Прежде Чем Вы начнете…

Надеюсь, вы в предвкушении «Сладкого создания»! Несколько вещей, прежде чем вы начнете:

Это книга 3 из серии «Мир монстров». Книга самостоятельна, но лучше всего ее читать после книги 2, «Кузнец».

Несколько предупреждений о содержании/триггерах: наша героиня Молли потеряла родителей в детстве и живет с эмоционально агрессивным дядей, который часто использует газлайтинг и травлю в качестве тактики манипулирования; есть также упоминание темы домашнего насилия. Вы можете проверить мой веб-сайт для получения полного списка TW/CW здесь; берегите себя!

В конце книги приведен глоссарий имен, мест, произношения, фэйри и средневековых терминов. Не бойтесь использовать этот инструмент навигации, чтобы переходить от одного слова к другому, но не портите себе впечатления спойлерами.

Ладно, поехали!

Что было раньше…

Просто небольшое напоминание для вас, прежде чем вы начнете! В первой книге серии, «Полукровка», женщина по имени Сорча была похищена работорговцами из семейного поместья и продана в отколовшийся лагерь орков, клан Каменнокожих. Орек, полуорк, чья собственная мать была рабыней-человеком, купленной кланом несколько десятилетий назад, освобождает Сорчу и соглашается отвести ее домой. По пути они влюбляются друг в друга, и Орек присоединяется к большой семье Сорчи.

По прибытии они сообщают о случившемся лорду Меррику Дарроу. Сын и наследник Меррика, Джеррод, продал Сорчу работорговцам после того, как она отвергла его романтические ухаживания. Меррик предоставляет Сорче выбор наказания для Джеррода. Она решает, что его следует сослать в Палату, замок, превращенный в лазарет, которым управляют монахи-надзиратели. Его также лишают наследства и положения наследника, которое переходит к его старшей сестре и подруге Сорчи Эйслинн Дарроу.

История Орека и Сорчи распространяется по всей стране, и иные люди (орки, фэйри, драконы, мантикоры, гарпии и сирены) начинают прибывать в Дарроуленд в надежде начать новую жизнь в мире и найти человеческую пару.

Во второй книге, «Кузнец», Эйслинн сталкивается со своими новыми обязанностями наследницы, а также с растущим влечением к новому кузнецу замка, полуорку по имени Хакон. Их дружба вскоре перерастает в нечто большее, хотя они не уверены, как они смогут быть вместе. Брат Эйслинн, Джеррод, появляется с армией наемников, чтобы попытаться вернуть свое наследство. Среди ее собственных войск на ее стороне сражаются многие воины-иные люди, в том числе воин-фэйри по имени Алларион и его конь-единорог Белларанд. Чтобы заручиться его участием, Хакон дал Аллариону обещание, которое будет названо позднее. Силы Эйслинн побеждают силы Джеррода, который сам погибает в битве, что обеспечивает ей титул. Следующей весной она и Хакон женятся.

На протяжении всего этого времени Эйслинн стремилась помочь иным людям обосноваться в Дарроуленде, включая Аллариона, который покупает заброшенное поместье под названием Скарборо. Теперь, как землевладелец, Алларион стал знакомым лицом в городе Дундуран, куда он регулярно наведывается в надежде найти свою пару…

Пролог



1



2



Свадьба наследницы Дарроуленда напоминала сказку — именно такую, что рассказывают детям на ночь. Даже полуорк-жених с зеленоватой кожей не портил картину, скорее, лишь добавлял волшебства этому дню, что Молли наблюдала с восхищением. Он и правда выглядел внушительно под арочным сводом, украшенным гроздьями глициний, глядя на свою невесту так, будто она воплощала все самое светлое в этом мире.

Молли и другие городские служанки, собранные на обслуживание сотен гостей, пришедших посмотреть, как леди Эйслинн выходит замуж за своего кузнеца, вздыхали от всей этой романтики. Платье наследницы, кристаллы, сверкающие в ее волосах, безудержная улыбка, с которой она смотрела на жениха — все это заставляло и Молли чувствовать сладкое щемление в груди.

Но теперь пришло время работать.

Такие возможности, как сегодня, выпадали нечасто. Семья Дарроу щедро оплачивала труд всех работников — даже временных, вроде нее, — и Молли с нетерпением ждала момента, когда добавит горсть заработанных монет к своим тайным сбережениям.

Она копила эту скромную сумму с тех пор, как поселилась в таверне дяди Брома, твердо зная: когда-нибудь она откроет собственное дело. Никто не прискачет на белом коне и не увезет Молли в закат, сказки не случаются с простыми служанками. Поэтому она припрятывала монетки, которые гости то роняли, то ловко подкидывали ей, прежде чем дядя успевал их «конфисковать». Готовилась к тому дню, когда…

Ну, когда наконец что-то изменится.

Как она часто напоминала дяде Брому, она бесконечно благодарна ему за кров. Обожала своих младших кузенов (у Брома их было аж пятеро от двух жен и любовницы) и даже любила саму таверну. Да, посетители бывали шумными и слишком свободными в жестах, зато веселыми и нередко щедрыми. Порой достаточно было лишь игриво подмигнуть, чтобы получить чаевые.

Но благодарность не означала, что она хочет провести в этой таверне всю жизнь. Двадцать шесть лет, и больше половины из них прошло в заботах о дядином заведении и его пестрой семейке.

Молли не знала, что ждет ее за пределами таверны — «Ничего!» любил твердить Бром — но она хотела получить шанс это выяснить. А для этого нужны были собственные деньги.

Бром, конечно, протестовал против ее ухода на обслуживание свадьбы.

— Кто присмотрит за заведением? — ворчал он.

— Сегодня тут все равно никого не будет, все на свадьбе наследницы, — ответила Молли тем утром. — Справишься и с единственным забредшим пьяницей.

— Но малыши…

— Уже заняли лучшие места, — вероятно, чтобы потом перепродать их с наценкой. Ангельские личики не мешали детям унаследовать коммерческую жилку отца.

Она оставила дядю Брома бубнить себе под нос. Так с ним и надо было — дай ему палец, он и руку отхватит, как убедились все женщины в его жизни. Не случайно все они его покинули, а в Дундуране не находилось желающих выйти за него замуж.

Но сегодня он не имел значения.

Да, сегодня она работала как обычно, но солнечный свет, прекрасная церемония и всеобщее веселье придавали ее шагам особую бодрость. Вместе с другими служанками Молли утоляла жажду гостей, пока свадьба подходила к концу, и люди начали расходиться по двору или выстраиваться в очередь, чтобы поздравить леди Эйслинн и нового лорда-консорта.

Молли щедро раздавала свои лучшие улыбки — не забывая продемонстрировать пышный бюст — когда гости проходили мимо. На ее столик то и дело падали лишние монетки, на что она отвечала игривым подмигиванием и приглашением вернуться за добавкой.

Это была давняя игра с посетителями: достаточно флирта и намека на доступность, чтобы заинтересовать, но не спровоцировать. Она обслуживала столы с тринадцати лет, когда ее женские формы развились куда раньше, чем у сверстниц. Чтобы выжить, пришлось научиться использовать это преимущество.

Глубинная неуверенность в своем теле никуда не делась — грудь привлекала слишком много внимания, а годы еды в таверне сделали бедра округлыми, а живот — мягким. Некоторые мужчины воспринимали ее формы как приглашение к вольностям. Она научилась уворачиваться и давать отпор, знала, когда можно флиртовать, а когда лучше притушить улыбку — но это не всегда спасало от навязчивых рук.

Именно поэтому, несмотря на пышные бедра, она предпочитала носить брюки, а не юбки. И почему в итоге остригла волосы до плеч — так их сложнее схватить.

Молли не любила, когда ее хватали.

Но для такого особого дня она надела лучшую юбку и нарядную блузу с рукавами, которые вышивала сама. Яркие цвета наряда привлекали внимание, а глубокий вырез обнажал верхнюю часть груди. За столиком она чувствовала себя в безопасности — самое худшее, что могло случиться, это солнечный ожог на нежной коже.

Но ее спокойствию суждено было нарушиться.

Обернувшись к следующему гостю, Молли чуть не подпрыгнула от неожиданности, увидев, кто стоит перед ее столиком.

Фэйри.

Тот самый призрак из дядиной таверны. Его внушительный рост заставлял буквально нависать над ней и столиком, а темные глаза с черными склерами прожигали ее насквозь, словно солнечное затмение.

Судьба, с ней определенно что-то не так, потому что когда он смотрел на нее сверху вниз, что-то внутри сжималось — и вовсе не от страха.

Молли не понимала почему, но месяц назад он так же внезапно появился в дядиной таверне, выглядя совершенно потерянным.

Каждый посетитель замер, будто в помещение вошла сама смерть. Фэйри окинул их взглядом своих неестественных глаз, тонкие губы сложены в идеально прямую линию. С головы до ног закутанный в плащ чернее ночи, который словно шевелился как тень, он смилостивился лишь после мучительных мгновений напряженной тишины, заняв место в дальнем углу.

Молли первой пришла в себя, заставив ноги подойти принять заказ.

— Что порекомендуете, — произнес он голосом, гладким, как вода, от которого у Молли поджались пальцы в старых ботинках.

Мужчины не должны так звучать. Как обещания, шепчущиеся на подушках, как теплый янтарный сироп на оладьях и пряный дым костра — все сразу.

Он почти не говорил, просто сидел с час, затем ушел. Его мед остался нетронутым, а на столе аккуратной стопкой лежали монеты — для нее.

Так и продолжалось — он появлялся каждые несколько дней. Говорил мало, хотя Молли жаждала услышать больше. Одного его слова хватало, чтобы усмирить шумную толпу, что неизменно заставляло ее сердце трепетать.

И вот он здесь…

Конечно, он должен был присутствовать — ведь он друг жениха. Воевал плечом к плечу с леди Эйслинн прошлой зимой. А теперь стал землевладельцем в Дарроуленде.

Молли не знала, как долго простояла, уставившись на него, но надеялась, что не настолько, чтобы это сочли грубостью — или что фэйри вообще заметит разницу.

— Снова здравствуйте, — широко улыбнулась она, скрывая странное трепетание в животе. — Вашего обычного напитка здесь нет, он на двух столиках дальше.

— Здравствуйте, — ответил он своим особенным тоном — не медленным, но и не торопливым. Выверенным. — Подойдет любой.

— Может, сидр вам понравится больше меда? — поддразнила она, намекая на то, как редко он прикасался к напиткам в таверне.

Он протянул руку за кружкой, и Молли не могла не заметить, что на этот раз его пальцы были без перчаток. Кажется, она впервые видела его руки — покрытые шрамами суставы.

Воин.

Еще она разглядела едва заметные черные узоры под бледной серо-лиловой кожей. Вены. Четкие линии тянулись по шее, а более тонкие, словно паутинка, расходились по скулам и лбу. Понадобилось несколько встреч, чтобы понять — это не потускневшие татуировки, а кровеносные сосуды.

Возможно, это должно было вызывать отвращение или даже ужас. Но произошло обратное.

Его крупная ладонь накрыла ее руку, задержавшись дольше необходимого. Молли знала толк в таких затянувшихся касаниях, но впервые не поспешила одернуть пальцы.

Она тоже замерла.

— Мне важно лишь то, что предлагаешь это именно ты, — произнес он, тонкие губы растягиваясь в подобии улыбки. Обнажились удлиненные клыки, которые должны были пугать.

Румянец пополз по шее Молли, разгораясь на щеках.

— Ох…

Она слышала все возможные комплименты, но произнесенные этим голосом — глубже гор и океанов — они едва не растопили ее.

Возьми себя в руки!

Ее увлечение фэйри не имело смысла — к тому же он задерживал очередь.

Но так же внезапно, как появился, фэйри склонил голову:

— Доброго дня, мисс, — произнес он с подчеркнутой вежливостью. — До следующей встречи.

— До свидания, — выдавила она в оцепенении, пока он разворачивался и направлялся к замковым конюшням.

До следующей встречи, сказал он. Значит, будет еще встреча.

Сердце Молли трепетало от возбуждения, пока она осмеливалась думать самое безумное, что приходило ей в голову:

А что если… он приходит ради меня?

Резкий удар локтем в бок вывел ее из задумчивости. Подняв глаза, Молли увидела рядом ухмыляющуюся Дженнет — служанку из соседней таверны и свою подругу, которая теперь игриво приподнимала светлые брови.

— И это что было?

— Ничего, — буркнула Молли.

— Что важнее — кто это был?

— Да так, никто.

— Тот самый фэйри, о котором все говорят? С единорогом?

— Да.

Ухмылка Дженнет стала невыносимой.

— И что?

— И ничего. Он иногда заходит в таверну, вот и все.

— Они вообще едят?

Молли уже собралась фыркнуть. Конечно, едят. Но затем задумалась… Он действительно никогда не ел. По крайней мере, при ней. Хотя посещал место, где еды и напитков было в изобилии.

Она растерянно моргнула, отчего Дженнет ухмыльнулась еще шире.

— Ага-а.

Не успела Молли возразить, как другие служанки уже спешили расспросить о фэйри, подходившем к ее столику. Все, что ей оставалось — яростно подавлять предательский румянец.

Неважно, ел ли фэйри или пил. Совершенно неважно, что он делал. Это ее не касалось. Для него она была всего лишь диковинкой — «посмотрите на эту человечку с пышной грудью, как забавно», не более того.

У него не было ни единой причины обращать на нее внимание. Она не была особенной. Просто Молли — сирота, служанка, человек, с горсткой монет за душой, и все.

Даже жизнь, о которой она мечтала — полная семьи, уюта и тепла — не стоила внимания такого существа, как фэйри. Особенно того, кто держался с большим изяществом и достоинством, чем все благородные Дарроуленда вместе взятые. Она не знала, ведут ли себя другие фэйри иначе, но его безупречные манеры и осанка кричали об аристократизме.

Человеческие дворяне едва замечали служанок — разве что в поисках мимолетной забавы во время попоек. Почему фэйри должен был быть иным?

Пока служанки хихикали и сплетничали, она начала наливать сидр слишком резко, и напиток перелился через края кружек. Молли заставила себя вздохнуть и сосредоточиться. Пролитый сидр не принесет лишних монет.

Неважно, что думает фэйри.

Молли была Молли — пусть и немного богаче после сегодняшнего дня — и это было совершенно нормально.

Но что, если…



Конюшни стали тихим убежищем от шумного свадебного двора. Алларион вошел в царство ароматного сена и довольного ржания лошадей.

Поднеся кружку к носу, он вдохнул запах сидра, который налила ему Молли. Горьковато-сладкий букет с нотами яблока и патоки смешивался с терпким алкогольным послевкусием.

Алларион не мог вспомнить, когда в последний раз что-то пил. Фэйри не нуждались в пище — магия служила им источником жизненных сил. Они не выращивали урожай, а животных использовали лишь для шерсти, кожи или молока при изготовлении мыла и настоек. Он даже не был уверен, сохранились ли у него внутренние органы для переваривания. Разумеется, рот должен был куда-то вести, но прошло так много времени с тех пор, как…

Взрыв девичьего смеха заставил его очнуться от раздумий. В последний раз понюхав сидр, Алларион оставил кружку на тюке сена. Ему нужна была лишь минута с Молли — а получил куда больше. Он видел, как расширились ее зрачки при его появлении.

Как и все люди, она боялась его… но в ее случае чувствовалось нечто иное. Нечто завораживающее.

Надежда — опасный порок, сжимающий его грудь болезненным тисками.

Может, удача не отвернется от него, пока он не осуществит последний замысел?

Углубляясь в конюшню, Алларион последовал за звуками смеха и лошадиного ржания. Неудивительно, что принцесса оказалась у загона, где Белларанд устроил свой импровизированный двор.

Единорог обожал навещать Дундуран по простой причине: местные лошади встречали его как триумфатора. Единороги всегда внушали страх и почтение не только «двуногим», как называл их Белларанд, но и всем животным. Будучи единственным единорогом в радиусе сотен миль, он явно наслаждался вниманием замковых скакунов.

Конечно, Белларанд никогда в этом не признался бы.

Приблизившись, Алларион увидел, что его строптивый скакун демонстрирует один из любимых трюков — выводит символы острым кончиком рога на земле.

— Вижу, вы уже познакомились, — произнес Алларион.

Четыре телохранителя принцессы вздрогнули, схватившись за рукояти мечей, но принцесса Изольда лишь улыбнулась Аллариону.

— Действительно. Кажется, он пишет свое имя для меня, — она кивнула на царапины в грунте загона.

Его невозможный скакун определенно писал не имя, а нечто куда менее приличное, не предназначенное для ушей юной принцессы.

Это же смешно, настаивал совершенно несмешной жеребец.

Вовсе нет.

Белларанд фыркнул, встряхнув гривой из шелковистой черной шерсти. Принцесса Изольда ахнула от восхищения, за что удостоилась серии довольных кивков.

Эта мне нравится, заявил Белларанд через их ментальную связь.

Тебе нравятся все женские особи.

Они ценят статную фигуру и блестящую шерсть.

Алларион сдержал желание закатить глаза — чисто человеческий жест, который Равенна переняла в юности и передала ему.

— Позвольте представить жеребца Белларанда Черного, ваше высочество. Сына Буэселлы Отважной, внука Вортигерна Безжалостного, грозного скакуна северных земель. Он рад знакомству.

Белларанд с театральным изяществом склонился в поклоне, вытянув переднюю ногу и опустив длинную голову.

Эта двуногая — принцесса?

Да, так что веди себя прилично.

В ответ Алларион получил раздраженный взмах ушами, но если принцесса Изольда и заподозрила немой диалог между всадником и скакуном, то не подала виду.

— Вы оказали честь жителям Дарроуленда, посетив свадьбу их наследницы. В толпе только и разговоров было о восторге, когда объявили о вашем приезде.

Принцесса Изольда улыбнулась мягко, но в ее глазах вспыхнул острый интерес, когда она повернулась к нему.

— Моя мать прониклась симпатией к леди Эйслинн через их переписку. История с мятежом ее брата была неприятной, и мать хотела выразить поддержку, даже не имея возможности приехать лично.

— Часто ли вы путешествуете по Эйреане, ваше высочество?

— Никогда прежде, — ее глаза загорелись восторгом. — Это моя первая поездка за пределы Глеанны.

— А, понимаю. Значит, великое приключение.

— Не такое уж великое. Дундуран не так далеко.

— Возможно, но для грандиозного приключения не обязательно уезжать далеко от дома.

Принцесса усмехнулась.

— Полагаю, вы правы. И мне здесь очень нравится. Столько интересного можно увидеть, со столькими поговорить, — ее взгляд снова остановился на нем, и Алларион понял, что перед ним умное существо, чья проницательность развита не по годам. — Я готова была проехать куда дальше, чтобы увидеть фэйри и его единорога.

— Рады, что смогли оправдать ваше путешествие, ваше высочество.

— Одинокий фэйри… Кажется, никто прежде о таком не слышал.

Алларион вежливо улыбнулся, отчего ее стражи содрогнулись.

— Мои причины были весьма необычны, заверяю вас. Но можете не опасаться, им не суждено последовать за мной сюда.

— Как загадочно. Надеюсь, когда-нибудь вы мне расскажете.

— Возможно, принцесса.

Он на мгновение задумался, затем спросил:

— Ваша мать отправила вас лишь выразить поддержку… или же познакомиться с «чужаками», прибывшими в Дарроуленд?

— Нет, это сделал мой отец, — еще одна лукавая улыбка. — Он очарован вашим появлением. Полуорков можно было ожидать, они ведь наполовину люди. Даже гарпий логично встретить, они никогда не покидали человеческих королевств, просто остались в фьордах Каледона. Но дракон? Фэйри? Его любопытство вполне объяснимо.

— Понимаю. Что ж, надеюсь, вы напишете ему длинное письмо со всеми новостями.

— Очень длинное, — она снова улыбнулась Белларанду. — Целую страницу придется посвятить такому прекрасному созданию.

Белларанд самодовольно встряхнул глянцевой гривой.

Да, она мне очень нравится.

Ты слишком падок на лесть.

А ты нудный.

Хотя этот словесный поединок с принцессой доставил ему некоторое удовольствие. Ее острый ум был очевиден, и при должной огранке она могла бы стать непревзойденным политиком и дипломатом.

— Он рад это слышать, принцесса. Встреча с вами доставила ему удовольствие.

На лице Изольды расцвело изумление.

— Вы можете с ним разговаривать?

— В некотором роде, — он постучал пальцем по виску. — Мы общаемся через магическую связь, соединяющую наши сознания.

Принцесса раскрыла рот от восхищения.

— Потрясающе! Вы должны рассказать мне об этом все!

Алларион улыбнулся.

— Когда-нибудь, принцесса.

Звук тяжелых барабанов заставил его насторожиться.

— Но сначала, думаю, вам стоит увидеть вот это, — он предложил руку и проводил принцессу из конюшни после ее прощания с Белларандом.

— Это барабаны? — спросила она, когда ритмичные удары стали громче.

Выйдя во двор, они окунулись в насыщенный свет предзакатного солнца. Толпа собралась вокруг импровизированной танцевальной площадки.

— Похоже, наследница добилась своего, — видя любопытный взгляд принцессы, он пояснил: — Орки исполняют свой брачный танец.

Глаза Изольды загорелись интересом, и они вместе присоединились к зрителям, жаждущим увидеть, как новый лорд-консорт танцует для своей невесты.

3



4



Оцепенение, охватившее Молли после слов дяди, с каждым вдохом сжимало грудь все сильнее, пока она почти не могла дышать. Она не спала всю ночь, отчаянно надеясь, что утро принесет осознание — все это лишь дурной сон.

— Он заплатил за тебя, приданое, все. Полный выкуп невесты и даже больше, — сообщил дядя Бром после ухода последнего посетителя.

Молли было все равно, сколько заплатил фэйри — лишь бы он вообще не платил за нее.

Выкуп невесты.

Древний, давно устаревший обычай. Что-то вроде приданого у знатных невест, только здесь жених платил семье невесты. Это был контракт, сделка между семьей и третьей стороной о передаче дочери. Обычай возродился в смутные годы войн за престолонаследие, когда все перевернулось с ног на голову. Но теперь, тридцать лет спустя, выкуп невесты считался кровавыми деньгами — отчаявшиеся родители продавали детей. Это не было строго законным, особенно после того, как лорд Дарроу возглавил кампанию по искоренению всех форм рабства в Дарроуленде.

— У тебя нет на это права! — прошипела Молли. Она уже много лет как совершеннолетняя, и не была родной дочерью Брому.

— Только подумай, Молл. Невеста фэйри! У него, наверное, целое состояние, — он потряс звенящим мешком с монетами — всей ее предполагаемой ценностью. — И это только половина. Остальное он принесет завтра.

— Пусть приносит монеты из морковки, мне все равно. Я не согласна.

Брови Брома сдвинулись в фальшивой заботе:

— Это неожиданно, признаю. Но подумай, Молл. Подумай, что это значит для нас — для таверны, для детей. Я наконец смогу сделать здесь ремонт. Отправить Мерри в академию в Глеанны. Черт, мы сможем спонсировать посвящение Брайана в рыцари. Представь — рыцарь Данн!

Его глаза блестели с почти безумным восторгом:

— Это может возвысить нас, Молл.

— Нас? Нас?! — ее голос взлетел так высоко, что задрожали стекла. — А что насчет меня?

— Не будь эгоисткой, Молл. Это изменит жизнь малышей — ты можешь дать им это. Да и не прикидывайся дурочкой. Когда еще такой шанс выпадет? Годами за тобой никто не ухаживал.

— Мне не нужен жених. Я хочу…

— Я же не бессердечный, Молл. Я уговорил его на рукобитие. Всего год — и ты свободна. Но подумай, что можно успеть за это время, — настаивал он. — Фэйри, Молли, фэйри! Ты только представь!

Молли думала — всю ночь. Бром не оставил ее в покое, пока не вырвал обещание согласиться. Слова выскользнули из онемевших губ — лишь бы он ушел, дал ей спрятаться в комнате.

Всю ночь она пролежала, уставившись в потолок. Не верилось, что за короткий разговор дяди с фэйри они сторговались за нее. Что дядя продаст ее — не удивляло. Больнее всего было осознавать, что Алларион, ее загадочный таверный призрак, купил ее.

Она возненавидела его за это.

Что они на самом деле знали о фэйри? Большинство легенд изображали их коварными и беспощадными. Может, стоило прислушаться к этим сказкам.

Далеко не все такие истории заканчивались пышными свадьбами, украшенными цветами.

Мысль о свадьбе, замке и наследнице заставила Молли резко сесть на кровати. Не раздумывая, она натянула сапоги и бросилась к двери спальни.

Дарроу не допустят этого. Они не позволят ему купить меня.

Открыв дверь, она увидела Брома, сидящего в конце коридора на стуле из таверны. При тусклом свете свечи он вырезал ножом, лезвие которого поблескивало в полумраке.

Его лицо, наполовину скрытое тенью, повернулось к ней.

— Завтра ты пойдешь с ним, Молл, — прозвучал его низкий, угрожающий голос, который он приберегал для особых случаев. — Что будешь делать потом — мне плевать. Сбеги, начни новую жизнь.

Она долго всматривалась в окаменевшее лицо дяди, ища в нем… что-то. Она знала его дольше, чем собственных родителей — он был единственной постоянной величиной в ее жизни, как бы часто он ни вызывал у нее отвращение.

В темноте, на пороге неопределенного рассвета, Молли сделала то, что клялась никогда не делать.

Она взмолилась.

— Не заставляй меня идти с ним…

Борода Брома дернулась.

— Ты умница, справишься. Сделай это ради малышей. Они больше никогда ни в чем не будут нуждаться, Молл.

Груз этого «выбора» — хотя выбора, по сути, и не было — давил невыносимо. Оба знали — когда речь заходила о детях, у нее не оставалось шансов. Молли любила кузенов и желала им всего, чего сама была лишена.

Если деньги фэйри могут это купить…

— Клянешься? Деньги пойдут на них?

— Клянусь своей жизнью.

Она еще мгновение вглядывалась в его лицо, сомневаясь, верить ли. Возможно, суммы хватит — даже если он, как обычно, потратит часть на свои прихоти, — чтобы обеспечить Брайана и девочек.

Брайан, которому уже двадцать и который сбежал из таверны при первой возможности, сможет бросить ненавистное ученичество и оплатить обучение рыцарскому делу. Такой взлет возвысит всю семью — они обретут уважение. Мерри сможет развить блестящий ум в академии Глеанны, где ее таланты оценят. Нора, Рори и Уна получат приданое или наследство для старта в жизни.

— Ладно, — выдавила она сквозь ком в горле.

