она выглядит.
Мужчину не пришлось просить дважды. Парой быстрых взмахов (и немалыми клубами пыли) он откопал статьи о знаменитой мисс и её благотворительной деятельности (ведь да, официально эта мегера помогала бедным).
Когда Свифт впервые увидел Мирру, он был ошеломлён. Совершенно ошеломлён. Он ожидал захватывающей дух красоты, надменного выражения, которое задаст тон. Вместо этого он оказался лицом к лицу с ангельским лицом, само очарование и мелодичность. Под густой гривой волос, конечно же, с лёгким каштановым оттенком, тонким и нежным. Изящество и плавные линии портрета, прежде всего, определяются большими тёмными глазами под бровями, напоминающими тонкие пальмовые листья. Под ними – маленький, сдержанный нос и очень тонкий чувственный рот, чьи контуры, тон в тон, плавно переходят в остальное лицо…
Мирра Андерсон позирует сидя рядом с Жоржем Гальвани, напряженная, как трость; она идет по гетто или лачугам своих рабочих, раздавая одежду и еду под благодушными взглядами фотографов или подбрасывая банкноты в воздух из своего кабриолета с шофером… Ее фигура чрезвычайно стройная, близка к фигуре Гальвани (в каком-то смысле они могли бы быть братом и сестрой), она прекрасна, она стройна, она ДОРОГОЙ.
Свифту не удаётся связать истории о разврате или садизме с этой лучезарной молодой женщиной. Она словно возвышается над физическим желанием. Она принадлежит к царству ангелов или фей, парящих в небесах наивной гаитянской живописи.
Все статьи датированы периодом до 1980 года. После этого — ничего. Женщина заболела — Лало не вдавался в подробности — и, очевидно, изменила свои привычки. Когда он уходит из La D?p?che, уже наступила ночь. И прошёл дождь. Повсюду большие лужи, напоминающие о больших, разбитых душах, распростертых на земле.
Свифту уже всё надоело. Рассказы Лало, образы из «La D?p?che» – всё это под действием гравитации образует в его голове компактное небесное тело. Небесное тело из чёрной звёздной пыли, угнетающее его сознание. Ещё только шесть вечера, а у него только одна мысль: найти дорогу обратно в свою комнату и рухнуть на кровать. Хорошего сна, пожалуйста, без сахара и кошмаров…
Многообещающее удовольствие: завтрак на террасе отеля.
Ночь стала для него долгим катарсисом. В снах Свифт очистил себя от всех ужасных образов предыдущего дня: наказанных рабов, обугленных тел, женщин с тряпичными мордами, фрагментов трупов, разбросанных по четырём углам дороги…
Всё это было в унылых красках снов, с характерной для снов беспомощностью. Свифт никогда не понимал, как можно отдохнуть после таких ночей. Чаще всего он просыпался измученным, радуясь возвращению в дневной мир.
Итак, да, теперь это удовольствие: возвращение к дневному свету, возвращение к жизни. Именно спокойствие и утонченность характеризуют эти сады. Вокруг него всё тщательно ухожено и организовано, с клумбами и мастерски подстриженными живыми изгородями. Это напоминает огород в парижских пригородах, в Сарселе или Роменвиле.
Свифт садится за стол и медленно погружается в воспоминания о бессонной ночи. Ароматный свет, горящие цветы, красочное ликование. Полицейский пьёт из источника. Но очень быстро возвращаются мрачные мысли. Он, идущий по следу Санс-Солейля, сталкивается с другим убийцей – с другим modus operandi, другого возраста – и не знает, что делать. Оставить его там, на обочине его пути? Или, наоборот, выслеживать его годами, когда он может быть связан с убийцей с улицы Сент-Анн?
Он отмахивается от этих вопросов одним взмахом мысли. Глоток кофе, чуть менее ужасный, чем обычно, и он сосредотачивается на своём утреннем решении: навестить мисс Андерсон. Ему удастся вытянуть из неё правду. Эта мегера больше не у власти: больная, разведённая, находящаяся под угрозой в стране, изменившей курс, она неизбежно вынуждена будет держаться в тени…
Было уже десять часов. Он спустился вниз, не умывшись. Покрытый засохшим потом, он пересёк террасу, уже не обращая внимания на яркие краски сада. Когда он вошел в здание, ему вспомнилась песня Жака Дютрона: «Это был маленький сад, / Который пах, как метро…»
Он запрыгивает в душ, тщательно моется и, осматриваясь, открывает чемодан в поисках новой одежды. Он понимает, что забыл кое-что: Жоржа Гальвани. Он не проверил, действительно ли он в Сен-Солей, в двухстах километрах к северу от Порт-о-Пренса. Он разберётся с этим позже.
Такси. Свифт едет по дороге в Петион-Виль, как и вчера. Он снова смотрит на разноцветные дома в колониальном стиле, читает лозунги на стенах, любуется холмом, уже залитым солнцем. Полицейский вспоминает мрачность утра в африканских джунглях. Здесь всё иначе: это настоящий праздник света. Невозможно представить себе мрачные мысли, глядя на эту мерцающую бухту, омываемую морем и его отражениями.
На самом деле Мирра Андерсон, бывшая миссис Гальвани, живёт за Петионвиллем, на вершине другого, более крутого холма. Ей приходится проводить дни, скрываясь в своих владениях, вдали от любопытных глаз и столичной суеты. Вскоре мы оставляем позади район особняков и колониальных резиденций и въезжаем на возделанные земли. Дорога круто спускается вниз. Машина внезапно погружается в тень, словно окружённая высокими стенами, – так оно и есть.
Свифт открывает для себя плантации сахарного тростника во всей их красе. Как описал ему Лало и как он увидел на фотографии, растения достигают двух-трёх метров в высоту и резко контрастируют со всем, что он наблюдал, работая на ферме при учебном центре. Здесь листья образуют густые, агрессивные джунгли, тянущиеся к солнцу, словно армия спартанцев.
Свифт наблюдает, как они проносятся мимо окна, эти монотонные, шуршащие лезвия. Их повторяющиеся звуки в конце концов оказывают гипнотическое действие. Полицейский больше не может отвести взгляд. Он представляет, как там плодятся тысячи крыс, сопровождаемые ордами насекомых и рептилий. Что-то вроде белой горячки с волосами, лезущими в глаза.
Внезапно свет возвращается. Мы снова поднимаемся. Посевы исчезают. Потрепанное такси преодолевает новый холм. Водитель цитирует свою пословицу с переводом: «За горами — горы».
Вилла – это огромное, просторное здание в колониальном стиле, раскинувшееся в конце длинного, безупречного зелёного газона, чистого, как синева бассейна. Чтобы разглядеть здание, приходится щуриться – настолько гладка трава в солнечном свете. Ведомый слугой, Свифт пересекает это зелёное озеро, словно идя по воде.
Он останавливается на несколько секунд, чтобы полюбоваться пейзажем. Крытая терраса, украшенная квадратными колоннами, демонстрирует разнообразие пород дерева: коричневое, светлое, гладкое, полированное, ребристое… Свифт не помнит названий, но эта палитра тонов создаёт впечатление, будто он разглядывает витрину краснодеревщика.
Построенный на сваях, дом словно парит над лужайкой. Длинная крыша из красного гофрированного металла выступает из галереи, словно готовая выдержать любой циклон. Несколько шагов – и вы на террасе, где расставлены кресла и столики, украшенные цветочными горшками в ротанговых корзинах. В дальнем конце, на главном фасаде, многочисленные окна, больше в высоту, чем в ширину, забраны ширмами и жалюзи, напоминающими деревянные веки.
- Войдите.
Свифт входит в дом. На одном уровне видны охристые стены и плитка пола цвета имбирного пряника. Обстановка богатая и разнообразная, но всегда с преобладанием красного: терракотовые изделия, кожаные кресла, расписные железные скульптуры, плетёная мебель, подушки, обтянутые шкурами животных…
Только льняные занавески белые – как бинты на ранах. Что ж, это дух Свифта. Потому что дом совершенно великолепен и невероятно крут… Скорее, это убежище изысканного комфорта, не имеющее ничего общего с мрачными сравнениями полицейского.
– Госпожа встретит вас в саду.
Поглощённый наблюдением, Свифт даже не заметил исчезновения слуги. И вот он снова появился, ведя его через просторную комнату к другой лужайке, возможно, даже большей, простирающейся до самого неба и моря. Мисс Андерсон не была скромной отшельницей.
Перед ним – захватывающее дух разнообразие сине-зелёных оттенков, туманная акварель, источающая драгоценный дух свежести. По краям – величественные пальмы, величественные миндальные деревья, белые магнолии, торжественные, как свадебные платья, гуавы с красными цветами… Здесь всё изобилие тропиков, но приручённое, одомашненное, как парад диких животных на арене цирка.
Но самое лучшее — женщина, сидящая на краю зелёного простора, в тени дерева, словно парящая на горизонте, глядя на море. Свифт представлял её верхом на лошади, пересекающей свои плантации, как Элизабет Тейлор в «Прогулке слона». Он ошибся в фильме: он больше похож на Мерил Стрип в «Из Африки», только женщина — брюнетка, а действие происходит на Карибах. Но суть всё же остаётся: одинокая землевладелица, борющаяся со стихией и политикой своей страны. Картина источает тот же романтизм, тот же симбиоз земли и женщины, что и фильм Сидни Поллака.
Слуга исчез. Ему оставалось лишь подойти к мисс Андерсон. С каждым шагом образ становился всё чётче. Она сидела в кресле-качалке. На коленях у неё лежало красное одеяло, что в такую ??погоду было странно: даже если здесь было прохладно, всё равно недостаточно тепло, чтобы простудиться. Рядом с ней стоял небольшой столик, на котором стояли графин лимонада, два стакана, книга и пачка «Винстонов».
«Мадам», — сказал Свифт, рефлекторно кланяясь.
Женщина соизволила повернуть голову. Текстура её волос необычная: густая и лёгкая одновременно. Лицо? Оно такое же, как на фотографиях, но старше, обветренное, оттенённое морским бризом. Эта кожа, такая чистая, такая гладкая, – настоящее святилище. За ней раскинулся залив Порт-о-Пренса, туманный и неясный.
– Меня зовут Патрик Свифт. Я старший инспектор уголовного розыска в Париже.
– Tw? bien.
Мирра произнесла эти два слова почти с улыбкой в голосе. Свифт почувствовал необходимость продолжить:
– Я приехал из Франции в рамках расследования…
Женщина не предлагает помощи, не задаёт вопросов. Она просто с любопытством смотрит на него снизу вверх, опустив лоб и наклонив голову вперёд. В воздухе витает тяжёлый аромат гуавы.
Наконец, Свифт тоже решает не торопиться. Они балансируют на линии зелёного, смешанного с синим, солёный ветер поддерживает мгновение на своих плечах, ароматы сада добавляют впечатлений… Ну и что? Всё здесь создано для того, чтобы вы могли спокойно плыть по течению…
Мирра – просто самое прекрасное, что он когда-либо видел. В ней есть реальность мечты, интимность мифа. Когда подросток закрывает глаза и думает о любви, он видит именно эту фигуру. На обложках любовных романов, действие которых происходит на островах, всё ещё можно обнаружить эту красоту – вселенскую, абсолютную…
Свифт против воли наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть. Лицо в светотени, таитянского цвета, с оттенком ванили. Это действительно те черты, которые он обнаружил накануне в архивах «La D?p?che», но в ярком, раскрытом, живом варианте… Вот почему за сном здесь различимо и мрачное пробуждение. Мирре Андерсон, должно быть, за сорок. Что-то ожесточилось в её чертах, даже надломилось. Она, без сомнения, больна. Ослабевшая, оглохшая, коварная…
Свифт стряхивает с себя оцепенение и слегка отступает назад: ему следует быть осторожнее.
- Что ты хочешь?
Он не заметил, как секунды пролетели. Ситуация становится неловкой.
– У меня к вам есть несколько вопросов…
– В чем суть вашего расследования?
Поразительный факт: Мирра говорит высоким голосом — не пронзительным, нет, скорее, высоко поднятым, как изящная экзотическая птица, одна из тех птиц, которых детям дают раскрашивать.
Поначалу Свифт увязает в запутанных объяснениях, затем ему это надоедает, и он решает полностью уйти:
– Я не могу вам много рассказать. Это расследование конфиденциально.
– Но о чем она?
Мирра, говорящая с креольским акцентом, мягко, словно на волнах, выговаривает каждый слог. Чувствуешь себя как в лодке.
«Могу ли я сесть?» — вдруг спросил он.
Кивком подбородка она указала на садовый стул по другую сторону маленького столика. Свифт сел. И вот они оба оказались на краю сине-зелёной пропасти.
Она не предлагает ему лимонада, но стаканчик есть. Он властно наливает себе. Горло пересохло, как рыба в рассоле. Лимонад производит эффект галлюцинации. Космическое ослепление.
«Верь», — вдруг сказал он. (Он решил обратиться к её чувствам.) «Я проделал долгий путь, чтобы добраться до тебя, получить ответы на трудные вопросы. Ты мне нужна».
Свифт вспоминает о наказаниях, которым Мирра подвергала своих работников, о диких оргиях, которые она устраивала. Редко встретишь лицо, столь несоответствующее профилю её владелицы. Но Свифт привыкла к сюрпризам: отдел убийств — страна контрастов, и, вопреки распространённому мнению, многие преступники выглядят не совсем подобающе.
«Я слушаю», — наконец произнесла она своим тонким голосом.
Сам того не зная, Свифт берётся за периферийную часть своего расследования. Возможно, потому, что это самый свежий взгляд, тот, который больше всего его волнует.
– Ты помнишь Папу Канди?
– Это старые новости.
– Что вы можете мне об этом рассказать?
– Ничего. Мы так и не узнали, кто это был.
– Но вы ведь помните расследование?
– Это я заказал.
- Кому?
– На Гаити полиция бесполезна. Я вызвал тонтон-макутов.
– Вы думали, они будут лучшими следователями?
– По крайней мере, им удалось разговорить рабочих.
– Были ли свидетели?
– Нет. Но я был уверен, что Папа Канди был рубщиком тростника.
– Потому что только лесорубы так хорошо знают плантации. К тому же, если бы Папа Канди был белым или хотя бы мулатом, все бы его узнали. Он был чернокожим. Он был одним из моих людей.
Свифт скользит по слову. Он знает, с кем имеет дело.
Тонтон-макуты допросили всех рабочих?
– Во время сбора урожая их было больше шестисот. Нам оставалось лишь расшевелить нескольких. Моя идея была в том, чтобы напугать Папу Канди, донести до него мысль. Он должен держаться подальше от неприятностей. В этом и заключается преимущество Гаити: один убийца страшен, а банда убийц – ещё страшнее…
– Но это не сработало?
– Вот что стало причиной остановки. В 76-м у нас была жатва смертей, в 77-м – ещё одна, а потом всё.
– Папа Канди сбежал?
– Может быть. Или он мёртв. Или его арестовали по какой-то другой причине. Мы никогда не узнаем.
У Свифта уже заканчиваются вопросы. Не время терять. Следующий.
– Вы знали Гаспара Мвамбу?
– Он был одним из моих бригадиров.
– Каким он был?
– Он показался мне слишком мягким. По сравнению с моими методами, я имею в виду…
Несомненно, если бы речь шла о наказании рабочих, многие другие тоже отступили бы. Свифт продолжает:
– Ты помнишь, почему он покинул плантацию?
– Нет. Может быть, история о сексе.
Внезапная грубость не выбивает его из колеи. Появляется настоящая Мирра.
- То есть?
– Мвамба был маленьким педиком, масиси, который спал с детьми на моей земле. Должно быть, была какая-то проблема, родитель, что-то ещё… Он сбежал.
– Говорю же, он был гомосексуалистом. Он любил детей. Он ушёл, и это к лучшему. Мне не нужен страус на моей земле.
– Страус?
– Так Папа Док называл пидоров…
Один костюм на зиму, один. Следующий.
– Имя Санс-Солейл вам о чем-нибудь говорит?
– Наше поместье называлось Сен-Солей.
– Я сказал Санс-Солейл. Это мужское прозвище.
Тихий смех вырвался у него. Словно дождь блеска. Он не ожидал такой внезапной жизнерадостности. Искусственная?
– Да, я знал Санс Солей.
Сюрприз. Swift запустил этот зонд наугад, и теперь он клюёт.
– Кто это был?
– Один из макутов, которых я нанял для расследования дела Папы Канди.
Тонтон-макут. Свифт горит.
– Опиши мне его.
– Он был ещё ребёнком.
– Сколько лет?
– 16-17 лет, я бы сказал.
Без Солнца — убийца детей. Убийца младенцев.
– Знаете ли вы, почему его так назвали?
– Потому что он родился на моей земле, в Сен-Солей. Ничейный ребёнок. У него даже имени не было. Он рос как собака, его кормили объедками. С шести лет он помогал в поле.
– Но… это имя…
– Подростком он покинул Сен-Солей, чтобы стать добровольцем в Силах национальной безопасности. Ополчение давало будущее сиротам, обездоленным… Мальчик научился маршировать, драться, обращаться с винтовкой… Он купил себе костюм и тёмные очки, и всё…
– Это все еще не объясняет мне его имя.
– Сначала его звали Сен-Солей, потому что он был родом из моего дома. Но он быстро заработал себе дурную репутацию. Он был, похоже, невероятно жестоким. Ребята стали называть его Сан-Солей, потому что в этом парне не было ни капли света.
– Откуда вы все это знаете?
– Эту историю мне рассказал Батист, руководитель нанятой мной группы. Этот парень напугал всех, даже макутов.
Наконец Свифт нашёл Санса Солейла. Ребёнка из ниоткуда. Сироту-психопата. Он угадал. Этот человек был его убийцей, он был в этом уверен.
Давайте сохранять спокойствие.
– Каким он был физически без солнца?
«Я видел его лишь мельком… И мало что успел разглядеть. В то время все тонтон-макуты носили маленькие шляпки и тёмные очки. Настоящие идиоты. Но Батист утверждал, что он был невероятно красив».
- Действительно ?
– Правда. Все это замечали, даже мужчины, и это лишь усиливало страх, который он внушал. Лицо, как у Мадонны, а внутри – дьявол. Говорили, что его защищает луа, дух вуду. Говорили, что он пил кровь своих жертв, но, что ж, на Гаити не стоит верить всему, что слышишь…
Дьявольская красота. Эта отличительная черта словно красная линия соединяет плантации Сен-Солей с районом Сент-Анн в Париже. Свифт пока не располагает подробностями, но именно благодаря этой потрясающей красоте убийца-социопат смог стать проституткой в ??Париже и остаться незамеченным в бурлящем мире гомосексуалов.
– Что еще вы о нем знаете?
– Этот баптист ещё существует? Где его найти?
– В тюрьме, я думаю. Должно быть, его держат в казармах Дессалин.
– Что он сделал?
Снова этот смех. Свифт теперь думает о «пересмешнике», который сам по себе не является видом, а относится ко всем птицам, способным подражать другим.
– Мой мальчик, он тонтон-макут. Его скоро казнят.
Свифт отступает и возвращается к своей первой теме:
– А вам никогда не приходило в голову, что Санс Солейл мог бы быть Папой Канди?
– Никогда. Странная идея.
– Вы сами мне сказали, что этот молодой человек способен на худшее.
– Да, он был варваром, палачом, но не безумным насильником женщин.
– Что вы об этом знаете?
Впервые Мирра Андерсон выглядит раздраженной.
«В любом случае, Санс-Солейл был клешней. Он никак не мог затеряться среди рубщиков сахарного тростника».
– Что такое коготь?
– Потомок чернокожего мужчины и мулатки. Или наоборот. Карамельная кожа, золотистые глаза. Возможно, красивый, но во времена Дювалье его очень не одобряли.
Теперь пришло время перейти к личной жизни Мирры, если она готова говорить…
Полицейский даже не успел открыть рта, как она спросила:
– Санс Солей, это тот, кого ты ищешь?
Свифт отвечает не сразу. Зелень травы, синева неба и моря переплетаются ещё теснее в этой ослепительной акварели. Эта сцена совершенно опьяняет его. Не говоря уже о тяжёлом, чувственном и восхитительном аромате гуавы. У него нет ни сил, ни времени лгать.
– Он убил в Париже?
– Да. И в других местах тоже.
- Или ?
– В Африке.
– Вы идете по его следу?
– Я его мертвец.
– Как вы думаете, он вернулся сюда, в Порт-о-Пренс?
– Не знаю. Пока что я пытаюсь узнать его получше.
Мисс Андерсон хихикает. У неё очень особенный смех. По-настоящему сдержанный, словно каждый взрыв радости был основан на личной шутке, понятной только ей.
– Ты знаешь, почему он убивает?
– Вот это я и пытаюсь выяснить. Когда у меня будет его номер телефона, я смогу его прикончить.
– Как цветок.
– Как цветок, да.
Это слово напоминает ему книгу, которую он не читал, «Богоматерь цветов» Жана Жене. Он часто пытался погрузиться в творчество этого писателя. Безуспешно. Стиль, конечно, яркий, но эти истории о якобы освященных геях-бандитах — совсем не его… Жене понравился бы «Сан-Солей».
– Знаете ли вы, что Гаспар Мвамба был болен?
– Нет. Он мертв?
– Да, он мертв.
Лучше не вдаваться в подробности.
Мисс Андерсон кивает, словно говоря: «Одним меньше». Она по-прежнему глубоко погружена в кресло, уткнувшись лицом в непослушные волосы, устремив взгляд на море. На её губах, того же цвета, что и её смуглая кожа, улыбка парит, словно морские брызги.
На этот раз он ловит тишину на лету и пользуется моментом:
Хотели бы вы рассказать о своем разводе?
Между ее бесцветными губами, с почти рассеянной чувственностью, свистит дым, как дудка.
Внезапно она искоса смотрит на него, ее черные зрачки замирают в уголках век, словно два снаряда в пушке.
– Что вы хотите знать?
– Это было в 1977 году, не так ли?
– Не помню, когда началось разбирательство. Но в 78-м нас развели.
– Вы нашли… общую почву?
«Компромисс…» — усмехается она. «Вот именно. Я взяла всё, что могла. Жорж дал мне недвижимость, чтобы я заткнулась».
С детской озорством она щиплет губы, притворяясь, что сшивает их указательным пальцем.
– Хм, хм, хм…
– Жорж Гальвани купил ваше молчание?
– Хм, хм, хм…
– Относительно его гомосексуальности?
Она переводит дыхание, преувеличенно вдыхая, затем делает долгий, протяжный вдох. С облегчением она медленно выдыхает.
– Я получил то, что хотел, включая эту недвижимость, которая, с моей точки зрения, приносит разумную прибыль.
– Поля сахарного тростника, которые я видел по дороге сюда, ваши?
«Кто же ещё?» — возразила она, выпуская в небо ещё одну струйку дыма. (Она сделала левой рукой жест, напоминающий веер.) «У меня в крови сахарный тростник».
Полицейский тоже хотел бы закурить косяк, но у него пересохло в горле, и он боялся загореться. Он выбрал лимонад.
«Хотите?» — спрашивает он, размахивая хрустальным графином.
Она не делает никаких одолжений. Он наполняет стакан и блаженно смакует ледяной глоток. Можно было бы сидеть там вечно, попивая ледяной сок и любуясь серебристыми волнами залива Порт-о-Пренса…
Хорошо, еще один прямой вопрос:
– Вы бы сказали, что ваш брак потерпел фиаско?
Опаловый голос повышается, с легким смехом внутри, затем понижается на октаву:
– Благодаря фильму Жорж влюбился в меня. Благодаря моим снам я видела его своим прекрасным принцем. Мы любили друг друга, да, но никогда одновременно.
«Из-за его гомосексуальности?» — настаивает Свифт.
Губы женщины сжались до предела. Было очевидно, что даже сейчас это воспоминание причиняет ей боль. Настоящее предательство. Как будто у неё украли землю, отобрали имущество.
– Хочешь узнать, были ли у него любовницы?
- Да.
- Нет, пока нет…
Мирра Андерсон делает усталый жест, затем, положив обе руки на красное одеяло, шепчет:
– Да помилует Господь его душу… Он бежал от меня, – заключила она, – и, убегая от меня, он нашел себя… Больше нечего сказать.
Свифт опускает глаза и смотрит на тёмные руки на красном одеяле. Эта простая деталь, без всякой причины, напоминает ей о чём-то другом.
«Мне сказали, что ты заболел…» — услышал он свой шепот.
- Ну и что?
Он думает о безудержных сексуальных связях этой женщины, о годах ее разврата в стране, где появился вирус.
– У тебя нет…
– СПИД? Нет, ничего общего. У меня генетическое заболевание – системная склеродермия. Вы с этим знакомы?
- Нет.
– Это просто ужасно. Поражает ткани органов и вызывает нарушение кровообращения. Кожа становится деревянной, а конечности, плохо снабжаемые кровью, начинают гнить, причиняя невыносимую боль.
Свифт чувствует себя неловко. Он спрашивает довольно глупо:
– Э-э… ты чувствуешь себя лучше?
– И на то есть веская причина.
Женщина жестом приподнимает одеяло. Обе её ноги оторваны чуть выше колена.
– Гангрена, мой мальчик. Нужно было что-то делать.
Только тогда Свифт осознаёт, что то, что он с самого начала принял за кресло-качалку, на самом деле инвалидное. Невозможно оторвать взгляд от этих двух обрубков, обтянутых какими-то чёрными чулками, с укороченными бёдрами, ужасающими, обрекающими прекрасную Мирру, существо чистой чувственности, на одиночество, напоминающее морское кладбище.
Это называется национальным блюдом из риса. Или «дири коле ак пва» («клейкий рис с красным горошком»). По словам владельца отеля, это блюдо возглавляет список традиционных блюд. Обязательно попробуйте. Рис. Горох. Лук. Помидоры. Барабулька. И, конечно же, маринад из перца, чеснока, чили и тимьяна.
Свифт рассматривает смесь на своей тарелке. Покинув дом Мирры Андерсон, полный энтузиазма, беззаботный и расслабленный, как сказал бы Мезз, полицейский хотел продолжить путь. Такси. Порт-о-Пренс. 13:00. Он мчится к казармам Дессалин под палящим солнцем, вытянувшись по стойке смирно. День будет военным.
Несколько слов о казармах Дессалина. Совершенно уникальное сооружение. Длинное здание со сводами, воздвигнутое словно стена перед президентским дворцом. Своего рода кусок улицы Риволи, оторванный и перенесённый сюда для будущего использования, разворачивающий сотни метров арок и кирпичей под палящим гаитянским солнцем. Их называют казармами, но Свифт предпочёл бы говорить о конюшнях или хозяйственных постройках, напоминающих Военную школу в 7-м округе Парижа.
Короче говоря, он идёт к воротам. Он хочет встретиться с заключённым. Его зовут Батист Эстиме (Мирра дала ему его полное имя). Тонтон-макут, заключённый, ждёт суда (на самом деле, здесь никто ничего не ждёт, кроме расстрела).
Его отправляют в бани. У Свифта нет ни разрешения, ни легитимности для визита. Когда вы находитесь в чужой стране и сталкиваетесь с самым худшим, то есть с администрацией этой страны, куда вы идёте? В посольство.
Ровно в 14:00 Свифт просит Филиппа Лало снова поговорить с ним. Тот ещё не вернулся с обеда. Полицейский ждёт. Ослеплённый, обливаясь потом, ошеломлённый. Он говорит себе, что никогда не сможет выдержать такой темп.
Наконец, Лало. Тропический медведь не в настроении. Время сна, и он ненавидит нарушать привычный распорядок. Но он сочувствует. Он знает гаитянскую бюрократию. Он говорит на языке бюрократических препон, нежелания и тупиков. Он застёгивает рубашку, и они отправляются на поиски марок. Министерства. Префектуры. Полицейские участки. Туннель длинный, а трудностей множество. Лало обращается ко всем неформально, опрыскивает каждую руку и собирает пачки денег.
В пять вечера у двух мужчин уже был ключ: около двадцати желтоватых листков бумаги, исписанных как попало, с кучей орфографических ошибок и проштампованных повсюду. Подписей? Множество. Важные персоны, деятели страны, представьте себе, но также и представители старой гвардии, анонимы, подчинённые. Все внесли свой вклад.
Свифт измотан. Он просто плыл по течению, но всё же… Бесконечное ожидание, сложные допросы, улыбки и бутылки с водой, передаваемые из рук в руки. Полицейский замечает ручки Bic, которыми пользуются сотрудники полиции. Старая добрая универсальная модель с пластиковым колпачком.
Всё в его руках, в руках Лало, который, безусловно, готов помочь. Но вот наступает ночь, и казармы Дессалин заперты до завтрашнего утра. Военный атташе приглашает Свифта выпить, но тот рассыпается в извинениях, благодарностях, всем, чего только можно пожелать, прежде чем отказаться. Окрылённый своими привилегиями, он сбегает.
Теперь он сидит перед своим национальным рисом, оцепенев от усталости и сомнений. Он ковыряется в тарелке, его мысли пусты, а затем он идёт в свою комнату. По пути он замечает работающий телевизор в пыльной комнате, которая служит ему гостиной. Новости острова. Он останавливается на несколько секунд, рассеянно наблюдая. На Гаити царит хаос. Зверства продолжаются. Разгневанные люди мстят… Серьёзно?
Внезапно, например, мелькают, мерцают изображения – камера трясётся. Переулок, ночь. Всё черно. Появляется группа. Мы почти ничего не видим. Внезапно пламя рождает мужчин. Это круг. Они в лохмотьях, полуголые, держат дубинки с шипами. Они расходятся.
В центре образуется огненный круг. Мужчина заперт в горящей шине. Пытка ошейником. Отец Лебрен.
Свифт стоит перед телевизором, заворожённый. Он впервые видит, как горит человеческая кожа. Она чернеет, лопается, трескается, как сосиска на гриле. Жир? Он тоже там. Плечи и лицо мужчины превращаются в вязкую смолу. Это смерть при температуре в 1000 градусов. Тряпки плавятся, кожа, кости вместе с ними, пламя проникает под одежду, под плоть…
В облаке отвратительного дыма человек-факел сжимается, ёрзает и вертится. Он красный, он чёрный. Обратите внимание: у него больше нет глаз, только глубокие, зловонные глазницы, из которых хлещет что-то вроде роговой жидкости. Он падает, съеживается, сгорает дотла…
Вокруг него смеются, кричат ??и плачут мужчины. Есть ли те, кто уже сожалеет? Свифт отмечает лишь то, что осуждённый не кричит, если не считать уверенности, что эта картина последует за ним в могилу, – что он не кричит. Он трясёт головой, пытается вырваться из печки, но даже не издаёт стона. Почему? Потому что – теперь Свифт понимает – его рот заткнут: перед тем, как поджечь его, ему в зубы засунули кусок покрышки.
В этом чёрном рту он увидел главную связь со своим делом. Федерико. Осторожный. Кароко. Мвамба. У всех во рту была эта расплавленная резина. Подпись отца Лебрена. Поцелуй огня и смерти…
Как он мог забыть эту историю про пытку шинами? В Центре Жоржа Помпиду, перед картинами, он почувствовал связь с убийцей, но эта мысль вылетела из головы – надо сказать, в голове у него роится множество мыслей, борющихся за внимание…
Так или иначе, Сан-Солей пострадал от рук Пе Лебрена. Он сгорел в шине, кусал горящую резину… И чудом выкарабкался – несомненно, со шрамами.
И вдруг ещё одно откровение: Санс-Солейл не был избит весной 81-го. Он приехал с Гаити изуродованным, с забинтованным лицом… Таким его принял Федерико. «Мужчина всей моей жизни…» Были ли они знакомы раньше?
Завтра он возьмет интервью у Батиста Эстиме.
Он будет помнить отца Лебрена.
На следующее утро, в том же месте, в то же время.
Завтрак на террасе отеля.
Солнце? Ещё раз спасибо. Хорошо отдохнули? Давайте поговорим о чём-нибудь другом, иначе мы бы рассердились. После папы Кэнди, мисс Андерсон без ног и отца Лебрена было бы удивительно, если бы Свифт спал как праведник. Но в стране, где играют в обруч с горящими покрышками, один кошмар лучше другого, днём или ночью – всё равно.
Свифт сидит там, спокойный, потягивая чай. Он давно не ел, и его одежда висит свободно. Неважно. Наоборот. Он испытывает эйфорию. Маленький садик всё ещё манит его, изобилуя цветами, щебечущими высокими нотами. Одна деталь наконец успокаивает его: стопка документов, на которой он не отрывает взгляда, лежащих перед ним. Его разрешение на вход в казармы Дессалина. Он возлагает на этот визит все свои надежды. У него такое чувство, что Батист Эстиме ждёт его, готовый к прыжку, с аккуратно сложенными памятными вещами на коленях.
Ровно в 10 часов Свифт постучал в ворота казармы. Солдаты, низко натянув забрала, внимательно изучали его документы. Наблюдая, как они изучают каждую печать, каждую подпись, Свифт подумал, что это примерно та же проказа, которая разъедает все страны мира, – бюрократия.
Он проходит. Переступает пороги. Множество замков, ещё больше решёток, и вот наконец большой двор. Здесь ничего зловещего, почти ничего, кроме солнца, которое проникает в каждый угол, заставляет асфальт блестеть, полирует каждый кирпич.
Заключённые сидят на земле, одетые в лохмотья, ничком. Даже если бы двери были распахнуты настежь, они бы ничего не заметили. Двое солдат, сопровождающих Свифта, замерли. Они не произнесли ни слова; их горло сжалось настолько, что, должно быть, они дышат только носом. Резкий поворот оставил полицейского перед измождённой, истощённой фигурой, сидящей у подножия колонны. Плечи опущены, голова опущена, кажется, на мужчине больше цепей, чем костей. Они повсюду: на запястьях, лодыжках, шее, на талии…
– Батист Эстиме?
Заключённый поднимает голову с неожиданной живостью и энергией. У него совиные глаза, способные сфотографировать вас в одно мгновение.
– Что? Что случилось? Кто спрашивает?
Свифт сдерживает ругательство. Парень выглядит совершенно сумасшедшим.
Полицейский опускается на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне.
– Меня зовут Патрик Свифт. Я полицейский. Я из Парижа, Франция.
– Я ничего не сделал! Я ничего не сделал!
Свифт хватает его за руку, вызывая лязг подъемного моста.
– Знаю. Я пришёл поговорить с вами об одном из ваших бывших коллег…
– Я ничего не сделал!
Давайте попробуем универсальный язык сигарет. Свифт хватает пачку.
- Вы курите?
Мужчина с трудом протягивает руку, его утюги гремят громче кастрюль и сковородок. Они закуривают, их дым смешивается, они занимаются любовью, это сигарета дружбы. У подножия колонны клочок тени быстро тает, словно шагреневая кожа. Через пять-шесть минут они окажутся на солнце.
Батист медленно качает. Никотин, кажется, проясняет ему голову. Запрокинув голову, он закрывает глаза от удовольствия. Его лицо ни с чем не спутаешь. Чёрное, костлявое, в шрамах. Жесткое лицо, повидавшее и причинившее боль. Чернокожий, который пресытился, но всё ещё носит шрамы, отпечатавшиеся на его лице.
– Вам что-нибудь говорит «Sans Soleil»?
Ни времени, ни настроения для любезностей.
«Без Солнца», — повторяет арестант, и дым валит из его ноздрей, словно струйки пара. «Без Солнца…»
– Вы его знали?
Глаза снова открываются. Они кажутся ещё больше, чем прежде. Радужки не касаются краев век. Две дыры в призрачной простыне.
– Санс Солейл – порождение шакала и вуду, отродье шлюхи и убийцы!
Как можно извлечь какую-либо серьезную информацию из этого зрелища?
Но Свифт не выпускает ручку из рук:
– Объяснитесь.
Эстиме предпочитает кивать головой. Звук получается довольно звонкий. Колокола собора Парижской Богоматери, только в миниатюре.
– Санс Солейл, он был ещё ребёнком, когда я его встретил.
– Сколько лет?
– 15 лет.
– Он тоже был макутом?
Глаза: ставни открываются на просушенных простынях.
– Мы все были макутами, приятель. Если хочешь выжить, другого выбора не было.
– Хорошо. Итак, «Санс Солейл» стал VSN.
При звуке инициалов Батист протягивает руку к виску, карикатурно изображая приветствие, но его рука тяжело отягощена цепями.
– К вашим услугам, генерал!
Свифт схватил его руку и спокойно положил её рядом с другой, в которой была сигарета. Сигарета горела так быстро, что обжигала пальцы. Полицейский отбросил её, схватил новую «Мальборо», прикурил и сунул в рот.
– Значит, с Sans Soleil вы путешествовали?
–Анпил…
- Что ?
- Много…
- Все в порядке.
- Или ?
– Везде. Везде…
– В Сен-Солей?
– Saint-Soleil, ce modi.
– В каком направлении?
– Папа Канди…
Мы уже прибыли в пункт назначения.
– Вы проводили расследование?
Её глаза, словно белоснежные. И в глубине — эти расширенные зрачки, которые умоляют тебя громче любого голоса.
– Да. Я, Санс Солейл и ещё несколько человек.
– Что вы нашли?
– Ничего. Все испугались. Вот и всё.
– Вы отказались от расследования?
– Да. Только без солнца.
– Он продолжил поиски?
- Да.
- За что?
– Он хотел знать. Он хотел найти убийцу.
- За что?
Эстиме начинает повторять, воя, как макака:
– Зачем? Зачем? Не знаю! Он просто хотел узнать, вот и всё!
– И он нашёл? Он узнал, кто такой Папа Канди?
Батист смотрит на него властным взглядом. Белый флаг в пылу битвы. Палящее солнце уже здесь. Оно смыло лужу тени. Теперь оно атакует цемент, землю, людей… Не ожог, а распад.
– Почему? Почему он был так настойчив?
Свифт вдруг понял, что у Санса Солейля были личные причины преследовать этого убийцу. Одна мысль пронзила его совесть, как и любая другая: была ли среди жертв его мать? Или сестра? Женщина, которую он любил?
Нет, это не вяжется с Сансом. Жестокий, одинокий, неумолимый.
– Не знаю. Он не выдержал, когда этих женщин убили…
– Но ведь он и сам немало убил, да?
Тишина. Настоящий охотничий пёс. Затем вся его морда искажается, словно он вот-вот расплачется, и он снова начинает реветь:
– Мы ничего не сделали! Мы ничего не сделали!
Свифт хватает его за обе руки.
- Успокоиться!
Во дворе заключённые разбросаны, словно ящерицы на солнце. Никто не обращает на них внимания. Внимание уже не от мира сего… Они просто жарятся, ожидая смерти, вот и всё.
– Думаешь, он его нашел?
- ВОЗ?
– Папа Канди.
Кивки головы. От колокольчика прокажённого переходим к безделушке шута. Батист Эстиме носит ошейник с замком, как рабы на невольничьих кораблях.
– Да. Он нашёл, я уверен!
– И что он сделал дальше?
– Он убил его!
Сам Эстиме, кажется, удивлён своим открытием. Его взгляд всё ещё ищет, молит. Шарики безумия, запущенные в перегретый автомат для игры в пинбол.
– У вас есть доказательства?
– Доказательства? (Он разражается смехом.) Мы больше никогда не слышали о Папе Канди!
Мужчина, обхватив голову руками, плачет. Крокодиловы слёзы, железная чешуя которых гремит при каждом рыдании. Бесполезно пытаться. Больше ничего он не добьётся от этой души, которая на пределе своих возможностей.
И последний вопрос, чисто из любопытства:
– Санс Солей, когда вы видели его в последний раз?
Батист Эстиме поднимает лицо, залитое слезами. Удивление. Изумление. Недоверие. Заключенный, кажется, находит вопрос совершенно идиотским или поразительно наивным.
«Когда вы видели его в последний раз?» — повторил Свифт.
– Но… вчера.
Свифт отшатнулся. Что всё это значит?
– Санс-Солейл приходил сюда вчера?
– Но… да. Я был его хозяином, его отцом! Без Солей он не забывает отца!
Можно говорить о турбулентности или даже о конвульсиях. «Санс Солейл» вернулся в страну. «Санс Солейл» в том же городе, что и «Свифт». «Санс Солейл» готов к бою…
– Каким он был?
– Всегда одинаковая… Прекрасная, как Дева Эрзули! Злая, как демон вуду.
– Что он тебе сказал?
– Он смеялся! (Эстиме поднимает цепи и гримасничает.) Он издевался надо мной!
Свифт так сильно потеет, что у нее затуманивается зрение.
– Это все?
Мужчина погрозил пальцем, совершенно черным и совершенно крючковатым.
– О да! Как глупо с моей стороны… Он что-то сказал…
- ЧТО?
– Он сказал, что ждет вас в Ла-Салине.
- МНЕ?
Батист Эстиме разражается смехом. Шутка кажется ему забавной. Свифт же, напротив, чувствует, как под его липким потом образуется тонкая плёнка льда.
– Он знает, что я в Порт-о-Пренсе?
– Без солнца он знает всё.
– Что такое Ла Салин?
– Район свалки… Там обитают демоны… Он ждёт тебя, Тинтин! Он ждёт тебя, Тинтин! Он избавит тебя от твоих грехов!
Llama Martial особый, 38 калибра.