Она говорила искренне, даже когда наступило утро, озарившее ситуацию сюрреалистичным светом. Молли будто плыла сквозь день — ее внимание, как солнечные лучи, с трудом пробивалось сквозь утренние тучи. Она словно со стороны наблюдала, как собирает свои скудные пожитки в два холщовых мешка.

Весь день Бром крутился рядом, напоминая об обещании и о том, что оно значит для семьи Даннов. Он то исчезал по делам, то появлялся вновь, проверяя, здесь ли еще Молли, и по-прежнему ли она согласна.

Настолько «согласна», насколько может быть купленная невеста.

Раздражение наконец вывело ее из оцепенения. Вспышкой гнева, который она годами училась сдерживать, она вытолкала его из комнаты и захлопнула дверь перед самым носом.

— Я же сказала, что согласна! — крикнула она в дверь.

За дверью раздалось ворчание:

— Пойду узнаю, что задерживает мэра.

Молли фыркнула с отвращением и резко развернулась, чтобы продолжить сборы.

Все четыре девочки столпились в ее комнате: младшие — умница Мерри, сорванец Рори и болтушка Уна — устроились на узкой кровати, а шестнадцатилетняя Нора, самая старшая и высокомерная, вертелась у окна, якобы разглядывая вещи, которые Молли решила не брать с собой. Хотя сама же язвительно заявляла, что ей ничего не нужно.

На самом деле, Нора просто не могла остаться в стороне. Как бы ни важничала, упустить что-то столь значительное она боялась.

Не смутившись вспышкой гнева Молли, младшие снова принялись вслух гадать, каков фэйри и его дом.

— Думаешь, там все светится магией? — спросила Мерри.

— Наверное, он живет на дереве, — выпалила Рори. — Разве они не любят природу и все такое?

— Это глупо, — фыркнула Нора. — Никто не живет на деревьях.

— Много кто живет на деревьях! — парировала Рори.

— Белки, еноты, птицы… — начала перечислять Уна всех известных ей существ.

— Это животные, — с отвращением парировала Нора. — Он же мужчина. Фэйри. И куда бы его единорог поместился в этом сказочном дереве?

— В соседнем дереве, естественно, — ответила Рори просто чтобы позлить сестру.

Нора, всегда такая вспыльчивая, скривила губы в брезгливой гримасе.

— Это глупый разговор. Все знают, что он купил старое поместье Скарборо, так что это, наверное, просто затхлый дом.

Уна ахнула от восторга:

— Ты будешь жить в большом доме?

Молли постаралась улыбнуться.

— Похоже на то.

— Старом, — вставила Нора. — Наверное, без полов и мебели.

— Очаровательно, Нора, спасибо.

Нора закатила глаза.

— Давайте поговорим о другом. Что мы будем делать с этой комнатой? Здесь лучшее окно. Я думаю, она должна достаться мне. Я старше.

Она подняла взгляд, не получив ответа от сестер. Молли тоже посмотрела вверх, ожидая хотя бы одного возражения — просто из принципа.

Трое младших девочек смотрели на Молли с поникшими лицами.

— Тебе правда нужно уезжать? — писклявым голоском спросила Уна.

Сердце Молли сжалось, и она тут же опустилась перед ними на колени. Девочки повисли у нее на шее, а Уна расплакалась.

— Эй, ну что вы, — успокаивала их Молли. — Все будет хорошо. Вы даже не успеете по мне соскучиться.

Уна мотала головой, вытирая слезы и сопли о ее шею:

— Нет, успеем! Мы никогда тебя не забудем!

— Знаю, родные. Я обязательно приеду в гости. Это ненадолго.

— Фэйри это обещал? — спросила Нора. Без злобы, но Молли все равно бросила на нее сердитый взгляд поверх головы Уны.

— Мы еще не говорили, но это неважно. Раз я сказала, что приеду — значит, приеду.

— Вы не говорили? — с подозрением переспросила Нора. — А вчера вечером…

— Неважно. Я с ним поговорю.

Девочки, кажется, успокоились, и следующие несколько минут Молли вытирала слезы, хотя ее собственное сердце разрывалось от боли.

Она не хотела их покидать.

Да, она строила планы уехать. У нее были припрятаны монеты — теперь аккуратно упакованные в один из холщовых мешков. Но она не собиралась уезжать далеко — возможно, просто в другой район, чтобы начать новую жизнь. А со временем, может быть, девочки смогли бы перебраться к ней, по крайней мере младшие.

Все ее планы, какими бы туманными они ни были, рассыпались в прах. Они были незначительными, но принадлежали ей — а теперь стали тоньше дымка.

Ее жизнь снова выходила из-под контроля, и Молли сглотнула подступившую панику.

Ужас застрял у нее в горле, когда в дверь резко постучали, и за ней раздался голос Брома:

— Они здесь — мэр и фэйри. Пора.

С бешено колотящимся сердцем, Молли выпроводила кузин из комнаты:

— Идите уже. Мне нужно переодеться во что-то подходящее.

Девочки бросили на нее неуверенные взгляды, но Молли закрыла дверь и перед ними. Она не выносила их потерянных лиц — это делало предстоящий отъезд слишком реальным, даже когда она стояла в своей спальне, наслаждаясь последними мгновениями свободы.

Этого не может быть, стонало ее сердце, пока она механически надевала лучшую одежду.

Горькая усмешка вырвалась у нее, когда она осознала, что ее самый нарядный корсет и юбка — те самые, в которых она обслуживала свадьбу наследницы. Коричневый корсет с белыми рукавами и желтая юбка были украшены ее собственной вышивкой, лучшей из всех, что она создавала. Но мысль, что на обряде рукобития она будет в одежде служанки, заставляла ее внутренне сжаться.

Он видел ее в этом наряде. Он поймет.

Что ж, если ему не нужна служанка, не стоило ее покупать.

Горячие слезы гнева выступили на глазах, когда она закончила одеваться. Она даже не стала укладывать волосы — пусть получает, что есть — и быстро натянула лучшие сапоги. Взвалив мешки на плечи, она тяжело спустилась по лестнице в таверну, не позволяя себе думать.

Только поставив вещи на пол, она заметила собравшуюся внутри толпу.

Фэйри был здесь, но она не решалась на него взглянуть. Несколько соседей, друзей Брома, хозяева других таверн, мэр. Дженнет и другие знакомые служанки выглядывали из окон, но никто не осмеливался подойти, минуя фэйри.

Лишь мэр оказался исключением. Увидев ее, Том Догерти быстро подошел.

Мэр Догерти пользовался всеобщей любовью в Дундуране — мудрый и справедливый защитник горожан. Он успешно сотрудничал с семьей Дарроу и честно вел городские дела. Несмотря на седину и морщины, он сохранял бодрость и сейчас поспешил отвести ее в сторону.

— Мисс Молли, это так внезапно… — сочувственно погладив ее руки, заговорил мэр. — Я знал, что лорд Алларион посещает эту таверну, но не думал…

Что он вообще обратит внимание на такую, как ты.

Молли прикусила щеку.

— Фэйри бывают странными, — только и смогла выдавить она.

— Так я понял, — Догерти оглянулся на собравшихся, и его оценивающий взгляд остановился не на фэйри, а на ее дяде. — Это ваш выбор, мисс Молли? Ваш дядя не… принуждает вас?

Молли глубоко вдохнула, чувствуя, как правда рвется с языка. Она взглянула через плечо мэра на дядю — тот сверлил ее отчаянным взглядом.

Затем, против воли, но неотвратимо, как лавина, катящаяся с горы, ее взгляд скользнул к фэйри.

Он стоял в одиночестве — молчаливая, внушительная фигура. Его глаза тоже были прикованы к ней, неотрывные и полные напряженной силы. Она смотрела в ответ, взвешивая каждое слово.

Я могу положить этому конец. Мне не обязательно соглашаться.

У мэра достаточно власти, чтобы остановить это. Он мог обратиться напрямую к Дарроу, возможно, даже увезти ее в замок немедленно.

Но…

Деньги исчезнут. А что хуже — как отреагирует фэйри?

Она никогда не чувствовала от него угрозы, и в ее фантазиях он не был способен причинить вред ей или ее семье. Но она и представить не могла, что он купит ее.

Глядя на него сейчас, каждый нерв дрожал от тревоги… но не от страха. Она не боялась этого фэйри.

Он хотел ее. Как и многие мужчины до него — он чего-то от нее добивался. Это уменьшало его в ее глазах: он оказался таким же, как все. Пусть могущественнее, богаче, но суть та же. Вместо насилия он использовал деньги, чтобы манипулировать и принуждать.

Молли встречала таких раньше. Она знала, как с ними обращаться.

Это осознание принесло ей некоторое утешение, как и обещание самой себе выжать из этого мужчины все, что он имеет. Что бы он ни ценил, что бы ни любил — она найдет и отнимет. Бром был прав хотя бы в том, что ей не обязательно оставаться с ним. Рукобитие длится год и день. Если за это время никто не расторгнет союз, пара считается женатой. Но до тех пор все можно отменить в любой момент.

Молли намеревалась сделать это «рукобитие» максимально коротким. Она вернет себе свободу и жизнь, о которой мечтала. Ни один мужчина, даже фэйри, не смеет отнимать это у нее.

Поэтому она сказала мэру:

— Все в порядке. Я согласна.

Потому что она намерена заставить фэйри пожалеть об этом.

Мэр бросил на нее встревоженный взгляд, словно пытаясь понять, лжет ли она.

Сжимая его сухие руки, Молли прошептала:

— Будьте добры присмотреть за девочками. Чтобы они не пропускали школу. Дядя часто слишком занят.

Догерти неодобрительно хмыкнул:

— Будьте уверены, мисс Молли, я позабочусь о малышках. Все будут посещать школу как положено.

— Спасибо. Мне станет спокойнее.

Мэр кивнул, в последний раз потрепал ее по руке и отпустил.

Вместе они направились к фэйри.

Он был в своем привычном длинном темном плаще, но теперь обе его полы были откинуты за плечи, открывая стройную, но мощную фигуру. Широкие плечи, узкая талия, а сильные бедра подчеркивали скрытую силу. Бордовый дублет облегал торс, серебряный пояс обхватывал талию, а черные кожаные сапоги блестели, как зеркало.

Он выглядел как жених в парадном наряде, явившийся на собственную свадьбу.

Жар разлился по щекам Молли, и она невольно начала теребить торчащую нитку на юбке.

Собравшиеся приблизились, и Догерти начал обряд рукобития.

Фэйри протянул свои крупные ладони с темно-синими ногтями и изящными пальцами. Молли замерла, уставившись на них, прежде чем вспомнила вложить в них свои руки. Она ожидала, что его кожа будет холодной — его цвет лица напоминал человека на грани гипотермии — но обнаружила обратное. Его прикосновение оказалось теплым и гладким, даже приятным.

Ноздри Молли дрогнули, пульс застучал в висках. Она не могла выдержать его взгляд, поэтому уставилась на его шею. Лишь через несколько мгновений ее поразило осознание: на шее не было пульса. Она не ощущала его и в его руках.

Неужели он…?

Мэр достал алую ленту, отвлекая ее внимание. Молли механически повторяла нужные слова, пока Догерти обвивал лентой их соединенные руки. Голос фэйри, низкий и вибрирующий, повторял обеты, и от этого звука внутри у нее все сжалось.

Обещания рукобития были просты — любить и хранить верность. В своих ночных грезах Молли часто представляла, как слышит эти слова. Лицо говорящего всегда оставалось размытым, и сейчас она упорно не смотрела на него.

Жар внутри нее нарастал, а свидетели и сама таверна будто склонились ближе, когда обряд подошел к концу. Воцарилась тишина, и даже Догерти замолчал.

Только после долгой паузы Молли осмелилась поднять взгляд. Фэйри смотрел на нее… мягко, ожидающе.

Ах да.

Рукобитие завершалось поцелуем.

Молли прикусила щеку. Если он хочет поцелуя, пусть сам наклоняется — и хорошего он все равно не получит.

Он оставался неподвижным, темные глаза изучали ее, прежде чем он наконец склонился. Молли затаила дыхание, когда он приблизился: пряди волос цвета звездного света соскользнули ему на плечи.

Его губы замерли в сантиметре от ее, но Молли не сделала ни малейшего движения навстречу. Она широко раскрытыми глазами смотрела прямо перед собой. Ее рука, обвязанная алой лентой, дрожала.

Она почувствовала, как его серебристые ресницы, такого же оттенка, как волосы, коснулись ее щеки. Он наклонился еще ниже, и в животе у нее все перевернулось. Со стороны могло показаться, что он целует ее в щеку, но нет, он…

Его теплые губы мягко прижались к ее шее, туда, где пульс яростно стучал под кожей. Волна жара прокатилась по телу, и если бы не лента, связывающая их руки, она бы поклялась, что его пальцы скользнули вдоль ее талии к бедрам.

Они замерли так на мгновение — связанные, его губы на ее коже.

Дыхание вырвалось из ее сжавшихся легких, когда он наконец отстранился.

Тихо, так, чтобы слышала только она, он прошептал в ее кожу:

— Азай.

Ее дыхание перехватило. Широко раскрыв глаза, Молли смотрела на своего «жениха», пока он выпрямлялся. Даже с его черными склерами и фиолетовыми радужками, его взгляд казался… теплым.

— Благодарю, сладкое создание, — прошептал он. — Я буду хранить этот дар как величайшую ценность.

Губы Молли разомкнулись от удивления, но слова застряли в горле.

Некоторые из собравшихся начали хлопать, но аплодисменты не подхватили. Мэр Догерти переводил взгляд между Молли и фэйри, словно ожидая, что один из них внезапно откажется от рукобития.

Оцепенев, Молли покорно последовала за фэйри, когда тот поднял ее сумки и повел к выходу. Никакого празднества или свадебного пира не предвиделось. Им не предстояло принимать поздравления гостей.

Они дали обет — и на этом все.

На улице собралась еще большая толпа любопытных соседей. Черный единорог фэйри гордо стоял в стороне, и все обходили его широкой дугой. Когда пара появилась, раздался сдержанный гул перешептываний.

— Поздравляю счастливую пару! — крикнул Бром из дверей таверны.

Последовали еще более неловкие аплодисменты, от которых щеки Молли вспыхнули. Она чувствовала себя настолько обнаженной и уязвимой, будто стояла совсем без одежды. Слезы защипали глаза при мысли, как она должна выглядеть — с растрепанными волосами и в поношенном платье — рядом с этим неземным существом.

Что мы за зрелище…

Молли молча последовала за ним к единорогу. На спине существа не было седла, лишь тонкой работы попона и стремена. Фэйри перекинул ее мешки через широкую спину животного, затем предложил свободную руку, чтобы помочь ей взобраться.

— Я не умею, — ее щеки пылали. Она никогда не училась верховой езде.

Без слов фэйри обхватил ее за талию и поднял. С глухим «уф» Молли ухватилась за ремень мешка, перекидывая ногу через спину единорога. Движения ее были неуклюжими — одна рука все еще была связана с его, — и ей пришлось судорожно ловить равновесие. Юбка задралась выше сапог, обнажая колено и покрытый оспинами участок бедра.

Едва она уселась, как фэйри с легкостью запрыгнул сзади. Он приобнял ее, тогда как ее связанные руки покоились у нее на коленях. Не зная, куда деть вторую руку, она положила ее поверх этого странного «узла».

Толпа захихикала и зашепталась, провожая их взглядами, пока единорог разворачивался.

И вот так Молли в конце концов покинула дом дяди — верхом на единороге, связанная с фэйри и совершенно униженная.

5



Алларион считал, что день прошел довольно удачно — церемония была эффективной и четкой, Молли выглядела прелестно в своих теплых тонах, и, что еще лучше, сама пришла к нему. Теперь он ехал домой с новой невестой — в безопасности, в его объятиях и под его защитой.

И теперь она моя. Моя.

В целом, определенно неплохой день.

Но, несмотря на чувство триумфа, его не покидало назойливое ощущение, что что-то не так. Даже для Белларанда, куда быстрее обычной лошади, путь обратно в Скарборо занял часы, особенно с двумя всадниками и двумя полными сумками. Все это время его невеста не проронила ни слова.

Он несколько раз спрашивал, когда солнце уже клонилось к закату, не хочет ли она остановиться, но в ответ на его учтивость получал лишь резкий взмах головы. Она сидела перед ним неестественно прямо, уставившись вперед. Ее щеки порозовели от ветра, но в остальном она была подчеркнуто бледна.

Аллариону это не нравилось. Она должна была сиять от тепла и радости. Ему также не нравилось, что у нее было всего две сумки. Когда он спросил, не хочет ли она взять что-то еще или остановиться по дороге, чтобы купить необходимое, в ответ получил лишь резкое покачивание головы.

Когда солнце скрылось, Алларион почувствовал, как похолодели ее конечности, хотя она снова отрицательно мотнула головой. С трудом сдерживая желание закатить глаза и не желая прослыть фэйри, который позволил своей невесте замерзнуть, он снял с плеч плащ и укутал ее в дорогую ткань. Та почти полностью поглотила ее, но Алларион не упустил, как ее напряженные плечи слегка расслабились под теплом.

Ему нравилось видеть ее в своей вещи. Скоро она начнет пахнуть им — а еще лучше, ее собственный аромат пропитает дом, просочится сквозь половицы и коснется балок под потолком.

Алларион понимал, что плащ между ними — к лучшему. Мысли о ней в его доме, наполняющей его смехом, ароматом и самим своим присутствием, уже заставляли его член напрягаться от интереса. А близость ее тела, прижатого к нему, разжигала его черную кровь, и все его силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на дороге, а не на теплой, манящей женщине, сидящей у него практически на коленях.

О ее роскошных формах он, конечно, знал. Они неизменно притягивали его взгляд — тяжелые округлости груди, соблазнительные изгибы бедер, тонкая талия, будто созданная для того, чтобы ее обхватить. Но знать — одно, а чувствовать ее всем телом — совсем другое.

Он не позволял себе исследовать ее — не без ее разрешения и не в сгущающихся сумерках, когда они приближались к Скарборо. Но, боги, как же его клыки ныли от желания ощутить каждый ее изгиб, каждую выпуклость…

И поскольку его магия, сконцентрированная внутри после долгого отсутствия в поместье, бушевала, а инстинкты яростно требовали взять, завладеть и вонзить зубы — что могло бы ужаснуть и озадачить даже его самого — Алларион все же позволил себе наклониться и вдохнуть глубоко аромат ее волос.

Он наполнил легкие ее запахом, и сладость, подобная магическому экстазу, разлилась по его венам. Это было так же сладко, как и она сама — легкие ноты меда и ванили, смешанные с ее естественным, женственным ароматом. Он не понимал, что именно в этом запахе сводило его с ума — то ли ее человеческая сущность, то ли новизна, то ли что-то совсем иное.

Что бы ни влекло его к ней, он оказался в ловушке — и не желал свободы.

Его планы пока приносили плоды, и ему оставалось лишь надеяться, что удача не отвернется.

По мере приближения к поместью нетерпение Аллариона росло. Уже сгустилась кромешная тьма, луна поднялась над деревьями, а звезды мерцали на бархатном небе. Возможно, стоило остановиться на ночь, но Алларион безоговорочно доверял Белларанду и зрению единорога.

Они были так близки — и Алларион жаждал показать ей новый дом.

Он еще не был закончен и уж точно не был идеален, но теперь, с ней, он надеялся вскоре завершить работу. Наполнение дома и земли магией требовало времени: местная магия и его собственная должны были сродниться. Постепенно они начинали действовать как единый контур, подобный тем, что в землях фей, распределяя бремя волшебства.

Алларион надеялся, что скоро сможет включить Молли в этот контур. Как человека, рожденного на этой земле, она, по его мнению, должна была смягчить связь. Вряд ли она когда-нибудь сможет управлять магией, как фэйри, но на его земле, соединенная с ним и Белларандом через магию, она станет частью их системы. Когда-нибудь он мечтал добавить в контур и Равенну — тогда вместе они смогут создать безопасное убежище вдали от земель фэйри.

Наполнение дома своей магией привело к неожиданным последствиям. Сам дом начал обретать сознание. Некоторые строения в землях фэйри, а также деревья и даже озера, как известно, обладают подобным свойством. По мере того как Алларион вкладывал в дом магию и проводил необходимые восстановительные работы, его удивляло, как быстро заброшенное поместье пробуждалось и принимало новую форму — но это не вызывало у него отторжения.

Еще одно звено для их контура.

Он очень хотел, чтобы Молли понравился дом и его старания — и чтобы дом принял ее.

Алларион почувствовал момент, когда они пересекли границу поместья. Они миновали плотные слои его защитных чар, и магия обволокла их, словно тончайшая паутина. Молли содрогнулась в его объятиях и впервые оглянулась по сторонам.

— Успокойся, — мягко сказал он, — это просто мои защиты. Теперь мы в моих владениях.

Она резко кивнула — не то чтобы это сильно отличалось от прежних покачиваний головой, но все же прогресс.

Дорога мелькнула быстро: Белларанд уверенно выбрал знакомую тропу, углубляясь в лес поместья. Деревья и папоротники лениво шелестели, приветствуя их возвращение.

Алларион призвал магию, и фонари вдоль главной аллеи к особняку вспыхнули. Мягкое сияние разлилось между стволов, и по мере приближения он ощутил, как Молли выпрямилась в седле — как раз когда деревья поредели, а дорога стала ровнее. Голубоватый свет фонарей ложился на землю круглыми лужами, освещая их путь домой.

Копыта Белларанда зашуршали по гравию, когда они поднялись по пологому склону к самому особняку. Дом возвышался над ними, и по мысли Аллариона зажглись несколько ламп и светильников в достроенном крыле. Огоньки в окнах стали стражами во тьме, зовущими их из диких земель под кров.

Молли запрокинула голову, разглядывая четырехэтажный особняк с двумя башнями — южной и восточной — и парадной лестницей, ведущей к дверям на втором уровне. Ее человеческие глаза вряд ли могли различать многое в темноте, даже при свете фонарей, но Алларион все равно ждал возгласов восхищения или хотя бы одобрения.

Этих звуков так и не последовало.

Она молчала, пока Белларанд не обошел парадную лестницу и не направился к задней части поместья, где находился черный вход на кухню.

Алларион чувствовал, как дом пробуждается от сна: ставни дребезжали, черепица шевелилась. Казалось, особняк наклонился, чтобы разглядеть их получше, затаив дыхание в предвкушении.

Молли замерла, и Алларион с удивлением заметил, как у нее на затылке встали дыбом волосы.

Слезай, проворчал Белларанд, я устал.

— Да, да.

Алларион спрыгнул и повернулся, чтобы помочь Молли слезть. Неохотно положив руку ему на плечо, она позволила ему обхватить ее за талию. Он приподнял ее — только для того, чтобы она скользнула вниз по его груди.

Он едва подавил стон.

Молли подняла на него свои большие карие глаза, и на мгновение Алларион мог думать лишь о том, как восхитительно она пахнет и как нежна была ее кожа, когда он целовал ее в таверне ее дяди.

Близнецы, будь я проклят, как же он хотел повторить это. Скоро. Много раз. На каждом дюйме ее тела.

Как только они спешились, а сумки были сняты, Белларанд встряхнул гривой с громким фырканьем и скрылся во тьме, растворившись в тенях на пути к любимому клеверному лугу, где предпочитал отдыхать.

Молли проводила взглядом исчезающего Белларанда, сжав губы.

— Ну что, пойдем?

Она посмотрела на него, затем на дом.

— Здесь кроме нас никого нет?

Алларион нахмурился, не совсем понимая ее намек.

— Еще есть дом.

Он собирался объяснить ей его разумность позже. Сейчас, после долгой дороги, ей явно нужен был отдых.

Когда она медленно кивнула, Алларион воспринял это как одобрение и повел ее в дом.

Кухня встретила их холодом и тишиной, будто дремала в ожидании, когда она наполнит ее жизнью. Изначально Алларион пренебрег этой комнатой — фэйри не нуждались в кухнях — но, решив привести человеческую невесту, сделал ее своим следующим проектом. Теперь здесь сверкали чистые столешницы, новая печь и целый арсенал кастрюль, сковородок и утвари. Не зная, что именно ей понадобится, он купил все подряд. Алларион подумывал задержаться, чтобы показать все улучшения, но решил, что это подождет.

Он провел ее самым коротким путем через дом, выбирая самые крепкие половицы. Фонари зажигались сами, освещая путь, а он указывал, где следует ступать осторожно или куда пока лучше не заходить.

Они прошли через коридоры с выцветшими обоями, на которых остались бледные прямоугольники от некогда висевших картин. Многие оригинальные бра исчезли, и их заменили подвесные лампы. Алларион очистил большинство комнат от прогнившей мебели и лохмотьев штор, поэтому их встречали лишь пустые помещения.

Готовая для нее, чтобы заполнить.

Она шла за ним молча, широко раскрытыми глазами скользя по каждому уголку, будто боялась упустить малейшую деталь. Алларион надеялся услышать хотя бы возглас интереса, но ее губы оставались плотно сжаты.

Слишком быстро они достигли спальни, которую он подготовил для нее — рядом со своей собственной, где погружался в долгий сон. Он мечтал однажды делить с ней и комнату, и ложе, но даже ослепленный желанием понимал: первые дни ей нужно личное пространство.

Поставив ее сумки, он кивнул на приоткрытую дверь:

— Это твоя комната.

Лампа мягко освещала интерьер, позволяя разглядеть роскошную кровать с балдахином и кедровый сундук. Он наполнил комнату вещами, которые, как надеялся, должны были ей понравиться — красивыми на вид и приятными на ощупь. Как его избранница, она заслуживала только лучшего — если что-то не понравится, он без промедления заменит. Теперь, когда она здесь, дальнейшее восстановление он будет сверять с ее вкусом, и скоро дом станет таким, каким пожелает она.

Аллариону не понравилась настороженность в ее взгляде, когда она повернулась к нему — будто этим словом она задавала куда более важный вопрос.

— Твоя. Моя спальня вот там, — он указал на свою дверь в дальнем конце коридора.

— Мы не будем…? — ее губы искривились от тревоги.

— Пока нет. Но я надеюсь, когда ты будешь готова, мы сможем делить одно пространство.

Какой бы ответ он ни ожидал, кивок, который получил взамен, был до обидного краток.

Резким движением она сбросила плащ с плеч, перекинув его через его руку. Когда она попыталась отойти, связывающая их лента натянулась, возвращая ее назад.

Молли уставилась на ленту, соединявшую их запястья, затем достала из кармана небольшой нож. Одним точным движением она перерезала ленту, освобождая руку и оставляя его с обрывком ткани в пальцах.

Без слов, не глядя на него, она подхватила сумки и скрылась в своей комнате. Дверь захлопнулась с гулким стуком, а щелчок замка прокатился эхом по пустому дому.