Филипп Лало. Кто ещё мог снабдить его пистолетом в Порт-о-Пренсе? В полдень Свифт пробрался в посольство. Шпион и слышать об этом не хотел. Верный своему циничному стилю, он даже не пытался урезонить Свифта, а просто сказал ему:
– Ты видел, сколько документов им пришлось оформить, чтобы просто посетить тюрьму? Представляешь, какой бардак был бы с репатриацией твоего тела? Большое спасибо.
Свифт настаивает. Он объясняет, что не может противостоять убийце такого масштаба без артиллерии и не может полагаться на полицию Порт-о-Пренса.
– Ты хотя бы знаешь, где найти своего зверя?
– В районе под названием Ла Салин.
Лало разражается смехом.
– Ну, я рад. Вряд ли вы его там найдёте.
«Ты не понимаешь: это он меня ищет. Не знаю, откуда он знает, что я в Порт-о-Пренсе, но он хочет меня прикончить. Может быть, он вчера случайно увидел меня перед казармами Дессалин…»
– Поприветствуйте макута, которого я допрашивал сегодня утром.
Лало издает хрюкающий звук, похожий на хрюканье плюшевого мишки:
– Жди меня в отеле. Я приду с наступлением темноты.
Невероятно. Один в этом городе, всего в нескольких часах от встречи с убийцей, за которым он охотился четыре года, и без малейших шансов на победу, Свифт спит весь день. Сном крепким, как камень и цитронелла (из-за комаров).
В 6 часов вечера в дверь спальни раздался легкий стук.
Не говоря ни слова, Лало положил свое тщательно завернутое сокровище на кровать.
Итак, знаменитый Llama Martial .38 Special.
Осторожно развернув промасленный холст, военный атташе высказал свои проницательные замечания:
– Это украшение произведено компанией Llama, Gabilondo y C?a SA по образцу Smith & Wesson. Это баскский производитель из Испании, и, поверьте, когда дело касается огнестрельного оружия, им можно доверять… Штаб-квартира компании находится в Гернике. Символично, не правда ли?
На первый взгляд пистолет отдаленно напоминает Manhurin MR 73, официальное табельное оружие французской полиции, но с более коротким стволом.
– Уже столетие этот пистолет повсюду в Южной Америке. Не спрашивайте почему, но это излюбленное оружие тайной полиции.
Чёрный прибор светится под потолочным светильником. Свифт давно не брал в руки револьвер, настолько он привязан к своему полуавтоматическому пистолету Sig & Sauer.
«Его серийный номер спилен, — продолжил Лало, — и нужно быть очень умным человеком, чтобы сказать, откуда он взялся. Его не существует и никогда не существовало».
Он хватает ламу и делает вид, что взвешивает ее в руке.
– Отличительной особенностью петарды является предохранитель ударника, расположенный внутри корпуса. В этом отношении эта петарда всегда опережала своё время, предлагая предохранитель двойного действия.
Он подносит оружие к свету, поворачивая его, словно драгоценную скульптуру на аукционе.
«Я смазал барабан, ослабил механизм и отрегулировал усилие спуска. Будьте осторожны: малейшее нажатие — и выстрелит. (Хватает.) Я сточил приклад, чтобы улучшить эргономику. Я сделал это для своей руки, но на одну ночь, думаю, вам будет достаточно удобно…»
Лало с торжественным видом передает калибр Свифту, прикладом вперед.
– Обычно это называется «Руки прочь», но для тебя мы назовём это просто «Вернись». Я за тобой слежу, малыш. Мне нравится твоя решимость и твоя безрассудная жилка, но, если ты хочешь сдержать обещания, возвращайся ко мне завтра утром целым и невредимым, со своим ублюдком в наручниках.
Последнее слово пробуждает в Свифте воспоминания: он даже не взял с собой прищепки. Словно по волшебству, Лало вытаскивает несколько из кармана и бросает их на кровать.
– Я подумал, что тебе это тоже может пригодиться.
- СПАСИБО.
– Не желаю тебе удачи, сынок. Удача – для тех, кто играет в карты. Ты просто валяешь дурака, и кто знает, может, тебе удастся избежать наказания по какому-нибудь недоразумению.
По Фрейду, разница между тревогой и страхом заключается в том, что в первом случае человек не знает причины своей тревоги, а во втором — знает, чего бояться. Свифт чувствует себя в промежуточном состоянии. Он знает, что должен бояться Сан-Солейля, но знает ли он его?
Итак, его опасения смутны и бессистемны. Сидя на заднем сиденье такси, он просто подпрыгивает на сиденье, напрягая мышцы и вцепившись в спинку переднего, в то время как дорога — это сплошные выбоины и скользкое покрытие…
Мы прибываем. Но водитель отказывается въезжать в Ла-Салин. В тексте — в Ласалин. По его словам, это город в городе, очаг сопротивления, мишень для тонтон-макутов, а теперь и охотничьи угодья для новых лидеров страны. Человеческая бойня.
–О, Папа ноу ки!
По его словам, Ла-Салин стал причиной множества восстаний. Зачастую другие районы ждут его разрешения, чтобы присоединиться к движению.
–О, Папа ноу ки!
Это не район. Скорее трущобы, гетто. Очень опасно, очень, очень опасно. Утром нередко можно найти отрубленную голову в грязи. Остальное скормили свиньям. Если только это не используется для ритуалов вуду. В столице ада мёртвый может стоить дороже живого.
Свифт, всегда настроенный на запад, как и Ла Салин, не поддаётся запугиванию. Он твёрдо стоит на ногах. Посмотрим, что будет дальше.
По правде говоря, он никогда не видел ничего подобного. Свалка, но библейского масштаба. Потоп, египетская казнь… Дома из гофрированного железа и глинобитных кирпичей, бумажные палатки, картонные хижины, брезентовые типи… А посередине – мусор. Дамба, назовём её так, – это река мусора, отходов, экскрементов, грязных кувшинок, медленно скользящая во тьме. Иногда она накапливается. Нагромождается, подгоняемая чёрными волнами. Похоже на останки чудовищного кораблекрушения, принесённые подводным течением.
Коробки, пакеты, бумажки, обрезки, пластиковые бутылки… Всё это, без сомнения, красочно. Всё сверкает под луной, и запах, разбухший, напитанный, усиленный дождевой водой, невыносим.
Такси уехало. Свифт стоял один, лицом к лицу с этой мерзостью, с пистолетом за поясом. Ему нравился вестерн, но он не знал, куда податься. Вдали по радио гремела меренге.
Как найти Санс-Солейл? Стучаться в двери? Спрашивать местных? Абсурд. И всё же… он не видит другого выхода.
Свифт не боится смерти. Он сохранил это детское чувство вечности; он не может представить себе свой конец, но и не хотел бы исчезнуть, ничего не узнав. Больше ареста или казни он жаждет объяснений.
Он идёт, огибая хижины, мусор и заборы. Зловоние забивает ему нос. Он сворачивает направо, чтобы что-нибудь схватить. Он идёт вперёд вслепую. Вернее, это слепец внутри него идёт вперёд, полагаясь на судьбу, на мысль, что «всё предопределено». Слева от него ветхие лачуги, настоящие кроличьи вольеры, ржавеют во тьме; справа от него грязь движется вместе с ним, в том же направлении, в том же ритме, чуть ниже поверхности. Он старается не замочить ноги на досках, которые едва различает в темноте.
Он смотрит вверх и видит небо, покрытое пушистыми облаками и тусклым, минеральным светом луны. Он достиг края жизни, или смерти — это одно и то же. Теперь у него такое чувство, что он может коснуться роковой черты, но забавно, что, когда он впервые это себе представил, он не видел этого именно так. Не в вонючем дерьме каких-то заброшенных трущоб.
Свифт продолжает идти. Он невольно представляет себе людей, бредущих по этой трясине. Земноводных, озёрных обитателей, спящих над тиной, рептилий с зеленоватым отблеском…
Вдруг появляется фигура. Движущаяся. Сначала Свифт не верит: человек завернут в проволочную сетку, словно в одеяло. Свифт собирается помочь ему, думая, что тот споткнулся о колючую проволоку, но потом понимает, что намеренно завернулся в неё. Защититься или навредить себе – выбирайте сами. Безумец.
Поскольку полицейский едва ли более благоразумен, он спрашивает его:
– Санс Солей, ты это видел?
Мужчина метался под камуфляжной формой. Его лицо было покрыто проволокой, смешанной с запекшейся кровью. Он был ранен, и ранен тяжело. Но Свифт не испытывал желания помочь.
«Без солнца?» — повторяет он ночью.
Умирающий поворачивается к нему спиной, свернувшись калачиком на его нагруднике, и бормочет:
– Сан Солей повсюду. Sans Soleil — наш дом…
ЛоаОн помнит. Имена духов вуду. Продолжим…
Из страха или суеверия он всегда следует в одном и том же направлении. Он верит в собственную абсурдность.
Внезапно из переулка появилась синяя тень с серебристой окантовкой.
Первый удар ножом пришелся ему в горло, и Свифт отчетливо подумал: «Вот ты где, приятель».
Вторая пуля попадает ему в грудь, и полицейский выплевывает струю крови, на которой виднеется имя: Санс-Солей.
Третий, четвёртый, тук-тук, ударяют ему в живот. Свифт не чувствует боли, но жар его существа разливается по бёдрам. Он испытывает огромное облегчение. Напряжение было слишком сильным. Переполненный энергией и нервозностью, он чувствовал, что вот-вот взорвётся. Эти раны снимают давление. Решающее кровопускание. Наконец он может дышать…
Он падает, прижавшись спиной к стене. Он даже не думает хвататься за оружие, уже увязнув в кровавой грязи. Он просто поднимает глаза и наконец видит своего противника.
Чистый восторг.
Молодой человек, с голым торсом, гладкий, загорелый, точеный. Его лицо? Оно блистало совершенством, его бритая голова цвета золота. Он был прекрасен, как бог. Свифт узнал своего убийцу. Он знал его давно и, как и подозревал, несколько раз пересекался с ним в Париже во время расследования.
Приложив руку к открытому, истекающему кровью горлу, он успел прошептать, прежде чем потерял сознание:
– Тони… Тони Туссен…
Просыпаешься — темно.
Ни времени, ни места, ни звука. Ты думаешь, что тьма настигает тебя, поглощает. Но всё наоборот. Ты изрыгаешь тьму. Извергаешь потоки смолы. Из носа, из глаз, из рта. Ты течёшь и растекаешься. Ты — пылающая ночь. Ты — небытие. Ты умираешь, не умирая…
Твои веки вывернуты наизнанку, словно освежёванные кролики. Внутренность твоего существа превратилась в пустоту, которая тебя окружает, в извращённую, кровавую интимность, повсюду…
Всё ещё можно различить комнату. Стены. Потолок. Жалюзи… Господи, эта лихорадка… Неужели это нормально — вот так изливаться, в кипящей магме, на смертном одре?
И в то же время почти приятно больше не принадлежать пространству-времени. Невесомость. Повсеместность. Покидаешь тело и видишь человека на больничной койке. Просыпаешься. Нет, ты всё ещё спишь. Вернее, ты никогда не спал. Или никогда не просыпался. Невозможно узнать. Бдительность — это сон, день — это небытие.
Боль? Нет. Вернее, боль такая сильная, что теряется даже память о том, что это не боль. Чтобы понять, нужно сравнивать. Чтобы сравнивать, нужны воспоминания…
Ожог уже здесь. Он разветвляется по нервам, поднимаясь вверх единой силой, пока не вырвет вам глаза. Ваши глаза? Нет. Другие раны, другие зияющие дыры… Теперь свежий цемент застывает вокруг вашего мозга. Ваша кожа кальцинируется, окаменевает… Скоро камень, скоро вечность… Мы больше не будем об этом говорить.
Кто-то. Тон в тон. Чёрное на чёрном.
- Кто ты?
Это твой голос раздается эхом во тьме.
– Тсс.
– Где я?
- Успокоиться.
- Отвечать!
– Вам нельзя волноваться…
Тень манипулирует чем-то над твоей головой. В голове рождается идея. Внушение. Вечный креольский акцент… Словно горячий камень во рту.
– Где я?
– В больнице.
Да, больница. Кровати. Простыни. Больные люди.
– А что не так с остальными?
Медсестра не отвечает. Она хочет уйти. Твоя рука, отстранённая, живая собственной жизнью, хватает её за рукав.
– Что с ними не так?
Женщина, едва заметная, затерявшаяся в асфальте мгновения. Её молчание, и в этом молчании — её акцент…
- СПИД.
День и ночь. Ночь и день. Они сменяют друг друга то в одном порядке, то в другом. В этой жаре часы, как ни крути, превращаются в ад. О том, чтобы уловить время, речи быть не может. Оно проходит сквозь тебя, пропитывает тебя, оставляет тебя в бездействии…
Но постепенно сознание и восприятие возвращаются. Например, комната. Большой белый квадрат, свежевыкрашенный. На окнах светлые деревянные жалюзи. Стены? Единственное украшение: распятия. Кровать с железными прутьями и в военном стиле. Очень хорошо. Без проблем.
Свифт жив, и это невероятно. Сама эта жизнь кажется нереальной. Она похожа на шутку, на розыгрыш. Ему перерезали горло, пронзили грудь, ударили ножом в живот. И вот он здесь, не совсем свежий, как огурчик, но забинтованный, почти в сознании, без боли. Нет, ему больше не больно: ему вводят литры обезболивающего. Морфий?
Он не спрашивал. Ему приходится избегать разговоров. Врач всё ему объяснил. Так тихо, с такой заботой, что он ничего не понял. Но комментарии излишни: он чувствует, что его горло сейчас в процессе восстановления.
Врач вернулся и предоставил более подробную информацию. Лезвие пронзило горло снизу доверху и повредило голосовые связки, но несерьёзно. Гортань и трахея остались нетронутыми. Самое главное, нож не задел сонную артерию. Ещё несколько миллиметров – и всё было бы безнадёжно.
А другие травмы? Его счастливая звезда всё ещё сияла. Удар в грудь, между левой ключицей и верхней полой веной, пробил плоть над аортой. Свифт не имел точного представления о том, что это значит, но он чувствовал эту рану, реальную, точную точку. Он мог указать на неё поверх бинтов.
Живот? Та же история. Последнее кровопускание ушло в мышцы и плоть; кровотечение, конечно, было, но серьёзных повреждений не было. Так что время, отдых, морфин и Бог для последних штрихов.
Под простыней Свифт потеет и думает. Точнее, он много потеет и очень мало думает. Его тело излучает накопившийся страх, а мозг с трудом пытается связать воедино связные мысли. В целом, он пребывает в состоянии блаженства, слегка отупевшего.
Время от времени он смотрит на своих соседей по комнате, которым, кажется, живётся хуже, чем ему. Умирающие, изрешечённые кратерами, с надсадным кашлем. СПИД. Как будто всё начинается сначала. Дом 20, улица Терезы, и изуродованное тело Федерико. Круг замкнулся.
Зараза? Он её не боится. Если он до сих пор здоров, если он жив после всех этих лет жизни с болезнью, нет причин заражаться сейчас. Он вне опасности. Напротив, эти больные его защищают. Сан-Солейль не посмеет прийти сюда — он боится СПИДа.
Свифт ошибался. Убийца не болен. Он не ВИЧ-инфицирован и не ослаблен. Да, он жаждет мести, но не за саму инфекцию. За что-то другое… Он ненавидит эту болезнь и тех, кто ею заразился. Чтобы совершить свои убийства, он, конечно, сблизился с некоторыми из них, он брал их зараженную кровь, но лишь для того, чтобы лучше их уничтожить. Сан-Солейль ненавидит и боится больных СПИДом. Он хочет уничтожить их, но он также боится их.
Как же был спасён Свифт? Всё довольно просто. Его тело обнаружила бригада из больницы Адвентистов седьмого дня, службы скорой медицинской помощи, которая патрулирует бедные районы Гаити. Тело оказалось в доме номер 63 по улице Дикини, на дороге к мэрии Карфура. На стене висит табличка с девизом больницы: «Всё для Бога, и Бог для всех».
Однажды ночью медсестра с Библией в руках объяснила ему, что адвентисты выполняют божественную миссию и что их метод врачевания, основанный на восьми фундаментальных законах, — лучший в мире. Доказательства? Им принадлежал рекорд по продолжительности жизни на Земле. Свифт с нетерпением в это верил.
Кто знает, что он здесь? Филипп Лало. Первой реакцией больницы было уведомление французского посольства (документы Свифта были с собой). Дело попало прямо на стол господина Ром-Блана, который, в свою очередь, уже начал поиски своего ученика, пропавшего в Ла-Салине в ночь с 14 на 15 июня. 17-го числа встретились великие умы: один, забинтованный, как мумия, другой, в цветочной рубашке, как Карлос, исполнитель песни «Big Bisou».
Свифту не удалось завязать разговор, но Лало, похоже, был рад найти его живым, или более-менее. И наконец, военному атташе удалось за определённую цену выкупить у персонала больницы его боевую ламу. Всё хорошо, что хорошо кончается, если только ты не слишком упрям.
Филипп Лало не пытается выяснить, что произошло – тело в постели, чей прогноз неопределён, говорит само за себя. Однако он испытывает чувство солидарности: обещает возвращаться каждый день, что забавляет Свифт.
Есть и другие. Ему всё ещё регулярно делают переливания – у него развился геморрагический шок. Раны, зашитые рассасывающимися нитками, промывают бетадином. Дважды в день ему также меняют парафиновые марлевые повязки. Боли он не чувствует. Он какой-то онемевший, отстранённый… Он словно парит в воздухе.
Время от времени электричество отключается, а вместе с ним и кондиционер. Сразу же из-под пола вырывается пламя и сжигает кровать Свифта. Пострадавший задыхается под тугими бинтами. Через несколько минут он уже чувствует, что умирает. Затем генератор с трудом запускается, и постепенно свежий воздух возвращается, возвращая потерпевшего кораблекрушение к жизни.
И это всё? Всё, если не считать отвратительной еды и бесконечных ночей – тьмы, смолы, жара… Год за годом его мозг, словно генератор, кашляет, стонет, снова заводится. Он начинает размышлять над новостью дня, вернее, последних дней: личность убийцы.
Тони Туссен в баре «Мета-Бар» на улице Сент-Анн в окружении двух других членов «Капитанской четы» — Вернера Кантуба и Мишеля Франка. На щеках — блестки, на глазах — контактные линзы.
«Нет, дорогая, мы все еще остаемся на пристани!»
– Улица Сент-Анн?
- Точно.
Месяц спустя Тони воркует в заведении Марселя Кароко на площади Вогезов: «22, сюда идут копы!»
Симпатичный парень в смокинге с подплечниками, с голым торсом, шею перехватывает галстук-бабочка со стразами. Дьявольски женственный, драгоценный, как кубок Lalique.
В кампусе, 13 июля, Свифт его жестко допрашивает. Метис сбрасывает маску – скажем так, одну из своих масок: маску денди из бара «Мета-Бар». Возвращается акцент, возвращается хрупкость сироты… Но Тони не из Гваделупы, и он не тот дрожащий, мокрый от пота мальчишка, который заикается на креольском:
«Какие у вас отношения?»
– Мы парни.
– Говорит по-французски.
– Мы друзья.
– Любовники?
- Нет.
– Вы все трое живете вместе?
- Да.
Тони делает вид, что защищает своего соседа по комнате Вернера Кантуба. Идеальное исполнение. Кто мог заподозрить за этим невинным человеком в шоке Человека с мачете? Он, вероятно, уже знает о преступлениях Вернера, и это, вероятно, не слишком его пугает, учитывая, сколько людей он уже убил на Гаити и как терпеливо он расчленяет своих бывших любовников в Париже.
Ещё один урок смирения для Свифта, который в свободное время мнит себя маленьким гением. Тони ускользнул от внимания. Его отпечатки пальцев не совпали с отпечатками на чашках — и не зря, они принадлежали Вернеру. Ничто не связывало его ни с квартирой Федерико, ни с флигелем Котлё. И никаких значимых открытий на бульваре Вольтера сделано не было.
Иногда по ночам он просыпается посреди лихорадки: убийца сидит у него в кабинете напротив и просматривает его документы, удостоверяющие личность… Конечно, поддельные, подтверждающие, что Тони Туссен родился в Гваделупе.
Отдыхай, Свифт… Сейчас ты больше ничего не можешь сделать…Но да, именно так. В четверг, 19 июня, когда Лало пришёл на свой ежедневный визит, полицейский дрожащей рукой протянул ему листок бумаги.
- Это что?
– Текст телеграммы.
Лало выхватывает очки из нагрудного кармана и недоверчиво читает. Послание состоит из семи слов, а адрес — из девяти строк.
– Кто эти люди?
- Друзья.
– И ты хочешь отправить им это?
- Да.
Поймут ли они?
– Они поймут. Дай им и мой адрес. То есть, адрес больницы.
Лало тяжело встает.
– У меня такое чувство, что мы с тобой еще не насмеялись.
По подсчётам Хайди, телеграмма от 19 июня дошла до клиники Либенже за четыре дня. Это довольно быстро, учитывая адрес отправителя. Из Гаити в Центральноафриканскую Республику ей пришлось проделать путь через полмира, с запада на восток. Наихудший из возможных маршрутов, по крайней мере с точки зрения почты и телекоммуникаций.
Послание Свифта пришло с курьером (другого варианта не было) в виде влажного, наполовину стёртого машинописного листка. Хайди получила его. Она прочитала, перечитала и всё ещё читала, когда к ней присоединился Сегюр и тоже прочитал.
По 10-балльной шкале, с точки зрения тревожности, небольшая записка Свифта получила бы оценку около 12:
Я НАШЕЛ ЭТО.
Я РАНЕН.
ПРИХОДИТЬ.
Далее следовал адрес адвентистской больницы в Порт-о-Пренсе, где полицейский должен был пройти лечение. Судя по его способности писать телеграммы, он всё ещё был в здравом уме.
Хотя это сообщение доставлялось четыре дня, Хайди и Сегюр приняли решение менее чем за четыре минуты. Достаточно было взгляда и нескольких слов. Ни один из них не чувствует никакой ответственности за это расследование. Однако по неизвестным причинам критическое положение великого Свифта не оставляет им выбора. Он друг. Спутник. Напарник.
23 июня, 11:00. От Либенже до Банги дорога по грунтовой дороге занимает пять-шесть часов, хотя эти два города находятся менее чем в ста километрах друг от друга. Это всем известно.
Одна ночь в Банги. Если повезёт, на следующий день — перелёт во Францию, а затем, как и во втором акте подготовки, — остановка в Париже, посвящённая путешествию в Порт-о-Пренс, Гаити.
Да, Хайди волнуется, но больше всего её ждёт волнение. Необъяснимо, но она уверена, что Свифт справится. Её пугает и одновременно воодушевляет то, что он нашёл Беззаботного после четырёх лет охоты. Теперь их очередь приблизиться к зверю. Как маленькая девочка, она представляет, как охотится на него с луком и стрелами. Будь собой, девочка.
Хайди находит город огромным и полным жизни. На самом деле это деревня с земляным полом, где сохранилось лишь несколько постоянных построек. Хайди стала девчонкой из леса.
Отель. Туристическое агентство. Рейс в Париж! Не завтра, а сегодня, чуть позже. Они спешат в отель за багажом, а затем отправляются в аэропорт. Ждут. Упоминают о пропавших механических деталях. Ничего утешительного. Мужчина, незнакомец, белый, рассказывает им о каннибализме, о торговле человеческими останками в конце взлётной полосы… Безумец. Всё ещё ждут…
Наконец, около двух часов ночи, мы взлетаем. Когда Хайди чувствует за спиной мощь Boeing 767, она размышляет о силах судьбы, о неотвратимом роке греческих богов. Она не просто достигает Парижа; она воссоединяется со своей жизненной линией, глубоко в её ладони. Она созвучна тому, что было написано вечно. С этими глубокими мыслями она наконец засыпает.
Проснувшись, она обнаруживает себя в Париже. Всего несколько месяцев, проведённых вдали от цивилизации, и столица перестала быть для неё реальностью. Она ничего не узнаёт, и, главное, город не узнаёт её. Она стала чужеродным телом, отдельным, нерастворимым элементом. Она стоит на краю, вот и всё.
К счастью, есть Сегюр. Отель (ни у кого из них нет жилья в Париже). Посольство (гаитянское). Виза на этот карибский остров не нужна. Остались только билеты на самолёт. Деньги? Забудьте о них. Сегюр роется в своих тайниках. Назад к потребительству, к современной жизни. Хайди воспринимает эту систему как театр теней, лишённый реальности и интереса. Всё это далеко, всё фальшиво. Она плывёт, плывёт, улыбаясь.
Два дня в Париже, и вот она снова в самолёте. Она всё ещё спит. Она ждёт пробуждения, с нетерпением ожидая возможности вернуться в реальность.
На взлётной полосе Порт-о-Пренса всё кончено. Здесь знакомый свет, жара, и, прежде всего, невероятная тяжесть воздуха, насыщенного запахами, влажностью и тлением. Она вернулась домой, в тропики. Она снова существует.
После обычных формальностей – долгих, запутанных и экзотических – она оказалась на другом конце света, на самом Гаити, среди палящего солнца и изнуряющей жары. Она искоса взглянула и улыбнулась Сегюру, который ответил ей улыбкой. Они поняли друг друга. Пути назад не было: они были тропическими душами.
Они едва успели оставить чемоданы в отеле, прежде чем отправиться обратно в больницу адвентистов седьмого дня. Хайди взглянула на часы: 11:00. Это ничего не значило. Часовые пояса — Либенж, Париж, Порт-о-Пренс — стирались, нейтрализуя друг друга. Единственные часы, которые она теперь знала, — это её собственное тело. И эти часы сломались.
Снаружи царит хаос. Фрукты, мусор, прохожие: всё смешивается в каком-то грязном, наполовину вонючем, наполовину красочном болоте, которое подавляет чувства. Хайди привыкла к Африке. Так что нищета неудивительна. Лучшее здесь — карибский аромат. Мы на острове, в воздухе витает некая туристическая надежда, как и присутствие её старшей сестры, Америки: невозможно забыть, что Майами-Бич находится всего в двух часах лёта. Каждая футболка, каждый напиток носят отпечаток империалистической цивилизации. Не менее мрачно обстоит дело с огнестрельным оружием: только в Соединённых Штатах можно увидеть столько винтовок и пистолетов, свободно циркулирующих в воздухе.
Но когда она обнаруживает Свифта на больничной койке, её по-настоящему охватывает шок. Она наконец понимает. Полицейский чуть не погиб: на него жестоко напал тот самый демон, которого они искали годами.
Пока что она может лишь пересчитывать бинты – на шее, на левом плече (которое она носит на перекинутом через плечо, словно кобуру), на животе. Детализация этих бинтов – всё равно что перематывать назад кадры нападения.
Они находятся в большой белой комнате, заполненной чернокожими пациентами, пространство которой разрезают полосы тени — окна защищены жалюзи.
Воссоединение? Кратковременное. Свифт едва может двигаться. Разговаривать тоже не очень получается. Наконец, тишина: Хайди и Сегюр сидят по обе стороны его кровати, ошеломлённые, как те родители, о которых рассказывал им Сегюр, которые за один визит узнали, что их ребёнок гомосексуал и умирает.
Свифт улыбнулся. Он сбросил бог знает сколько килограммов. Он казался даже выше, чем прежде, но его рост измерялся уже не сантиметрами, а костями и исчезающими линиями…
Одна деталь, почти незаметная, но ужасающая: исчез его фирменный пучок волос. Его знаменитая челка, квинтэссенция его образа, полупанка, полуденди. Медсёстры зачесали его назад, и кажется, будто они прорисовали все его черты. Это бледное лицо, всё ещё такое красивое, спасибо, просто разрывает сердце.
Наконец Свифт начинает говорить. Его голос хриплый и искажённый. Сначала он благодарит их за приезд. Затем он объясняет обстоятельства нападения. Хайди не всё понимает. Он говорит о ночи, грязи и мусоре. О районе под названием Ла-Салин. О фантасмагорическом существе, появившемся из темноты…
– Я позвал тебя не для того, чтобы ты держала меня за руку.
Снова тишина. Мы слишком долго откладывали момент истины. Теперь нам нужно добраться до сути, и когда мы говорим «суть дела», это всего лишь фигура речи…
«Без Солей это Тони Туссен», — утверждает Свифт.
Хайди чувствует силу удара, но не понимает его природы. Невозможно, абсолютно невозможно, чтобы между обесцвеченной проституткой, которую она видела на улице Сент-Анн, и хищником, за которым они охотятся четыре года, могла быть хоть какая-то связь. Невозможно.
Краткий взгляд на Сегюра, выражающего такое же недоверие.
«Тони Туссен из офиса капитана порта», — настаивал полицейский.
В этот момент мы в полной растерянности. Ни слов, ни мыслей, ни реакции. Свифт, несмотря на трудности с речью, похоже, чувствует, что должен попробовать ещё раз. Он начинает рассказывать историю о брошенном ребёнке, сахарном тростнике и тонтон-макутах…
Его слова меркнут на свету, пока остальные пациенты дремлют. Они чёрные, как куски угля, и их чернота ещё больше подчёркивается белыми простынями, которые уже образуют вокруг них саван.
Что ж, Свифту придётся дать более подробное объяснение. Он тянется к графину с газированной водой на тумбочке, но Сегюр оказывается быстрее и тут же наливает ему стакан. Мы выпиваем. Мы смачиваем свистки. Начинаем сначала.
Примерно каждые десять предложений Свифту приходится возвращаться к графину, а самому Сегюру приходится наполнять его по нескольку раз. В эти несколько минут передышки Хайди может лишь глупо улыбаться. Теперь, когда она осознаёт всю серьёзность ситуации, она приходит в ужас. Она дрожит, несомненно, от страха, но также и от этого кондиционера, который она здесь ненавидит так же сильно, как и в Африке.
«Мы вытащим тебя отсюда», — с улыбкой заверил его Сегюр.
Какая ошибка! Доктор говорил так, словно обращался к сумасшедшему…
– Мы позаботимся о вашей медицинской репатриации и…
«Нет», — резко ответила Свифт, ее голос дрожал от гнева.
- Что ?
– Нет. Я не хочу уезжать и я не сумасшедшая.
– Конечно, но…
– Заткнись. Послушай меня.
Повинуясь порыву, Хайди встаёт и садится, перенося вес на кровать раненого. Она берёт его за руку. Удивительно: это совершенно нормально.
– Я хочу остаться здесь и хочу, чтобы вы закончили расследование.
Хайди улыбнулась. Чего ещё можно было ожидать?
Эта новая улыбка заставляет Свифт взорваться от восторга:
– Послушайте меня, ради Бога! Санс-Солей здесь, в этом городе. Вы должны найти его.
«И что потом?» — спрашивает Сегюр.
– Посмотрим. Здесь есть военный атташе, который может организовать арест и…
«Тебе нужно отдохнуть», — прошептала Хайди.
Свифт жестом убрал свою руку из ее руки.
«Не разговаривай со мной так», — сказал он, уже спокойнее. «Я просил тебя приехать и закончить работу. Просто следуй моим указаниям, и всё будет хорошо».
На этот раз Сегюр встаёт. Он услышал достаточно. Он не читает полицейскому нотации, а отдаёт приказы. Он — врач, а Свифт — пациент. У каждого своя роль. Хайди не слушает речь Сегюра, которая длится уже три тысячи лет. Разум против страсти, знания врача против невежества пациента. Но решимость Свифта пугает его. Он оставит от себя лишь то, что останется — плоть и кости.
«Я знаю, как найти негодяя», — просто ответил Свифт, словно Сегюр ничего не сказал. «Я дам тебе…»
– Мы никогда не были на Гаити.
– Я тоже! Дело не в этом.
«Почему бы тебе не вызвать полицию?» — спросила Хайди.
– В Порт-о-Пренсе нет полиции, по крайней мере в том смысле, в каком мы ее понимаем.
– Неужели никто не расследует ваше нападение?
– Нет. В любом случае, эта страна развалена. Диктатор только что сбежал, временное правительство пытается собрать осколки, население жаждет лишь мести… Нет места для расследования.
Хайди забирает плевательницу:
– Вы уверены, что Тони всё ещё в Порт-о-Пренсе?
Не зная почему, она предпочитает называть его по имени. Она знала Тони, шутила с ним. Они проводили вечера вместе. Он не может быть тем монстром, о котором говорит Свифт. По крайней мере, не совсем.
«Я в этом уверен», — ответил Свифт.
- За что?
– У него тут есть какое-то дело, я не знаю, что именно. Но он не уйдёт, пока не выполнит свою миссию.
- А ты?
– Что, я?
– А ты не боишься, что он вернется… к тебе?
Улыбка Свифта. Болезненная улыбка. Бледная рана на побледневшем лице.
– Я защищен.
– Кем?
– Ими.
Хайди и Сегюр бросают взгляд на пациентов, едва потерявших сознание на соседних койках. Что касается телохранителей, то они могли бы быть и получше.
– Санс Солей не болен СПИДом. Он его боится.
«Он не боялся подойти к Федерико или Котелё», — заметил Сегюр.
– Напротив, его крайняя жестокость была признаком ужаса. Его неустанное стремление убить их, уничтожить, пока они уже умирали, было паникой. Он хотел уничтожить эти рассадники заразы ударами мачете, словно тушат огонь каблуком.
Сегюр делает короткий вдох кондиционированного воздуха, насыщенного эфиром, и восклицает:
– Представьте, что мы найдем Санс-Солейл. Что произойдет?
– Повторяю: здесь есть надёжный военный атташе. Он организует эвакуацию Тони Туссена, и его будут судить во Франции.
Эти слова – «эксфильтрация», «судим» – звучат как бессмыслица.
«Почему бы тебе не спросить его?» — вмешалась Хайди. «Я имею в виду, твоего парня там. У него должны быть средства найти Тони и…»
– Ты лучше его.
Сегюр вынужден разразиться смехом.
– Я не чувствую, что вам пока что сильно помогли.
– Ты ошибаешься. В любом случае, нет смысла это обсуждать. Ты был вовлечён в это с самого начала, и тебе решать, закончить ли дело.
Хайди не знает, что думает Сегюр, но, в своём полном неведении, соглашается со Свифтом. К тому же, раз уж они проделали такой путь, почему бы не сделать ещё несколько шагов?
Кстати о шагах: они услышали шорох позади себя. Они обернулись. К ним, шаркая, направился крупный мужчина в шлёпанцах и цветочной рубашке. Настоящая говяжья говядина, запечённая на солнце и обжаренная в роме. Он был похож на бармена колониальной эпохи.
Хайди сразу догадывается, что этот краснолицый экспат — тот самый сторонник, о котором только что упомянул Свифт. Она могла бы ответить ему тем же: если уж этому толстяку-неряхе предстоит организовать операцию по эвакуации…
Как будто мы не уловили тяжелую иронию его вопроса, болван добавил:
– А маленькая девочка, она массовка?
В книге или фильме Хайди придумала бы отличный ответ, чтобы заткнуть ему рот. Но сейчас ей ничего не приходит в голову. Неважно. Она гораздо выше этого обмена репликами, этой секунды, этого придурка.
Она наконец осознала неизбежность ситуации: им придется вернуть Санс-Солейла к постели Свифта, живым или мертвым, посмотрим.
Остальное, всё остальное, как сказал Верлен, — литература.
Даниэль Сегюр всегда был подходящим кандидатом на эту работу.
Независимо от времени и срочности, он надёжен, отзывчив и эффективен. Сегодня, правда, он немного (какая ирония) отклонился от своей специализации — ему поручили расследование уголовного дела, — но он не дрогнул. Он на работе, этот парень.
Невозможно объяснить связь между ним и Патриком Свифтом. Да, они друзья. Возможно, партнёры. Альтер эго — нет. Свифт — полицейский. В этой истории он просто выполняет свою работу, и точка. Сегюр — врач. У него нет ни полномочий, ни малейшей компетенции, чтобы опознать и арестовать убийцу.
Однако сегодняшнее интервью в просторной комнате с кондиционером было для него весомым обещанием. Он не знает точной формулировки полицейской клятвы, но она вряд ли сильно отличается от клятвы Гиппократа.
Итак, сохраняем фокус и слегка перемещаем объектив.
Шут в гавайской рубашке, совершенно пьяный, долго не задержался. К счастью. Сегюр ненавидит пьяных. Так же, как и всё, что отклоняется от норм и устоявшихся правил. На самом деле, в таких ситуациях он ненавидит себя: он не знает, как себя вести, его дискомфорт обрывает любой диалог, и каждая секунда становится настоящей пыткой.
Короче говоря, другой парень в мгновение ока убежал, пожелав им удачи. Казалось, он смеялся, и у него действительно были на то веские причины. Однако Сегюр и Хайди тут же пришли в себя, узнав о своей первой миссии. Они не волновались: будут и другие.
Сейчас 15:00, и вот они в коридорах больницы Адвентистов седьмого дня. Линолеум украшен узором из кувшинок, тропические растения служат лишь декоративным элементом, а двери следуют одна за другой, все на один лад. Они прошли мимо педиатрического и акушерского отделений. Их пути пересеклись с отделением неотложной помощи и ортопедической хирургии. Они ищут старого профессора, о котором медсестры рассказывали Свифту: Паскаля Финьоле. По словам женщин, он знает всё о больнице и её истории.
Ход рассуждений полицейского: примерно в 1978 году Тони Туссен подвергся пытке с помощью ошейника, известной в округе как «Пэ Лебрен». Он выжил, что необычно, а также ему была оказана экстренная медицинская помощь. Адвентистская больница известна своим быстрым реагированием и благотворительной деятельностью: именно они подбирают полуживые тела с улиц, жертв мачете и жертв линчевания при исполнении служебных обязанностей.
Если повезёт, Тони Туссен попадёт туда. И если так, Паскаль Финьоле запомнит это.
Опросив множество медсестёр, встретив анемичных детей и хромающих стариков, они наконец нашли знаменитого доктора. Это был очень старый человек, смуглый и седой, с зрачком левого глаза, который, казалось, блуждал. Он сидел в тени одной из больничных веранд, укрытой гуавами, манговыми и инжирными деревьями. Листья на тёплом ветру шелестели, словно хрустальная люстра.
Сегюр и Хайди остановились в нескольких шагах, чтобы полюбоваться пейзажем: старик сидел в слишком низком парусиновом кресле, подтянув колени к подбородку и зажав между ног деревянную трость, и, казалось, медитировал. В руках он держал отвар, возможно, чай, в стеклянном стакане из пирекса.
Детали? У него серьёзное лицо, кожа истерзана шрамами, серые глаза, словно чёрные жемчужины, и тяжёлые веки, от которых хочется зевать. Рот огромный, губы пухлые и фиолетовые, запечатлённые в тишине, словно в святилище. Совершенно неподвижно, мужчина смотрит в воображаемую точку среди листвы деревьев. Все тропики пронизывают эту картину, нереальные, как послеполуденный сон.
В своём слишком глубоком кресле, с тенями, пляшущими под аккомпанемент на лице, и в потрёпанных кожаных руках, держащих обжигающий стакан двумя пальцами, Финьоле являет собой идеальное воплощение чёрной души, напоминающее гаитянскую наивную живопись. Как писал Жак Стефан Алексис, один из величайших писателей Гаити: «Африка не даёт чёрному человеку покоя».
Вступления. Конечно, мы жульничаем. Хотя бы для того, чтобы сэкономить время и не объяснять всё это. Сегюр и его помощница Хайди готовят книгу о Гаити. Одна из глав посвящена исключительным жизням, маленьким чудесам, которые разбавляют неспокойную повседневную жизнь страны.
«Ну и что?» — наконец спросил отец Финьоле (он врач, но похож на священника).
– Нам рассказали невероятную историю…
– История подростка, который около десяти лет назад якобы перенёс пытку ошейником и избежал смерти. Мы с Хайди подумали, что вы, возможно, слышали о нём, и…
– Я его лечил, да.
Доктор произнёс эти слова, не шевеля губами или едва шевеля. Сегюр рассматривал рукоятку своей трости. Деревянная, пожелтевшая, как слоновая кость или как пальцы, пожелтевшие от никотина. Вся старость этого человека была отпечатана в её фактуре. Его возраст можно было прочитать в ней, как в дупле пня.
Сегюр сосредоточен: гипотеза Свифта казалась неправдоподобной, но он снова оказался прав.
– Можете ли вы… рассказать нам об этом?
Сначала листья откликаются, дрожа от порыва ветра. Пьянящая лёгкость. Всё кажется невесомым, начиная с воспоминаний…
«Это было в сентябре 1977 года от Рождества Христова», — начал ветеран. «Мы нашли его недалеко от Ла-Салина. Медицинские бригады регулярно обходят эти трущобы. У него были серьёзные ожоги шеи и груди. Осколки шин расплавились и вплавились в раны. Плоть и резина срослись».
Голос мужчины тоже словно сделан из дерева, дуба (как у Людовика Святого) или каштана. Что-то торжественное и величественное. Его безупречный французский словно вырвался прямиком из Сорбонны. Ни малейшего акцента. Паскаль Финьоле, без сомнения, вызывает уважение. Но его серьёзность также обладает успокаивающим, умиротворяющим свойством.
Мы потратили много часов, извлекая эти волокна из его кожи. Мы полностью вырубили его изрядной дозой наркотиков. Помню… Мы рисковали его потерять, но иначе он бы умер от боли…
– Вы его опознали?