Алларион уставился на дверь, ошеломленный.

Это… не то, чего он ожидал. Или хотел.

Неужели он всерьез надеялся, что она сама попросит разделить с ней спальню? Что бросится в его объятия или хотя бы позволит остаться на ночь? Конечно нет. Но… мысль была приятной.

Однако перед ним была лишь захлопнутая дверь с защелнутым замком — и разочарование оказалось неизбежным.

Он взглянул на ленту в руке, поднес к носу, ловя угасающий аромат ее кожи, затем бережно убрал в карман.

Алларион задержался у двери, прислушиваясь к ее шагам. Судя по звукам, она проверяла каждый ящик и переворачивала каждую подушку. С какой целью — он не мог понять.

Что случилось? спросил Белларанд через ментальную связь, явно ощущая его смятение.

Она заперлась в спальне.

В его голове раздалось конское ржание — явный смех.

Ты бесполезен.

Ох, брось, фыркнул единорог. Завтра найдем самого здоровенного человека в округе, и ты докажешь ей свою силу в честном бою.

Алларион не сдержался — закатил глаза.

Все еще стоя перед закрытой дверью, отделявшей его от невесты, он наконец решил отступить на сегодня — слегка разочарованный, но отнюдь не расстроенный. Она была здесь, с ним. Его невеста, его азай, и каждый проведенный вместе день приближал его к цели.

Скоро настанет день, когда она сама откроет ему дверь.

Возможно, утро прольет новый свет на способы добиться желаемого.

6



Новый день, однако, не принес небесного вдохновения — и даже взгляда на Молли. Он обнаружил, что постоянно перемещается в жилое крыло дома, где находились готовые спальни, по нескольку раз в день. Только для того, чтобы обнаружить, что ее дверь все еще закрыта и заперта. Ни одна из мелких частиц, которые он оставил на полу, не была потревожена, что доказывало, что никто не выходил.

Она даже не открыла дверь, чтобы осмотреть коридор.

Наконец, ближе к вечеру, Алларион не выдержал. Он постучал костяшками пальцев по дубовой панели, желая привлечь хотя бы каплю ее внимания.

— Молли? Ты в порядке? — позвал он после вежливого стука.

После долгой, напряженной паузы…

— Все хорошо, — отозвалась она, хотя… Алларион не думал, что она говорит правду. Он смутно помнил, как полуорк Орек предупреждал других полукровок и мантикор, собравшихся в растущей деревне иных, что «хорошо» — самое опасное слово, которое может сказать человеческая женщина. Многогранное, оно значило десятки вещей, и ни одно из значений не было очевидным для ничего не подозревающего мужчины.

Алларион считал себя достаточно опытным в понимании женского языка — у него были старшие сестры, бывшие возлюбленные, множество сестер по оружию, и он наблюдал, как Равенна превращалась из девочки в женщину. Однако, стоя перед запертой дверью Молли, он ощутил нечто сродни утоплению.

Как минимум, он надеялся, что она выйдет хотя бы ненадолго — чтобы он мог показать ей кухню, которую забил до отказа в предвкушении ее приезда. Не зная ее вкусов, он скупил понемногу всего, доверившись советам добродушных торговцев из ближайшего городка.

Мысль о том, чтобы приготовить для нее еду — хоть он никогда этого не делал — зажгла в нем искру надежды.

Он попытался снова:

— Может, ты хочешь, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты ушел!

Алларион моргнул, глядя на закрытую дверь.

— Ты в порядке?

С другой стороны раздался фыркющий звук, полный презрения:

— Все хорошо.

Не думаю, что она в порядке, бесполезно заметил Белларанд.

Алларион сердито посмотрел на единорога через плечо:

Вьючные животные должны оставаться снаружи.

Белларанд выдохнул ему в лицо струю горячего воздуха:

Хорошо, что я не особо нагружен.

Развернувшись к двери, Алларион приложил ладонь к ее поверхности. Тонкая нить его магии проскользнула под дверь — он не хотел вторгаться, лишь убедиться, что она действительно в порядке, как утверждала. Он не мог видеть, лишь смутно ощущать через магию. Дом скрипнул вопросительно, будто тоже ждал вестей о своей новой госпоже.

Тише, тише, успокоил он дом. Мы должны дать ей время освоиться.

Стены слегка задрожали, словно дом вздохнул от нетерпения.

Через магическую нить Алларион ощутил, что она лежит в кровати, сгорбившись под грудой одеял, которые он предусмотрительно оставил там. Это обнадеживало — по крайней мере, она не пыталась сплести веревку из простыней, чтобы сбежать через окно. Конечно, он бы почувствовал это, и дом предупредил бы его, но все же… Такой поворот стал бы не лучшим началом их ухаживания.

Когда из ее комнаты не последовало больше никаких звуков, Алларион удалился, а Белларанд зацокал копытами следом.

У нее сильная воля, заметил Белларанд. Это ценное качество для самки.

Алларион согласился — именно такая волевая женщина нужна была дому для процветания. Ему оставалось лишь быть терпеливым. Не мужское дело торопить женщин — именно они решают, когда начинать ухаживания. Он знал, что в человеческих королевствах все может быть иначе, но намеревался относиться к своей человеческой азай с тем же уважением и почтением, как к фэйрийской женщине.

Их союз станет лишь слаще от этого ожидания, в этом он не сомневался.



Та ночь и следующее утро не принесли новых взаимодействий с его азай, но Алларион не отчаивался. Все только начиналось, и хотя он уже скучал по ее улыбкам и аромату, он мог быть терпеливым. Как бы ни ныли его клыки и ни жаждали губы вновь ощутить ее вкус. Он мог ждать.

День он провел на крыше, чиня шиферную черепицу. Крыло с жилыми помещениями требовало многих дней ремонта, хотя находилось в лучшем состоянии, чем южное крыло. Он совершал постоянные закупки в городке в часе езды от поместья — требовались нескончаемые поставки древесины, гонта, плитки, гвоздей и тканей.

С высоты крыши Алларион заметил подъезжающую по аллее телегу. Защитный периметр предупредил его о приближении гостей, и он пропустил их без препятствий — хотя раздражение заструилось под кожей от этого непрошеного визита.

Когда два полуорка остановились у парадного входа, Алларион спрыгнул с крыши, чтобы встретить их. Лошадь, запряженная в телегу, шарахнулась, а Орек дернулся, хватаясь за сердце.

— Доброго дня, — кивнул Алларион двум полуоркам.

Орек, который взял в жены тренера лошадей по имени Сорча и положил начало переселению «иных» народов в Дарроуленд, ответил настороженным кивком. Зато Хакон, новый лорд-консорт тех земель, не отрывал взгляда от крыши, прослеживая путь Аллариона до земли. Он лишь покачал головой, впечатленный.

— Что привело лорда-консорта к моему порогу?

Хакон наконец посмотрел на него и вздохнул:

— Ты знаешь что, Алларион.

— Вы пришли поздравить меня.

— Нет.

Оба крупных самца заметно вздрогнули, когда Белларанд вышел из леса. Единорог демонстративно медленно обошел их лошадь и телегу.

Они очень грубы для трясущихся от страха мужланов.

Белларанд, веди себя прилично.

Зачем?

Алларион выждал паузу, изучая гостей. Они даже не слезли с телеги. Ни поздравляющих похлопываний по плечу, ни рукопожатий, какие он видел, когда Хакон женился на леди Эйслинн.

Раздражение просочилось в его голос:

— Зачем вы здесь?

— Вчера мэр Догерти пришел к Эйслинн, — объяснил Хакон. — Он обеспокоен, что ты принудил барменшу Молли Данн.

Лицо Аллариона исказилось гримасой недовольства, а дом за его спиной зловеще скрипнул.

— Вы считаете, что я украл женщину.

А если бы и так?

Он желал ее яростнее, чем что-либо прежде — даже больше, чем безопасность Равенны. И еще не нашел предела тому, на что готов ради нее.

Конечно, Алларион предпочел бы спросить саму Молли, но он уважал традиции. Да и не верил, что ее дядя мог принудить ее. То, что она пришла к нему и согласилась на рукобитие, должно означать хотя бы крупицу желания с ее стороны.

Орек поднял свои огромные ладони:

— Мы ни в чем не обвиняем тебя, Алларион. Просто хотим докопаться до истины и успокоить леди Эйслинн и мэра.

— Все было законно. Мэр сам провел обряд рукобития. По человеческим традициям. И она пришла добровольно.

— «Добровольно» и «с энтузиазмом» — разные вещи, — заметил Хакон.

Алларион обратил на лорда-консорта уничтожающий взгляд. Он симпатизировал полуорку, они были друзьями, но эти слова ранили его гордость. Разница была мучительно очевидна — как и полное отсутствие энтузиазма у Молли. Перед глазами вновь встала ее запертая дверь.

Белларанд взрыл копытом землю, ощущая растущее раздражение Аллариона.

Прогоним их?

Полагаю, войну пока начинать рано.

Ну пожааалуйста? Это будет весело.

Ты уже воюешь с белками и барсуками.

Дом снова скрипнул — и вдруг раздался новый звук. Алларион поднял голову: на третьем этаже открылось окно, и в нем показалась сама Молли.

— Привет! — крикнула она сверху.

Все замерли, уставившись на нее.

— Ты Молли Данн? — наконец окликнул ее Орек.

— Да! Простите за неразбериху и за беспокойство мэра. Он добр, что беспокоится, но я пришла добровольно.

Добровольно.

Алларион вглядывался в свою новую невесту: ее волосы слегка растрепались от пуховых подушек. Даже с земли он видел напряжение вокруг ее глаз и натянутую улыбку.

Она не лгала, но и правдой ее слова не были.

Его уязвленная гордость снова содрогнулась. Близнецы, дайте мне время! Она поймет — полюбит это место так же, как он. Ему просто нужен шанс.

— Ты поклялся не вмешиваться, — тихо напомнил Алларион Хакону, чтобы Молли не услышала.

— Я поклялся, — согласился Хакон, — но Орек — нет. Это он привез нас сюда, и он задает вопросы.

Алларион невольно оскалился:

— Что верно, то верно.

Он позволил гневу утихнуть, его магия медленно стекала обратно в землю. Это были его друзья, и их забота о благополучии Молли говорила в их пользу. Возможно, в будущем он сможет рассчитывать на такую же поддержку, но сейчас их вмешательство было излишним.

Подняв взгляд на Молли и ее натянутую улыбку, он произнес громко, чтобы она слышала:

— Наше начало было… нетрадиционным. Но я намерен добиваться ее как положено. Обещаю — ей, с вами двумя в качестве свидетелей.

Улыбка Молли дрогнула, ее и без того большие глаза округлились от удивления.

Пусть знает мои намерения с самого начала.

— Но зачем было увозить ее? — спросил Орек.

Алларион улыбнулся в ответ, обнажив клыки:

— Кажется, у твоих оркских предков были схожие традиции?



Она сошла с ума. Это было единственное объяснение, которое приходило на ум, пока она улыбалась и махала из окна, наблюдая, как два полуорка прощаются и уезжают — без нее.

Возможно, магия фэйри настолько сильна, особенно в этом скрипучем доме и темном лесу, что уже начала влиять на нее. Только это хоть как-то объясняло, почему она не воспользовалась шансом сбежать.

Но истинная причина была в другом — Молли боялась, что двух ночей будет недостаточно. Что сделает фэйри, если она пожалуется лорду-консорту и его другу? Как он отреагирует, если ее вернут обратно, унизив древнее существо и разрушив его странные планы?

Молли опасалась, что последствия будут куда страшнее, чем требование вернуть деньги у ее дяди.

А Бром… он бы избил ее до синяков, если бы фэйри пришел за своими деньгами.

Наблюдая, как два полуорка удаляются по аллее, Молли твердила себе: «Еще несколько дней». Пока что он оставил ее в покое, запертой в относительной безопасности ее комнаты. Вряд ли замок остановит его, если он действительно захочет причинить вред, но пока она могла отсиживаться в своей спальне. Даже если от нервов ей хотелось разорвать все запасы еды, которые она припасла, — просто чтобы занять себя и утешиться полным желудком.

Подождем еще несколько дней. Пусть он устанет от меня.

Может, к тому времени Бром уже потратит или спрячет деньги, и возвращать будет нечего.

Я не вернусь туда, решила Молли. Никто не говорил, что она обязана возвращаться в Дундуран. Возможно, стоило подождать несколько дней, а затем — когда он действительно потеряет к ней интерес — расторгнуть рукобитие, как позволял обычай.

Обещание фэйри звенело у нее в ушах.

Перед отъездом лорд-консорт спросил:

— А если она расторгнет рукобитие? Ты отпустишь ее?

Фэйри поднял взгляд на нее, стоявшую у окна, и ответил:

— Да. Клянусь честью, она может уйти, когда пожелает.

Молли вглядывалась в эти нечеловеческие глаза, темные даже с трех этажей, и сомневалась — можно ли верить его словам? Неужели он прошел через все хлопоты и траты, чтобы просто отпустить ее?

Ей было сложно поверить и в его раннее обещание «добиваться ее как положено». Все это казалось абсурдом высшего порядка. Никто никогда не устраивал из-за нее таких сложностей — включая ее саму. Наверняка это был лишь хитрый план, чтобы получить… что-то от нее.

У Молли не было ни богатства, ни титула, а ее навыки никак не относились к ведению хозяйства или плотницкому делу, необходимому для такого дома. Оставался лишь один вариант.

В очередной раз ее сиськи, казалось, втянули ее в неприятности. Вопрос был в том, сможет ли она использовать это, чтобы выбраться.

Глядя сверху на фэйри, Молли ощущала, как учащенно бьется сердце. Рисковать было опасно — ее противник, древнее и могущественное существо, явно хитер. Лучше выждать еще немного и сбежать до того, как произойдет что-то непоправимое.

Но она не могла отвести взгляд, пока фэйри стоял у входа в дом, не сводя с нее глаз.

И тогда, затаив дыхание, она увидела, как он склонился перед ней в низком поклоне.

Знак уважения? Или насмешка?

Молли резко отпрянула от окна, захлопнула его и защелкнула замок.

Комната вновь погрузилась в тишину — подозрительную, зловещую.

С этим домом что-то было не так.

Она почувствовала это еще в ту ночь, когда они подъезжали. Даже в темноте, освещенные лишь призрачным синим светом фонарей, дом будто… ждал их. Он возвышался над лесом, как хищная птица, мерцая в свете болотных огоньков. Стены скрипели и стонали, хотя ветра не было, а пока он вел ее по пустым, обветшалым коридорам, двери открывались и закрывались сами по себе.

Даже в ее спальне происходило необъяснимое.

В первую ночь она изо всех сил старалась не заснуть, сжимая нож, припрятанный в сумке — готовая бросить его в фэйри, как когда-то в собственного дядю. Но в конце концов изнеможение взяло верх. Проснувшись через несколько часов, она обнаружила: дверцы лакированного гардероба в углу распахнуты, ящики выдвинуты, а крышка резного сундука у кровати поднята.

Словно… все ждало, когда она разложит свои вещи. Обустроит комнату.

Утром Молли бродила по спальне, гадая, как фэйри проник внутрь, не разбудив ее. Годы жизни в таверне сделали ее сон чутким — необходимый навык, когда ночью в дверь ломятся незваные гости.

Но ничего не говорило о вторжении. Ни пылинки не было потревожено в безупречно чистой комнате. И все же… она чувствовала — его здесь не было.

Молли обошла комнату, проверив окна, двери и все уголки, чтобы убедиться — ничего не изменилось. Удовлетворенная, она снова села на кровать.

Эта кровать была произведением искусства — мягче любой, на которой ей доводилось спать, и вчетверо больше ее узкой лежанки в таверне. Плотное покрывало одновременно пропускало воздух и согревало, а пуховые подушки нежно обнимали голову, маня в свои объятия. На вторую ночь, вопреки себе, она спала как младенец — слишком комфортно, чтобы волноваться о распахнутых ящиках.

Не в силах устоять перед уютом и без иных занятий, она прилегла. Молли не была из тех, кто валяется без дела, но целую вечность у нее не было возможности просто отдыхать. Так что она воспользуется моментом — но останется настороже.

Она почти ждала, что фэйри постучится, требуя объяснений ее лжи полуоркам — хотя сама Молли не до конца понимала, зачем солгала.

Но он не пришел.

И правда была не такой загадочной, как ей хотелось бы верить.

Глубоко внутри, даже запершись в роскошной спальне, Молли ощущала легкий трепет. Это было… приключение. Которое она пока не готова была завершать. Что ждало ее в Дундуране? Только злой дядя и сплетни соседей.

Конечно, она сохранит осторожность: будет сидеть в комнате, пока фэйри не потеряет интерес, а затем расторгнет рукобитие.

А пока — спать на самой мягкой кровати в королевстве и строить планы. У нее есть ум, припрятанные монеты, верный нож и ее пара больших сисек — больше, чем есть у многих женщин. Дайте ей пару дней, и она что-нибудь придумает.

Когда она наконец выйдет, фэйри и не поймет, что его ударило. Его время и деньги окажутся потрачены впустую.

Не ее проблема.

Устроившись на мягкой постели, Молли начала обдумывать варианты.

А можно ли подкупить единорога? Морковкой, например?

7



Однако грандиозному плану не было суждено осуществиться — особенно когда закончилась еда, и живот начал предательски урчать. Молли взяла с собой немного провизии, но нескольких яблок, половинки хлеба и горсти орехов хватило ненадолго.

После дня, проведенного под аккомпанемент бурчащего желудка и последних капель воды из фляги, она решилась наконец покинуть комнату. Еще больше ее терзал вопрос: как меняли и чистили ночной горшок, и откуда каждое утро появлялось ведро свежей воды? Она ни разу не видела Аллариона, и воду, конечно, не пила — но должна была понять, как он это делает.

И заставить желудок замолчать. Десятилетней девочкой, осиротевшей и исхудавшей от голода, Молли поклялась себе: больше никогда не голодать.

Именно это волновало ее больше всего, когда она приоткрыла дверь спальни — голова кружилась, а живот ныл от голода.

Она выглянула в коридор — пусто. Прищурившись на дверь комнаты, которую он назвал своей в первую ночь, Молли осторожно вышла. Только слой пыли покрывал пол.

Она настороженно разглядывала пыль. Он точно был здесь хотя бы раз — а возможно, и не раз. Но ни единого следа обуви.

Неужели он еще и летает?

Молли бы не удивилась. Из того немногого, что она узнала о фэйри, ясно одно: он не человек. Это и так было очевидно, но, наблюдая, как он работает без устали — буквально, без устали сутки напролет — она лишь убеждалась в его непохожести. Казалось, он не нуждался в отдыхе. Мог стучать молотком на крыше целый день. Однажды упражнялся в стрельбе из лука от рассвета до заката. В другой — таскал ведра все утро без признаков усталости.

Одна мысль об этом выматывала ее.

Его сила и выносливость были нечеловеческими — сверхчеловеческими.

Однако сегодня дом стоял тихий. Ни стука молотка, ни свиста стрел. Может, даже ему иногда требовался отдых.

После утра, проведенного под аккомпанемент урчащего желудка, она решила испытать удачу — до сих паршивой, но надо было верить, что это изменится.

Стараясь ступать бесшумно, Молли двинулась по коридору.

Несмотря на легкий слой пыли, коридор был величественнее любого места, где ей доводилось жить. Стены, некогда покрытые обоями, теперь были очищены, но сохранили следы от картин и клея. На полу виднелись царапины от декоративных столиков и чуть более темные участки — там, где лежали ковры.

Справа тянулась стена высоких свинцовых окон², почти доходящих до карниза потолка. Солнечный свет лился внутрь, а стеклянная стена открывала потрясающий вид на лес. Днем он не казался таким зловещим, как в ту первую ночь. И все же ей чудилось, что деревья перешептываются между собой — и дело было не только в голоде.

Это был его лес. Это был его дом.

Наверняка они шептались с ним, докладывая обо всем. В том числе и о ней.

Молли почувствовала неприятный холодок на шее при этой мысли.

Как бы она ни любила таверну, она принадлежала дяде, и он не упускал случая ей это напомнить. Каждая доска, каждый половик дышали Бромом — вечное ощущение, что за тобой следят в собственном доме, изматывало. Она поклялась себе, что ее настоящий дом будет другим.

Сначала еда, а потом — на сытый желудок — она обязательно придумает план получше, чем веревка из простыней. Новая жизнь была всего в нескольких днях и одной гениальной идее от нее.

Коридор вывел к невысокой лестнице, спускавшейся на площадку с четырьмя дверями. Держась за перила, Молли осторожно ступала по ступеням, стараясь не скрипеть половицами.

Но громкий скрип все равно разнесся по пустой лестничной клетке, когда ее нога коснулась площадки. Молли поморщилась и бросилась к первой двери, буквально влетев в проем.

По ту сторону было гораздо темнее, чем в предыдущем коридоре.

Облезлые занавески безжизненно свисали с запыленных окон, а потрескавшийся пол был покрыт толстым слоем пыли. От стен отслаивались обои когда-то небесно-голубого цвета, а в треснувших фарфоровых вазах поникли засохшие цветы, готовые рассыпаться от малейшего прикосновения.

Это было жуткое место — напоминание о семье, что когда-то жила здесь. Молли мало что знала, лишь то, что прежние владельцы Скарборо потеряли сначала поместье, а затем и жизни в кровавых войнах за престол, едва не разрушивших Эйреану. Хотя с тех пор прошло тридцать лет, шрамы остались, как и призраки того времени. Все знали, что Скарборо — с привидениями.

Затаив дыхание, Молли углубилась в полумрак и проверила первую дверь. Комната за ней оказалась светлой, и она не удержалась от соблазна заглянуть внутрь. Фэйри явно потрудился здесь, и теперь она понимала почему.

Первая дверь вела в роскошную библиотеку. Массивные книжные шкафы из вишневого дерева были забиты позолоченными томами, их полки прогибались под тяжестью фолиантов, бронзовых приборов и засохших чернильниц. Стены украшали бордовые бархатные обои, а перед каменным камином расстелили вычищенный ковер. Кожаные кресла недавно натерли маслом — его аромат щекотал ноздри.

У стены под потоком света от четырех восточных окон стоял массивный письменный стол, на котором лежала потускневшая карта Эйреаны в рамке. Молли заглянула и увидела старые границы, все еще отмеченные на ландшафте. На столе также лежало несколько книг, разбросанные бумаги, перья и, кажется, свежая хрустальная чернильница.

Он пользуется этим.

Сердце забилось чаще, и она поспешила выйти через ближайшую дверь — неприметную, спрятанную в глубине библиотеки и ведущую в соседнее помещение.

Там оказалась пустая комната, погруженная во тьму, если не считать одинокий луч света, пробивавшийся через отогнутый угол тяжелых штор. Возможно, это была гостиная — место для встреч и бесед. Со стен содрали обои, пол вычистили, но пустота давила на нее, наполняя ужасом.

Дверь в коридор открылась.

Молли ахнула, отпрыгнув назад, и увидела…

Дверь открылась, но — за ней никого не было.

Ветер, сказала она себе, хотя не чувствовала ни малейшего дуновения, а шторы оставались неподвижными.

С перехваченным дыханием она пересекла пустую комнату к другой двери в глубине. За ней оказалось такое же помещение, только со старыми обоями.

Сердце бешено колотилось, пока она шла через комнату. Голова раскалывалась, а в висках пульсировала тошнотворная дурнота. Это просто голод, я всего лишь…

Дверь в конце комнаты распахнулась сама, прежде чем она успела до нее дойти. Снова — ни души.

Она не сдержала испуганного вскрика и отпрянула.

Дверь, к которой она направлялась, с грохотом захлопнулась, затем снова открылась, и снова, и снова — звук бился в ее уже пульсирующей голове.

Молли бросилась к выходу, распахнула дверь и вылетела в коридор.

Каким путем я пришла?

Она не помнила.

Двери по обе стороны от нее затрещали и заскрипели, их старые петли визжали, когда створки захлопывались в жутком унисоне.

Молли развернулась и бросилась бежать.

Двери стучали ей вдогонку, затем шторы зашелестели, а декоративные столики затряслись. Истлевший занавес захлопал, пытаясь преградить ей путь.

Молли отмахнулась от него, ноги сами несли ее вперед.

Выпустите меня, выпустите меня, выпустите!

Паника сковала пальцы, а в ушах звенело от стука дверей. Столики с грохотом падали ей под ноги, а шторы тянулись к ней, как руки. Прикрыв лицо, она перепрыгнула через осколки дерева и фарфора.

Двери — так много дверей — мелькали одна за другой, и…

Вот — одна не захлопывалась и не «смеялась» над ней. Значит, та — правильная. Та самая…

Но не открывалась.

Молли вскрикнула и всей тяжестью обрушилась на дверь, выбивая ее. Засов поддался с визгом, и по инерции она перелетела через порог…

И прямо в зияющую пасть темноты.

Под ногами не оказалось пола — доски исчезли полностью.

Крик застрял в горле Молли, когда она начала падать.

Воздух вырвался из легких, как только что-то твердое и неумолимое обхватило ее талию. Из горла вырвался нечленораздельный звук, когда падение внезапно прекратилось. Даже когда ее конечности беспомощно забились в воздухе, что-то потянуло ее назад — прочь от дыры, зиявшей на три этажа вниз.

Перебирая ногами, Молли отшатнулась назад и вцепилась в то, что спасло ее.

Пальцы впились в рукав из тонкого парчового камзола.

Ее оттащили от опасности, прижав к твердой стене… нет, к груди. Сердце бешено колотилось, и лишь через мгновение она осознала, что ее нос заполнил аромат — мужчины и магии, пряный и глубокий, как смесь гвоздики, перца и кожанного масла.

Алларион.

Острый кончик носа раздвинул ее волосы, скользнув за ухо и вниз по шее. Молли задрожала, почувствовав его кожу на своей.

— Вот почему я предупреждал тебя не приходить в это крыло дома, — прозвучал его низкий голос, бархатистый, как парча, в которую вцепилась Молли.

Из нее вырвался лишь короткий, недоверчивый вздох.

С величайшей осторожностью он подался вперед, уводя ее глубже в коридор. Дверь в комнату без пола закрылась сама, в то время как все остальные медленно распахнулись.

Молли не стала бы отрицать, что в этот момент тихонько всхлипнула.

— Что происходит? — ее голос прозвучал визгливо даже в ее собственных ушах.

— Пожалуйста, не бойся, милая. Это всего лишь дом.

Она уставилась на Аллариона с немым недоверием.

— Что?

Он притянул ее еще ближе и положил вторую руку ей на бедро, будто она — испуганная лошадь, которую нужно успокоить.