– Да, несколько дней спустя, когда он пришёл в сознание. Его звали Тони Туссен, и он служил в VSN, печально известных тонтон-макутах. Несомненно, он совершил серьёзное преступление или впал в немилость у этих безжалостных солдат. В любом случае, они решили казнить его без дальнейших церемоний. Его выживание было настоящим чудом.
Финьоле делает маленький глоток настоя. Край бокала легко касается его огромных губ. Его смуглая кожа покрыта пятнами, похожими на гигантские веснушки.
Сегюр снова берет слово:
– Он вам говорил, что у него прозвище Санс-Солей?
– Да. Речь шла о плантации, где он работал в детстве, на севере страны, в Кап-Аитьене.
– Сколько ему было лет?
– Он и сам не знал. Я бы сказал… 16, 17 лет.
– Он вам рассказал, за что его… казнили?
– Нет. Он не разговаривал, но много молился. Он благодарил Господа за то, что выжил. Он считал это чудом. Он настоял на исповеди священнику.
– У вас здесь есть священники?
«Нет, пасторы. Нам пришлось вызвать священника из соседнего прихода, Сент-Мари-де-Анс. С тех пор он каждый день приходил исповедовать молодого человека по имени Тони Туссен. Я не знаю, в чём заключались грехи этого юноши, но, казалось, его терзали ужасные угрызения совести. Я бы даже сказал больше: его преследовали, он был поглощён…»
Сегюр полагал, что испытание отца Лебрена могло пробудить в Тони хоть каплю человечности. Но возможен был и другой сценарий: он совершил особенно отвратительный поступок, за который поплатился горящей покрышкой на шее.
– Вуду формирует социальную структуру нашей страны. Вуду повсюду, на небесах и на земле. Но месье Тони Туссен никогда не говорил об этом. Он был гораздо больше озабочен своей верой. Мысли о наказании и покаянии поглощали его разум. Crux ave, spes unica.
– Как долго он пробыл в больнице?
– Около месяца.
– Кто оплатил его расходы?
– Никто. Мы лечим раненых бесплатно. Это наше призвание, наше вдохновение. Ad majorem Dei gloriam.
Сегюр делает то же самое уже пятнадцать лет. С чуть меньшим количеством «Лорда» и «Латыни», но, несомненно, с тем же рвением.
– Куда он отправился потом? Где он выздоравливал?
– Мы передали его священнику, который пришел его исповедовать.
– Ты помнишь его имя?
– Конечно. Это был глубокоуважаемый отец Антуан. Его приход, Сент-Мари-дез-Анс, находится недалеко отсюда, в районе Бель-Эйр.
– Он никогда не говорил вам, в чем ему пришлось признаться, что было настолько серьезно?
– Никогда. Но этот почтенный юноша был охвачен чистейшим раскаянием. В конечном счёте, казалось, он страдал не от ожогов, а от чего-то другого, гораздо более глубокого, внутри самой его израненной плоти…
Еще один глоток отвара, немного более продолжительный, который, по предположению Сегюра, служит заключением.
Последний вопрос от врача врачу:
– Оставили ли эти ожоги на нем какие-либо шрамы?
«Без сомнения, её кожа обладала удивительной способностью к заживлению. Я никогда не видел такого чуда. Её выздоровление было впечатляющим. Без сомнения, Господь наш помог нам в эти мучительные моменты».
Более того, хотя он никогда не лечил Тони, он часто видел его танцующим без рубашки во время дискотек. Он не помнил никаких шрамов – напротив, его смазанная маслом кожа была идеально гладкой. Он сам с гордостью шутил по этому поводу: «Я как карамельки. Таю во рту».
Тревога заразительна. Всего несколько дней назад Сегюр занимался своими повседневными делами в качестве лесного доктора, а рядом с ним была фея-крёстная Динь-Динь. Конечно, это было трудное и гнетущее существование, но оно было привычным. Теперь он присоединился к миру Свифта и Санс-Солей. Миру, где каждый шаг приближает тебя к ужасу, а свет с трудом направляет тебя.
– Вы видели его снова после этого?
– Нет. Думаю, он покинул Гаити. Он опасался дальнейших репрессий.
– Вы не представляете, какой проступок он мог совершить?
Нет. И я никогда не хотел знать. Тони Туссен был странным ребёнком. Злым, молчаливым, фанатичным, но в то же время мягким, с чем-то трогательным под его суровой внешностью. Монстром, если хотите, но также и жертвой…
– Это все?
– Мне кажется, это уже очень хорошо.
– Он в отъезде, недалеко от Гонаива, он вернется только завтра.
Свифт измотан. В полдень, увидев их появление, он испытал мощный прилив надежды. Чистый выброс адреналина. Теперь он опустился ещё ниже, чем до их появления. Сдавленный бинтами, онемевший от инъекций, он больше не может двигаться. Его ясность ума приглушена, затуманена, словно он с чердака.
– А врач вам ничего не говорил о том проступке, в котором Санс-Солей хотел признаться?
- Нет.
– Было ли это связано с его казнью?
– Я же говорю, он ничего об этом не знал.
В глубине своего воспаленного сознания Свифт придумывает новый сценарий: Тони, возможно, и не совершал преступления. В мире тонтон-макутов такое слово ничего не значит. Возможно, вместо преступления он обнаружил нечто… О чём? О ком? О Папе Канди?
В этот момент, как обычно, несмотря на его состояние, мысли неслись в его голове. Он потерял контроль над своим воображением, которое бежало быстрее, чем он мог за ним угнаться. Разум воспалился, и всё тело охватило пламя. Этот жар…
Он чувствует, как жар снова нарастает. Он не хочет, чтобы Сегюр и Хайди видели его таким, когда он начинает таять под бинтами, истекая кровью и водой под простыней. Здесь у него бывали мучительные приступы, моменты, когда ему казалось, что жар под кожей поглотит его мышцы, органы, кости.
Ему нужно от них избавиться…
– Вернитесь и познакомьтесь с Миррой Андерсон.
- ВОЗ?
– Бывшая жена Жоржа Гальвани. Я уже рассказывала вам о ней. Я уже брала у неё интервью.
– Если вы уже это видели, зачем возвращаться?
– Она не сказала мне и четверти половины правды.
«Эта ошибка, которую совершил Санс Солейл… Я уверен, она о ней знает. Она знает, почему его подвергли пытке с ошейником. Это она наняла макутов, чтобы те расследовали дело Папы Канди. Она всем руководила…»
Несмотря на высокую температуру, Свифт замечает, как Сегюр искоса смотрит на Хайди. Они не понимают ни слова из его слов. И неудивительно: он засыпал их такой информацией, да ещё и своим хриплым голосом, что они могли пропустить половину…
«Возвращайтесь к мисс Андерсон!» — повторяет он громче — по крайней мере, он так намерен, но у него такое впечатление, что его голос вместо этого срывается, становится задыхающимся.
Лихорадка разливается по всему телу, словно горящее масло. Будем надеяться, что у него не случится приступ, не начнётся бред…
«Если она вам ничего не рассказала, — настаивал Сегюр, — зачем ей разговаривать с нами?»
«Давай, блефуйте», — приказал он, приподнявшись на локте. «Скажи ей, что Санс-Солей убил меня, и она следующая в списке. Напугай её до смерти! Она замешана во всей этой истории! Она…»
Свифт падает назад. Прикосновение к подушке обжигает его, словно ковёр из углей. Он стонет и глотает жалобный крик.
На этот раз Сегюр встаёт. Он измеряет ей температуру под мышкой, проверяет капельницы, пока Хайди зовёт на помощь. Свифт наблюдает за этой сценой словно сквозь огненную завесу. Его больше нет. Он не может быть здесь, потому что сгорел заживо…
Теперь вокруг него суетятся медсёстры под руководством Сегюра. Сквозь пелену слёз он видит, как Хайди отступает. Её лицо сияет, как зеркало. Врачи. Они измеряют ему давление, слушают сердцебиение. Они делают ему укол, меняют капельницу.
Мирра Андерсон живёт в холмах над Порт-о-Пренсом, в Петионвилле, где прохладнее, и где богачи построили свои уединённые виллы. Что же видит Хайди сейчас? Дети, играющие голышом в грязи, кучи мусора, образующие настоящие кучи, бельё, сушившееся на верёвках, похожих на овчины, хижины из гофрированного железа или картона, напоминающие затонувшие свалки. Жизнь там – словно мухи, питающиеся мусором.
Хайди, совершенно ничего не соображая, открывает окно и врывается невыразимая вонь. Она просыпается. Присмотритесь. Дети бегут за машиной. Они смеются, словно весь этот ужас – удачная шутка. Земля усеяна экскрементами, настоящий тротуар. Грязь настолько въелась в почву, что стала идеальным удобрением для ещё большего несчастья.
Вскоре, или, скорее, наконец, пейзаж меняется. Трущобы, цепляющиеся за склоны холмов, увядают и исчезают. Уходит и вонь. Машина успешно сеет нищету. Теперь среди кустарников появляются виллы, или, ещё лучше, огороженные стенами постройки, которые оберегают благополучие в глазах окружающих.
Их регулярно останавливают на блокпостах – проблема, с которой они слишком хорошо знакомы в Африке: вымогательство на дорогах. Свифт предусмотрительно выдал им пачку бумаг, которые служат пропусками. Конечно, приходится добавить несколько гурдов, но это работает.
Девственный лес, но идеально упорядоченный, расчёсанный, вертикальный. Тростник, посаженный прямыми рядами, достигает высоты более трёх метров, его листья переплетаются в дикий полог. Тысячи зелёных бухт сплетаются в непроницаемую сеть, простирающуюся до самого горизонта.
Вдоль опушки этого необычайно густого леса десятки, сотни мужчин бредут, словно зомби, с мачете на плече. Хайди понимает, что Сегюр разговаривает с таксистом, и это ещё одна неизвестная грань его характера: он знает креольский язык. Или, по крайней мере, понимает его. Где он его выучил?
«Время сбора урожая», — объясняет он Хайди. «Скоро они подожгут посевы, чтобы отогнать вредителей и уничтожить сорняки».
Хайди изо всех сил старается казаться заинтересованной, но информация её не воспринимает. Она только что видела, как Свифт задыхается от лихорадки, впитала историю о замученном ребёнке и горящей шине, её глубоко потрясли убийства и зверства Санс-Солейла, не говоря уже о появлении нового серийного убийцы, Папы Канди. Так что эти сельскохозяйственные соображения придётся отложить на другой день…
Она предпочитает сосредоточиться на том, что впереди. Такси замедляет ход, чтобы свернуть на дорогу из красной грязи, всё ещё окружённую высоким сахарным тростником. Мы прибываем.
Если она правильно поняла, они собираются во второй раз допросить бывшую жену Жоржа Гальвани, Мирру Андерсон, феерию, которая в Прекрасную эпоху преследовала своих рабов, спала со всем, что движется, и которая теперь потеряла ноги… Вот это программа!
Они подходят к большим железным воротам, ржавым, цвета морской волны, по краям и треснувшим посередине. Новые зомби — оборванные, чёрные силуэты, медлительные, с лицами, скрытыми соломенными шляпами, — неторопливо открывают ворота. Невероятно: у каждого из них на плече перекинут пистолет-пулемет. Что это за страна?
Такси наконец остановилось в конце лужайки, бархатистой, как кожура фрукта. Перед ними раскинулся дом в колониальном стиле с галереями, колоннами, орнаментами и садовой мебелью, украшенной драгоценными породами дерева.
Вот и все, она чувствует себя готовой к конфронтации, ее мозг находится в режиме ожидания, заточенный для настоящего допроса.
Но когда она выходит из машины, Сегюр предупреждает ее:
– Дай мне высказаться.
– Это правда. Я ещё не всё рассказал.
Хайди ожидала большего сопротивления. Достаточно было появления Сегюра, его рассказа о нападении Свифта и упоминания о Сан-Солей, таящемся неподалёку, чтобы Мирра Андерсон потеряла самообладание. Самообладание, которое, по признанию Хайди, для женщины почти пятидесяти лет в её состоянии всё ещё заоблачное.
«Сядьте», — приказала она тонким, но властным голосом.
Их привели в яркий сад, к зеркальному газону, цветущим рощам и вековым деревьям. Отовсюду открывается вид на залив Порт-о-Пренса: город, да, но прежде всего море, которое в эти вечерние часы играет одну из своих шуток среди роз и апельсинов, волнуя душу…
Хайди вдыхает тяжёлый, бодрящий аромат травы, насыщенный, почти алкогольный аромат гибискуса и гуавы. Она также улавливает терпкий аромат манго, доносимый ветром, смешивающийся с ароматами цветов и листьев. Хайди чувствует себя одновременно вялой и отважной, оцепеневшей и сосредоточенной. Как никогда прежде, готовой к новой главе этой ужасной саги.
«Садитесь», — повторила женщина с терракотовым лицом.
То ли из прихоти, то ли под влиянием провокации, Хеди отказывается от места и садится на траву. Они не хотят, чтобы она говорила: ну что ж, она встанет поодаль, ближе к горизонту, где небо и море празднуют их медовый месяц.
Действующие силы: с одной стороны — Мирра Андерсон в инвалидном кресле, с одеялом на опухших коленях; с другой — Даниэль Сегюр, фигура, хорошо знакомая Хайди, его внушительная фигура, отчетливо видная в железном кресле. Какие бы откровения ни открылись, доктор их примет: он всё это уже видел. Может, и прозвенит звонок.
– Хотите кофе?
Даже при таком напряжении молодая леди не забывает о своих обязанностях хозяйки. Сегюр не реагирует, как и Хайди.
«Это лучший кофе на Гаити», — настаивает Мирра. «Мой кофе с креолом!»
Жестом она звонит в колокольчик, полный символики (из тех времён, когда слуги были рабами, покорявшимися её воле). В следующее мгновение женщина в развевающемся белом платье и безупречном тюрбане (похожем на этикетку для бутылки рома) приносит кофе на серебряном подносе.
Всё готово к последнему откровению дамы. Она сидит, ещё больше сгорбившись, сложив руки на одеяле. Эта поза выражает одновременно раздумье и нервозность. Она, конечно, заговорит, но неохотно, и не станет повторяться.
Сегюр тут же заговорил. По тону его голоса можно было понять, что он пришёл не выслушивать признание, а провести допрос:
– Почему вы так увлеклись расследованием дела Папы Канди? Смерть не была таким уж исключительным явлением в вашей стране.
Ты меня провоцируешь?
- Отвечать.
– Я не мог вынести мысли о том, что убийца убьет моих работников.
– Это все?
– На моей земле я имею право, после Бога, жизни и смерти своего персонала.
«Да, именно это нам и сказал Свифт», — резко подтвердил Сегюр.
– Вас интересует Sans Soleil или условия работы на моих плантациях?
- Продолжать.
«Я хотел найти этого убийцу. Конечно, чтобы наказать его, но прежде всего, чтобы показать ему, что я единственный, кто здесь главный. Вот почему я нанял этих тонтон-макутов».
– Среди них был и Санс-Солей.
– Я сразу его заметил. Ему не было и 18 лет. Он был необыкновенно красив.
– Это все?
«Нет. Он был единственным, кто, казалось, был мотивирован. Пока остальные пили ром и спали с моими работницами, Санс-Солейл расспрашивал рубщиков, посещал плантации и возвращался на место каждой находки. Он без труда влился в мою команду. Позже я узнал, что он родился здесь и знал рабочих».
– Дюжина, да. Это сводило меня с ума. Этот убийца оскорблял мою власть. Я позвал тонтон-макутов и высекал их. Сволочи, никчёмные твари! Я им год платил, а они ничего не сделали! Папа Канди безнаказанно убивал на моей земле!
Хайди пытается представить эту женщину с её тонкими руками – всё та же тёмная грация, та же гармония пропорций – сражающуюся с бандой вооружённых до зубов головорезов, в гангстерских шляпах и солнцезащитных очках. Ни за что.
– Присутствовал ли Санс-Солейл во время этого наказания?
- Да.
– Он ничего не сказал?
– Да. Когда остальные ушли, он заявил, что знает убийцу. Спустя год он собрал показания, установил следы и нашёл улики.
- Что ты сделал?
– Я избивал его до крови, чтобы заставить его назвать мне имя преступника, но он отказался говорить.
- За что ?
«Он ждал, чтобы убедиться», – сказал он. «Это было слишком серьёзно», – пробормотал он, пока я хлестал его плетью. Он не дрогнул, не вскрикнул. Грудь его кровоточила, и он лишь повторял: «Позже». Когда я наконец перестал его хлестать, он пошёл за тёплым полотенцем, чтобы успокоить мою ноющую руку. Вот он, во всей своей красе, весь в крови, и он заговорил со мной своим нежным голосом, обещая вскоре раскрыть тайну Папы Канди.
Пришло время Хайди вступить в бой. И она не собирается отступать:
– Нам сказали, что в то время вы спали с некоторыми из своих работниц.
Мисс Андерсон поворачивает к ней голову (ее лицо все еще скрыто под волосами, словно темный плод под листьями) и смотрит на нее с презрением.
- Ну и что?
– Ты спала с Санс Солей?
– Конечно, нет.
- За что ?
– Её красота вызывала у меня отвращение. Я слишком хорошо её знал.
- Что ты имеешь в виду?
Внезапно мисс Андерсон раздаётся девчачий смех. Её лицо, даже под тяжестью лет, выражает что-то поистине трогательное и нежное, как у персонажей мультфильмов, которые созданы, чтобы трогать до глубины души.
– В этом и была прелесть Жоржа.
– Жорж?
- Мой муж.
Хайди обменивается взглядами с Сегюром: о чем теперь эта история?
– Санс Солей был удивительно похож на моего мужа.
– Ты имеешь в виду… случайно?
– Я совсем не это имел в виду. Как только я впервые увидел Санс-Солейля, у меня возникло чувство, что это сын Жоржа.
Сумерки разливаются по саду, окрашивая газон, листву и кору деревьев в багряный цвет. Этот красноватый оттенок как нельзя лучше подходит моменту.
– Как это возможно?
– Нетрудно представить. Жорж переспал с работницей завода.
Сегюр не может скрыть своего удивления:
– Но Жорж Гальвани – это…
– С другой стороны, да. Видимо, он оступился…
Мирра замолкает. От кого-то другого можно было бы ожидать рыданий или всплеска эмоций. Но не здесь. Вместо этого она кусает губу, сдерживая ярость.
«Вы уважаете красоту?» — удивленно спрашивает Хайди.
– Моего мужа, да.
– Вы спрашивали Санса Солейла о его происхождении?
«Не было нужды. Он ничего не знал. Он был дикарем, который даже не знал своей матери. Один из тех чёрных, которых можно встретить на моих плантациях, которые не умеют ни читать, ни писать. Как животные…»
«А Жорж?» — вмешивается Сегюр. «Ты говорил с ним об этом?»
«И смысла нет. Жорж никогда ко мне не прикасался. Он был грязным педиком, который даже не признавал этого. А теперь ещё и проститутка от него забеременела? Я был в ужасе».
– Он знал об этом?
– Что? Что у него был сын? Конечно, нет.
– И во время следствия он с ним ни разу не пересекался?
Мисс Андерсон всё ещё лежит, положив руки на одеяло. Внезапно она раскрывает их и хватает чашку с кофе. Её трясёт так сильно, что половина кофе оказывается в блюдце под ней.
Она выпивает его залпом. Тёмная жидкость задерживается в уголке губ. Хайди уже догадалась: её ждёт ещё одно откровение.
– Да, он с ним встречался.
Его голос звучит хрипло и мрачно, с привкусом кофе.
- Когда ?
– После второй жатвы мертвецов. В 1977 году. Все говорили о Папе Канди. Макуты носились повсюду как сумасшедшие, от них было толку не больше, чем от пугал. Вот тогда я их и увидел…
– Кого ты видел?
– Санс-Солей и Жорж.
– Они разговаривали друг с другом?
Мирра Андерсон разражается таким пронзительным смехом, что он напоминает пронзительный звук флейты. Или даже обратную связь.
– Я сказал что-то смешное?
Они целовались. Ублюдки… Они страстно целовались. Спрятались за виллой, как два ёбаных придурка…
Что касается Сегюра, Хайди не знает, но с неё хватит. Столько ужасов, столько нелепостей каждую минуту, что корабль можно потопить…
Врач находит в себе силы спросить:
– Они были… любовниками?
«Ага, приятель», — прохрипела мисс Андерсон. «Отец и сын! Связанные вместе членом в заднице!»
Их предупреждали. Мирра умеет быть прямолинейной, но её язык — не просто откровенность, это чистейшая вульгарность. На этот раз её маленькие загорелые кулачки сжимают подлокотники кресла. Бедняжка, она всё ещё кипит от отвращения, ярости и шока.