— Ты должна простить меня, Молли. У меня не было возможности объяснить. Я формирую связь с этим поместьем — и с землей, и с домом. Моя магия оказывает… любопытное влияние на дом. Он обретает сознание.

Ее рот открывался и закрывался, как у рыбы, но ни одного членораздельного звука так и не вырвалось из ее горла.

Алларион воспользовался моментом, чтобы развернуть ее лицом к себе, и, ошеломленная, Молли не сопротивлялась. Его руки скользнули вниз по ее рукам, мягко удерживая их, пока он бегло осматривал ее. Удовлетворенный увиденным, он кивнул и — так плавно, что она даже не подумала сопротивляться — повел ее по коридору. Он шел в ногу с ней, ее рука покоилась в сгибе его локтя, словно они были знатными особами на прогулке.

Молли моргнула, глядя то на него, то на свою руку, затерявшуюся в складках его рукава, то на его ладонь, которой он накрыл ее пальцы — изящные, с тонкими чертами. Как… ему удалось все так ловко устроить?

Они снова проходили мимо библиотеки, когда она наконец обрела дар речи.

— Ты хочешь сказать, этот дом… живой?

— Именно так. Большинство домов обладают своей жизнью, но магия, что теперь наполняет его, наделила этот дом куда большим разумом. Сознанием.

— Он… знает, что мы здесь?

— Надеюсь, — усмехнулся он. — Мы же живем внутри него.

Молли огляделась с изумлением и поняла, что они снова стоят на площадке лестницы.

— К счастью, у дома есть собственный разум — он предупредил меня о твоем маленьком приключении.

У нее похолодело внутри.

— Двери… это был дом? — она уставилась на стены, будто ожидая, что на них проступят лица. — Это чуть не свело меня в могилу!

В ответ по лестнице пробежал печальный скрип.

— Уверяю тебя, дом не желает тебе зла. Скорее всего, он пытался увести тебя от опасности, а не к ней.

Молли уже собралась возразить — ритм хлопающих дверей все еще отдавался дрожью в костях, — но тут… она вспомнила, как та последняя дверь не хотела открываться.

Алларион потрепал ее по руке.

— Успокойся, милая. Дому ты очень нравишься. Ты вызываешь у него интерес. Многие месяцы здесь были только я и Белларанд, а до этого — долгие годы пустоты. Ему хочется, чтобы в его стенах снова жили люди.

Эта мысль должна была напугать ее — и она пугала. Вроде бы. Но сквозь утихающий ужас Молли вдруг почувствовала… что-то вроде умиления. В этом был смысл: дом и правда должен хотеть, чтобы в нем жили.

Сделав небольшое усилие, Молли перевела дух и взяла себя в руки. Размышления о сознающем доме казались менее пугающими, чем осознание того, что рядом стоит этот странный мужчина, чье прикосновение заставляло ее позвоночник пробегать мелкий трепет.

— Я не собиралась проваливаться сквозь полы — просто искала кухню.

На лифе фэйри внезапно расцвела улыбка.

— Превосходно. Я как раз надеялся провести для тебя экскурсию. Но сначала, полагаю, стоит пообедать.

И так же легко, все еще придерживая ее руку на своем локте, Алларион повел ее вниз по дому к кухне. По пути он указывал на примечательные места, и его гордость за дом буквально излучалась из него.

Вот передняя гостиная, куда проникает больше всего света. А вот уютная гостиная, которая только и ждет, чтобы ее обставили мягкой мебелью. Здесь — просторный атриум, деревянная лестница с резными перилами и изогнутыми ступенями, отполированными до зеркального блеска. И везде, где они останавливались, двери открывались сами, будто дом тоже гордился и хотел показать себя во всей красе.

Молли шла следом, слегка ошеломленная величием дома. Безусловно, предстояло еще много работы — большинство комнат стояли пустые, без мебели. Но их было так много, а мастерство, с которым был построен дом, красноречиво говорило о богатстве его прежних владельцев. Оно читалось в резных карнизах и дверных ручках, в изящных перилах и паркетных полах. Едва заметные следы от мебели и потускневшие узоры на стенах напоминали о былой роскоши этого места.

Даже покрытый пылью, выцветший от солнца и слегка тронутый сыростью, дом казался Молли слишком уж величественным для такой, как она.

Но вот кухня… Кухня пришлась ей по душе сразу. Отделанная камнем, она казалась заметно уютнее и теплее. В большой печи уже пылал огонь, а с балок свисали пучки ароматных трав, сохнущих на воздухе. Здесь тоже было мало утвари — лишь несколько горшков и кухонных принадлежностей, но все это выглядело знакомо. Пожалуй, это была самая роскошная кухня, в которой ей доводилось бывать, но в ней чувствовалось что-то родное, отчего на душе становилось спокойнее.

Настолько спокойнее, что, когда Алларион наконец отпустил ее руку, чтобы достать еду из холодного шкафа, она набралась смелости и задала еще несколько вопросов.

— Ты действительно имел в виду то, что сказал лорду-консорту?

Он не ответил сразу, но когда вернулся, держа в руках головку сыра, хлеб, яблоки, морковь и другие овощи, выражение его лица было мягким и открытым.

— Да, — сказал он.

— Значит, ты действительно намерен совершить рукобитие?

— Мое намерение — взять в жены, да. И я очень хочу, чтобы это была ты, Молли Данн.

— А если нет? Что, если мне здесь не понравится?

Ласковость исчезла с его лица, но вместо ожидаемого гнева или раздражения, его черты омрачила глубокая печаль.

— Тебе не нравится твоя комната? Я надеялся…

Молли пожала плечами.

— Это определенно лучше, чем сидеть в подвале. Комната хорошая. Но я не об этом.

Его брови сдвинулись, и на мгновение он выглядел так, будто пытался разгадать скрытый смысл ее слов. Что именно он не понимал — она не знала, но после того, как он купил ее, ему ждать не стоило ждать благодарности за то, что ее не держат связанной в каком-нибудь сыром подземелье.

Наконец, медленно, он произнес:

— Ты не моя пленница, Молли. Я хочу добиться тебя, ухаживать за тобой.

Он обошел разделочный стол, каждое его движение было обдуманным. Молли не отступила, наблюдая, как он приближается — грациозный и бесшумный, как хищник. Когда он остановился перед ней, его высокий рост заставил ее запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Лиловато-серая рука поднялась, и кончики пальцев мягко коснулись ее щеки.

— Я хочу показать тебе, что значит быть парой фэйри. Мы боготворим своих женщин, понимаешь? Ты станешь воздухом, которым я дышу. Землей, по которой ступаю. Ничто не обрадует меня больше, чем дать тебе все, чего ты заслуживаешь, азай.

Губы Молли искривились в сардонической усмешке. Чего я заслуживаю, да?

Она и раньше слышала красивые слова. Конечно, рядом с ним у нее в животе вспыхнуло трепетное волнение, а между бедер возникла внезапная тянущая пустота. Но что-то в его взгляде — эти аметистовые глаза, горящие в полумраке, — обещало не только сказанное, но и гораздо большее. Жизнь в комфорте и роскоши. Ночи, наполненные нежностью и страстью.

Он слегка наклонился, словно собираясь окружить ее собой, и Молли без слов поняла — сейчас он ее поцелует.

Вместо этого она развернулась к разделочному столу и принялась перебирать овощи. Приготовить похлебку — вот чего она заслуживала.

— Посмотрим, — бросила она ему, потому что сказки и обещания фэйри не для трактирных служанок.

8



Несмотря на то, что высокий фэйри и мрачный единорог каждый по-своему внушали Молли трепет, полюбить разумный дом оказалось удивительно легко. В первую же ночь после открытия этой тайны она допоздна не спала, придумывая способы общения.

Именно дом приносил ей воду и менял ночной горшок. Из робких разговоров с Алларионом она узнала, что дом смеется, легким дребезжанием ставень, а недовольство выражает скрипом балок. Звуков было множество — нужно было лишь прислушаться.

Вскоре она разработала систему: одно открытие двери или ящика означало «да», отсутствие реакции — «нет». Так, как ни странно, у нее завязался своеобразный диалог с самим домом.

— Тебе нравилась твоя первая семья? Та, что построила тебя? — спросила Молли, чувствуя странную смесь смелости и уязвимости, пока сидела в глубокой ночи, купаясь в мягком свете свечей.

Ящик комода резко открылся и закрылся несколько раз подряд. Решительное «да»!

Молли улыбнулась.

— Ты, наверное, скучаешь по ним.

Это не было вопросом, но ящик снова открылся и закрылся — на этот раз гораздо тише. Сердце Молли сжалось от жалости к дому. Как бы безумно это ни звучало, в этом жесте она почувствовала его печаль, ощутила, как самые стены скорбят о прежних обитателях.

— А тебе нравится, когда в тебе живут люди?

Ящик задвигался снова, быстро и энергично.

— Ну, хоть кто-то кроме летучих мышей на чердаке.

Ставни задрожали, и дом издал стон, словно смеялся вместе с ней. Впрочем, Молли не была уверена, что дому действительно мешали летучие мыши под крышей, или семейство енотов в восточной башне, или даже пчелиные ульи на стропилах северного крыла. Все они были маленькими друзьями, обитателями, о которых дом с удовольствием заботился.

Вскоре Молли поняла: больше всего дом любил заботиться о своих обитателях. Он постоянно искал способы помочь — открывал перед ней двери, перекрывал кран, если она забывала, и даже успевал вскипятить чайник к ее приходу на кухню. Дом предугадывал ее нужды раньше, чем она сама их осознавала.

Однако между ними существовало одно недопонимание.

Каждый вечер дом настойчиво открывал дверцы гардероба и сундука у подножия ее огромной кровати с балдахином. И каждую ночь Молли упрямо отказывалась убирать туда свои вещи. Ее одежда мялась, а на дальней стороне кровати скопился беспорядок из вещей, которые она не удосужилась вернуть в сумки.

Дом выражал недовольство скрипом, а ящики то и дело открывались, будто подчеркивая: ее вещам место здесь.

Но это было не так.

Размести она свои вещи в этих ящиках, и это значило бы… что они стали частью дома. Что она стала его частью.

А она ею не была.

Неважно, как дом скрипел ей в ответ. Неважно, как его хозяин смотрел на нее через разделочный стол с немым вопросом в глазах.

Молли не собиралась оставаться.



Однако это не мешало ей заводить друзей. С домом она быстро нашла общий язык и уже через несколько дней почувствовала: хотя он вряд ли выберет ее, а не Аллариона, но хотя бы не станет лгать.

Как ни странно, дом оказался удивительно простодушным.

Сидеть, скрестив ноги на кровати, и болтать с ним было… уютно. Зная, что на любой вопрос получишь честный ответ.

— Для тебя не странно, что в тебе живут фэйри и единорог? — спросила Молли, стараясь скрыть любопытство, ковыряя заусенец. Неизвестно, сработала ли уловка — да и нужна ли она была вообще.

Ответа пришлось ждать долго. Только через мгновение она вспомнила: отсутствие реакции означает «нет». Дом давно не отвечал отрицательно.

— Значит, не странно… — пробормотала она. — А Алларион тебе нравится?

Ящики открылись и закрылись три раза подряд, и Молли не смогла сдержать улыбки.

— Значит, «да». Но… — она сделала паузу, — ты бы любил его, даже если бы не обладал сознанием?

Без малейшего колебания последовала новая серия щелчков.

Да, да, да, отвечал ей дом.

Сердце Молли болезненно сжалось. Ответ был таким искренним, таким прямым…

Она облизала губы и задала вопрос, которого боялась больше всего:

— Могу ли я ему доверять?

На этот раз пауза затянулась. Дом скрипел, а Молли замерла, перестав дышать.

Комната будто сжалась — казалось, дом сам затаил дыхание, склоняясь к ней. Молли вцепилась в подушку на коленях, изо всех сил стараясь не шевелиться.

Ящик открылся и закрылся дважды.

Да.

— Ты уверен?

Открылся и закрылся.

— Он желает мне зла?

Тишина. Нет.

Она резко выдохнула.

Что ж, судьба. Это должно было успокоить, но… можно ли доверять самому дому?



Хотя общение с разумным домом и было увлекательным, Молли вскоре устала от затворничества в спальне. В последующие дни она осмеливалась выходить все дальше, теперь внимательно прислушиваясь к предостережениям дома.

Алларион воспользовался возможностью и провел долгожданную экскурсию, с гордостью показывая парадный атриум с изогнутой мраморной лестницей, бальный зал с узорчатым паркетом, оранжерею с витражными окнами и влажным воздухом, винные погреба с десятками бочек и сотнями бутылок в зеленом стекле, ледник, кладовые и помещение для хранения провизии.

Южное крыло почти целиком состояло из служебных помещений. Молли поразило, сколько людей должно было здесь жить — лишь чтобы обслуживать одну знатную семью. Масштабы, конечно, не шли в сравнение с замком Дундуран, но все равно впечатляли.

С таким количеством обитателей в прошлом… неудивительно, что дом радовался новым жильцам? даже если это всего лишь человек, фэйри и единорог.

Алларион показывал ей свои многочисленные проекты, подробно объясняя, как сейчас чинит кровлю, а затем займется полом в кабинете на втором этаже — вернее, создаст пол для кабинета.

— Не могу же я позволять прекрасным дамам проваливаться сквозь перекрытия. Это попросту дурной тон, — произнес он с тем, что она приняла за добродушие. Даже усмехнулся. Хотя улыбка и смягчила холодноватый оттенок его кожи и резкие черты лица, ее эффект был ограниченным — особенно когда обнажались те самые устрашающие клыки.

Молли невольно застыла, разглядывая их, прежде чем вспомнить о приличиях. Она ответила сдержанной улыбкой, живот по-прежнему сжимался от тревоги, пока он водил ее из комнаты в комнату.

Дело было не в том, что он казался опасным, или что ей категорически не нравилось, как он настаивал на том, чтобы они шли под руку — скорее, она подсознательно ожидала, что за каждой дверью скрывается новый ужас. Трупы прежних хозяев. Подземелье с другими купленными барменшами. Или даже целое стадо единорогов с алыми глазами.

Несмотря на доброжелательность дома, в еще не отремонтированных помещениях царила зловещая атмосфера запустения. В нетронутых уголках воздух был спертым и затхлым, но Аллариону даже не приходилось предупреждать ее — у Молли и без того не возникало желания задерживаться в этих забытых местах.

Тем не менее, пока он водил ее по дому, она старательно запоминала все пути и назначение каждой двери. Она твердо намеревалась сбежать при первой возможности, прихватив с собой что-нибудь в качестве компенсации за пережитое. Однако, кроме ее спальни и кухни, комнаты практически не имели мебели. Ее покои были роскошно обставлены, но совершенно лишены украшений — не было даже вазы, чтобы стащить.

Не то чтобы она действительно верила, что он хранит все ценности в неком тайнике. Все-таки он фэйри, а не дракон.

Однако с каждым днем Молли все яснее понимала: отсутствие декора — это то, что Алларион твердо намерен исправить. Просто… сначала хотел узнать ее мнение.

Все началось с простого вопроса: не хочет ли она цветов на кухне.

— Конечно, — ответила она, помешивая сегодняшнее рагу, — цветы украсят любую комнату.

Он тут же исчез, словно она послала его на подвиг за ее благосклонность, и вскоре вернулся с охапкой живокости. Синие и лиловые соцветия он расставлял с тщательностью художника, наполняя оловянные кувшины и керамические кружки.

Молли молча наблюдала за ним, доедая обед, и не могла скрыть любопытства. К составлению букетов он подходил с той же сосредоточенностью, что и к починке крыши, или упражнениям с мечом, или любому другому делу. Неотрывный взгляд, полная поглощенность процессом — казалось, идеальное расположение каждого цветка стало его единственной заботой.

Интересно, на что еще способна такая концентрация…

Молли закинула ногу на ногу и слегка сжала бедра.

Судьба, нельзя даже думать о таком!

И все же она не могла не заметить изящную линию его шеи, сегодня непривычно открытую из-за более свободного наряда. Хотя брюки по-прежнему обтягивали бедра, сапоги сверкали лакированной кожей, а камзол сидел как влитой, верхние три пуговицы черной рубашки оставались расстегнутыми, обнажая бледную кожу и четкие очертания ключиц.

Он стянул верхнюю часть своих серебристых волос кожаным шнурком, отчего нечеловечески четкие линии скул, носа и подбородка стали еще выразительнее, пока он наполнял кухню цветами. Молли никогда не видела, чтобы мужчина занимался аранжировкой цветов, но когда это делал фэйри, это выглядело красиво, почти… чувственно.

Молли чуть не подавилась кусочком моркови.

Она отмахнулась, когда он двинулся к ней на помощь — сомневалась, что выживет, если могущественный фэйри начнет хлопать ее по спине.

Он все же задержался рядом, полный беспокойства, прежде чем вернуться к своему занятию.

С тех пор цветы в кухне появлялись постоянно. А через несколько дней она стала находить у своей спальни по утрам новые букеты. Комната постепенно наполнялась цветами — казалось невозможным, чтобы они цвели в это время года, но он умудрялся их находить — и изящными фарфоровыми и стеклянными вазами.

За цветами последовали краски. От нечего делать Молли иногда сопровождала Аллариона во время его занятий. В большой гостиной на втором этаже он не раз спрашивал ее мнение о том, какой цвет будет лучше.

Молли долго моргала в недоумении, не понимая, зачем он спрашивает. Дядя Бром никогда не позволял ей что-то менять в таверне — даже к лучшему — и уж тем более не разрешал перекрашивать собственную спальню. Максимум, что ей дозволялось — несколько безделушек и праздничные гирлянды.

Аллариона не удовлетворили ответы «Это твой дом» или «Не знаю, может, белый?»

— Библиотеку я оформил по своему вкусу, — сказал он, словно одной комнаты ему было достаточно. И она действительно узнавала его стиль — роскошные ткани и темные тона явно соответствовали предпочтениям фэйри. Но… это был его дом.

Молли пожала плечами, избегая его вопроса и взгляда, и прошлась по пустой комнате. Остановившись у больших окон, выходивших в лес, она обернулась.

Окутанная солнечным светом, она по-настоящему увидела комнату.

Белый — слишком просто. Серый — слишком мрачно. Красный задавит пространство, а золотой сделает его безликим.

— Зеленый, — прошептала она скорее себе, чем ему.

На лице Аллариона расплылась медленная улыбка, и Молли поклялась бы, что в его темных глазах читалось что-то между жадностью и… гордостью.

— Шалфейный? — спросил он. — Или цвета морской волны?

Молли покачала головой.

— Нет, темно-зеленый. Как лес за окном.

Ставни задрожали, от чего улыбка Аллариона стала еще шире.

Не моргнув и глазом, он устремил на нее весь свой фэйрийский фокус внимания и произнес тихо, словно она только что прошла некий тест:

— Идеально.



Почему ее мнение так важно для него — Молли не могла понять. Если бы она позволила себе задуматься, то предположила бы, что он спрашивает мнение той, с кем хочет разделить этот дом. Еще одно доказательство серьезности его намерений относительно рукобития, его необратимости.

Он пытался сделать дом удобным для них обоих.

Это осознание пугало, поэтому Молли старалась не задерживаться на таких мыслях. В них таилась опасность, а в ее жизни и так было слишком много риска.

Осталось только дождаться подходящей вазы.

Молли твердо решила прихватить с собой кое-что перед побегом — желательно то, что можно выгодно продать в следующем городке, чтобы хватило на дорогу. Туда, куда она направлялась. Куда бы это ни было. Просто пока не попадалась подходящая ваза. Все они были либо слишком большими, либо слишком тяжелыми — фарфоровые, цветного стекла, гладкого мрамора — каждая стоила бы немалых денег, но каждая же замедлила бы ее побег. Нужна была идеальная — не слишком крупная, не слишком хрупкая, не слишком тяжелая. Что-то красивое, но не роскошное — чтобы торговец не заподозрил кражу. Хотя она и собиралась ее украсть.

А пока приходилось довольствоваться наблюдением за тем, как Алларион занимается странным ремонтом своего разумного дома.

Однако, когда на седьмое утро она отперла дверь спальни, ни цветов, ни вазы не оказалось. Коридор был пуст, если не считать солнечных лучей, пробивающихся сквозь стену окон.

Дом был так тих, как Молли еще не слышала.

Странно.

Она боком вышла из комнаты, гадая, не случилось ли чего. Ничего подозрительного не наблюдалось, но ощущение было… иным.

Кухня не дала ответов, как и библиотека или кабинет с новым полом. Позавтракав в тишине, Молли рискнула выйти наружу, обойдя дом в надежде увидеть Аллариона на крыше.

Запрокинув голову, она осмотрела крышу с разных ракурсов, но так и не обнаружила Аллариона. Иногда его действительно не было видно, когда он занимался черепицей, но обычно хотя бы слышно — сегодня же поместье погрузилось в непривычную тишину. Тишину, но не покой. Что-то витало в осеннем воздухе — что-то неладное, чего она не могла определить.

Дрожь пробежала по спине Молли, оставляя за собой мурашки.

За спиной раздалось угрожающее ржание.

Медленно, очень осторожно развернувшись, она оказалась нос к носу с единорогом. Белларандом.

Он стоял в пяти шагах, опустив могучую голову так, что его алые глаза оказались на одном уровне с ее. Острие длинного рога покачивалось в воздухе — один резкий бросок, и оно пронзит ее беззащитное горло.

Молли сглотнула и подняла ладони в жесте мира.

— Не подскажешь, где хозяин дома?

Из мощной шеи единорога вырвался низкое ржание, и он нервно взмахнул черным хвостом.

Она сама не понимала, почему вдруг заняла оборонительную позицию и почувствовала необходимость заявить:

— Я не убегала, я искала Аллариона.

Единорог встряхнул гривой, угрожающе поводя рогом, и начал бить копытом о землю. Затем резким движением головы указал в сторону дома.

— Ладно, ладно, — проворчала она, — я возвращаюсь внутрь.

Бросая недовольные взгляды на разросшегося «сторожевого пони», Молли отступила на кухню, не спуская с единорога глаз, пока не оказалась за дверью. Хотя ей нравился свежий воздух и вид на поместье, она на всякий случай закрыла и заперла дверь.

Прижимая руку к груди, где сердце бешено колотилось, готовое вырваться из ребер, Молли зашагала по кухне. Когда это не помогло унять нервное напряжение, она с головой погрузилась в готовку, используя последние припасы из кладовой. Корочки, очистки и объедки она отложила в сторону — неизвестность о возвращении Аллариона скручивала ее внутренности в узлы.

Молли знала, что такое голод, и поклялась себе никогда больше не оказываться в такой ситуации.

День шел, а фэйри не появлялся ни в каком виде, и ее тревога постепенно перерастала в гнев. Огонь в животе даже приносил облегчение — злиться было куда привычнее. И быть сытой тоже.

Пока еще не стемнело, она снова отправилась на поиски. Обшарила весь дом, поднялась на все этажи, спустилась обратно.

Никого.

Она звала его по имени, требовала откликнуться, сказать, где он, не ранен ли.

Ничего.

Разъяренная и уставшая после этого марш-броска по дому, Молли тяжелой походкой направилась обратно в спальню.

Припасов хватит еще на два дня, на три, если ограничиться одной трапезой. Сама мысль об этом больно отозвалась в памяти — как она скребла заплесневелые миски и грызла гнилые огрызки в те долгие дни чумы, что забрала ее родителей. Запертые городским советом из страха перед заразой, они не могли выйти, пока лихорадка не отступит или все внутри не умрут.

Почти месяц Молли опустошала скудные семейные запасы, ела сорняки из цветочных ящиков и варила кожаные ремни от обуви. Иногда аппетит пропадал от запаха, доносившегося из родительской спальни, где она оставила их лежать в постели неделями ранее. Но чаще голод глодал ее изнутри, и дни проходили в поисках хоть чего-то съедобного.

Когда она наконец вышла из того дома — изможденная, покрытая оспинами, осиротевшая — то поклялась себе, что больше никогда не испытает такого голода.

Молли не отказывала себе в еде при любой возможности — комфорт сытого желудка был тем, перед чем она не могла устоять. Дядя мог ругать и стыдить ее за это, Нора отпускала язвительные замечания о ее фигуре — но Молли было все равно. Урчание пустого живота однажды привело ее в тот дом смерти, и она поклялась никогда не возвращаться в подобное состояние.

Уперев руки в боки, она не сразу вошла в свою комнату. Вместо этого она уставилась на дверь, которую он когда-то обозначил как свою.

Это было единственное место, где она еще не искала.

Будто чувствуя ее вопрос, его дверь приоткрылась на щель.

Но он не вышел, чтобы одарить ее своей острой улыбкой — хотя Молли простояла, уставившись на дверь, достаточно долго, чтобы дождаться его.

Когда он так и не появился, она крадучись двинулась по коридору, сменив сердитый топот на бесшумные шаги. Подойдя к приоткрытой двери, она взялась за ручку, но замерла снаружи, прислушиваясь.

Ничего.

Ни движения, ни дыхания.

Растерянная и изрядно раздраженная, Молли открыла дверь и вошла в его спальню.

Внутри царила та же роскошь, что и в библиотеке. Тяжелые портьеры ниспадали с окон, а огромный ковер с вплетенными золотыми и алыми нитями покрывал пол. Две стороны массивной кровати с балдахином были задернуты шелковыми занавесями, создавая подобие пещеры из бархата и шелка.

В полумраке комнаты, неподвижно распластавшись на ложе, лежал Алларион.

Навзничь на спине, аккуратно сложив руки на животе.

Молли приблизилась, осмелившись прошептать его имя:

— Алларион?

Ничего.

Чем ближе она подходила, тем больше различала в скудном свете из коридора. Его длинные волосы растекались по подушке, свисая с края кровати. Острый нос и гордый подбородок были устремлены к балдахину. На нем были свободная рубаха и льняные штаны, оставляющие голени и ступни босыми.

На его теле не было волос — ни на груди, ни на ногах.

И она никогда не видела его ступней. Чего она ожидала? Копыт? Когтей? То, что они оказались вполне обычной формы, разве что чуть крупнее, с такими же выдающимися костями, как и все его тело, шокировало ее больше, чем если бы у него были птичьи лапы с когтями.

Ее взгляд скользнул вверх по его телу к груди…

Он не дышал.

Молли рванулась вперед, едва успев ухватиться за край кровати. Пальцы утонули в роскошном шелковом покрывале — самом мягком, к которому она когда-либо прикасалась. В полумраке оно казалось аметистово-фиолетовым.

Как его глаза.

Стоя так близко, она точно видела — дыхания не было. Грудь не поднималась и не опускалась. Глаза не двигались под закрытыми веками. Он просто… лежал.

Внутри у нее все сжалось в тугой узел.

Неужели он умер во сне?