Хайди не торопится, чтобы перемотать назад – в 1976 и 1977 годы. Санс Солей, урождённый Тони Туссен, получает задание найти Папу Кэнди. Целый год он шпионит, выслеживает и, по-видимому, раскрывает личность убийцы. Стоит ли ему сначала рассказать Гальвани? Постоянно слоняясь по вилле, замечает ли он босса и их сходство?
Невозможно представить, что могло произойти между кровожадным юношей и утончённым помещиком. У них одни и те же черты характера. Они также разделяют одну и ту же сексуальность. Они встречаются, находят друг друга, соединяются. Инцест с гомосексуальным оттенком.
Хайди перестала думать. Она вдруг осознала, что вечерняя жара не только не спадает, но и неуклонно усиливается. Это была настоящая печь, поднимающаяся из-под земли. Что же касается заката, то он был ослепительно-красным и продолжал разгораться.
Она поднимает взгляд и буквально сталкивается взглядом Сегюра. Он в том же состоянии, что и она: его лицо полностью багровое, с него капает пот. И дело не только в сумерках. Что-то происходит, да, но что?
«Сафра», — спокойно сказала мисс Андерсон. «Поля сахарного тростника только что подожгли. Они будут гореть всю ночь. Вы не можете уйти сегодня ночью. Вы должны остаться здесь. Вы мои гости. Или мои пленники. Понимайте это как хотите».
Среди сюрреалистических моментов короткой жизни Хайди этот ужин занимает особое место. В просторной деревянной комнате с вентилятором, дорогой мебелью и ароматом сандалового дерева трое главных героев обедают за длинным столом. На нём – лепёшки, приготовленные, судя по всему, из муки маниоки, чёрный рис с грибами, жареные бананы, тыквенный суп или что-то подобное, жареная свинина в гороховом пюре…
Всё выглядит аппетитно, но атмосфера отобьёт аппетит у любого. На этом пиру Мирра Андерсон царит, словно королева Виктория в креольском стиле. Она поглощает еду, не обращая внимания на гостей, и не удосуживается объяснить, что представляют собой блюда, выставленные на этом прекрасном фоне из гаитянских сосен (хотя она всё же соизволила рассказать об этом подробно). Хайди и Сегюр ковыряются в своих тарелках. Они полностью погружены в происходящее.
Снаружи бушует пожар. Вся хижина запечатана. Слуги заткнули все оконные рамы, все дверные проёмы, все щели, чтобы дым не задушил их.
Сквозь окна (вероятно, их специально установили для таких периодов пожаров) можно разглядеть лишь багровую ночь. Запах палёной травы доносится до их стола – багровый запах, от которого щиплет пазухи и першит в горле. Жара тоже играет свою роль. Сегодня вечером они потеют не меньше, чем дышат. Даже кондиционер перегревается, словно двигатель на последнем издыхании. Хайди впервые обедает в самом сердце огня. С каждым кусочком ей кажется, будто она раздувает угли.
Несмотря на эту жгучую торжественность, Сегюр пытается возобновить допрос — в качестве закуски нам уже преподнесли ошеломляющую родственную связь и гомо-инцестуозные отношения: мы не смеем представить себе основное блюдо.
Но мисс Андерсон закрыла лавочку. Разведывательное управление больше не отвечает. На вопрос: «Почему после романа с отцом Санс Солейл подвергся пытке с ожерельем?» — тишина. На вопрос: «Почему Папа Канди больше не убивал после 1977 года?» — тишина. «Почему Жорж Гальвани бежал во Францию ??на следующий год?», «Почему он хотел развода?», «Почему Санс Солейл не хотел раскрывать личность Папы Канди Мирре Андерсон?» — тишина. Тишина. Тишина.
Мирра просто ест быстро, кусочек здесь, кусочек там. Она словно жонглирует вкусами, беря еду прямо с тарелок. Без этого нервного энтузиазма Хайди бы и не притронулась к еде, опасаясь отравления…
Она постоянно бросает косые взгляды на эту великолепную женщину с её лицом, похожим на грейпфрут, которое, хоть и бледнеет по краям, но сохраняет острую красоту, которая ранит, огорчает. Мирра твёрдая, как гаитянский кварц, её красота режет…
Но её глаза. Благодаря отражению в стекле кажется, будто в них застыла огненная слеза, готовая вот-вот упасть. Клементиновый цвет, концентрированный в капле ртути. Поставь на стол, и увидишь. Мир вспыхнет, как армянская бумага.
Хайди снова пытается примирить высокую фигуру Жоржа Гальвани, утончённого гея, ключевой фигуры в гей-сообществе, где-то между Ивом Сен-Лораном и Фабрисом Эмером, с этой женщиной смешанной красоты, которая, кажется, цепляется за свою прежнюю сладострастность, за свою животную чувственность, но потеряла обе ноги и угрызения совести… Невозможно. Эти двое должны были быть как огонь и вода, как Библия и Сад…
В конце трапезы хозяйка рассеянно взглянула на светящиеся красные окна.
– Прекрасный день, чтобы выйти… С точки зрения Сан-Солей…
Невозможно понять, что она имеет в виду. Боится ли она убийцы? Или, наоборот, чувствует себя под защитой огня? Стал ли Тони Туссен пугалом для этой уставшей буржуазной женщины? Планирует ли он убить Мирру Андерсон или Жоржа Гальвани? Зачем он вернулся на Гаити? Есть ли в его списке жертв на Эспаньоле?
– Мы проводим вас в ваши комнаты.
Произнося эти слова, мисс Андерсон словно лишается губ, а может быть, и всё её лицо теряет выражение, человечность. Она приобщается к миру скульптур, к застывшему миру окаменелостей, к памяти минералов.
Слуги. Лестница. Канделябры (да, электричество снова отключилось, а в генераторе закончилось топливо из-за пожара, который бушует повсюду). Мы следуем за течением. Внутри — маленький огонёк свечи, который улыбается вам. Снаружи — необъятное пламя плантаций, которое взрывается смехом.
То ли по наивности (что маловероятно), то ли по злому умыслу (что весьма вероятно), Мирра разместила Сегюра и Хайди в разных комнатах. Никто из них не прокомментировал это. Несмотря на силу чувств, пара всё же испытывает некоторый дискомфорт из-за разницы в возрасте – как-никак, почти двадцать пять лет…
Короче говоря, отдельные комнаты на первом этаже. Никаких проблем. Когда Хайди влюблена (на самом деле, это её первый раз), её голова так полна любви, что для сексуального желания не остаётся места. Мы склонны думать, что сердце и тело идут рука об руку. Совершенно неверно. У Хайди это почти одно из двух.
Оставшись одна в своей комнате, она напряжённо переживает. Ведь она находится в огромной бревенчатой ??хижине посреди мощного пожара. Когда она закрывает глаза, всё вокруг красное. Когда открывает, становится ещё хуже: сквозь москитную сетку видно, что потолок объят пламенем.
Она никак не могла заснуть. Через полчаса она решила пойти в Сегюр. Босиком, в шортах и ??футболке, обмазанная лимонной травой, словно курица в масле, она прошла по коридору и направилась к кабинету врача.
По пути она проходит мимо маленьких матовых окон, сквозь которые видны горящие поля сахарного тростника. Хайди останавливается перед одним из них. То, что она видит, не имеет названия: это оранжевые фигуры с рассыпчатыми контурами, словно огненная пыль, окружённые ореолом цвета манго.
Она никогда не была в Венеции, не говоря уже о Мурано, небольшом соседнем острове в лагуне, название которого всегда её пленяло, как и ремесло, которым там занимались: стеклоделие. Она всегда представляла себе, как эти мастера выдувают фигурки из раскаленного до тысячи градусов сахара в своих сабарканах, формируя себя под воздействием пузырьков воздуха. Скульпторы раскалённого свечения.
Сегодня вечером эти фигурки танцуют перед её глазами. Искажённые, изменённые жаром воздуха, волны света ниспадают каскадами, словно нити, превращая реальность в размытый мираж. Она присматривается: фигуры из дутого стекла разбегаются в пылающем тумане, извиваясь сквозь матовое стекло светового люка. Пламя, конечно, есть, но оно кажется декорацией, аккомпанементом. Настоящие призраки огня – эти люди и возвышающиеся над ними трости, хрупкие под пальцами ночи.
Когда она пробирается в комнату Сегюра, доктор тоже не спит. Иногда у неё складывается впечатление, что он вообще не спит.
Его голос сквозь москитную сетку:
- Приходить.
Она проскальзывает под муслин и оказывается в самых крепких, самых надёжных объятиях, которые только знает. Приятно чувствовать себя в такой защитной оболочке.
– Завтра всё закончится.
Хайди гадает, о чём он говорит: о пожаре или о расследовании? Она надеется, что и то, и другое, и, по непонятной причине, у неё возникает чувство, что эти два полюса — огонь и кровь — связаны. Когда один умирает, другой иссякает. Она засыпает с этой мыслью, одновременно смутной и лучезарной: всё исходит из одного источника…
Во время войны Сегюр часто видел подобные пейзажи. Деревни, сожжённые дизельным топливом и азотом, поля, изрешечённые противопехотными минами, леса, опустошённые кассетными бомбами… В целом, почва здесь чёрнее бурого угля, деревья обглоданы, трупы обуглены…
Возвращаясь в Порт-о-Пренс (мисс Андерсон, будучи столь любезной, одолжила им своего водителя), Сегюр вновь оказался в окружении этой траурной сцены. Хотя пожар бушевал всю ночь, уничтожая всё на своём пути и отгоняя смертоносных тварей, стебли сахарного тростника всё ещё стояли крепкие, отягощённые сахаром. Резчики уже вовсю трудились у их подножия.
Прежде чем отправиться в Сент-Мари-дез-Анс, они решили заехать в больницу адвентистов седьмого дня, чтобы справиться о здоровье Свифта. Они не хотели его видеть. Пока нет. Учитывая начинающуюся сепсис — по крайней мере, таков был диагноз Сегюра, — не было и речи о том, чтобы ещё больше тревожить его этими откровениями, которые пока лишь сеяли хаос и смятение.
Около девяти утра водитель высадил их перед больницей. Солнечное патио. Зелёные растения. Белые коридоры. На Карибах солнце светит каждое утро, верно отвечая на зов. Здесь свет теряет большую часть своей прелести. Это скорее тошнота, чем удивление.
Лечащий врач найден. Сегюр был прав. Анализы выявили сепсис. Входными воротами инфекции стал абсцесс вокруг раны брюшной полости. Инфекция прогрессировала очень быстро, бактерии распространялись по всему организму через кровоток. Ему пришлось перенести ещё одну операцию, чтобы удалить гной. С тех пор Свифту вводят антибиотики внутривенно. Он практически как пенициллиновая трубка. Одновременно ему делают гидратацию хлоридом натрия. Это займёт несколько дней, но парень выкарабкается.
Сегюр и Хайди отправились в церковь, расположенную менее чем в восьмистах метрах отсюда. Ничто не ново под солнцем. Грязь, нищета, хаос. Но здесь, помимо воли, самая крайняя нищета приобретает оттенок ликования, праздника, карнавала. Почему? Без особой причины. Сегюр уже наблюдал это явление в Африке: люди голодают, но много смеются. Здесь это ещё более очевидно, где кричащие краски и смех затмевают пронизывающую всё агонию. Похороны, да, но с фанфарами.
Сент-Мари-дез-Анс выдержан в местном стиле: красный, он обрамлён кирпичом вокруг колокольни, полностью покрытой жалюзи. Линия крыши покрыта ржавчиной, а ниже – балясины и витиеватые лестницы. Почти барокко, но это живое, кровавое барокко, не боящееся циклонов и муссонов.
Внутри все еще царило это спокойствие: во время своих лет в Африке Сегюр замечал его во всех церквях, на всех скамьях, у подножия всех алтарей, даже когда Христа изрешечивали пулями, а часовни были заполнены больными холерой.
В нефе мир Божий по-прежнему монохромен. Кирпичные своды, ярко-красные деревянные колонны, ряды красновато-коричневых сидений, позолоченные капители… Живопись гармонично сочетается с наивными святыми и улыбающимися ангелами в охристых и сепийных тонах. Солнцу достаточно добавить немного цвета, чтобы всё это оживило.
Конечно, вблизи всё обветшалое и потрескавшееся, но атмосфера и прохлада – бальзам для их душ. Они ещё не готовы читать «Отче наш», но после удушающей жары автомобиля церковь кажется прохладным оазисом. Сегюр спрашивает об отце Антуане. Его немедленно вызывают.
Сегюр до сих пор не осознал конфликта между чернокожими и мулатами на Гаити. Более того, он пока не обнаружил ни одного по-настоящему светлокожего человека смешанной расы. Но отец Антуан – настоящий человек. Обладая кремовым цветом лица, он обладает строением костей и тоном кожи, характерными для европеоидной расы, пусть и не совсем обычной. Его лицо длинное, узкое и дрожащее. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Из-за его изможденных черт лица кажется, будто он постился месяцами, а то и годами. Из глубины мучений, как говорится, «со дна шахты», его выражение лица бормочет уныние.
Самое поразительное — это его глаза: из-под острых бровей его большие тёмные глаза наблюдают за тобой и рассказывают историю. Какую историю? Тяжесть лет, смерти, грехов… Быть священником в Порт-о-Пренсе — значит черпать из источника надежды, чтобы смыть кровь каждого дня…
Знакомства. Никаких пустых разговоров. Сразу же имя: Санс-Солей. Необходимость узнать. Необходимость узнать правду. Антуан нежно улыбается им, но под его взглядом всё ещё таится страх.
– Ты прекрасно знаешь, что я ничего не могу сказать.
Сегюр ждал этого ответа. Он бы дал тот же ответ двум чудакам, пытавшимся вытянуть из него конфиденциальную медицинскую информацию. Его единственное оправдание: кратко обрисовать ситуацию. В конце концов, четыре трупа и один полицейский ходят по тонкому льду.
Антуан, услышав эту новость, бледнеет, становясь белее белого.
Хайди завершает выступление:
«Отец, мы не полицейские и не гаитяне. Но мы следим за этим делом уже четыре года. Мы знаем, что Сан-Солей здесь, в Порт-о-Пренсе. Он снова пришёл убивать. Мы должны остановить его, и только вы можете нам помочь. Нам нужно знать его историю. Тони Туссен попал в круговорот насилия, и мы не знаем, почему. Когда мы встретимся с ним лицом к лицу, у нас будет только одно оружие: слова. И именно вы должны их дать».
Сегюр не мог бы сказать лучше. Тайна исповеди, конечно, превыше всего, но не менее важен долг спасения жизней. А для священника ещё важнее спасти душу…
Антуан кладет руку им на плечо.
– Дети мои, преклоните колени.
Сегюр и Хайди следуют его примеру, стоя посреди прохода между аналоем. Антуан, в свою очередь, стоя лицом к ним, опускается на колени и склоняет голову.
– Дети мои, помолимся… Господь даст нам ответ.
За неимением лучшего, доктор и аргентинец начинают тихонько читать молитву «Отче наш», а священник, закрыв глаза, словно соединён со Всевышним. Закончив молитву, он замирает в таком положении, глядя на свою импровизированную паству.
Наконец он вскочил. Его лицо, всё ещё ошеломлённое, приобрело лёгкую уверенность.
«Господь благословил меня. Когда Сан-Солей попал в больницу в 1977 году, я много раз слышал его исповедь. Потом я принял его здесь, в Сент-Мари-дез-Анс. Мы много говорили. Он рассказал мне всё. Никто не знает его историю лучше меня…»
– Тони был собакой.
Хорошее начало. Сегюр и Хайди сидят в доме священника. Четыре жёлтые стены. Треснувший кухонный стол из пластика, несколько стульев, аналои. «Немного воды?» Немного воды.
И мы внимательно слушаем.
– Поначалу у Санс-Солейла не было официального имени. Фамилию ему дали позже, в возрасте двух-трёх лет. Мирра Андерсон хочет, чтобы у каждого работника на её плантации были документы. Будь её воля, у каждого был бы просто номер…
– Родители?
Его мать, кажется, умерла при родах. Тогда он не знал своего отца. Тони рос как сорняк. Он работал в поле, но был слишком мал. От него не было никакой пользы. Он едва мог нормально есть. Часто ему приходилось рыться в мусоре. Всё детство Тони жил с постоянным чувством голода. Никто о нём не заботился. На самом деле, его просто ненавидели.
«Почему?» — вмешивается Хайди.
– Лучше всего, – спокойно сказал он (но глаза его выдавали непрестанное волнение, смятение ума), – дать мне высказаться.
- Прошу прощения.
Священник снова вздыхает.
«Они ненавидят его, потому что он мулат. Он – клешня. Один из его родителей – белый, или, что ещё вероятнее, метис. Чёрные на плантации инстинктивно ненавидят эту бледную кровь. Но мало-помалу мальчик более или менее находит своё место. Его учат рубить сахарный тростник. В семь лет он уже работает в поле вместе с остальными. Мачете становится его жизнью, его единственным горизонтом. В десять он всё ещё не умеет читать и писать, но здесь никто не умеет. У Тони есть одна особенность: он исключительно красив. Когда он взрослеет, в его чертах лица проявляется непривычная на плантациях гармония. Его всё ещё ненавидят, ему завидуют. Его смешанная красота делает его одновременно объектом желания и отвращения. Мужчины бьют его, женщины играют с ним. Он становится талисманом. Мужчины создают ему репутацию неженки. Они называют его педиком, макуме». Они толкают его, они ставят ему подножки, они пытаются уничтожить эту красоту, которая их раздражает… Может быть, они его еще и насилуют… Тони не помнил.
«Все эти годы он жил в страхе получить травму — если он станет хромым или инвалидом, никто ему не поможет, и он не выживет. Он стал выше. Он был худощавым, но мускулистым. Он научился уклоняться от ударов, а вскоре и отвечать на них. Однажды, примерно в 12 лет, ему сломал челюсть бригадир за кражу на кухне. Мужчину нашли на плантациях сахарного тростника с мачете поперек горла. Тони был собакой, да, но бешеной. Он был жестоким, безжалостным. Препятствия, которые ему пришлось преодолеть, закалили его. У него не было прошлого, настоящего и, конечно же, будущего. Как он мог выбраться из этого? Он слышал о тонтон-макутах, которые вербовали кого угодно. Тони вступил в VSN». То, что он видит, — это люди, которые ничем не лучше его, даже меньше (у них нет ни его красоты, ни его ума), но которые командуют вокруг себя. Неграмотные мужчины, которые грабят, воруют, насилуют и обладают абсолютной властью в стране, находящейся в руинах.
В 14 лет он научился маршировать, обращаться с оружием и пытать. У него к этому был талант. Очень быстро он стал грозным макутом, даже среди ополченцев. Он носил фетровую шляпу, тёмные очки и мачете на поясе. Он также обзавёлся пистолетом-пулемётом. Сначала его называли Сен-Солей, потому что он родился и вырос в Кап-Аитьене. Потом его стали называть Сан-Солей (Без Солей). Это имя ему очень подходило. Тони убивал, грабил и пытал, не дрогнув. Он делал своё дело, вот и всё. Без угрызений совести.
В 15 или 16 лет его репутация уже сложилась. Поговаривали о том, чтобы дать ему под командование группу. Он собирался продвигаться по службе. Именно тогда Мирра Андерсон, босс «Сен-Солей», связалась с лидером макутов – ей нужна была команда для расследования. За неё платили хорошие деньги. «Сан-Солей» был завербован.
Цель — установить личность Папы Канди, убийцы, который убил около десяти женщин в Сен-Солей в 1976 году. VSN (Волонтеры национальной безопасности) ничего не могут найти. Они привыкли арестовывать невиновных, а не виновных. Тони же, напротив, увлечён этим делом. Он хочет разоблачить убийцу и преподнести его голову на блюде Мирре Андерсон. Влюблён ли он в неё? Просто хочет ей угодить? Или его возмущают убийства Папы Канди? Я часто говорил с ним об этом, и так и не прояснилось. Сан-Солей — это смесь трусости и храбрости, ненависти и покорности. Он предан буржуазии, но в то же время ненавидит её. Тони проводит год, бродя по этой земле, наблюдая за виллой Гальвани, наблюдая за импровизированными хижинами, где спят сборщики сахарного тростника, допрашивая их… Он родился на плантациях сахарного тростника. Он провёл… Его детство прошло там». Он не боится гулять там один, днем ??и ночью… И наконец он узнаёт, кто такой Папа Канди.
– Кто это был?
Вопрос вылетел из головы Сегюра. Он тут же пожалел об этом. Если этому откровению суждено прийти, оно придёт в своё время.
Но Хайди повторяет громче:
– Да, кто это был? Санс-Солейл тебе сказал?
Антуан кивает головой, наполовину раздраженный, наполовину обескураженный.
– Это был Жорж Гальвани.
- ЧТО?
Сегюр и Хайди сталкиваются с этой новой правдой лицом к лицу. Прямое столкновение. Всё взаимосвязано. Эта история — не что иное, как замкнутый круг. Замкнутый круг.
Священник озвучивает собственные размышления:
Санс Солейль любит шпионить за Гальвани, независимо от того, обедают ли они вместе, спорят или возвращаются в свои квартиры. Он, дикарь, неграмотный мальчишка, не может не интересоваться жизнью этих утонченных буржуа, чей мир ему совершенно чужд. Можно подумать, что его интересует прежде всего Мирра, которая постоянно ходит голышом, но нет, на самом деле он расследует Гальвани. Этот человек ненормальный. Да, его преследует жена, но ему всё равно; он борется со своими собственными демонами. С какими демонами? Гальвани ненавидит женщин. Ходят слухи о его детстве. Говорят, его изнасиловала служанка, и с тех пор он импотент. Другие же слухи говорят об обратном: он насилует своих рабынь на плантациях, переодевшись надсмотрщиком и разъезжая на чёрном коне…
«Санс Солей хочет докопаться до сути. Он следует за Гальвани днём и ночью. Наконец, он находит его уходящим в темноту. Не верхом, не на машине, а пешком, в простой чёрной пижаме, делающей его невидимым. Он видит, как тот разговаривает с работницами и исчезает с ними в полях, кишащих ядовитыми тварями. Никто на его земле не посмеет отказать ему ни в чём… Тони ни разу не застал Гальвани с поличным, но без труда находит связанные тела. У Жоржа есть своего рода личное кладбище среди сахарного тростника. Там он убивает каждую свою жертву, всегда следуя одному и тому же ритуалу: связывание рваной одеждой, тканевый намордник, удары мачете по спине, затем изнасилование, посмертное, техникой «пез-пез»…»
В июне 1977 года прибыла новая сафра. Снова пламя. Появилась ещё дюжина обугленных трупов… Мирра Андерсон отхлестала своих тонтон-макутов. Она обозвала их всеми возможными именами. Она хотела узнать, кто такой Папа Канди! Сан-Солей промолчал. У него был другой план.
Часто по ночам он сам идёт по следам убийцы, чувствует ласку листьев на своём лице, сидит рядом с разлагающимися телами. Он изнутри переживает безумие Папы Канди. Он понимает Гальвани, его мотивы, его ненависть к женщинам… Жена постоянно оскорбляет его, спит со всем, что движется. Она называет его импотентом, провоцирует его, голая, истеричная, каждую ночь… Санс Солейль знает всё это, потому что целый год шпионил за ними. Поэтому он понимает, почему и как этот человек вымещает свою ненависть на работницах. Он заставляет их молчать и обездвиживает, держит их на животах, чтобы они не видели, как он их убивает. Зачем он использует этот приём «пезэ-пезэ»? У Санс Солейля нет ответа, но он отождествляет себя с Гальвани. Он остаётся грубияном, бандитом». Он видит в этом возможность сбежать от обстоятельств и заработать много денег. Он решает шантажировать Жоржа Гальвани.
«Однажды ночью, когда сахарный завод был в самом разгаре, работа шла день и ночь (всё поместье жило под влиянием сахара…), Тони проскользнул в комнату Гальвани. Хозяин был ошеломлён, но макут был ещё больше. Он никогда не видел босса так близко. Оказавшись лицом к лицу с ним, он заметил их сходство. Эти двое были практически двойниками. Он сразу понял, что это сын Гальвани. Босс – босс в бизнесе, как говорят по-креольски – не всегда убивал своих работниц. Вероятно, он и насиловал их в своё время, уже применяя технику «пез-пез», чтобы предотвратить беременность. Однажды метод, должно быть, дал сбой. Сперма, должно быть, вытекла, просочилась в жертву. Эта утечка, эти случайные капли – вот что такое Тони. Он не был желанным ребёнком, даже не нежеланным, он был ошибкой…»
В тот момент Санс Солейль увидел лишь одно: он нашёл отца. Отсутствие происхождения было его раной, причиной его насилия, жестокости, двуличия. Внезапно он превратился в ребёнка, безумно влюблённого в отца. Он забыл о своём плане шантажа. Он рухнул в слезах к ногам отца. Гальвани же отреагировал иначе. Он не был ни ужаснут, ни равнодушен. Это жуткое сходство пробудило в нём непреодолимое желание. Он влюбился в своё собственное отражение. Он, никогда не признававшийся себе в гомосексуализме, он, вопреки слухам, никогда не прикасавшийся к мужчине, шагнул в зеркало. Заниматься любовью с другим мужчиной? Исключено. Но заниматься любовью с самим собой? Да, с радостью! В ту ночь Гальвани изнасиловал Санс Солейля. Мальчик был в оцепенении. Он не понимал, что с ним происходит». Возможно, он ошибочно принимает это изнасилование за проявление нежности. В этот момент Санс-Солейль — девственник. Он не знает, любит ли он женщин или мужчин.
«Таким образом, одно существо освобождается, а другое оказывается в заточении. Гальвани становится тем, кем он был всегда: гомосексуалистом. Он больше не испытывает желания убивать женщин; он освобождается от своей ненависти. Теперь он хочет обладать мужчинами, вот и всё. Тони же становится рабом своего отца. Их роман длится несколько месяцев, до конца 1977 года. Затем Гальвани устаёт от своей любовницы-зеркала и начинает уводить других из своего поместья, в частности, одного из рабочих плантации, Гаспара Мвамбу».
Самосуд произошёл в Порт-о-Пренсе. Тони приняли в больницу адвентистов седьмого дня и оказали ему помощь. Молодой человек попросил исповедаться. Меня вызвали, и я подошёл к его постели. Его исповедь ужаснула меня, и я горячо молился о спасении его души. Я решил помочь ему, освободить его от грехов, взять на себя обязанности врача из больницы и обеспечить ему регулярный уход, используя мёд для заживления ожогов. К счастью, его лицо не пострадало. Кожа молодого человека была необыкновенной. Через несколько месяцев у него почти не осталось следов. Заодно я научил его читать и писать. Он был одарённым. За год он проглотил всю библиотеку нашего капелланства. Тони был неоднозначным мальчиком. Жестокий, свирепый, жестокий, он также обладал мощным интеллектом и был способен на многое. Но он никогда не сможет вести, скажем так, нормальную жизнь. Он убивал, он… Его грабили, его пытали». Его изнасиловали, он стал гомосексуалистом, он избежал пыток ошейником…
Тони находит тонтон-макутов, которые пытались его убить. Он допрашивает их, прежде чем устранить. Он понимает, что это его собственный отец приказал казнить его. Ещё один шок. Не знаю почему, но он щадит руководителя карательной экспедиции, человека по имени Финьоле… Возможно, он прощает его во имя христианского милосердия. Возможно, он измучен убийствами. Возможно, его мысли уже в другом месте. Он хочет отправиться в Париж, чтобы отомстить или просто найти своего любимого отца, которого теперь тоже ненавидят… Тони убеждён, что ему придётся заплатить за свои грехи, и особенно за СВОЙ грех. Он убеждён, что его проступок обернётся бичом, божьей карой. Наказанием, которое постигнет и его отца. Хочет ли он защитить его? Иногда мне казалось, что он хочет спасти его молитвой, запереть его вместе с собой в церкви и молить Бога о прощении. Иногда мне казалось, что он хочет убить его.
Санс Солей до сих пор живёт в Сент-Мари-дез-Анс. Теперь он интересуется вуду, хотя католический пыл всегда удерживал его от анимизма. Внезапно его очаровали продукты, используемые хунганами, жрецами вуду, и мамбо, жрицами того же ордена. Сколько раз я видел, как он разделывает рыбу, пускает кровь петухам, измельчает порошок или готовит отвары? Я понял это слишком поздно, но он уже вынашивал план мести. Он решил отправиться в Париж, найти отца и убить своих любовников. Я не ожидал этого. Я помог ему финансировать его план. В конце 78-го я сопровождал его в аэропорт. Если бы я только знал, если бы я только знал…
Антуан падает на колени на аналое, складывает руки, прижимает лоб к костяшкам пальцев и бормочет неразборчивые слова.
Ни Сегюр, ни Хайди не двинулись с места, совершенно ошеломлённые. Теперь они знали историю Тони Туссена, но чтобы переварить её, потребуются дни, недели. Возможно, годы. У них не было времени. Им нужно было действовать немедленно.
Сегюр без всякой церемонности хватает священника за шиворот и поднимает его на ноги. Он силой усаживает его на стул и прижимает плечи к спинке.
Глядя ей прямо в глаза, он спросил:
– Ты видел Тони в последнее время?
Священник продолжает петь, губы его дрожат, глаза остекленели. Сегюр снова трясёт его.
– Вы видели его снова, да или нет?
- Да.
- Когда?
– Это… несколько дней назад.
– Что он тебе сказал?
– Что он вернулся, чтобы закончить свою работу.
– О какой работе он говорил?
– Он этого не сказал, но я понял его намерение.
– Вам повезло. Расскажите нам об этом.
– Повторяю! Он поклялся убить любовниц своего отца. Всех его соперников.
Сегюр отшатнулся, затаив дыхание. Мягко говоря: грудная клетка сдавлена ??настолько, что он слышит треск рёбер. Быть врачом — тяжёлая работа, но быть следователем тоже неплохо…
«А Гальвани?» — успевает спросить он.
– Он его тоже убьёт. Другого выхода нет.
В полдень Сегюр и Хайди садятся в такси. Водитель соглашается на фиксированную цену. Поистине исключительная поездка. Кап-Аитьен находится примерно в двухстах километрах к северу от Порт-о-Пренса, и дорога туда всё равно занимает семь часов. В чём причина? Дороги здесь — просто тропинки, или даже почти тропинки.
Именно Сегюр, покинув Сент-Мари-дез-Анс, решил направиться прямиком в Сен-Солей, где находился Жорж Гальвани. Хотел ли он защитить его? Разговорить? Ждать рядом с ним в Сан-Солей? Всего понемногу, но это не очень-то отражалось в его сознании.
Хайди, в свою очередь, следует за ним с какой-то сосредоточенной паникой. Она хочет знать, что будет дальше, самый конец. Она хочет спасти, да, ужасного помещика, которого она хорошо знала, но совсем в другом свете. Жоржа Гальвани, самого стильного из всех стильных геев. Высокого, элегантного мужчину, чьё отражение многократно умножалось в зеркалах «Мета-бара». Человека, который так часто помогал ей, когда она была без гроша.
Она особенно хочет снова увидеть Тони Туссена. Красавчика Тони. Милашку с улицы Сент-Анн. Гордость Капитанирии…
Несмотря на всё, что она только что узнала, несмотря на свою уверенность в том, что Тони — Убийца Мачете, истребитель умирающих, она его не боится. Этот кровожадный монстр с яростным клинком — всего лишь миф. Она знает этого жизнерадостного, женоподобного мужчину смешанной расы. Она не может представить его с мачете в руке и ядами вуду в кармане.
«Антуан ошибается, — перекрикивал шум мотора Сегюр. — Он ошибается, потому что Сан-Солей действует не из ревности!»
О боже. Теперь у Сегюра своя версия истории. Он подражает Свифту с его пространными баснями. Давайте послушаем его, это поможет скоротать время.
Антуан забыл важный факт: СПИД. Тони не убивал всех любовников своего отца. Он лишь устранял больных.
- За что?
Потому что он думает, что ожидаемое божественное наказание, чума, вызванная их кровосмесительной связью, — это вирус. Я тоже ошибался. Тони не ВИЧ-инфицирован. Но он думает, что Гальвани ВИЧ-инфицирован, и что он заразил некоторых своих любовников. Несчастные души, избранные Богом для проявления его гнева. Да, я уверен, что в представлении Тони СПИД — это месть Господня. Он хочет стереть эту метку. Он хочет стереть следы их греха с лица Земли.
Трясясь, как картофелина, Хайди вцепилась в спинку переднего пассажирского сиденья. Водитель старается изо всех сил, но его развалюха ведёт себя как упрямый мул. Двигатель еле держится, вот-вот развалится, кузов грозит отвалиться, а сиденья скрипят на каждой кочке, словно скорбящие на корсиканских похоронах.
Несмотря на всё это, Хайди реагирует на гипотезы Сегюра. У неё тоже есть своё мнение на этот счёт. Вместе, во время семичасовой поездки на север, они воссоздают остальную часть истории – историю Тони Туссена в Париже, которую отец Антуан не знает.
Травмированный неестественными отношениями с отцом, молодой человек приезжает во Францию ??с самыми худшими намерениями – или, возможно, наоборот, он просто хочет помириться с Гальвани. Всё идёт плохо. Бизнесмен отвергает его. Тони возвращается к своему любимому состоянию: ненависти, гневу, ярости. Если всё так, он уничтожит любовниц отца…
В то время Тони, на первый взгляд, был самым обаятельным и очаровательным геем на улице Сент-Анн. За несколько месяцев он прославился в обществе. Надо сказать, что изяществом и красотой, несмотря на едва заметные шрамы на шее, он затмевал всех своих соперников.
Он познакомился с Вернером Кантубом и Мишелем Франком и вместе с ними основал компанию La Capitainerie. В то же время он устроился на секретную должность у судебного пристава на бульваре Осман. Самое удивительное, что всего два года назад Сан-Солей размахивал мачете в одной из беднейших стран мира.
Затем происходит нечто неожиданное: он встречает Федерико и влюбляется в него. Чувство взаимно. Между ними завязывается страстный, но тайный роман, поскольку у Федерико уже есть тайный возлюбленный: Вернер Кантубе, жестокий, садист и патологически ревнивый.
Но в начале 1982 года Федерико заболел. Последовали месяцы лечения и тайных визитов, поскольку Федерико всё ещё боялся Вернера, а Тони, чтобы защитить свою деятельность в Капитанстве, не хотел, чтобы кто-то заподозрил его в заражении.
Последующие месяцы были ужасными. Тони, хотя и старался держаться молодцом, но был опустошен. Весной 82-го, уже на смертном одре, чилиец признался ему: он был любовником Жоржа Гальвани. Тони был ошеломлён. Внезапно вся его ненависть и жажда мести вспыхнули с новой силой. Он анализировал ситуацию, словно в бреду. Он утверждал, во-первых, что Гальвани заразил Федерико, а во-вторых, что у болезни есть скрытый смысл. Инфекция была не просто патологией: это было явное проявление Божьего гнева.
Июнь 1982 года. Тони решает убить Федерико. Он должен уничтожить своего возлюбленного, а ещё больше — болезнь внутри него. Он достаёт снаряжение, которое заготовил для отца: мачете, яд фуфру, кусок шины.
Когда тело расчленено, когда рот обожжён, Тони остаётся там же, в ночь на 20 июня 1982 года, заворожённый измождённым телом своей возлюбленной. В знак любви, или жертвоприношения, он всю ночь мастурбирует над останками и покрывает мёртвую плоть семенем.
После убийства у Тони появляется новая идея. Возможно, другие любовники Гальвани заражены. Возможно, грех отца и сына распространился и на других… Он обнаруживает, что Патрис Котеле, ещё один партнёр Гальвани, тоже болен. Он отправляется в Сент-Луис и совершает ещё одно жертвоприношение. Фуфру, мачете, затем, пока жертва ещё шевелится, жаровня во рту, с горящей резиной…
Это второй акт его шествия.
Проходят годы. Он узнаёт, что Кароко и его отец были любовниками. Именно этот рекламный агент открыл гаитянину двери в гей-мир, познакомил его с радостями клубов и тусовок, пригласил на самые престижные вечеринки. Но Кароко болен. Ходят слухи, что он был нулевым пациентом, тем, кто принёс СПИД в Париж. Тони презрительно усмехается: он знает, кто наслал гнев Божий на столицу. Это был его собственный отец! Но он должен пожертвовать Кароко, в этом нет никаких сомнений. Он отправляется в Танжер. Он внедряется, меняет имя и устраивается на работу в компанию по прокату внедорожников. Он совершает нападение в январе 1986 года, предварительно опоив наркотиками молодую девушку, которая живёт с ним, саму Хайди…
Действие третье.
Проблема в том, что полиция идёт по его следу. В частности, один полицейский, с которым он однажды пересекся в баре «Мета-Бар», а затем в «Кароко», – Патрик Свифт, очаровательный денди, который, как и он сам, обманывает всех своей элегантностью. На самом деле, охотник, который никогда не сдастся. Его гей-инстинкт подсказывает ему, что этот парень, несмотря на своё обаяние, не задумается его прикончить.
Тони удаётся сбежать от него. Он пересекает Сахару и достигает Агадеса. Там он исчезает. На самом деле он возвращается в Париж незамеченным. Несколько месяцев он ждёт. У него есть список любовников Гальвани. Он ждёт, когда болезнь снова проявится у одного из них. В мае 1986 года он узнаёт, что Гаспар Мвамба, бывший бригадир в Сен-Солей и любовник Жоржа, ВИЧ-инфицирован. Гаитянин вызвался помочь исследовательской группе, расследующей происхождение СПИДа. При мысли об убийстве обезьян-носителей вируса Человек с мачете приходит в восторг.
Он отправляется в путь. Он становится невидимым. Он добирается до лагеря Грея. Он связывается с Мвамбой — они знакомы ещё по Сен-Солей. Под каким-то предлогом он заманивает его к пещере. Там он разыгрывает свою любимую сцену. Фуфру. Мачете. Шина. Вокруг него — обезьяны. В воздухе, повсюду под пологом леса — вирус… Да, Тони, должно быть, глубоко наслаждался обстоятельствами этого убийства…
Действие четвертое.
Кого осталось убить?
Сам Жорж Гальвани. Он расправился с тем полицейским, который не оставил его в покое: ??Быстро, зарезал и бросил умирать в грязи. Теперь он собирается нанести новый удар…
Но Сегюр и Хайди будут там. Они безоружны. У них нет опыта насилия – у доктора, вероятно, чуть больше, чем у девушки. Посмотрим. К тому же, мы скоро всё увидим, ведь уже сгущается ночь, а Кап-Аитьен всего в нескольких километрах отсюда. За все эти часы разговора Хайди открыла для себя настоящий Гаити: гористый и лесной край, заповедную дикую природу, то есть забытую, в её безмятежной необъятности.
Хватит уже дивиться. После всех этих нетронутых просторов появляется сахарный тростник, его гигантские стебли снова поднимаются, его необъятность застывает на месте… Инстинктивно Хайди чувствует, что вот наконец-то плантации Сен-Солей. Километры густой растительности, буйной листвы. Тростник здесь, готовый сгореть…
Резчики идут по рельсам с мачете в руках. Пожар неизбежен. Без сомнения, этим вечером, этой ночью пламя поднимется, ржавея на небе и поглощая ночь. Хайди уже почти чувствует запах гари. Глубоко внутри, со вчерашнего дня, этот запах не покидал её. Это запах Сан-Солей — его истории, его несчастий, его насилия…
Ворота. Вооружённые люди. Гораздо больше, чем у Мирры Андерсон, вооружённые новенькими пистолетами-пулеметами. Войти невозможно. Хайди и Сегюр отдают паспорта и умоляют охранников сообщить об этом их начальнику – b?s nan travay… Некоторые исчезают, другие остаются. Вокруг них темнеет трава, пока не становится чёрной, сгущается свинцовый туман. Страх витает повсюду. Двое спутников остаются в такси. О том, чтобы бросить машину, речи быть не может; возможно, придётся уехать тем же путём, которым пришли.
Приспешники вернулись. Мы их примем. Ворота ведут на королевскую подъездную дорожку, обрамленную гигантскими деревьями, чьи кроны сходятся в арку, как в колониальных особняках на юге США. В конце пути видна великолепная вилла, рядом с которой дом Мирры Андерсон выглядит как охотничий домик.
Мы приближаемся ближе. Это крепкий, старинный на вид дом с охристой гофрированной железной крышей и винно-красными стенами, обрамлёнными ещё более тёмными балками. Вокруг тянется веранда с колоннами и ажурными ламбрекенами – видимо, здесь её называют «варангом». Окна первого этажа обрамлены коричневыми лентами, а окна второго этажа, обрамлённые бледно-зелёными ставнями, закрыты лёгкими полускошенными жалюзи. Перед фасадом, окаймлённым цветущими кустами, раскинулся обширный газон с очень нежной травой, изредка прерываемый высокими деревьями, чьи тени, ещё больше растягиваясь, становятся всё шире с каждой секундой. Наступила ночь, и это здание, кажется, прекрасно подходит для её встречи.
Наконец такси останавливается. Хайди, заворожённая хижиной, нащупывает дверную ручку. Вооружённые люди всё ещё там, патрулируя под открытым крыльцом. Без сомнения, всё готово к пятому акту, как в трагедии. Тому, где всё решено, но где люди тоже гибнут направо и налево.
- Что ты хочешь?