Умирают ли фэйри вообще?

Могут ли они умереть во сне?

Она не знала, и от этого неведения в глазах выступили досадливые слезы.

Дрожащей рукой она дотронулась до его шеи. Не почувствовав ничего, надавила чуть сильнее.

Пульса не было.

Но тело оставалось теплым, как всегда.

Если он и умер, то совсем недавно.

Проклиная все на свете, Молли задержала дыхание и дотронулась до его щеки, затем — виска. Голова безвольно качнулась и вернулась на место.

Ни малейшего движения. Даже намека на реакцию.

Что за чертовщина?

Столько усилий, чтобы привести ее сюда, и он просто берет и умирает…

Я слежу за тобой, тварь. Думаешь, ты в безопасности наверху? Но я наблюдаю.

У Молли подкосились ноги, и она с резким вдохом отпрянула от бездыханного фэйри.

Этот голос… он звучал у нее в голове! И принадлежал не ей!

Можешь бежать-бежать-бежать, но я все равно догоню.

И это был не голос Аллариона.

Из ее губ вырвался испуганный стон.

Дом скрипнул в ответ на ее испуг.

С визгом Молли бросилась прочь из темной спальни, босые ноги гулко стучали по половицам.

Вот так, беги-беги-беги…

Дверь ее комнаты распахнулась перед ней, и Молли влетела внутрь.

Мне нравится, когда ты бежишь, когда умоляешь…

— Прекрати! — крикнула она, слезы ручьями стекали по ее лицу, пока она металась по комнате.

Дом ответил скрипом, ставни задрожали.

Молли схватила ближайшую сумку и начала запихивать в нее одежду.

Она должна была бежать. Что бы это ни было, что бы говорило с ней — оно было злым. Неправильным. Все здесь было неправильным, и ей нужно было…

Молли резко остановилась перед окном.

В сумеречной дымке она разглядела крупную фигуру, крадущуюся по опушке леса.

Белларанд.

Единорог обходил владения, его алые глаза мерцали в сгущающихся сумерках.

Молли шлепнулась на пол, когда его голова, казалось, повернулась к ее окну. Прижимая сумку к груди, она вжалась в угол, прижавшись спиной к стене.

Выходи, выходи, поиграем, дразнил голос.

В ловушке. Молли оказалась в ловушке — в доме с привидениями, который разговаривает, с мертвым фэйри и кровожадным единорогом. Без еды.

Еще один испуганный стон вырвался у нее, и она уткнулась лицом в ладони.

— Нет, нет, нет, — простонала она.

О, да.

9



В долгом сне ему снилась Молли.

Долгий сон был странным местом — вне времени, сотканным из кружев воспоминаний и тонких нитей мыслей. Обычно сны не посещали его: разум фэйри в этом состоянии настолько закрывался, что едва сохранял минимальное восприятие.

И все же сквозь лиловые туманы и сплетенные надежды Алларион видел ее — если не во сне, то в мыслях. Видел в самом неуловимом смысле этого слова: представлял ее лежащей рядом на широком ложе, с шелковыми простынями, собранными у ее талии. Мечтал о том, каково это — прижать ее к себе, чувствуя, как она устроилась у его бока, в безопасности и тепле, именно там, где должна быть.

Каково это — оказаться в ее объятиях? Почувствовать вес ее конечностей и стук человеческого сердца? Какими были бы ее теплое дыхание на его коже или шелковистые пряди волос между его пальцами?

Каково было бы погрузиться в ее влажное тепло, быть принятым внутрь, услышав ее жадный стон?

Он отчаянно жаждал узнать это — тоска настигла его даже в долгом сне.

Отныне ему не избавиться от нее, раз она преследует его даже в долгом сне.

Хорошо. Он и не хотел избавляться.

Алларион пробудился от долгого сна посвежевшим и с твердым членом. Зрелище было почти забавным, если бы не настойчивая, болезненная напряженность, лишавшая ситуацию всякого юмора. Давно он не просыпался с таким требовательным возбуждением, и его рука отвыкла от этой работы.

Понадобилось несколько пробных движений, чтобы найти верный ритм и силу сжатия, но как только он их обрел, развязка не заставила себя ждать.

Облегчение оказалось пустым — не удовлетворение, лишь отсутствие немедленного дискомфорта.

Это не она.

Истинно так. И хотя последние дни он имел честь наслаждаться ее обществом, до места в ее постели, как он опасался, было еще далеко. Мысль о том, как даже после стольких дней в Скарборо она все еще смотрела на него искоса, с недоверием, застывшим в глазах, охладила остатки жара в его крови.

С трудом поднявшись с ложа, Алларион привел себя в порядок и облачился в повседневные одежды. Хотя наряд был куда скромнее того, что он носил бы в землях фэйри: он отказался от туники и камзола, оставив рубашку неприкрытой — он постепенно привыкал к неформальным человеческим обычаям. Даже семья Дарроу не слишком церемонились в быту.

И это мой дом. Вправе одеваться как хочу.

Чувствуя себя комфортнее в этих простых одеяниях, ставших почти второй кожей, он вышел из покоев. На узком столике у двери его ждала ваза с букетом, который он велел дому подготовить перед долгим сном. Желтые подсолнухи, будто лопнувшие от солнца, вызвали у него улыбку — как и мысль оставить их у ее двери.

Дарить ей прекрасное доставляло ему особое удовольствие.

Его Молли оказалась сдержаннее, чем он ожидал. Но она понемногу начала принимать его дары. Цветы — ничто по сравнению с тем, что он мог и хотел ей преподнести, но это начало.

Наполнять ее комнату яркими прекрасными цветами, заботиться о ней, предлагать ей прекрасный дом — ну, дом, который станет прекрасным в ближайшее время — удовлетворяло его самые базовые потребности как мужчины фэйри.

Хотя мужчины его рода были крупнее и физически мощнее женщин, именно последние вели их. Одаренные более глубокой магией, чем мужчины, женщины фэйри правили и управляли — они были монархами, учеными, целителями, политиками. Безусловно, существовали и мужчины-академики, и мужчины-лекари. Мужчин почти вдвое больше, чем женщин, поэтому им приходилось заполнять множество ролей.

Но общество фэйри оставалось матриархальным. Женщин следовало лелеять, ценить, даже боготворить. Они были носительницами жизни, певуньями магии. Если мужчина желал женщину и удостаивался ее благосклонности, его долгом и честью становилось удовлетворение всех ее нужд, защита ценой собственной жизни и обеспечение лишь комфорта и счастья.

Именно это он хотел дать Молли, если бы она только позволила.

Спускаясь на кухню, он услышал, как дом скрипнул, будто пробуждаясь ото сна.

— Да, доброе утро, — приветствовал он. — Ничего важного не случилось, пока я спал?

Верхняя половина кухонной двери открылась со зловещим скрипом.

Внимание Аллариона обострилось, чувства насторожились.

— Что произошло?

Дом затих, и в этой тишине четко раздались тяжелые шаги его азай, спускающейся по лестнице.

Хотя предупреждение дома встревожило его, Алларион натянул улыбку, ожидая настороженного приветствия от Молли.

Вместо этого перед ним предстала разъяренная фурия.

Молли ворвалась на кухню в вихре лепестков и яростных искр из глаз. Она швырнула вазу с цветами на разделочный стол, устремив на него свой взгляд. Энергия ее гнева чуть не заставила Аллариона отступить.

— Ты! — пронзительно вскрикнула она.

— Доброе…

— Что, черт возьми, это такое?!

Алларион перевел взгляд с нее на цветы, теперь лишенные многих лепестков.

— Подсолнухи. Я оставлял тебе цветы по утрам.

Он мгновенно понял, что это не тот ответ, которого она ждала — ее щеки побагровели до тревожного оттенка, а в глазах вспыхнула опасная искра.

— Я знаю это, Алларион. Я спрашиваю — где ты был?

Ах. Он забыл предупредить ее о предстоящем сне. В свое оправдание мог лишь сказать, что не был уверен, сколько можно раскрывать о своей природе, учитывая ее недоверие. Боялся, что один неверный факт заставит ее снова забаррикадироваться в спальне.

— Ты должна простить меня, Молли, я…

— Я ничего не должна! Это ты обязан объясниться!

— Да, я пытаюсь. Фэйри не спят каждую ночь, как люди. Вместо этого мы раз в несколько дней погружаемся в долгий сон.

— Долгий сон, — повторила она, голос ее взлетел до неприятно высокого тона. — И в этом «долгом сне» ты что, просто… мертв для мира целый день?

— Для внешнего наблюдателя это выглядит именно так, да. В зависимости от обстоятельств сон может длиться и дольше. Нам необходимо восстановление. Нас почти ничего не может разбудить.

Что-то вроде ужаса мелькнуло на ее выразительном человеческом лице, и Алларион поспешил успокоить ее:

— Видимо, ты видела меня в этом состоянии. Пожалуйста, не тревожься — я не проснулся, потому что не ощутил от тебя угрозы.

Он инстинктивно распознал бы в ней свою азай, даже будучи «мертвым для мира», как она выразилась.

И вновь этим утром он оказался совершенно неправ. То, что должно было успокоить ее, вызвало лишь новый визг ярости.

— Алларион… — ему бы хотелось наслаждаться тем, как она произносит его имя, но уж точно не этим тоном, полным укоров и бешенства, — ты не можешь просто так поступать со мной! У нас почти закончилась еда. Я не знала, когда ты… Я думала, ты умер! Думала, что умру от голода. А он…

Она обвиняюще ткнула пальцем в сторону кухонной двери. Белларанд просунул голову в открытую верхнюю половину, с любопытством наблюдая за происходящим.

Ну и из-за чего она теперь орет?

Алларион нахмурился, окончательно запутавшись. Она кричала и раньше?

Всю прошлую ночь, подтвердил его скакун. Не дала никому уснуть.

По жилам Аллариона разлилось леденящее предчувствие. Богини, в какую же ловушку я себя загнал?

— Твой сторожевой пони-переросток не выпускал меня! Он готов был заставить меня сгнить здесь. Еды осталось всего на день-два. А потом… потом… — голос ее прервался, и у Аллариона сжалось в груди при виде боли на лице Молли.

Пони? возмущенно переспросил Белларанд.

Неважно, она расстроена.

Как только ты уснул, она попыталась сбежать. Если бы не я, она была бы уже за сто миль отсюда.

Белларанд…

Единорог встряхнул гривой. Она не смеет так говорить обо мне. Я грозный скакун северных…

Молли ахнула.

— Это здесь… снова здесь! — она дико озиралась, прижимая руку к виску.

Алларион приблизился к ней с успокаивающе поднятыми ладонями. Ее гнев и бред начинал всерьез тревожить его, он никогда не видел ее такой, даже не предполагал такого.

— Сладкое создание, успокойся, здесь никого…

— У меня в голове, — простонала она, надавливая ладонью на висок, — голос, не твой и не мой. Он дразнил меня прошлой ночью, и я…

Брови Аллариона взметнулись вверх от удивления.

Подумай что-нибудь ей, приказал он Белларанду.

Он знал, что такое возможно, но чтобы так скоро…

Белларанд фыркнул — ему никогда не нравилось, когда им командовали.

Наконец, после нескольких раздраженных взмахов ушами, единорог громко подумал:

Ты очень шумное создание — топаешь туда-сюда. Птицы прячут морды под крылья, чтобы хоть немного поспать. Деревья трясутся, когда ты спускаешься по лестнице.

Алларион бросил на своего скакуна осуждающий взгляд, но единорог не чувствовал ни капли раскаяния.

Молли уставилась на них с открытым ртом.

— Это… это единорог?

— Похоже на то. Белларанд и я связаны узами — каждый воин фэйри может общаться со своим скакуном мысленно. Такова природа нашей магии и связи. Иногда пара воина тоже слышит мысли единорога.

Он смотрел на нее с восхищением.

Это работает. Уже только присутствуя она связывается с поместьем, с магией. Это работает!

Но едва восторг начал распирать его грудь, Молли издала новый яростный вопль. Схватив потрепанные подсолнухи, она ринулась к кухонной двери.

Белларанд успел отдернуть голову и отступить, но Молли бросилась за ним. Алларион с изумлением наблюдал, как она швыряет подсолнухи в единорога, попадая ему по крупу.

— Больше никогда не угрожай мне, пони! — крикнула Молли. — Я не просила меня сюда привозить!

Белларанд вскинулся на дыбы, оскорбленный. Он угрожающе бил копытом по земле, тряс гривой и размахивал рогом в воздухе — только чтобы получить очередной подсолнух прямо в морду.

Его алые глаза сузились.

Не смей…!

Единорог проигнорировал предупреждение. Громкий боевой рев прокатился по воздуху, прежде чем он ринулся в атаку.

Алларион вылетел за дверь.

Молли, сжимая последний подсолнух, стояла на месте, не отводя взгляда.

Могучие копыта Белларанда взрыхлили мягкую землю, когда он резко остановился, кончиком рога едва зацепив ткань рубахи Молли у плеча. Он выпустил горячую струю воздуха прямо ей в лицо, оскалив крупные зубы.

— Хватит, — резко сказал Алларион, подходя к Молли.

Вчерашние слова были для белок, что меня донимают, но запомни: оскорбишь меня снова — получишь куда хуже, человек.

Слеза скатилась по щеке Молли, нижняя губа дрожала, но она держала спину прямо, не поддаваясь угрозам единорога.

— Я на стороне белок, — прохрипела она.

Белларанд фыркнул, встряхнул гривой и развернулся, чтобы уйти.

Алларион схватил руку Молли, сжимавшую очередной подсолнух, прежде чем она успела замахнуться.

Вырвавшись, Молли резко развернулась и зашагала в противоположную сторону.

Алларион остался стоять, не понимая, как утро обернулось таким кошмаром.

Она не понимает, взмолился он своему скакуну.

Тогда объясни ей, последовал высокомерный ответ.

Если бы это было так просто.

Он обернулся, чтобы найти Молли, но увидел, что она остановилась всего в нескольких шагах, повернувшись к нему спиной. Внутри все сжалось от самоосуждения, когда она опустилась на колени, склонив голову между коленями, и до него донесся неоспоримый звук рыданий.

Алларион не понимал, что именно произошло, но знал с той же уверенностью, с какой знал, что Молли — его избранница, а Белларанд — верный друг: это была его вина.

Он опустился рядом с ней на колени. Когда он осторожно положил руку ей на плечо, она не отстранилась — и это дало ему крупицу надежды. Хотя он ее не заслуживал.

Его азай плакала, и слезы ее проливались на землю.

Он был ниже этой земли, ниже червей в ней и корней под нею.

— Что я могу сделать, сладкое создание? Как мне все исправить?

Он чувствовал, как трещит его душа от каждой ее слезы. Ее рыдания терзали его сильнее, чем приводивший в смятение гнев. Ее злость он мог вынести — слезы никогда.

— Нам нужна еда, — прошептала она так тихо, что ему стало физически больно. — Я не буду снова голодать. Не буду.

— Никогда, — прорычал он. — Ты никогда больше не будешь нуждаться ни в чем, азай. Клянусь тебе в этом.

Ее слова встревожили его. Снова голодать. Как будто она… уже знала это чувство. Мысли путались, а в груди разгорался новый гнев — к ее прошлому, к ее дяде.

Через что же прошла его Молли?

Он полагал, что это неважно — ведь он собирался дать ей все, чего она пожелает.

Но теперь понимал, что ошибался. Прошлое сделало Молли той, кто она есть, и Аллариону предстояло узнать и эту ее сторону.

Смягчив голос, он произнес:

— Прости меня, Молли. Я должен был предупредить о предстоящем сне и возможности слышать Белларанда. Мне еще многое нужно объяснить, и я расскажу, когда ты будешь готова.

Долгие мгновения он не знал, ответит ли она — или вообще услышит его слова.

Наконец она подняла голову. Сердце его сжалось при виде ее влажных щек и опухших глаз. Горечь в ней была так явна…

— Мне не следовало так кричать. Ненавижу эту свою вспыльчивость. Я испугалась, и она взяла верх.

Алларион осторожно взял ее руку в свою. Поднявшись, он помог встать и ей. Поднес ее ладонь к губам, целуя каждый сустав.

— Виноват я. Я не хотел, чтобы ты чувствовала страх или неподготовленность. Твои нужды отличны от моих, и я должен предугадывать их лучше. В двух часах езды отсюда есть торговый городок. Я отвезу тебя туда — хоть сегодня, если пожелаешь.

Добирайся своим ходом, раздраженно фыркнул Белларанд.

Что ж, значит, пешком несколько часов. Для своей Молли он готов был пройти куда больше.

Алларион наблюдал, как Молли берет себя в руки. Его охватила странная гордость, видя, как она собирает волю и мужество. Он сжал ее руку, надеясь, что она чувствует его восхищение.

— Мы можем поехать завтра?

— Конечно. Назови время.

10



Когда Молли увидела, как Алларион собирается идти с ней в рыночный городок, она не смогла сдержаться. При виде него — во всем черном великолепии, но с огромной плетеной корзиной за спиной — из нее вырвался раскатистый смех. Корзина была настолько большой, что в ней могла бы поместиться она сама, и втрое шире его самого.

Алларион моргнул, явно озадаченный, что только усилило ее смех.

Приятный контраст с ее вчерашним настроением.

Судьбы, этот всплеск эмоций… просто вырвался наружу. Увидев утром цветы, будто ничего не произошло, что-то в ней надломилось. Вся тревога предыдущего дня и застарелые страхи из детства хлынули наружу — неудержимо и разрушительно.

Видя его стоящим на кухне — невозмутимым, как всегда, — она лишь сильнее разозлилась.

Часть ее все еще не могла поверить, что ее не заперли в темном подвале в наказание. Или хотя бы не ограничили пределами спальни. Она кричала ему прямо в лицо и швыряла его подаренные подсолнухи в единорога. Лишь глупец или тот, кто совсем не дорожит жизнью, мог совершить столько роковых ошибок подряд.

И все же вот она — шагает по живописной сельской дороге, с одной стороны раскинулся луг, с другой — лес, а ее спутник-фэйри с огромной корзиной не отстает.

Молли фыркала каждый раз, когда взгляд ее падал на эту нелепую корзину, будто он собирался скупить весь хлеб, сельдерей и ткани в округе. Его слегка озадаченное выражение не исчезало, но он добродушно улыбался всякий раз, когда она хихикала. Его клыки по-прежнему были видны, но выглядели уже не так устрашающе, когда все остальное лицо выражало такую… мягкость.

После вспышки гнева она провела большую часть дня, испытывая неловкость. Не должна, твердила она себе — у нее было полно причин для злости, особенно на него, и ему еще повезло, что до сих пор все обходилось так легко. Но, хоть разумом она это понимала, было трудно не гореть от стыда за свою несдержанность.

Все вокруг твердили — даже ее любимые родители — что вспыльчивость была ее худшей чертой. Она упорно училась держать себя в руках, дышать глубже при первых вспышках гнева. Да, иногда это помогало поставить на место слишком назойливого посетителя таверны, но стоило переборщить — и она теряла не только клиента, но и все чаевые за вечер.

Гости хотели видеть перед собой веселую, живую девушку. Может, даже с ноткой дерзости. Но агрессивную? Никогда.

Так Молли выучила свой танец — не только как поддразнивать мужчин ради лишней монеты, но и где проходят ее собственные границы. Насколько можно позволить себя задеть, прежде чем гнев возьмет верх — сложный баланс, но за последние годы она почти овладела им.

Подобный эмоциональный взрыв выбил ее из колеи — и уж точно ошарашил Аллариона.

Честно говоря, не так уж плохо, если теперь он будет ее слегка побаиваться.

Но изнурение после таких вспышек всегда оставляло ее уставшей и уязвимой. А быть уязвимой перед фэйри, которого она все еще не понимала, совсем не входило в ее планы.

Молли украдкой взглянула на него, заставляя себя не смотреть на корзину за его спиной, чтобы снова не рассмеяться.

Он был с ней мягок, защитил от единорога. На каждом шагу Алларион поступал вопреки ее ожиданиям.

Однако он мог бы сделать куда больше, чтобы ее успокоить. Раз уж он настаивал, что хочет ее комфорта и счастья, Молли решила испытать его решимость. Вдали от живого дома и ворчливого единорога она чувствовала себя увереннее, осмеливаясь проверять его.

Начала она с простого — расспросов о поместье и деревне, в которую они направлялись.

— Я думала, у Скарборо нет подчиненных деревень.

Алларион кивнул.

— Верно. Ма́ллон, куда мы идем, когда-то принадлежал Скарборо, как и несколько других поселений. Но когда прежний род пресекся, а поместье забросили, они, полагаю, перешли под власть семьи Бургойн из Киндли.

Ма́ллон, беззвучно повторила Молли. Какое ужасное название для деревни³.

— Ты бывал в Ма́ллоне раньше?

— О, да, много раз. Вряд ли они считают меня дружелюбным, но теперь хотя бы привычным.

Молли не смогла сдержать фырканья.

— Полагаю, ты прав. Фэйри с единорогом, приехавшие в городок за сахаром — зрелище то еще.

— Верно, особенно учитывая, что я сахар не ем.

Еще одно удивленное фырканье.

— Ты вообще ничего не ешь.

— Нет. Фэйри в этом не нуждаются.

— Но медовуху ты все равно заказываешь.

Взгляд Аллариона скользнул к ней, пока они шли. Под ослепительным осенним солнцем и бездонным лазурным небом он не казался столь пугающе потусторонним. О да, он все еще был бледен и неестественен с черными склерами и проступающими венами, но при дневном свете терял свою устрашающую мощь.

Солнце играло в прядях его звездных волос, заставляя их переливаться, словно паутина. Его глаза — точнее, радужки — сверкали на солнце, как драгоценные камни, которым они так подражали. Без теней, вырезавших его лицо резкими линиями, он выглядел… просто человеком.

Высоким, лилово-серым человеком, да, но человеком.

— Мне нравится запах. Эта сладость. Напоминает мне тебя.

Юмор мгновенно испарился, а по щекам Молли разлился яростный румянец. Она отвела взгляд, раздосадованная собственной трусостью, но не в силах выдержать этот пронзительный аметистовый взгляд.

Судьбы, когда он говорит такие вещи…

Она так и не поняла, осознает ли он эффект своих слов — этих романтичных фраз, от которых большинство женщин растаяло бы. Порой ей казалось, что да, конечно, фэйри славятся своей проницательностью, и Алларион не был исключением. Но в нем проглядывала и другая сторона — почти такая же простодушная, как сам дом.

Часть ее хотела верить, что он искренен.

Другая поспешно напоминала: Он тебя купил.

Да, был и этот факт. Как камень в ботинке, который невозможно игнорировать.

Они шли молча, окруженные зелеными просторами.

Молли никогда не бывала в этих краях. Если честно, дальше всего она забрела лишь однажды — из своей северной деревушки в Дарроуленде до самого южного Дундурана. А с тех пор, как поселилась у дяди Брома, и вовсе редко покидала город.

Прогулка по утоптанной сельской дорожке разительно отличалась от ходьбы по брусчатым улицам Дундурана. Эти просторы были такими безграничными и в то же время безмолвными. Она привыкла к городской суете.

Даже уединяясь в своей комнате над таверной, она открывала окно, чтобы слышать уличных музыкантов или пересуды соседей. Сколько ночей Молли провела за вышиванием, занимая руки и мысли под обрывки сплетен и песен. Те тихие мгновения наедине с собой не были по-настоящему тихими — она не понимала значения этого слова, пока не попала в Скарборо.

Здешняя земля дышала безмолвием, даже когда ветер шелестел листвой и травой. Облака бесшумно плыли по небу, цветы беззвучно раскрывались, поворачиваясь к солнцу.

Но вслушавшись, она начала различать больше. В основном — птичьи трели. И эта тишина не была неприятной — ей даже начало нравиться.

По крайней мере, пока она не давала разуму свободу блуждать — и размышлять о фэйри, шагающем рядом.

Наконец она выдавила вопрос:

— Что на самом деле привело тебя в Дарроуленд?

Он задумчиво хмыкнул.

— Обманчиво простой вопрос. Причин много. Защита. Исполнение обещания. Побег от власти нашей Королевы. И, конечно, поиск пары, — он оглянулся, чтобы бросить ей легкую ухмылку. — Многие из иного народа, пришедшие в Дарроуленд за новой жизнью, заговорили о союзе с людьми. Увидев их успех, я задумался об этом сам.

Молли прочистила горло и выбрала менее опасную тему — потенциальную магическую тиранию. Даже у людей ходили легенды о загадочных всемогущих Королевах фэйри, но их имена давно стерлись из памяти.

— Твоя королева была очень плохой?

Его лицо вновь приняло мрачное выражение, к которому она уже привыкла, и Молли почти пожалела о своем вопросе.

— Она жестока, да. Позор для своих предшественниц и своего народа, страдающего под ее властью.

Брови Молли взлетели вверх от яростного, почти злобного тона, каким он описывал Амаранту, нынешнюю Королеву фэйри. С интересом она слушала рассказ о столетиях фэйрийской истории. О том, как они остались последним народом, владеющим магией, и несли эту ответственность с врожденным чувством долга. О том, как женщины их рода правили ими под началом могущественной королевы, отвечающей за благополучие земель фэйри, их народа и магии.

— Но фэйри не бессмертны, даже королева. Амаранта должна была выбрать преемницу столетия назад, — сказал Алларион, и было видно, как ему больно описывать, как их земли погрузились в хаос, когда цикл преемственности прервался.

Молли с ужасом слушала, как Амаранта убивала своих дочерей, сестер и племянниц, чтобы никто не мог свергнуть ее.

— Она держит рядом верных придворных, чтобы никто не мог приблизиться. А некоторые даже мечтают попасть в ее гарем… — он буквально содрогнулся от отвращения. — Мне пришлось уйти — я больше не мог этого выносить.

Это было трудно осознать — столько истории и ужаса одновременно, — но Молли чувствовала, что это еще не все. Не зная, как попросить объяснить то, что она сама не могла сформулировать, она зацепилась за другое его слова.

— Ее гарем? Женщины фэйри берут несколько мужей?

— Некоторые — да. Мужчин среди нашего народа вдвое больше, чем женщин, — он вернулся к тому, как женщины фэйри занимают самые влиятельные позиции, объясняя, что их общество матриархально.

Это не так уж отличалось от традиций наследования в Эйреане. Дети обычно получали фамилию матери, а земли переходили к старшим дочерям. Обычай сохранялся вплоть до Войн за престолонаследие, когда часть королевской семьи породнилась с ответвлением пирроссской династии ради укрепления союза. Пиррос придерживался строго патрилинейных обычаев, которые постепенно просочились в народ из королевских и знатных домов.

Не то чтобы у Молли была фамилия или наследство, но ей нравился старый уклад — в принципе. И фэйрийский вариант звучал не так уж плохо.

— Значит, у вас женщины — главы семей?

— Часто так и есть.

— Даже если они меньше?

— Именно. Хотя и меньше, женщины фэйри обладают более сильным контролем над магией — а еще у них есть крылья. Но дело не в доминировании. Наши женщины — хранительницы знаний и дарительницы жизни. Без них наша связь с магией иссякнет, а наш род попросту вымрет.

Они вышли к журчащему ручью, пересекающему дорогу — несомненно, оставшемуся после весенних ливней. Хрустальная вода искрилась на солнце, а длинноногие насекомые скользили по поверхности.

Алларион с его длинными ногами легко перешагнул поток, но обернулся, протягивая ей руку.

Молли сглотнула и, взяв ее, позволила помочь себе перепрыгнуть.

Не отпуская ее ладони и не отводя взгляда, Алларион произнес:

— Долг и честь мужчины — защищать то, что дороже всего. Быть мужчиной значит оберегать, служить и лелеять.

Горло пересохло, и она прохрипела:

— Так ты, что, пришел сюда, чтобы обзавестись землями и властвовать над человеческой женой?

Его брови грозно сдвинулись, и на мгновение Молли почувствовала страх. На мгновение он стал похож на тех ужасных фэйри из легенд, что мечут молнии и превращают врагов в пыль.

— Ни в коем случае, — его голос стал опасно тихим. — Я лишь мечтаю создать дом, где я и моя пара будем в безопасности. Где она сможет чувствовать себя защищенной и спокойной, — его пальцы сжали ее руку крепче, притягивая ближе к своей высокой фигуре. — Я хочу свою королеву, милая. Щедрую и добрую, сильную и своевольную, которая поможет вести наш дом, каким бы скромным он ни был.

Молли вспыхнула, как бумажный фонарик, наполняясь теплом — не только от румянца, но и от пульсации между бедер.

Судьба, эти слова, манера говорить, интенсивность его взгляда…

Обычной человеческой девушке вроде нее оставалось только краснеть под таким напором фэйрийского внимания.

Пылая, Молли снова прочистила горло и высвободила руку. Не в силах выдержать этот пронзительный взгляд, она устремила глаза на холмистую даль и зашагала вперед.

— Это… очень масштабные надежды, — ее собственный голос прозвучал перехваченно.

— Я состою из надежд. Только из них.

Она не смогла удержаться — резко взглянула на него снова, глаза округлились от неожиданности. Его черты вновь смягчились, и тонкие губы растянулись в чуть более широкой улыбке.

Казалось, он сжалился над ней, позволив сосредоточиться на дороге. Остаток пути он заполнил безобидными рассказами о фэйри — как они задолго до его рождения прибыли в эти земли, приплыв с запада, чтобы поселиться в нагорьях рядом с нынешней Эйреаной.

Он даже поведал о своей связи с Белларандом и о том, как воины-фэйри годами, а порой и веками, оттачивали мастерство, чтобы удостоиться места на спине единорога. Молли не до конца понимала все тонкости, лишь уловив, что эта связь возникла через магию, когда фэйри впервые пришли в эти земли и нуждались в союзниках.

Как и фэйри, единорогами тоже правили свирепые кобылы. Самок редко удавалось оседлать — они оставались дикими, воспитывая жеребят, пока жеребцы патрулировали земли вместе с фэйри.

Молли с трудом представляла кого-то страшнее Белларанда, но мысль о том, что кобылы еще свирепее, заставила ее содрогнуться.

Они шли часами, хотя время летело незаметно — Алларион скрашивал путь увлекательными историями. Но когда вдали показались первые соломенные крыши, он повернулся к ней с любопытным взглядом.

Молли внутренне напряглась.

— Я хочу рассказать тебе все, что смогу, и отвечу на любой твой вопрос. Хочу, чтобы ты чувствовала себя уверенно со мной, — он дождался ее кивка, прежде чем продолжить: — Но разреши и мне задать один вопрос.

— Это честно, — согласилась она.

Алларион кивнул с необычной серьезностью.

— Давно хотел спросить… Молли — это полное имя?

Она уставилась на него, ожидая продолжения, затем моргнула, удивленная банальностью вопроса.

— Да. Ну, фамилия — Данн, но Молли — мое полное имя.

Он издал звук — почти разочарованный.

Неожиданный смешок вырвался у нее.

— А что?

— Я… просто… у фэйри имена длинные. У многих людей тоже. Мне было интересно, не сокращение ли Молли.

— Боюсь, нет. Просто Молли.

— Совсем не просто, — возразил он. — Просто… лаконично.

— Почти страшно спрашивать, но… какое у тебя полное имя?

Он оживился, расправив плечи, будто ждал этого вопроса.

— Я — Алларион Салингар Ундори Бар-сил Мерингор, первый сын и третий ребенок моей матери Идрисил, наездник Белларанда Черного, обрученный с… Молли Данн.

Она фыркнула, представляя, как нелепо звучат его имена — и как нелепо ее имя на их фоне. Затем расхохоталась еще сильнее, увидев, как ее короткое имя явно смущает его.

— Да уж, — рассмеялась она. — Если хочешь, раз уж ты теперь в человеческих землях, я могу сократить твое имя. Называть тебя… Ларри?

Его отвращение было настолько явным, что губы искривились, будто он откусил что-то невероятно кислое.

— Не нравится Ларри? Ладно, тогда как насчет…

— Алларион вполне подойдет.

— Уверен? А я думала, ты хочешь интегрироваться с нами, людьми.

— Да, вполне уверен.

— Ладно, Алларион, так Алларион, — она щелкнула пальцами. — А как тогда называть Белларанда? Рэнди?

На изысканном лице фэйри расцвела коварная ухмылка.

— Вот это было бы забавно.



Как бы ужасно ни звучало название Маллон, сам городок оказался очаровательным. Аккуратные ряды каменных коттеджей и многоэтажных домов с плетеными стенами расходились от центральной площади, где на брусчатке располагался постоянный рынок.

Здесь кипела жизнь — конечно, масштабы не шли ни в какое сравнение с Дундураном, но местечко было куда крупнее деревни, где Молли жила с родителями. Дети и собаки носились по улицам, у колодца собирались за водой для стирки, торговцы спорили у прилавков, а лавочники болтали с прохожими на порогах. Пестрые гирлянды и флаги свисали с высоких шестов над площадью, а раскидистые липы дарили тень тем, кто решил перекусить.

Но несмотря на всю эту суету, город буквально замер при виде фэйри.

Молли надеялась, что без Белларанда они не привлекут слишком много внимания, но ошиблась. Практически все, кто их заметил, замерли, уставившись на фэйри — и на нее рядом с ним.

Алларион же, не сбивая шага, кивал и здоровался со знакомыми. Молли семенила следом, внезапно занервничав под множеством любопытных взглядов. Создавалось впечатление… что ее разглядывают даже пристальнее, чем его.

Она держалась близко к Аллариону, но не настолько, чтобы не суметь сбежать, если толпа вдруг станет враждебной.

К ее удивлению, первый же торговец — пожилой мужчина с седеющей бородой — ухмыльнулся им, демонстрируя отсутствующий передний зуб.

— Доброго дня, господин фэйри.

— И вам того же, господин мыловар.

— Что привело вас в город сегодня?

— Понемногу всего.

— Ну что ж. Это то, что каждый торговец любит слышать!

Пообещав заглянуть в мыльную лавку на обратном пути, Алларион повел ее дальше по рынку. Молли с удивлением, а затем и с… удовольствием наблюдала, как горожане встречают фэйри вежливо, если не всегда радушно. Он явно бывал здесь раньше — и был хорошим клиентом, судя по тому, как каждый торговец изо всех сил старался заманить его в свою лавку.

Большинство горожан держались настороженно, но не могли скрыть любопытства. Вскоре за ними собралась небольшая толпа зевак, пока они осматривали продуктовые ряды.

Молли старалась не обращать внимания, выбирая овощи.

Алларион оставался рядом, расспрашивая о ее предпочтениях и правилах выбора продуктов.

— Да все у меня отборное! — возмутился торговец капустой.

Молли насмешливо приподняла бровь.

— Нужна тяжелая и плотная, — объяснила она, взвешивая кочан на ладони, прежде чем выбрать нужный.

Продавец фыркнул.

— А это кто у нас, господин фэйри?

— Прошу прощения. Это Молли Данн из Дундурана. Она станет моей женой.

Раздалось несколько ахов, за спинами началось оживленное перешептывание. Щеки Молли запылали, пока она озирала толпу, чувствуя на себе каждый взгляд.

— Вот как? Ну что ж, поздравляю!

— Благодарю.

— Что еще могу предложить счастливой паре?

Алларион повернулся, одаривая ее той самой острой улыбкой:

— Мы здесь ради всего, чего она пожелает.

О, судьба.

Молли еле сдержала стон, когда глаза всех торговцев загорелись и устремились на нее. Некоторые даже начали выкладывать на прилавки дорогие товары, которые обычно прятали сзади, — чтобы те уж наверняка попались ей на глаза.

Она старалась быть разумной, но, хотя они пришли за припасами для нее, проблемой оказался вовсе не она.

Уже у второго прилавка стало ясно — Алларион никогда не торговался. Какую бы цену ни назвали, он сразу платил. Молли мутило, когда она видела, как золотые монеты исчезают одна за другой.

Чем дальше они углублялись на рынок, тем больше появлялось соблазнов. Торговцы сами подходили к ним, боясь остаться без внимания. Корзина быстро наполнялась вяленым мясом и бобами, мукой и сахаром, кругом сыра, медом, кувшинами медовухи и бутылками вина, мешочками с вишней, кешью и финиками, маслом в холщовой обертке, ящиком яблок, мешком картошки, морковью, луком, чесноком, репой — и это еще не все.

Она не понимала, как он умудрялся нести все это — и как она одна должна была все это съесть.

— Ты правда ничего не ешь? — снова спросила она у пекарни, где на розмариновые буханки была скидка. Хоть что-то нужно было купить по выгодной цене.

— Магия питает нас, фэйри, — ответил он. — Но не беспокойся, дом поможет сохранить и приготовить все, что ты купишь.

Это немного успокоило ее — Молли терпеть не могла выбрасывать еду.

Она изо всех сил пыталась торговаться, но Алларион лишь улыбался и платил названную цену. Даже за дорогие товары вроде масла, ягод и вина.

От такого расточительства у нее кружилась голова, и хотя часть ее страдала, наблюдая, как он платит полную стоимость, где-то внутри зарождалось странное возбуждение. Он настаивал, чтобы она брала все, что пожелает. Когда ее взгляд задерживался на чем-то красивом — ожерелье или безделушке — он сразу замечал.

Но Молли была не той, кто ценит подобное, и отказывалась позволить ему покупать ненужные побрякушки — к разочарованию торговцев.

Однако, проходя мимо лавки портного, она не смогла устоять.

Алларион посмотрел на нее, когда она, завороженная, разглядывала красивые ткани и нитки в витрине, затем — саму лавку. Легко коснувшись ее спины, он подтолкнул ее внутрь.

Хозяйка лавки — добродушная женщина с туго завитыми белокурыми локонами, собранными под тканью, — конечно же, встретила их у входа.

— Я надеялась, что вы заглянете, господин фэйри, — сказала она, кивнув. — А это, полагаю, госпожа Молли?

Судьба, как быстро разлетаются новости.

— Верно. Она может выбрать все, что пожелает. Если ее взгляд задержится на чем-то — упакуйте.

— Это совсем не обязательно, — прохрипела Молли.

— У нас есть новые образцы платьев из Дундурана, если госпожа желает посмотреть.

Молли совершенно не нуждалась в образцах платьев — что ей делать, бегать по полуразрушенному поместью в трех слоях шелка?

— Нет, спасибо.

Улыбка портнихи стала натянутой, и Молли сдержала гримасу, пока та пыталась угадать ее желания.

— Я бы хотела посмотреть ваши нитки, пожалуйста.

Женщина оживилась и провела ее к целой стене разноцветных ниток, разложенных на деревянных катушках.

— Если вам что-то еще понадобится, меня зовут Лорна, и я буду рада помочь.

Довольная возможностью перебирать цвета, Молли не обиделась, когда портниха переключилась на Аллариона, уводя его к новым рулонам бархата и парчи.

Молли не смогла сдержать улыбки, наблюдая, как Лорна ловко уговорила Аллариона купить несколько рулонов черного бархата. Она вспомнила, как и сама пользовалась щедростью фэйри в таверне, когда он оставлял лишние монеты за нетронутый мед. Если он хочет в одиночку обогатить местных торговцев — что ж… это его дело.

Впрочем, она следила и будет следить, чтобы его не обобрали до нитки. Есть справедливая цена, а есть откровенная жадность.

Вскоре она набрала целую горсть мотков — крепкие черные и практичные коричневые с белыми, но также нежно-розовые и сиреневые, яркие изумрудные и шафрановые, даже элегантные синие и фиолетовые. Она любила вышивать, и это хотя бы скрасит ее время в разговорах с домом.

Пока Алларион оплачивал ткани, Молли отнесла нитки к портнихе. Та легко уговорила ее взглянуть на более практичные хлопок и фланель. Лорна улыбнулась, поняв, что Молли куда разумнее своего спутника-фэйри.

Пока они с портнихой перебирали хлопок в одной части лавки, а фэйри — в другой, Молли решилась спросить:

— Он часто бывает в городе?

Портниха тепло улыбнулась:

— О да. Может, чуть реже в последний месяц, но он регулярно приезжает за материалами для ремонта того огромного дома.

Молли удивленно моргнула. Она даже не задумывалась, откуда он берет материалы для ремонта. Как-то подразумевалось, что они возникают по волшебству.

— Значит, весь город снабжает его?

— Да, он делает много заказов. Лесопилка, слышала, работает без остановки, а гончары до сих пор вспоминают его последний заказ на черепицу.

— И город не против такого соседства с фэйри?

— Привыкали долго — а уж этот единорог и вовсе отдельная история. Но он вежлив и всегда платит сразу, так что жалоб почти нет.

Молли кивнула, возвращаясь к тканям. Это… радовало. Хотя Скарборо больше не было дворянским поместьем, а городок не держал ему вассальной присяги, приятно было знать, что местные приняли столь необычного соседа.

— Честно говоря, я удивлена, что он взял в жены человека, — продолжила Лорна. — Здесь немало женщин, которые сейчас зеленеют от зависти к вам.

Что неизбежно возвращало к главному вопросу — почему он выбрал именно меня? Молли задавала себе это по сто раз на дню, но так и не находила ответа. Наверняка было множество бедных девушек, которых можно было купить у семей — и она не сомневалась, что дядя запросил немалую сумму. Он мог найти кого-то поближе и подешевле.

Выходит, фэйри и правда никудышный покупатель.

Молли скромно промолчала, лишь вежливо улыбнувшись на замечание. Портниха, поняв, что больше откровений не дождется, помогла ей выбрать и отрезать несколько кусков практичной синей хлопковой ткани для вышивки и пару блуз, а также единственную уступку тщеславию — мягкую муслиновую ткань кремового оттенка. Видимо, ей все же понадобится платье — в котором она не подавала эль посетителям.

Когда подсчитали сумму, Молли чуть не подавилась от ужаса, но попыталась прикрыть шок покашливанием.

— О, — вспомнила Лорна, заворачивая покупки, — я почти забыла. Это отмененный заказ, но он соответствует вашим пожеланиям.

Подойдя к массивному шкафу, женщина достала потрясающее платье из красного бархата. Сердце Молли забилось чаще при виде изящных черных кружев на рукавах и благородного блеска дорогой ткани.

Однако платье было ей явно мало — скорее подошло бы стройной, как тростинка, особе, а не ей с ее мягким животиком и полными бедрами. Из этого узкого декольте она бы попросту вывалилась.

Алларион протянул руку, коснулся ткани и одобрительно хмыкнул:

— Да, прекрасно. Беру.

Щеки Молли залились румянцем, брови взлетели вверх, но она быстро отвела взгляд, когда фэйри вернулся к ней.

Платье не подходило женщине ее телосложения — и, хоть и красивое, вряд ли соответствовало ее стилю. В груди необъяснимо вспыхнула злость, а на ресницах, к ужасу, выступили слезы.

Зачем он покупает мне что-то подобное?

Весь день он хотя бы спрашивал, хочет ли она что-то. Никогда не настаивал, если она действительно сопротивлялась.

Ей оно не сойдется, как ни перешивай. Ткани просто не хватит.

Смущенная, растерянная и раздраженная обоими чувствами, Молли поспешила покинуть лавку, как только покупки упаковали в его нелепую корзину.

Рынок по-прежнему кишел людьми, но, похоже, толпа устала ждать, пока они возятся у портного. Молли была рада, что меньше глаз следит, как она смахивает досадные слезы, и меньше тел приходится огибать на пути назад.

Алларион быстро догнал ее.

— Ты нашла все, что хотела?

— Да, — буркнула она, не желая казаться неблагодарной, но и не в силах оставаться здесь дольше.

— Мы обещали заглянуть к мыловару.

— Ты обещал, — напомнила она и зашагала дальше.

11



Когда сумерки опустились на этот насыщенный день, Алларион постучал и заглянул в комнату Молли, чтобы узнать, как она осваивается с новыми вещами. Обратная дорога заняла куда больше времени, чем путь в Маллон — в основном из-за тягостного молчания. Вернувшись, Молли сразу занялась раскладыванием продуктов, тщательно распределяя все по местам.

Она явно не была расположена к беседе так, как утром, и Алларион оставил ее в покое. Что-то изменилось во время их покупок. Он не мог понять, когда именно и почему, и большую часть вечера размышлял об этом, развешивая тяжелые зеленые шторы для ее будущей гостиной.

Вернувшись на кухню в надежде застать ее в лучшем настроении, он обнаружил, что здесь пахнет чем-то аппетитным, но Молли уже явно разобрала продукты, приготовила ужин и поела. Столы были безупречно чисты, как она всегда оставляла их по вечерам. Хотя он настаивал, что дом справится с уборкой, у Молли вошло в привычку убирать самой.

Он находил это милым — до тех пор, пока не осознал, что это почти стирало ее присутствие, будто ее здесь и не было вовсе.

Чтобы успокоить тревогу, он отправился к ней. Он дал себе зарок никогда не входить в ее комнату без разрешения, потому за порог переступил лишь его взгляд.

Улыбка приветствия замерла на его лице, когда он увидел состояние ее покоев. Все вещи, купленные ими вместе, были разложены на кровати — в этом хаосе, казалось, был какой-то порядок, но он не мог его разглядеть. Но больше всего его встревожило то, что даже ее личные вещи, привезенные из Дундурана, не были убраны как следует.

Одежда вздымалась из сумок фонтаном ткани; мелкие предметы вроде зеркала и гребня теснились на прикроватном столике. Ящики гардероба и сундука были распахнуты, готовые принять ее вещи, но оба оставались пустыми.

Она… так и не распаковала вещи.

Тревожный узел в груди сжался еще туже. Когда он снова взглянул на Молли, то увидел, что та настороженно наблюдает за ним. От досады он стиснул зубы.

Он не понимал, почему она смотрит на него так — еще утром она была почти дружелюбной, задавала вопросы и даже подшучивала над ним.

Ларри, ну конечно.

Воспоминание о ее смехе пробудило в душе мучительную тоску. Ее смеха он жаждал больше всего на свете, уступая лишь ее счастью. Хотя… его клыки ныли от желания вонзиться в ее сладкую плоть почти так же сильно, как член в теплое лоно.

То, что она дразнила его, смеялась над ним, вселяло в него надежду. Казалось, она даже начала получать удовольствие от покупок, смирившись с тем, что он готов заплатить любую цену, лишь бы она получила все, что пожелает.

Что изменилось?

Молли прочистила горло. Выражение ее лица стало нейтральным, скрывая прежнюю настороженность, но он все еще видел ее в напряженной линии плеч.

Он выдавил любезную улыбку.

— Все ли по-прежнему тебе нравится, теперь, когда мы дома?

— Да, спасибо.

Ее чопорная вежливость царапнула его душу, словно самые острые когти.

Когда она не добавила ничего больше, ему оставалось лишь кивнуть и оставить ее в покое.

Отступив в коридор, Алларион замер у ее двери, отчаянно пытаясь придумать что-то умное или хотя бы занимательное — но ничего не приходило в голову. Ее внезапная перемена настроения застала его врасплох.

Неужели это ее истинная суть — метаться между теплом и холодом? Если так, ему придется научиться справляться с этими перепадами.

Неудовлетворенный этим выводом, но не имея лучшего, Алларион отошел от ее двери и, пройдя еще две, остановился у третьей спальни, которую приготовил.

Открыв дверь, он шагнул в комнату, обставленную не менее роскошно, чем у Молли, но воздух здесь был затхлым и ледяным. Даже если Молли и не успела наполнить свою комнату вещами, в ней уже жило тепло, ощущение жизни — то, чего здесь не хватало.

Он надеялся вскоре это исправить.

С предельной осторожностью Алларион повесил в гардероб платье, которое купил. Оно присоединилось к нескольким другим, схожим по размеру — все они ждали Равенну.

Конечно, она предпочла бы выбирать вещи сама, но он знал: после стольких болезненных перемен ей будет полезно начать с чистого листа, с вещей, которые смогут ее радовать. Позже, когда она освоится и залечит раны, то сама сможет выбирать — снова принимать решения за себя.

Пока же Алларион сделает все, чтобы дом был готов принять Равенну и поддержать ее, пока она не окрепнет настолько, чтобы стоять на своих ногах.

Тревога не отпускала его, как колющий бок шов, напоминая — время на исходе. Каждый день, проведенный Равенной вне этих стен, увеличивал риск, что ее обнаружат. Амаранта была не единственной угрозой — ее могли найти враждебные люди, или, что хуже, орки. В таком состоянии — слабая, дезориентированная после долгого сна, — она была беззащитна.

До сих пор все шло хорошо. Земля впитывала его магию, помогая сбрасывать излишки энергии. Дом с каждым днем становился живее, и скоро, очень скоро, он будет полностью восстановлен. Пусть пока и пустоватый, но он предназначался всем им — ему, Молли, Белларанду и Равенне. Вместе они наполнят этот дом.

Их жилище будет небольшим, но их собственным. Вдали от влияния Амаранты.

Терпение. Ему нужно было просто терпеть. До сих пор это ему помогало. Близнецы вели его по этому пути, он был уверен. То, что он оказался в Дундуране в тот день, что увидел Молли именно в том месте… Это было куда больше, чем просто совпадение. Как богини разрушения и возрождения, войны и любви, солнца и луны, Близнецы знали все и видели все. Двойственность была их природой, и потому они благословляли достойных фэйри, даря им азай — идеальное соответствие в магии, душе и духе.

После столь долгого ожидания, чувствуя, как магия Земель Фей портится, Алларион почти потерял надежду на такую встречу. Он до сих пор с трудом верил, что нашел свою азай, свою суженую, в человеке — и что теперь она здесь, в его доме.

Осталось лишь убедить ее, что она хочет здесь остаться. Быть с ним.

Тревога снова сжала его сердце.

Богини, направьте меня еще немного… Как завоевать ее сердце?

Он больше не допустит, чтобы запасы истощались. В следующий раз предупредит ее, если ему понадобится долгий сон. Уговорит Белларанда извиниться… как-нибудь.

Алларион повернул голову на звук шагов, и брови его взметнулись вверх, когда Молли распахнула дверь в комнату. Она оглядела пространство, и наконец ее взгляд упал на гардероб, полный платьев.

На ее лице появилась недовольная складка, и она скрестила руки под своей пышной грудью.

Его взгляд невольно скользнул вниз, любуясь тем, как это движение приподняло ее округлые формы. Он так увлекся зрелищем и нарастающим жжением клыков, что едва уловил смысл ее вопроса.

— Тут у тебя еще одна невеста прячется, о которой мне стоит знать?

С усилием он перевел внимание обратно на ее лицо — выражение Молли с каждой секундой становилось все опаснее.

— Конечно нет, — ответил он.

Какая нелепая мысль. Он же ясно дал понять, что хочет именно ее, что намерен взять ее в жены и сделать своей парой.

Неужели не слышала меня?

Или, что хуже…

Она не верит мне?

Захлопнув дверцу гардероба, он решительно направился к Молли. Та не отступила, наблюдая, как он приближается. Охваченный отчаянием и досадой, Алларион уперся предплечьем в дверной косяк, нависая над ней всей своей мощной фигурой, словно запирая в клетке.

Ее зрачки расширились, а пульс на шее участился.

Да, с удовлетворением подумал он, вот так, милая. Ты не так равнодушна, как притворяешься.

— Тогда что все это значит? — спросила она.

В голосе еще звучала обида, но он уловил хрипловатые нотки, а ее грудь — о, богини, эта грудь — приподнималась все выше с каждым глубоким вздохом.

— Я надеюсь однажды принять подругу в Скарборо. Эта комната для нее, когда она приедет.

Брови Молли изогнулись в идеальных скептических дугах.

— Подруга, говоришь? И кто же эта подруга? Когда ее ждать?

— Не знаю. Скоро, надеюсь. Ее положение куда опаснее моего, и я хочу предложить ей безопасное убежище.

Ее выразительные глаза изучали его, и часть былой ярости угасла. Он пробудил ее любопытство, но не мог раскрыть больше.

— Расскажу, когда придет время, милая. Это не только моя тайна.

И… сначала ему нужно было быть уверенным, что сможет завоевать ее сердце. Что она останется с ним и станет его королевой. Тайна Равенны была настолько опасна, а жертва Максима и Эйн — так велика, что Алларион не мог рисковать, не имея полной уверенности. Даже ради своей собственной невольной азай.

— Понятно.

Настороженность вновь появилась в ее глазах, но она не отстранилась.

Алларион встретил ее вопросительный взгляд, с горечью думая, как бы он хотел, чтобы между ними не было тайн — чтобы между ними вообще ничего не было.

Он наклонился еще ниже, вдыхая ее аромат, наполняясь им, словно запасая терпение впрок.

— Я не посмел бы покупать тебе платья, Молли. По крайней мере, пока нет. Но однажды я надеюсь узнать тебя достаточно хорошо для этого.

Удивление полностью затмило все другие эмоции в ее больших карих глазах.

Неужели она действительно не понимает? Не чувствует, как я жажду ее?

Боюсь, ее это просто не волнует.

Исчезни, Белларанд.

Это ты думаешь слишком ГРОМКО.

Приглушив связь между ними, Алларион вновь сосредоточился на своей азай. Она по-прежнему не сдвинулась с места под его рукой — эта дерзкая маленькая упрямица.