Жорж Гальвани стоял в глубине комнаты, за небольшим столом. Сегюр забыл, какой он высокий и худой. На нём был тёмный костюм из тонкого шёлка, точно такой же, как те, что он носил в Париже. Он слегка наклонился вперёд, так что его пальцы коснулись сцены.
Убранство уникально: всё в коричневых, охристых и золотых тонах. Паркетные полы, широкие доски из экзотического дерева, мягко поблескивают; стены сияют, словно пламя в камине; свечи, расставленные тут и там, мерцают золотистыми оттенками…
В этих янтарных сумерках лицо Гальвани скрыто от глаз. Кажется, будто у него нет головы или, возможно, она сделана из тёмного дерева, как у Маленькой танцовщицы Дега.
«Чего ты хочешь?» — повторяет он голосом, который больно слышать.
Мужчина выглядит совершенно измученным. У него нет ни слов, ни дыхания. Сердце, должно быть, колотится под курткой, как гоночный автомобиль, да и руки, ну, тоже не очень-то твёрдые…
Сегюр делает шаг вперед.
– Мы хотим, чтобы эта история закончилась, Жорж.
Немного высокопарно, но ситуация к этому располагает: в этой большой комнате открытой планировки Гальвани стоит за своим столом, словно свидетель на скамье подсудимых.
«Какую историю?» — воскликнул он. «Зачем вы сюда проделали?»
– Мы здесь ради Санс-Солейла. Мы знаем, что он на Гаити. Ради вас.
Жорж Гальвани падает в кресло, прижав руку к опущенному лбу.
- Господин…
Сегюр берёт стул, приносит его Гальвани и жестом приглашает Хайди сесть. Он берёт другой стул и ставит его рядом с собой, образуя полукруг лицом к мужчине смешанной расы.
Не поднимая головы, все еще прикрывая лицо рукой, Гальвани шепчет:
Сегюр в нескольких словах пересказывает ему суть истории. Конечно, есть ещё пробелы, но такие слова, как «Папа Канди», «инцест» или «божья кара», производят впечатление, не говоря уже об именах Мвамбы, Кароко, Котёлё, Федерико…
Гальвани почти инстинктивно встал. Он чувствовал себя обвиняемым на суде как никогда прежде. Сжав кулаки, он внезапно взял себя в руки.
«Ну и что?» — похвастался он. «Это не ответ на мой вопрос: чего вы хотите?»
Сегюр с трудом верит, что видит перед собой отставного киллера. Папу Канди собственной персоной… Но с тех пор произошло столько всего. Точнее, столько убийств…
– Мы упускаем парижскую часть истории. Когда вы приехали во Францию, когда вас нашёл Сан-Солей…
Гаитянин не отвечает. Голова опущена, он выглядит так, будто молится.
– Он приходил ко мне, да…
- Когда ?
– Не знаю… Начало 81-го…
– Чего он хотел?
– Я не понял… Я был ошеломлен… Я думал, он умер…
– Но чего он хотел?
– Не знаю. Любить меня, заставить меня раскаяться, убить меня… Не знаю… Ещё денег хотел… Всё это было… непонятно…
- Что ты сделал?
– Я выиграл себе немного времени… Я попросил у него отсрочки, чтобы… все обдумать…
– В реальности?
– На самом деле, я связался с ребятами, чтобы устранить его.
Он выгибает спину, словно его охватил внезапный приступ боли, а затем приходит в себя:
– Я не хотел его убивать! Мертвецов не убивают. Я хотел… изуродовать его.
Закрыв лицо руками, Гальвани начинает хныкать:
«Я не мог выносить наше сходство. Оно освободило меня, да, но я… Теперь его нужно было стереть. Мысль о сыне невыносима! Моя кровь должна умереть вместе со мной!»
– Кого вы звали на эту работу?
– Ребята из Ки-Ларго, компания…
– Я знаю. Некоторые имена.
– Но… Я уже не помню… Да, был кто-то по имени Белая Грива…
Всё взаимосвязано. Крин-Бланк, головорез Кароко, контролёр торговли детьми в Танжере, насильник Федерико, был тем, кто сломал лицевые кости Санс-Солейлу.
- После?
Ребята из Ки-Ларго заверили меня, что работа выполнена. Я больше ничего знать не хотел. Для меня Санс-Солейл был мёртв. Дело закрыто.
Еще одна идея, еще один прорыв:
– Вы знали ребят из управления капитана порта?
– Их все знали.
– Вы не узнали среди них Тони?
- Нет.
Белой Гриве и его банде пришлось изрядно попотеть, чтобы окончательно изуродовать Тони. Но, оправившись и исцелившись, он обрёл новую, иную красоту. К тому же, Сегюр тоже никогда не замечал никакого сходства между ними.
В этот момент у доктора закружилась голова. Картинка: Гальвани, бывший убийца на плантации сахарного тростника, насильник его сына, дважды отдавший приказ о его казни, беззаботно танцевал на танцполе бара «Мета-Бар». Рядом с ним Марсель Кароко, сам организатор банды по торговле детьми в Танжере. Все покачивались под песню «You Can Do It» группы Al Hudson & The Partners, возможно, даже плечом к плечу с Крен-Бланком, который курировал эту самую торговлю и забил Санс-Солей до смерти… Диско смягчает манеры…
– Когда Федерико убили, что вы подумали?
– Но… ничего.
– А вы не уловили связь с Sans Soleil?
– Как я мог это сделать?
– А что было, когда пришла очередь Патриса Котеле?
– Я был в ужасе, как и все остальные. Этот убийца, который, казалось, выбирал своей целью геев, больных раком…
– Все еще нет связи с Sans Soleil?
- Нет.
– Федерико и Котелё были вашими любовниками.
– Как и многие другие в Париже
– А когда вы узнали о смерти Кароко?
Гальвани отвечает не сразу. Всё его тело дрожит. Иногда его охватывают настоящие судороги. Он выглядит так, будто танцует демонический рок-н-ролл, как Литтл Ричард.
– Вот тогда я и начал… Ну, эти трое… Я имел с ними дело… Они были больны… Я подумал, а не умер ли Санс-Солейл на самом деле. А ещё была эта история с мачете… Мачете – это моя страна…
Сегюр дает ему несколько секунд передышки, а затем:
– Вы знаете, что Гаспар Мвамба тоже был убит?
Был ли Мвамба болен?
– ВИЧ-положительный.
Мужчина смешанной расы качает головой. То, что он понял, до него не доходит.
Сегюр ему немного помогает:
– Сан-Солей убивает ваших заражённых любовников, потому что считает, что эта болезнь выражает вашу и его вину. В своём воображении он должен стереть следы собственного изнасилования, инцеста, физическим проявлением которого является СПИД…
– Ты заблуждаешься.
– Неважно, кто заблуждается, последствия этого безумия вполне реальны.
– Санс Солей написал мне. Он назначил мне встречу. Вот.
- Когда ?
- Я не знаю.
– Ты собираешься его увидеть?
– Никогда в жизни.
– Он выследил твою череду любовников. Осталась только ты.
– Но у меня нет СПИДа!
– В его глазах ты – СПИД.
- Я…
По комнате раздался ужасный треск. Все взгляды обратились к разбитому окну и разбросанным по полу обломкам ставней.
Санс-Солей стоит перед ними, с обнаженным торсом и мачете в руке.
Хайди почти кричит, но не кричит. Чтобы кричать, нужен голос. Чтобы иметь голос, нужно быть живым. Хайди умерла от шока. И вот он, во плоти и в ужасе. Без солнца, Убийца с Мачете. Сын сахарного тростника. Очиститель умирающих.
Всё замирает. За секунду можно увидеть так много. Санс-Солейл носит только белые холщовые штаны, похожие на те, что носят косари в поле, – лоскуток ткани, стянутый простой верёвочкой. Как будто мы вернулись во времена королевских рабов – и в каком-то смысле это почти так.
В медном свете мужчина напоминает золотую скульптуру: его мускулы отточены, отражения плавные и гладкие. Его лицо остаётся непревзойдённым по красоте. Единственный изъян — глаза. Затуманенные, лихорадочно блестящие, они словно не видят ничего, а может быть, и истины, далеко превосходящей всё окружающее.
Через мгновение Хайди понимает, что её отбросило в угол комнаты, подальше от Тони и Гальвани, стоящих друг напротив друга. На самом деле, именно Сегюр инстинктивно схватил её за руки, чтобы оттащить от места столкновения.
Гальвани словно парализован. На него дунешь, и он падает на спину, негнущийся, как доска. Тони же, напротив, всё время ёрзает, топает ногами, как боксёр. Он дышит сквозь зубы, его рот складывается в маленькую пульсирующую букву «о». Хайди видит, как его щёки раздуваются и впадают очень быстро, словно от ожога.
Именно из-за собственной вины Санс-Солейль погибает. Ему предстоит Страшный суд, конечная цель его поисков… Господи, прости нам наши грехи!
Он поднимает руку, кричит и бросается на противника.
Гальвани, в свою очередь, открыл ящик и выхватил огромный на вид чёрный пистолет. Его рука была отрублена начисто. Конечность, кисть, пистолет – всё скользнуло по чёрному паркетному полу. Не дав ему даже вскрикнуть, мачете обрушилось на сгиб его шеи, вызвав фонтан крови. Санс-Солейль попытался сделать это один раз, другой, третий, прежде чем голова наконец не выдержала и покатилась по полу. Гальвани, всё ещё стоявший без руки и головы, с обеими ранами, бурлящими кровью, дернулся на месте – нервы дрожали.
Тони Туссен готовился атаковать с другого ракурса, когда раздался голос:
- ОСТАНАВИТЕСЬ!
Сегюр покинул свой пост и схватил пистолет.
– СТОП! – снова повторяет он, направляя пистолет на безумного убийцу.
Хайди впервые видит своего мужчину с оружием в руках, и, честно говоря, ему это идёт. Конечно, он не в первый раз берёт в руки такое оружие.
Санс Солейл поворачивается к нему лицом. Он улыбается. Эта улыбка – последняя нить, связывающая противников. Сегюр не колеблясь выстрелит. Не из жестокости или мести, а просто чтобы остаться целым и невредимым. Выстрел опережает его понимание происходящего. Сегюр выстрелил, да, но лишь потому, что Санс Солейл поднял руки, делая вид, что снова опускает клинок. На самом деле он взмахнул оружием и перепрыгнул через Сегюра, чтобы дотянуться до оконной рамы.
Мяч теряется где-то в комнате. Тело Гальвани наконец падает. Тони исчезает. Сегюр встаёт на ноги. Хайди всё ещё не кричит.
«Не двигайтесь отсюда!» — приказал доктор, прежде чем сам выпрыгнуть из окна.
Это хороший вопрос: куда ещё ей было идти? В конце концов, пребывание рядом с ещё тёплыми трупами — это то, что она знает не понаслышке.
Вся история должна закончиться здесь, среди этих шелестящих листьев и гигантских тростников. Всё родилось в этом лесу титанов. Всё умрёт здесь. Сегюр лишь успел увидеть, как Санс-Солейль исчез в зелёных складках, которые тут же сомкнулись над ним, словно театральный занавес. Он зарывается в его след.
Эти листья, которые издалека всегда казались мягкими и гибкими, теперь стали твёрдыми и острыми, как мечи. Они жалят его лицо, плечи, бёдра. На бегу он понимает, что где-то по пути выронил пистолет. С этим оружием он мог бы остановить Санса Солейля на месте, например, выстрелив ему в ноги. Теперь у него остались только кулаки.
Главное – поймать монстра. Сегюр всё ещё верит в свою физическую силу. Даже сейчас, когда он пытается мыслить здраво, его тело мгновенно реагирует. Короткие шаги, ровное дыхание – он нашёл свой ритм, несмотря на то, что лезвия то и дело возвращаются и жалят его лицо.
Вдруг – чудо. Он там. Может быть, в десяти-двадцати метрах впереди. Он различает хруст своих шагов сквозь листья, словно разрываемые страницы. Он видит, как среди всего этого шума его загорелая спина прорезает лес, словно живой мачете. Он слышит глухой стук босых ног о землю, его прерывистое дыхание. Сегюр бежит быстрее. Он его догонит… Ему останется только свалиться на него сверху… А там посмотрим…
Ещё один толчок. Сегюр словно взбудоражен. Он чувствует, как адреналин пронизывает его тело, зажигая, толкая вперёд… Но вдруг — новое ощущение. Запах. Горечь…
Ему не нужно много времени, чтобы понять. Горит. Большие манёвры начались. Где-то, совсем недалеко, горит сахарный тростник…
Внезапно, прежде чем он успел даже представить себе надвигающуюся катастрофу, она появилась здесь, вокруг него, перед ним и даже позади него… Пламя охватило всё вокруг. Листья загорелись с поразительной быстротой. Словно они ждали этого, уже пропитанные жаром, нетерпением…
Сегюр отступает. Он потерял Сан-Солей. Завеса дыма застилает всё. Огонь поглотил убийцу. Прах ты, прах ты вернёшься… А с «пеплом» это работает ещё лучше. Спасение собственной шкуры – вот что главное. Сегюр оборачивается и замечает брешь в окружающих его вспышках. На самом деле он ничего не анализирует. Его тело контролирует ситуацию, ищет кислород. Его рефлексы контролируют ситуацию. Выживание животных всегда завораживало его, ведь он видел столько людей, беспомощно умирающих перед лицом болезни.
Сегюр снова пускается в путь, изо всех сил. Если он будет держаться прямой, он найдёт край, свежий воздух, жизнь… Внезапно слева, не понимая, как это возможно, он видит его. Тони горит с головы до ног, почерневший, изъеденный, изрешеченный. Тело всё ещё дёргается, превратившись в кости, размахивая руками и ногами. Кажется, он хочет улететь. Но это дым, клубящийся среди листьев, превращает убийцу в облако. Возвышение, вознесение… в зловещем варианте.
Сегюр больше не может смотреть. Глаза, чёрт возьми: они жгут, горят, поглощают… Он разворачивается и продолжает бежать. Удушье преследует его. То, что проникает через рот, ноздри, пазухи, – лишь густые, смертоносные миазмы… Апноэ. Всё заблокировано. Больше не может дышать. Тело хочет держаться, жизнь хочет продолжаться, у неё нет других причин существовать…
Внезапно он оказывается снаружи. То есть, за пределами полей сахарного тростника. Он падает в траву, кашляет, блеет – а может, просто смеётся. Нос у него в кустах, глаза в листьях, ноги всё ещё обожжены огнём от потрескивающего в нескольких метрах от него костра, вдоль раскалённой красной стены. Он – всего лишь благодарность. Воплощённая благодарность, извивающаяся, как червь, в своём ложе из грязи и кустарника. Без солнца? Мёртв в пламени. Сегюр хотел бы произнести ему эпитафию. Невозможно. Его разум обгорел, как стейк.
По дороге домой Хайди изо всех сил пытается уловить хоть какие-то идеи, хоть какие-то мысли, но это всё равно что пытаться удержать воду между пальцами. Она ускользает, течёт, ускользает. Невозможно проанализировать ни малейшего факта, вникнуть в малейшую мысль.
Но как именно они вернулись? На какой машине? Хайди ослушалась. Она не осталась у обезглавленного тела Гальвани. Она пошла по тому же пути, что и Сегюр, к окну, как раз в тот момент, когда вооружённые охранники ворвались в кабинет, чтобы оценить ущерб, крича «О!», «А!» и произнося несколько непонятных ей креольских слов, поскольку уже бежала к горящим полям.
Именно тогда она наткнулась на почерневшее, скрюченное тело Сегюра, охваченное приступом смеха в дымной пелене. Она тоже упала, покатилась по горящей траве, а затем вскочила на ноги, словно кегель. Ночная температура в тот момент была небывалой. В конце концов, это был первый раз, когда её так зажарили на открытом воздухе. Она помогла своему врачу подняться, встряхнула его и крикнула, чтобы он перестал смеяться.
В Сен-Солей царил переполох: «Патвон ан мури! Патвон ан мури!» Что, должно быть, означало: «Босс мёртв». Хайди не обратила на это внимания. Помогая Сегюру до парковки, она рассчитывала найти машину с ключом зажигания, засунутым в солнцезащитный козырёк, как в кино. Так и случилось, ну или почти: кто первый придёт, тот первый и обслужен. Ключ был там, в бардачке рядом с рычагом переключения передач. Она засунула Сегюра на заднее сиденье и завела двигатель.
У Хайди нет водительских прав, но она часто ездила на внедорожниках клиники вдоль реки Убанги. Она без труда осваивала дороги, даже в таких диких краях: Африка, Гаити — всё одно и то же…
Когда фары прорезают ночь, она замечает в зеркале заднего вида засыпающего Сегюра. Она испытывает облегчение, граничащее с трансом. Когда опухоль удаляют хирургическими щипцами, это победа, но также и рана, болезнь, которую необходимо лечить и контролировать. Она в том же состоянии. Санс-Солейль выгорел. Гальвани сошёл с ума. Теперь, как говорится, ей придётся исцелиться…
Километры. Она всё ещё ведёт машину, не отрывая взгляда от красной трассы, которая дрожит перед глазами. Она боялась, что за ними следят, но нет. Всё, что она видит в зеркале заднего вида, — это красное небо и пылающая зелёная земля. Сегюр сполз на сиденье.
Около двух часов ночи Сегюр просыпается. И это к лучшему, потому что, несмотря на кочки и выбоины, несмотря на эту судорожную езду, не дающую ей ни минуты покоя, Хайди начала серьёзно клевать носом…
Ошеломлённый Сегюр садится за руль. Хайди устраивается на пассажирском сиденье. Чтобы уснуть. Сдаться. Упиваться абсолютным доверием, которое она оказывает Сегюру.
Сквозь тонкую щель тяжёлых век она всё ещё видит, как трасса размывается, растворяется в ярком свете фар. Сон окружает её, мягко уничтожая. Она жаждет найти идею, найти последнее слово, но именно финал находит её, обволакивает и прикладывает указательный палец к её губам: тишина, катится.
Что? Страница, конечно же…
Когда наступает рассвет, первым удивляется Сегюр. Как всегда, свет может сменять ночь, даже если она выглядит точь-в-точь как та, что они только что пережили. Он ничего не понимает, ни о чём не думает, но понимает, что говорит. Совсем один и во весь голос — Хайди крепко спит. Значит, он ведёт монолог, и, вероятно, это продолжается уже давно. Он часами кричал в машине, прокручивая в голове всю историю, всё ещё выискивая связи, точки соприкосновения, связи в этом хаосе, который только что закончился пожаром.
Хорошие новости: Свифт очнулся. Кажется, ему становится лучше. Сегюр, совершенно воодушевлённый, с почерневшим лицом, хочет рассказать ему то, что они подслушали, узнали и поняли. Он выступает в роли летописца несчастий, рассказчика ужасов… Вся палата уже залита безмятежным, ослепительным светом. Остальные пациенты ещё спят, но полицейский сидит на кровати. Словно он их ждал.
Сегюр берёт стул и усаживает шатающуюся Хайди. Сам же он берёт другой и садится прямо напротив собеседника. При дневном свете белые повязки кажутся светящимися.
«Слушайте меня внимательно, — начал доктор, взяв её за руки. — Всё кончено. Да, клянусь, всё кончилось прошлой ночью. Жорж Гальвани мёртв. Сан-Солей мёртв. Но правда выжила!»
Свифт, кажется, рад этой новости, но в то же время кажется рассеянным. Возможно, доктор и полицейский в этот момент находятся в разных временных рамках. Свифт — в тихом мире выздоровления, где каждая секунда отодвигает следующую; Сегюр — в жестоком мире расследования, где ночь выплеснула на свободу свою долю душераздирающих откровений.
«Слушай меня внимательно», — повторил он, сжимая руки Свифта. «Я расскажу тебе всю историю. Всю историю, слышишь?»
«Оставьте его в покое», — приказала Хайди.
Сегюр продолжает, не дрогнув:
«Такова судьба маленького мальчика…» — начал он дрожащим голосом.
– Оставьте его в покое, я вам говорю.
– Ребёнок, который не хотел рождаться, но был выплюнут у подножия сахарного тростника, словно в кровавую яму. Он вырос и… Эй! Ты меня слушаешь?
«Ты меня слушаешь или как?» — нетерпеливо, почти раздраженно спрашивает Сегюр.
У него пересохло горло от долгих разговоров во время поездки на внедорожнике. Язык распух и липкий. Полцарства за стакан воды!
Свифт не шевелился. Лишь его дыхание едва шевелило простыню. Хайди встала, обошла кровать и наклонилась к полицейскому. Лёгким движением руки она погладила его лоб. Не рукой, нет, бальзамом, мазью, нежным прикосновением.
Она смотрит на Сегюра и улыбается той нежной улыбкой матери, которой она когда-нибудь станет.
– Тогда замолчи… Он спит…