— Мне любопытно увидеть, что ты создашь из всех этих покупок, — рискнув проверить и ее терпение, и свою удачу, он провел пальцем по лямке ее корсета, ощущая вышитые виноградные лозы. — Ты искусно владеешь иглой.

— Я искусна во многом.

Взгляд Аллариона мгновенно переметнулся к ее пухлым, надутым губам.

Богини, она что, флиртует?

— Надеюсь узнать обо всем по порядку, — прошептал он.

Решившись на большее, он прикоснулся ладонью к ее щеке, ощущая бархатистую теплоту кожи. Проведя подушечкой большого пальца по ее лицу, он не удержался и слегка коснулся уголка ее губ.

Она позволила это, хотя и не подавала других знаков — не наклонилась вперед, не приоткрыла рот в приглашении. Алларион сомневался, что она разрешит больше вольностей, но пока она была рядом, он хотел обсудить кое-что еще.

Наконец отступив, он выпрямился и предложил ей согнутую руку. Молли взглянула сначала на нее, потом на его лицо, вопросительно приподняв бровь.

— Сделай одолжение, я хочу кое-что показать тебе перед сном.

Молли замерла еще на мгновение, явно размышляя, что бы он мог ей показать. Алларион почти не сомневался, что она не угадает — но, опять же, в этом был лишь его собственный промах.

Когда она наконец кивнула и скользнула ладонью в сгиб его локтя, он едва сдержал торжествующую ухмылку. Ее прикосновение было желанным, но еще ценнее — ее доверие. Даже если и то, и другое пока лишь намек на большее.

Он повел ее обратно по коридору к лестнице. Дом освещал им путь, разгоняя самые глубокие тени мягким светом масляных ламп и настенных светильников. Пока они говорили в спальне Равенны, над поместьем опустилась тихая ночь, и Алларион намеренно сбавил шаг, следя, чтобы его человеческая азай не подвернула ногу.

Ее безопасность и комфорт были главным — именно поэтому он вел ее в подвал.

Точнее, в то, что выглядело как подвал для тех, кто не знал, куда смотреть.

Весь день его грызли воспоминания о том, как Молли смутили все эти покупки. И не только они — ее слова о том, чтобы «больше не голодать»… Алларион жаждал узнать историю, стоящую за всем этим, но пока она не была готова рассказать, ему оставалось лишь догадываться.

Он подозревал, что ее прежняя жизнь была полна лишений. Он заметил, что она жила с дядей, заботилась о кузенах. Не было ни родителей, ни братьев с сестрами, ни собственных детей — хотя Алларион принял бы и их тоже. Она не копила ни любовников, ни безделушек, ни блестящих безделиц, как это делали многие.

Его Молли была практичной и скромной. Сама мысль о таких тратах, казалось, искренне тревожила ее, а его обещания, что она может получить все, что пожелает, вызывали не радость, а напряжение.

Пока он мог лишь догадываться о причинах ее беспокойства, но надеялся — когда она увидит подвал, то поймет и поверит его обещанию, что отныне ей больше никогда ни в чем не будет недостатка.

Он ощущал, как ее недоумение росло по мере их спуска ниже основного уровня дома, мимо винного погреба, в самую нижнюю и прохладную точку поместья.

Молли стояла рядом с ним, напряженная, ее глаза широко распахнуты в полумраке лестничного пролета. Он слышал, как учащенно стучит ее сердце, и, чтобы развеять ее страх перед темнотой, создал магический блуждающий огонек. Голубоватый свет озарил площадку, сверкнув на массивных кольцах-ручках дверей.

— Подвал? — ее голос звучал неестественно высоко.

— Да. Но и нет.

Она посмотрела на него своими огромными глазами. Он успокаивающе потрепал ее по руке, затем провел пальцами по круговым дверям, вычерчивая в воздухе несколько символов. Знаки вспыхнули синим на дереве, прежде чем впитаться в текстуру. Молли ахнула, когда левая дверь со щелчком приоткрылась.

Алларион распахнул ее полностью и взмахом руки создал еще дюжину блуждающих огоньков, осветивших обширное пространство фальшивого подвала.

Он провел свою азай внутрь хранилища их дома.

Сундуки, ломящиеся от самоцветов; груды монет; шкафы с тончайшим серебряным сервизом и фарфором; слитки меди, бронзы, серебра и золота; бесценные гобелены, вышитые шелковыми нитями; изящные филигранные украшения; диадемы, ожерелья, браслеты и перстни с драгоценными камнями — все это и многое другое выстроилось вдоль каменных стен потайного хранилища.

Проведя ее глубже, он поднял с пола несколько самоцветов и положил ей в ладонь.

Молли застыла, уставившись на сверкающие неограненные самоцветы у себя на ладони, ее рот приоткрылся от изумления.

— Мой род по материнской линии древний — мы из тех, кто приплыл сюда с западных земель. Дому Мерингора всегда везло в делах. Это лишь малая часть моей доли.

Забрать больше при бегстве из Земель Фей было бы невозможно. К счастью, того, что он успел захватить, оказалось более чем достаточно.

За год он надеялся восстановить усадьбу и наладить производство чего-то, что принесет доход поместью. Возможно, сады. Пока гостил у братьев, он перенял пару полезных навыков — а люди Эйреаны, кажется, особенно любили яблоки.

Свои сокровища он перевез в волшебном мешке, изобретенном его прабабкой. Внутренняя подкладка была пропитана такой мощной магией, что создавала карман чистой энергии, существующий вне пространства и реальности. За свою долгую жизнь он хранил там множество вещей, и это значительно упростило побег от Амаранты.

В первые дни в поместье он потратил уйму сил, чтобы расширить мешок, пока его подкладка не покрыла весь подвал. Теперь это было хранилище размером с подвал, но практически безграничное — и доступное лишь тем, кто знал, как его открыть.

Ему нравилось думать, что прабабка гордилась бы им.

Повернувшись к своей азай, он наблюдал, как она осматривает богатства их дома. Он надеялся, что она увидит в этом уверенность — гарантию, что о ней позаботятся. Теперь не нужно будет экономить и торговаться. Она больше никогда ни в чем не будет знать недостатка. Их запасы никогда не иссякнут.

— Надеюсь, это успокоит тебя, милая. Я твердо намерен заботиться о тебе и обеспечить жизнь, о которой ты мечтаешь.

Алларион ждал ответа. Долго. Дольше, чем казалось разумным.

Ее глаза продолжали бродить по ложному подвалу, отражая голубоватый свет блуждающих огоньков. Ее пухлые губы приоткрылись при входе, но так и не сомкнулись — словно она все еще не верила своим глазам.

Наконец, он не выдержал.

— Молли… — осторожно позвал он, — тебе… нравится?

Из ее горла вырвался странный звук — нечто среднее между смешком и удушьем. Алларион насторожился, мгновенно выискивая признаки недомогания.

Ее губы дрогнули, и раздался пронзительный смех — резкий, неприятный, заставивший Аллариона содрогнуться. Он мечтал слышать ее смех, но не этот, так непохожий на теплые утренние переливы.

Смех эхом раскатился по фальшивому подвалу, и Алларион с ужасом наблюдал, как она роняет самоцветы, прижимая ладони к щекам. По ее лицу уже катились слезы.

— Молли, сладкое создание… — простонал он.

— Все это… — ее голос был прерывистым шепотом. — Теперь понятно, как ты мог себе позволить меня купить, — новый леденящий смешок сорвался с ее губ. — Дядя Бром должен был запросить вдвое больше.

Грудь Аллариона сжалась от холода при этих словах. Он впился в нее взглядом, пытаясь разгадать смысл ее бормотания и нервных движений, но Молли уже погрузилась в истерику.

— Молли, ты моя азай. Я заплатил бы любую цену.

Ее кудри раскачивались в такт трясущейся голове, а глаза стали мутными и отсутствующими. Неужели на нее повлиял воздух здесь? Или магия?

Раздражение клокотало в нем. Выходило, что даже с самыми благими намерениями он снова совершил ошибку. Близнецы, да почему же у него ничего не выходит — даже с собственной азай?!

Внезапно она резко развернулась к нему. Губы ее искривились в оскале, лицо исказилось безобразной гримасой ярости.

— Ты мог купить меня, но не сможешь владеть мной! Никогда!

Леденящая паника сжала Аллариона железной хваткой.

Она…

Она действительно думала…

Ужас разверз внутри него черную пасть, высасывая все тепло. Клянусь всем светлым и прекрасным, пусть только она не считает…

— Я не… — на этот раз он сам подавился словами. — Я выплатил твой долг. И внес выкуп. Я никогда…

Отвращение жгло ему горло. Вот что она думает о нем? Что он считает ее такой же покупкой, как все эти вещи, приобретенные сегодня?

Каждая ее странная фраза, каждый настороженный взгляд и неловкое молчание… все из-за этого? Из-за того, что она решила, будто он купил ее?

— Долг? — она прошептала. — У меня не было долга.

Они уставились друг на друга, и истина осенила их одновременно.

Бром Данн переиграл их обоих.

Ярость, неведомая доселе Аллариону, опалила ему шею.

— Я никогда, слышишь, никогда не стал бы покупать человека, — прошипел он, — и уж тем более свою азай. Суженую. Сердце мое. Разве можно…

Он сглотнул слова, нараставшие в громкости и ярости, а голубые огоньки затрепетали в такт его гневу. Злился он не на нее — на ее дядю.

Нет, если быть честным. Разочарование жгло его наравне с гневом — что она могла подумать, будто он способен на такую жестокость, на такое унижение, будто он так мало ценит ее и чужую жизнь. Его честь содрогалась от одной мысли.

— Как он посмел… — еще одна слеза скатилась по щеке Молли, пронзив Аллариона до глубины души. Ее лицо вновь исказилось от гнева. — Нет, конечно посмел. Просто из жестокости. Он сказал, что ты заплатил выкуп за невесту.

— Я лишь поступил, как полагал правильным. Мне сказали, что ты в долгах — я оплатил их.

Ее взгляд стал ледяным.

— Ты купил меня!

— Нет, — настаивал он, — я говорил с главой твоего рода. Так принято у твоего народа.

По крайней мере, он в это верил. Или хотел верить.

— Тебе следовало поговорить со мной — спросить меня! Вместо этого ты действовал за моей спиной и принудил меня!

Алларион выпрямился, ощущая странную тошнотворную слабость в животе.

— Я ни к чему не принуждал, — произнес он одеревеневшими губами. — Ты сама согласилась на рукобитье.

— Потому что думала, ты откажешься! Что заберешь деньги обратно. Я не думала, что у меня есть выбор!

— Ты пришла добровольно.

Даже для него самого его голос звучал отстраненно.

— Так же добровольно, как узник идет на виселицу, — выплюнула она.

Словно нож вонзился в грудь — боль от ее слов разошлась разрушительной волной, сметая все на пути.

— Я не стану извиняться за то, что желал тебя. Ты моя азай.

Он так и не объяснил ей значение этого слова, но лишь потому, что она была так робка, так настороженна с ним.

— А чего хочу я, Алларион? Ты хоть раз подумал, что я, может, не хочу жить в этом разумном доме, охраняемом жутким единорогом? Что не желаю быть запертой с фэйри, которого даже не знаю?

Нет, не подумал. Голая правда, должно быть, читалась на его потрясенном лице, потому что Молли скривила губы в усмешке. Но Алларион не был готов сдаваться — должен же быть способ все исправить. Если бы только я мог заставить ее понять…

— Я предлагал дать тебе все, что ты пожелаешь. Разве не повторял этого с самого начала? Все эти дни? Разве сегодняшние покупки не тому доказательство?

— Ты не сможешь купить меня снова. Это всего лишь вещи, Алларион.

— Это вещи, которые тебе были нужны! Которые я могу тебе дать! Я предлагаю тебе все — жизнь в достатке, положение. Этот дом, мою магию, все это твое. Тебе остается лишь принять это.

— А хочу ли я всего этого? — выпалила она. — Ты появился с деньгами и использовал их, чтобы добиться своего. Не смей говорить, что я должна быть благодарна за это!

— Ты вкладываешь мне в уста слова, которых я не говорил! Мне не нужна твоя благодарность — я хочу твоего счастья! Разве это так ужасно?

— Потому что ты не знаешь, что сделает меня счастливой. Ты даже не спросил!

— Я пытаюсь понять! — вскричал он. Голубые блуждающие огоньки вспыхнули ярче, отражая его возмущение. — Я хочу знать о тебе все, но ты не даешь мне ни малейшего шанса! Ты отказываешься даже допустить возможность того, что…

— Не смей на меня кричать! Я не просила всего этого. Я не хотела здесь оказаться.

— Неужели все так ужасно? — он широко раскинул руки. — Все это — для тебя, и все же я злодей?

— Это не для меня. Это для тебя, Белларанда и твоей загадочной подруги, которая может так и не приехать. Ничто здесь не для меня, так что не смей пытаться вызвать у меня чувство вины. У меня была жизнь, Алларион. Пусть не идеальная, но моя.

— И теперь эта жизнь может быть здесь. Неужели та жизнь в таверне была так прекрасна? Разве это было твоей мечтой?

— Нет! Но я хотела сама это понять! А ты у меня этот шанс отнял!

К его ужасу, новые слезы катились по ее щекам, а ее взгляд был полон всей боли и предательства этого мира. Ледяная рука неудачи сжала его, превращая гнев в плотный шар сожаления.

— Молли… — он не смог сдержаться и протянул к ней руку.

— Нет! — она вздрогнула. — Просто оставь меня в покое!

В отчаянии он смотрел, как она выбегает из ложного подвала, оставляя его одного в угасающем свете блуждающих огоньков.

Алларион застыл неподвижно, в ушах звенело, будто что-то треснуло. Грудь ныла от пустоты — словно все внутри последовало за ней.

Плачущая пара, начало, построенное на лжи…

Его предположения и решения привели к краху — и это была целиком его вина. Он боялся, что эта потеря окажется роковой — ударом, от которого не оправиться. Если он проиграл, если не сможет ни завоевать ее, ни убедить… что тогда останется?

Он дал слово Хакону — но, что важнее, пообещал Молли, что если она захочет уйти, он ее отпустит.

Если она уйдет, если он действительно проиграет эту битву… ему придется сдержать слово. И это разорвет его надвое.

Алларион мог думать, что добился своего, вручив Брому Данну тот мешок с золотом. Но на самом деле — не добился ничего.

12



Молли сделала единственное, что могла — заперлась в своей комнате и не выходила. По-детски, конечно, но в этом странном месте, полном магии и тайн, она считала эту комнату своим единственным убежищем.

Конечно, это была иллюзия. В разумном доме, подчиненном воле фэйри, не было места, по-настоящему скрытого от него. Но ночь прошла, затем наступило утро, а он так и не появился на пороге — и она приняла эту передышку с благодарностью.

Свернувшись калачиком на подоконнике, Молли усталыми, заплаканными глазами наблюдала, как солнце поднимается над лесом. В чаще мелькала тень — без сомнения, это Белларанд патрулировал территорию.

Она не слышала его мыслей с того дня — видимо, он научился блокировать ее. Что ж, тем лучше: у нее не было ни малейшего желания знать, о чем думает этот безумный зверь.

Теперь в ее голове оставалась только она сама — и места там и так уже не хватало.

Снова и снова Молли корила себя за очередную вспышку гнева. Хотя на этот раз все было иначе — в глубине души пылало праведное негодование. Из-за подлости Брома, обманувшего ее. Из-за высокомерия Аллариона, уверенного, что всегда знает лучше.

Мысль о любом из них вызывала тошноту.

Новая волна слез подступила к глазам, но Молли сдержала их. Она так устала от слез — и от того, что мужчины помыкают ею. С десяти лет она жила, пытаясь угодить, умиротворить или избежать мужчин. Они хватали ее, чего-то требовали, уговаривали, дразнили и приказывали.

Что ж, с этого момента — хватит.

Алларион мог быть фэйри, но все равно оставался мужчиной. И в тот момент Молли ненавидела всех мужчин.

Пусть он обладал той потусторонней красотой фэйри и всеми деньгами мира, пусть его слова были сладки, а обещания нежны — но к чему в итоге все это сводилось? К нулю. Со всей своей магией, богатством и тайнами он оказался таким же, как все остальные. Делал что хотел — ради собственных целей.

Молли тошнило от того, что она была разменной монетой.

Что она могла с этим поделать — было совершенно другим вопросом. Несмотря на часы, проведенные у окна, она так и не приблизилась к созданию плана побега. Если дом ее не остановит, то единорог — точно. Какая уж тут надежда?

Хотя ноги давно затекли и одеревенели, Молли сжалась еще плотнее. Запертая в своей комнате, она никогда не чувствовала себя такой беспомощной.

И она ненавидела его за это.

Впрочем, себя она тоже ненавидела — за то, что позволила всему этому случиться. За то, что не разглядела замысел дяди. Конечно, он сказал бы что угодно, лишь бы отправить ее с Алларионом — Молли видела тот мешок с золотом, и это, оказывается, была лишь половина обещанного.

Если бы не вся омерзительность ситуации, ей могло бы даже польстить целое состояние, которое за нее заплатили.

От этой мысли ей становилось еще горше. Она должна стоить дороже двух мешков монет — для дяди, для потенциального мужа, для самой себя. Проблема была в том,… что Молли и сама не всегда в этом была уверена. И тогда, неудивительно, что все вокруг ценили ее так низко.

Ее мысли ходили по кругу все утро, пока сознание не затянула туманная пелена. Глаза воспалились от усталости, а язык прилип к небу от жажды. Если так продолжится, ее ждет жестокий приступ мигрени, но Молли просто не могла найти в себе сил пошевелиться.

Она все еще сидела там, когда в начале дня раздался стук в дверь.

Молли не ответила, но Алларион все равно вошел. Мельком она заметила, что он принес поднос с разнообразной едой: яблоки, сыры, репа и что-то похожее на неразмоченный овес. Возможно, это выглядело бы забавно — его попытка собрать поднос, когда он сам не ест — если бы внутри не было лишь апатии и жалости к себе.

— Дом сообщил мне, что ты сегодня ничего не ела, — тихо произнес он.

Молли угрюмо уставилась в потолок.

— Сплетник.

— Не сердись на него слишком, — медленными шагами он пересек комнату и поставил поднос на крышку сундука. — Он беспокоится о тебе — как и я.

— Беспокоится. Ты знаешь, как страшно думать, что сам дом шпионит за мной? Что все здесь работает против меня, чтобы удержать?

Его губы сжались от досады.

— Могу представить, да. Но прошу, не бойся, милая. При всей магии здесь и единороге снаружи, именно ты обладаешь наибольшей силой в этом поместье.

Молли фыркнула.

— Конечно. Прости, если я не верю.

— Дом обожает тебя — кажется, даже больше, чем меня. Ты разговариваешь с ним. Белларанд образумится. А я… ты можешь просить меня о чем угодно.

— Многого я не могу попросить, — парировала Молли. — Или ты уже забыл о своей загадочной подруге?

— Нет. Это не моя тайна, по крайней мере пока. Но и тебе она откроется со временем. Это единственная тайна, что я храню — все остальное ты можешь узнать. Тебе стоит только спросить.

— И почему я должна верить, что все, что ты говоришь — правда?

Жила на его шее и виске напряглась — знак, который Молли узнала со вчерашнего дня, признак растущего разочарования.

— Я каждый день доказывал это тебе. Я показывал тебе, кто я — если бы ты только остановилась и посмотрела.

Прикусив щеку, Молли отвернулась. Он звучал слишком убедительно, и ей это не нравилось.

— Я не хочу снова спорить, — вздохнула она, прислонившись головой к оконному стеклу.

— Я пришел не для спора. Я лишь хочу поговорить с тобой, прояснить то, что затуманено между нами.

— Думала, ты уже устал от меня.

Было совершенно ясно, что ее вспышки гнева выбивали его из колеи. Вчера она даже почувствовала некоторое удовлетворение, зная, что, какой он ни представлял ее раньше, он не ожидал, что она посмеет кричать в ответ.

Но сейчас она была просто уставшей.

— Никогда. Ты моя азай.

— Ты постоянно повторяешь это.

— Это правда. Теперь я понимаю, что должен был объяснить это давно. Но я забегаю вперед.

Молли с изумлением наблюдала, как Алларион склонился перед ней в низком поклоне, его длинные серебристые волосы почти коснулись пола. Зрелище ошеломило ее не меньше, чем заставило ерзать от неловкости — видеть такое высокое и гордое существо, склонившееся так… это казалось неправильным.

— Прошу, умоляю о твоем прощении, Молли. Мне стыдно, что я повысил голос на женщину, а уж тем более на тебя. Я говорил с тобой в гневе, и это недопустимо.

Прозвучало это цветисто, даже для Молли, но сам факт, что он извинялся, да еще так искренне…

— Все это… слишком, — пробормотала она, не в силах подобрать лучших слов.

— Я понимаю. Мы из разных миров, но мне хочется верить, что Близнецы приложили руку к нашей встрече. Что они знали — мы нужны друг другу.

Он выпрямился во весь рост, его темные глаза стали серьезными. Фиолетовые искры померкли, больше не сверкая, как самоцветы, а потухнув, словно синяк.

— Как и некоторые другие народы, фэйри верят в предназначенную пару, идеальную спутницу. Такой союз считается уготованным и благословленным Близнецами и ценится выше всего. Связь между азай священна, говорят, она сильнее даже уз между фэйри и их магией. Я не нашел свою среди сородичей и уже отчаялся, что такое благословение мне не суждено. А потом я увидел тебя.

Медленно он сократил расстояние между ними, но вместо того, чтобы нависать над ней, склонился, опустившись на одно колено. Сердце Молли дрогнуло, и вся кровь, застоявшаяся в ее неподвижном теле, прилила к щекам румянцем.

— Буду откровенен — мне приходила мысль найти человеческую пару, как многие другие надеялись сделать в деревне иных. Связь с женщиной Эйреаны помогла бы укрепить мою связь с местной магией и ускорить создание контура, необходимого для жизни.

— И ты подумал: «А, просто возьму бедную женщину и увезу в свой дом», — произнесла она, но уже без прежней ярости. Она не могла сказать, что была сильно удивлена — сколько раз она видела, как то же самое происходило с другими женщинами, особенно теми, у кого не было безопасности дома, благодаря работе или в семье. Они легко становились добычей или игрушками для более могущественных людей.

Так что нет, она не удивилась, но была разочарована, услышав, что Алларион тоже способен на такое.

Она уже начала надеяться, что он другой.

Его болезненная гримаса стыда говорила сама за себя.

— Не совсем так, но да, я искал практичный вариант. Конечно, мне нужно было, чтобы женщина мне нравилась. Это должен был быть настоящий союз. А потом, в один день, я увидел тебя — и понял. Почувствовал здесь, — он приложил руку к тому месту, где у людей находится сердце. — Тягу к тебе. Вскоре я осознал, что это было — Близнецы привели меня к тебе, ибо ты моя азай. Моя суженая.

Тревога сжала ее изнутри.

— Но я человек.

— Такое может случиться между фэйри и человеком. Я видел.

— Но… — Молли просто не могла проглотить эту историю о судьбоносной любви. Это было слишком просто. — Почему я? Я не особенная. Если тебе нужна была женщина, Леди Эйслин могла представить тебя многим, кто с радостью стал бы хозяйкой этого поместья.

— Я не хотел леди, знатную даму или любую другую служанку, — уголки его губ дрогнули, будто он пытался шутить, но улыбка быстро исчезла. — Я хотел тебя, Молли. С той секунды, как увидел. Твоя живость, твоя энергия — они наполняли комнату, и я замер в благоговении. Я мгновенно понял, почему Близнецы привели меня именно к тебе.

Молли покачала головой.

— Алларион, та девушка в таверне — это не я, не настоящая. Это роль, маска. Все служанки так делают. Посетители хотят видеть веселую официантку. Но это не то, кто я есть.

Его губы сжались, и, несмотря на непривычные черты лица, она поняла — эта правда ранила его.

Судьба, какой кошмар. Все это из-за того, что она хотела немного чаевых, а ее дядя — наживы. Может, они с Бромом не так уж и отличались.

— Тогда кто ты, Молли?

Его голос был мягким, вопрос тихим, но он ударил с сокрушительной силой. Большая слеза скатилась с ее ресниц, оставив горячий след на щеке. Пустота в груди расширилась, угрожая поглотить все, что она собой представляла — если вообще что-то представляла.

— Я не знаю, — прошептала она.

И как это было жалко? Вдали от таверны она не знала, кем на самом деле была Молли Данн.

Из его горла вырвался болезненный звук, и Алларион протянул руку, чтобы положить свою ладонь на ее — утешительно, осторожно. Она не оттолкнула его — тяжесть его руки казалась единственным, что не давало ей разлететься на куски.

— Впервые я увидел тебя на площади, когда ты набирала воду и разговаривала с другими женщинами. Ты смеялась. В волосах у тебя была коричневая повязка. Я не знаю, что ты говорила им, но я стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Когда ты ушла, я последовал за тобой и нашел таверну.

— Алларион, — простонала она, — нельзя просто так следовать за женщинами до их дома.

— Сейчас уже поздно, — в его голосе звучала горькая ирония. — Но я увидел тебя не в таверне. Та Молли у колодца — тоже часть тебя, как и Молли в таверне. Я хотел всю тебя, и мне было неважно, что стоит на моем пути. Другой возлюбленный, твой дядя… даже твои собственные желания, — его гримаса выражала искреннюю боль. — Теперь я вижу, что это было ошибкой. Мне следовало сначала поговорить с тобой, объявить о своих намерениях. Как сейчас.

Он взял обе ее руки в свои, поймав ее взгляд.

— Ты моя азай, Молли Данн. Близнецы провозгласили это. Но я хочу заслужить это благословение — и твое доверие. Я не могу вернуть прошлое, но мы можем двигаться вперед. Прошу, умоляю тебя — обдумай то, что я предлагаю.

— Алларион…

Он покачал головой, и серебристые волосы скользнули по его плечу.

— Я буду любить тебя, Молли, если ты дашь мне шанс. Я полюбил Молли у колодца и Молли в таверне. Я хочу полюбить и Молли, что сейчас передо мной. Я надеюсь, этот дом станет для тебя безопасным местом, где ты сможешь открыть, кто ты есть. Мне бы тоже хотелось узнать ее.

Взгляд Аллариона упал на их соединенные руки, лежащие на ее коленях — переплетенные, словно во время обряда рукобития. Его горло сжалось, будто каждое слово давалось с болью.

— Однако, если это невозможно, клянусь тебе — я отвезу тебя обратно к дверям твоего дяди. От тебя ничего не потребуется. Ты сможешь вернуться к своей жизни, как будто ничего и не было.

Губы Молли приоткрылись от изумления.

— Ты сделаешь это? Вернешь меня?

— Да, — произнес он, хотя слово явно далось ему нелегко. — Я попрошу лишь об одном — чтобы ты обдумала все, теперь, когда знаешь правду. Это все, чего я желаю.

И, не отрывая от нее взгляда, он склонился, чтобы коснуться губами ее руки — единственным, мягким поцелуем.

Молли резко вдохнула, не готовая к тому, как прикосновение его губ к коже зажжет каждую нервную клетку. Это была его магия — или просто он?

— Пожалуйста, сладкое создание, скажи, что ты хотя бы подумаешь о том, чтобы остаться?

Боги, смела ли она? Хотела ли вообще?

В ее затуманенном сознании на эти вопросы не было ответов. Гнев все еще клокотал, но внутри все переворачивалось от неуверенности. Он смотрел на нее с такой тоской, его слова были так нежны и полны любви, что отказать ему сразу было трудно. Но у нее не было ответов — ни для него, ни для себя.

Он не требует ответа — он просит времени.

Она точно не была в состоянии принимать решения. Так, может быть…

Может, ей стоит взять это время, которое он просит. Не для него или кого-то еще. Для Молли.

Медленно Молли кивнула, и сердце ее забилось с странным волнением.

Он с облегчением выдохнул и склонил голову.

— Спасибо, — прошептал он, касаясь губами ее кожи.

Он задержался еще на мгновение, но не сказал больше ни слова. Ошеломленная всем услышанным и тем, на что она согласилась, Молли молча смотрела, как он наконец поднялся, снова поклонился и вышел.

Она не отрывала взгляда от двери еще долго после того, как он закрыл ее за собой.

Сама не думая, в затуманенном сознании, Молли поднесла руку к губам и прикоснулась к тому месту, где он целовал, воображая, что ловит остаточное тепло.

Судьбы, что же мне делать?

13



Алларион сделал и сказал все, что мог. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться.

Каждый час тянулся вечностью. Никогда еще он так остро не ощущал ход времени, и никогда оно не текло так медленно. Его ум не мог сосредоточиться ни на чем; какое бы дело он ни начинал, он быстро бросал его, не находя покоя. Он старался оставаться рядом с домом, опасаясь, что она примет решение и захочет поговорить, но не сможет его найти.

Ответа все не было, и большую часть времени он проводил в одиночестве.

Без дела, которое могло бы отвлечь, и с умом, полным смятения, магия, копившаяся в нем, не находила выхода. Обычно он отдавал излишки лесу каждые несколько дней, но в ожидании ответа Молли Алларион стал уходить в чащу каждое утро и каждый вечер, нуждаясь в том, чтобы излить эту бурлящую, несчастную магию. Он даже начал подозревать, что влияет на местную погоду, и потому отдавал лесу больше, чем обычно, опасаясь, что его тревога породит бурю.

Именно так прошли два долгих дня. Он не думал, что преувеличивает, считая их самыми длинными в своей долгой жизни. За это время он видел ее всего несколько раз. Она вежливо кивала, но не приглашала к разговору, и он оставлял ее в покое, а его надежда угасала все сильнее.

К третьему дню Алларион бежал из дома, не в силах выносить стены вокруг. Дом погрузился в уныние, стонал и скрипел, ощущая смятение своих обитателей. Все поместье притихло и помрачнело, чувствуя, что все они стоят на краю пропасти.

Скованный ожиданием, ее решением, своими решениями… лишь на улице он мог хоть как-то выпустить свое разочарование.

Колка дров была отличным занятием для выплеска агрессии, и Алларион орудовал топором безжалостно. Его новый заказ древесины и других припасов был оставлен на границе поместья у Маллона, и лес услужливо доставил груз на подушке из мха. Сортировка припасов должна была занять у него день, но он все еще не закончил.

Максимум, что он мог — это колоть дрова, которые оказались слишком длинными. И, если быть честным с самим собой, взмах топора и то, как он раскалывает древесину, приносили странное удовлетворение.

Это делало ожидание терпимым, если не сказать лучше.

Если Молли и сочувствовала его мукам, он видел ее слишком редко, чтобы заметить это. Он не испытывал жалости к себе, поскольку их откровения показали истинную глубину его просчетов.

Отвращение к тому, что она думала о нем — и, вероятно, все еще думает, — было трудно отбросить. Но больше всего его глодало осознание, что он не поступил бы иначе. Он все равно заплатил бы любую цену за нее. О, конечно, он отчаянно жалел, что говорил с ее дядей, а не с ней самой, но если бы она отказала или заколебалась, Алларион знал — он прибегнул бы к тем же методам.

Как сын древнего знатного рода, он гордился тем, что был благородным воином и хорошим человеком. Но в глубине души, когда дело касалось Молли, он не был ни тем, ни другим.

Так что он не жалел себя — это был его собственный беспорядок, и, получи он второй шанс, создал бы подобный. Если она решит вернуться в Дундуран, он отвезет ее — но оставит ли он ее там, был совсем другой вопрос.

Но, пожалуй, меньше всего сочувствия проявлял Белларанд.

Единорог вышел из леса, чтобы осмотреть новые припасы, делая вид, что ему интересно, хотя Алларион знал — зверь хочет позлорадствовать.

Все еще бегаешь за ее юбкой?

Не будь грубияном.

Тогда не будь глупцом. Ее молчание — ответ достаточно красноречивый.

Это была правда, которую он не желал слышать. Алларион бросил Белларанду сердитый взгляд и возобновил рубку.

Аллариона обдал горячий выдох, и Белларанд ткнулся мордой в его плечо.

Как бы меня это ни забавляло, мне не доставляет удовольствия видеть тебя таким. Почему бы тебе не отпустить эту? На свете есть другие самки.

Не для меня.

Еще один фыркающий выдох, на этот раз взъерошивший его волосы.

Лес велик. Утверждать иное — глупо.

Она моя азай. Моя суженая. Дар, ниспосланный богинями.

Белларанд фыркнул.

Ну и подарок.

Эти слова заслужили еще один яростный взгляд.

Разве не долг грозового скакуна указывать, когда всадник избирает гибельный путь?

Алларион вонзил топор в ствол дерева, который использовал как упор.

Так и есть. Но этот путь не гибелен — лишь ухабист.

Ты ведешь себя глупее жеребенка из-за нее — и ради чего? Она не проявила ни интереса, ни дала тебе обещаний. Пора остановиться, пока не поздно.

Алларион покачал головой и повернулся, чтобы уйти, желая прекратить разговор. Ему не нравилось, насколько правдоподобно звучали эти слова.

Но Белларанд не закончил. Легко держа шаг, единорог кивнул головой, указывая рогом на усадьбу.

Все это должно быть ради Равенны. Все, что мы делали, — для нее. Этот человек тебя задерживает. Неужели твои обещания больше не значат ничего?

— Конечно значат! — крикнул Алларион. — Но азай меняет все. Я бы не попросил тебя покинуть пару — не проси и меня отказаться от своей.

Глубоко сардоническое ржание прозвучало в длинной глотке Белларанда. С ударом копыта о землю, его голос прозвучал смертельно тихо в сознании Аллариона:

Разве я этого не сделал? Разве не покинул я всех сородичей, чтобы помочь тебе в твоем обещании?

Алларион оскалился.

— Ты дал Максиму тот же обет, что и я.

Да. Но лишь я один его соблюдаю.

Он сжал кулаки, вновь сопротивляясь тому, насколько слова его скакуна походили на правду. Если он поддастся, они разорвут его надвое.

Алларион был фэйри слова и готов был бороться до последнего вздоха, чтобы воплотить замысел Максима. Равенна будет жить свободной от тирании Амаранты; жертва ее родителей будет отомщена. Но ни один фэйри не мог устоять перед зовом азай — они были предназначены друг другу самой судьбой. Отказаться от Молли полностью значило бы отречься от всего доброго, что было в нем.

Его честь или его пара.

Такого просто не может быть.

Белларанд выдохнул с раздражением. Щелкнув хвостом с возмущением и задев им бок Аллариона, единорог направился обратно к лесу.

Она нам не нужна. Поместье приняло тебя, и твоя магия скоро завершит слияние с землей. Она нам мешает. Оставь ее, Алларион.

Он смотрел, как его скакун и один из старейших друзей удаляется, чувствуя, как досада обдирает его душу до крови.

Я не могу.



Молли не могла решиться, что делать, и эта нерешительность разъедала ее изнутри. Она ненавидела эту неуверенную в себе особу, в которую превратилась за последнее время, но с каждым днем выбираться из ямы, в которой она оказалась, становилось все труднее.

Проще всего было бы уйти. Даже не просить Аллариона отвезти ее обратно в Дундуран, а просто собрать вещи и отправиться в путь самой. Она по крайней мере знала, что сможет дойти до Маллона за день — там были постоялые дворы, где можно было переночевать, или она может даже найти там работу.

Однако ее лицо было там известно, и мысль о сплетнях, которые будут передаваться за спиной, заставляла ее кожу холодить. Она, пожалуй, могла бы вынести это одну ночь, но что потом?

Куда ей идти дальше?

Ответ не пришел к ней сразу.

Она проводила время, ничем особо не интересуясь, хотя и прилагала усилия, чтобы избегать Аллариона. Он давал ей пространство, за что она была благодарна, но всякий раз, когда их пути пересекались, Молли приходилось бороться с отчаянием, которое от него буквально исходило. Побитая собака или голодный котенок не выглядели бы несчастнее, и она ненавидела сознавать, что это она заставила его так себя чувствовать.

Возмущение и праведный гнев могли бы подпитывать ее, не верни он ей право выбора. Одно дело — бороться против угнетения и принуждения, и совсем другое — бороться с собственной нерешительностью.

В очередной день, впадая в уныние от звуков рубки дров, доносившихся от Аллариона, Молли обнаружила себя бродящей по дому. Ее раздражали тихие печальные звуки, которые издавал дом, а чувство вины сжимало сердце, когда он открывал каждую дверь до ее подхода, пытаясь угадать, куда она направляется.

Единственная дверь, которую он не открыл, была единственной, которую она хотела.

Молли приблизилась к двери в подвал, затаив дыхание. Когда она не открылась сама, Молли сделала это самостоятельно и увидела лишь обычный погреб со старыми бочками и неиспользуемым оборудованием, она закрыла дверь и на мгновение задумалась.

С замершим сердцем, она повторила символы, которые запомнила, как рисовал Алларион, когда приводил ее сюда. С изумлением она наблюдала, как проведенные ею линии вспыхивали голубым свечением, прежде чем впитаться в текстуру дерева.

С легким щелчком дверь отперлась.

Молли приоткрыла ее, открывая взгляду сокровищницу подвала.

Без магических световых сфер Аллариона она больше походила на пещеру, клад, сокрытый глубоко под землей. Молли подняла принесенный с собой фонарь, и свет заиграл в тысячах самоцветов, драгоценностей и монет. Ближние искрились в лучах, в то время как те, что подальше, словно светились изнутри.

Сделав глубокий вдох, Молли села на порог и просто… смотрела.

Никто из тех, кого она знала за всю жизнь, не мог бы даже вообразить такое богатство. А он сказал, что это лишь часть его состояния. Мысль была ошеломляющей.

Наклонившись вперед, Молли подняла с пола монету и перевернула ее в руках. Она была увесистой, отлитой из цельного золота, с вычеканенными узорами на сторонах, которых она не узнавала, но подумала, что слова выглядят пирроссийскими.

Подняв другую, она обнаружила монеты всех видов, отчеканенные с изображениями разных правителей и легендарных героев всех трех человеческих королевств. Некоторые были даже старше самого Каледона, из времен до его отделения от Эйреаны сотни лет назад.

Некоторые украшения тоже выглядели старомодными, а некоторые — не имели ничего общего с формами или стилями, созданными людьми.

Откуда они могли взяться, она не могла понять, но, если фэйри живут так долго, как считается, возможно, не было удивительным, что это богатство копилось веками.

И это была еще одна вещь, о которой ей предстояло побеспокоиться — если Алларион действительно бессмертен или, по крайней мере, такой древний, что это могло бы означать для них? Останется ли он таким же, пока она будет покрываться морщинами и сединой? Продолжительность человеческой жизни должна казаться фэйри такой мимолетной — неудивительно, что они редко взаимодействуют с другими народами.

Но это было беспокойство на тот случай, если она решит остаться — чего она еще не сделала.

Молли и не думала забывать данное себе обещание — обобрать фэйри до нитки и уйти. Пригоршня из этих сокровищ стоила бы куда больше вазы и позволила бы устроиться в мире куда лучше.

Взяв все, что сможет унести, она обеспечила бы себя на всю жизнь.

Не нужно было бы ночевать в постоялом дворе или искать работу в Маллоне — она могла бы купить собственный дом и дело. Вместе со своими скромными сбережениями она могла бы делать все, что пожелает, в любой точке мира.

Часть ее, и немалая, считала, что она определенно заслужила это после всего, что пережила за свою жизнь и за короткое время с фэйри.

Она много работала, старалась быть достаточно хорошим человеком и жертвовала собой ради семьи.

Перебирая монеты в руках, Молли понимала, что может взять сколько захочет и просто уйти. Что-то внутри подсказывало ей, что Алларион не станет ее останавливать. С Белларандом дело обстояло иначе, но по крайней мере золото и самоцветы причинили бы ему больше боли, чем подсолнухи, если бы она швырнула их в него.

Молли подозревала, что Алларион позволил бы ей взять их, и одно это вызывало у нее тошноту.

Она взяла пригоршню монет и самоцветов, но лишь столько, чтобы наполовину заполнить карман. Она не знала, что будет с ними делать, но их присутствие давало ей некоторое облегчение.

Когда она вышла из подвала, закрыв за собой дверь, дом уныло скрипнул.

— Я не знаю, — сказала она ему, — просто… хочу знать, что они у меня есть.



Позже тем же днем, когда закат раскрасил небо в яркие персиковые и сиреневые тона, Молли стояла в спальне через две двери от своей.

Распахнув дверцу гардероба, она уставилась на небольшую коллекцию изящных платьев, висевших внутри. Она провела пальцами по роскошным тканям, любуясь тем, как закатный свет играет на золотых нитях и ложится тенями на элегантные складки и безупречные швы.

Кем бы ни была его подруга, она явно была из тех дам, которые должны управлять этим домом. Знатная леди, носящая платья и драгоценности и обладающая железной волей. Молли чувствовала себя совершенно безвкусной по сравнению с воображаемой женщиной, которая могла бы носить эти платья — той, что казалась лучшей парой для фэйри и его планов.

Молли была всего лишь служанкой в таверне. Ничем не примечательной.

Она знала десятки, сотни таких же девушек, как она. Не было никакого смысла в том, что из всех них — даже только из тех, кто был в тот день у колодца, — он выбрал именно ее.

Молли не знала, верила ли она в его слова о предназначенных парах, дарах богинь и предначертании. Конечно, она знала, что многие иные народы в это верят, и это прекрасно для них — возможно, так оно и работает для фэйри, драконов и орков — но для людей? Для нее?

Уж точно нет.

Никакая судьба, никакая богиня никогда не удостоила Молли взглядом.

И это было нормально — ей не нужны были судьба или предназначение, чтобы построить свою жизнь. Она лучше кого бы то ни было знала, что таким, как она, ничего просто так не перепадает.

Красавцы на благородных скакунах, явившиеся спасти положение, оставались в сказках.

А его скакун был скорее занозой в заднице, чем благородным.

Ей не нужно было ни спасение, ни магия фэйри, ни божественное вмешательство. Ей не нужно было ничего и никто.

Тогда что же мне нужно?

И… чего я хочу?

Это были те вопросы, к которым она постоянно возвращалась. И ответов у нее не было.

Если верить Аллариону, она могла получить все, что пожелает, стоило лишь попросить. Что это могло бы быть — вот куда более сложный вопрос. Без ощущения, что ее принудили к этой ситуации, зная правду о предательстве дяди и имея шанс все вернуть как было, Молли ловила себя на… нерешительности.

Ведь ей здесь никогда не было действительно плохо. Дом был интересным, хоть и странным собеседником. То же самое можно было сказать и об Алларионе.

Молли было комфортно, ее кормили, даже баловали. Многие другие были бы полностью довольны этим.

Почему я не могу?

Поглаживая красный бархат платья, что он купил, Молли все равно не могла избавиться от чувства… что все это предназначено не для такой, как она. Та женщина, что могла бы занимать эту спальню и носить эти платья, без сомнения, чувствовала бы, что это ее законная доля — та жизнь, что ей уготована. Но Молли… она бы только и ждала, что все это у нее отнимут.

Так уже случалось прежде, почему бы этому не повториться снова.

И она не была уверена, что сможет так жить.



Утро не принесло ответов, и неуверенность Молли переросла в взволнованное беспокойство. Продев руки в рукава пальто, она спустилась по дому.

Внутри было тихо, словно он затаил дыхание в ее ожидании. Снаружи поместье окутал туман, удерживая птиц в гнездах и поглощая скудный рассветный свет. Засунув руки глубоко в карманы, Молли двинулась по подъездной аллее, надеясь выплеснуть свое беспокойство в прогулке.

Под сапогами хрустел мелкий гравий, а влага тумана холодно целовала ее щеки. Прохладный воздух был густым от сырости и пах водой и плодородной землей.

Она не сходила с тропы, не решаясь углубляться в темноту леса, что начиналась уже в двух шагах среди деревьев. Слабому свету едва удавалось пробиться сквозь туман, не то что сквозь листву. Несомненно, за ней наблюдали из теней, но она гнала эти мысли прочь. Странные вещи случаются в странных местах, а это поместье было самым странным из всех.

Молли следила за своими шагами, так как в тумане мало что было видно. Вскоре ухоженная аллея сменилась простой колесной колеей, огибавшей пологий склон холма. Во время их прибытия она не разглядела, как земля поместья вздымалась и ниспадала холмами — тогда была ночь, а сама Молли онемела и устала от дороги.

Она проследовала по тропе наверх, остановившись на вершине. Туман не рассеялся, но на высоте стал чуть реже, и внизу она могла разглядеть высокие шпили деревьев, поднимающиеся из серой дымки.

Что-то внутри, нечто врожденное, подсказывало ей, что неподалеку в той стороне лежит граница поместья.

Молли не могла этого объяснить — это было просто своего рода знание, как когда дом скрипел, и она понимала, был ли это счастливый или печальный скрип.

Неужели это магия? Неужели она пробыла здесь достаточно долго, чтобы та начала на нее влиять?

Менять ее?

Эта мысль засела у нее в груди, хотя и не без некоторой приятности. Она не пугалась этой идеи, но она заставляла ее беспокоиться — если Молли уйдет, будут ли последствия? Как у человека, у которого отняли выпивку, или у тех, чьи семьи отправляли их в Лечебницы, когда их пристрастие к маковой настойке становилось слишком сильным.

Перед ней лежала дорога в Дундуран. К северу был Маллон.

Но… хотела ли она отправиться в любое из этих мест?

Что, если… она не уйдет?

Мысль зацепилась за нутро и дернула. Снова — не неприятно. Идея остаться в поместье не вызывала ужаса или страха, теперь, когда она знала, что ее не удерживают против воли. Просто… Молли выживала до сих пор, потому что знала правила мира, в котором жила.

Переезд в город потребовал лет, чтобы выучить его правила. Правила таверны и окружения тоже потребовали множества уроков, чтобы понять их. Как только она изучила правила, по которым работает место, Молли могла лучше в нем ориентироваться.

Но здесь, в Скарборо, правил, казалось, не существовало вовсе. Или, по крайней мере, ни одного, написанного на языке, который она понимала.

Тогда, вперед.

Молли подпрыгнула, кружась на месте в поисках того, кто говорил.

Под кронами деревьев тени начали двигаться. Молли обхватила себя руками, наблюдая, как единорог появляется между стволами, бесшумно скользя между светом и тьмой. Его пылающие красные глаза пронзили ее так же верно, как острие его рога рассекало воздух, пока он поднимался по склону.

Вот твой путь, прозвучало у нее в голове. Уходи. Покинь это место и не оглядывайся.

— Так жаждешь избавиться от меня? — не удержалась она от колкости.

Низкое, гулкое ржание прокатилось по туману.

Да. Ты уже достаточно навредила здесь. Будь трусихой, каковой ты и являешься, и уходи.

— Я не трусиха! — прошипела она.

Нет? Тогда решай. Избавь Аллариона от мук и позволь ему исцелить рану.

Ее гнев угас так же быстро, как и вспыхнул, при упоминании Аллариона. Его печаль преследовала ее даже здесь, вдали от дома.

Поступи правильно и оставь его, сказал единорог.

Нет! закричала ее душа, но она не знала, слышит ли единорог.

Слезы выступили на глазах Молли, и она обернулась, чтобы бросить ему сердитый взгляд, но Белларанд уже двинулся обратно к лесу. Он щелкнул хвостом в ее сторону, словно отгоняя надоедливую муху.

Прикусив щеку, она болью сдержала слезы.

Она ненавидела, что этот пони-переросток был прав.

Ей нужно принять решение.

Но знать и делать — две совершенно разные вещи. А что, если она выберет неправильно?

Закрыв глаза, Молли вдохнула влажный утренний воздух, пытаясь очистить разум и заставить себя думать.

В этой тишине проявилась одна истина — ее сердце не хотело уходить.

Ее свобода и независимость многое для нее значили, так что если бы она могла сохранить их здесь…

Если бы она смогла понять или даже установить правила для этого места…

Она полагала, что не было никакой веской причины уезжать.

В Дундуране ее ничего не ждало.

А что, если она даст этому шанс? Что, если она останется?

Ей нравился дом. Ей нравились обещания, которые давал ей фэйри. Он даже нравился ей сам со своими странными манерами. К нему нужно было привыкнуть, но она часто находила его странно притягательным. Было что-то в его осанке, волевом подбородке… даже с черными глазами и острыми клыками в нем была мягкость, которую она не могла отрицать.

Ни один мужчина не относился к ней так хорошо, как он — покупал он ее или нет. Ни один мужчина не смотрел на нее так, как он.

Он все время твердил, что хочет только радовать ее. Он проводил их дни вместе, будучи терпеливым и нежным.

Возможно… она могла ответить ему тем же.

14



Молли возвращалась к дому медленно и неспешно. Хотя к тому времени, как она повернула назад, туман в основном рассеялся, она все еще смотрела под ноги. С каждым шагом правой ногой она перечисляла потенциальные минусы решения остаться — он может лгать, он может передумать, это все ловушка, если он готов купить, то может быть готов и продать, и так далее — а с каждым шагом левой ногой она отсчитывала возможные плюсы — подальше от дяди Брома, удобная кровать, не нужно обслуживать столы, только один мужчина, с которым нужно иметь дело, желание снова увидеть улыбку того фэйри, дружелюбный разумный дом и многое другое.

Не успела она опомниться, как все ее аргументы за и против выстроились в голове. Она уставилась на кухонную дверь, с внезапным осознанием: возможные плюсы решительно перевешивали потенциальные проблемы.

Конечно, она понимала, что многие из плюсов были просто бытовыми удобствами. Большинство проблем зависели от того самого фэйри, которого она обнаружила сидящим на табурете на кухне.

Его брови взлетели почти так же быстро, как он поднялся с места при ее появлении. Они стояли и смотрели друг на друга, пока Алларион не прочистил горло и не склонил голову.

— Прости, я оставлю тебя.

Прежде чем он смог развернуться, чтобы уйти, Молли воскликнула:

— Постой!

Его взгляд метнулся к ней, и крошечная искра надежды в нем заставила ее сердце трепетать.

Пылая румянцем, она произнесла:

— Тебе не нужно уходить. Я как раз хотела поговорить с тобой. Дай мне только заварить чай…

С тихим рокотом плита ожила, огонь лизнул стенку стоявшего на ней чайника. Они оба наблюдали, как через несколько мгновений вода начала пузыриться.

Похоже, дом тоже жаждал их разговора.

Пряча румянец за движениями, Молли насыпала чайные листья, залила их водой, все это время ощущая на спине напряженно-любопытный взгляд Аллариона.

Поднеся свою чашку к столу, она повернулась к нему. Можно было бы уставиться на что-то более нейтральное — вроде его горла, носа или левого уха, — но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза.

— Я думаю… я останусь.

Она с изумлением наблюдала, как его широкие плечи опустились, а из груди вырвался тяжелый вздох облегчения. Доски пола под ними затряслись, и дом радостно затрепетал ставнями.

Неудержимая улыбка расплылась по губам Молли.

Прислонившись к столу для опоры, Алларион прижал руку к сердцу.

— Ты оказываешь мне величайшую честь, Молли. Клянусь, я заслужу эту честь и твое доверие.

Ее улыбка стала еще шире, даже щеки заныли. Боги, кто так говорит? Только он.

И все же…

— Но у меня есть вопросы. Мне нужно прояснить кое-что — для моего же спокойствия.

Его серое лицо стало серьезным, хотя он и не утратил той оживленности, что появилась с ее решением. Исчезла та мрачная, скованная манера держаться, словно он ждал удара. Вместо этого, хотя и сидя неподвижно на табурете, он смотрел на нее с предельной интенсивностью, его брови и губы двигались и подрагивали в раздумьях.

Сделав глоток чая, Молли начала.

— Я знаю, ты говорил, что это не твоя тайна, но мне нужно знать все, что ты можешь рассказать о том, почему ты здесь. И буду ли я в безопасности, оставаясь с тобой.

В его пользу говорило то, что он не стал усмехаться и сыпать мужской бравадой. Он серьезно кивнул, и когда заговорил, голос его был задумчивым.

— Как я уже говорил, Королева Фэйри давно пережила свое правление. Она — яд в самой нашей крови. Я сложил меч после того, как она убила своих родственников, ибо не мог вынести службы столь жестокой и несправедливой. Я сожалею, что говорю это, но я не жалею, что ушел.

Его фиолетовые глаза, острые как ограненные самоцветы, устремились к кухонному окну, пока он обдумывал следующие слова.

— Я скитался без цели долгое время. Казалось, моя совесть была удовлетворена моим протестом. Я не служил Амаранте, а значит, моя честь не была под вопросом.

— Но что ты мог сделать? — не удержалась она. Сердце сжалось при виде его готовности осуждать себя.

— Что-нибудь, — сказал он. — Но эта возможность в прошлом. Я говорю это, чтобы объяснить: если представится шанс, я выступлю против Амаранты и помогу восстановить Земли Фэйри.

Глоток горячего чая обжег ее изнутри.

— Так ты уйдешь?

— Возможно. Но вряд ли в ближайшее время. И… — он наклонился вперед, положив руку на стол, будто собираясь протянуть ее к ней, — …я бы непременно вернулся. Ты здесь, а значит, это мой дом.

Ее пальцы сжали кружку крепче, но она заставила себя дышать глубже под тяжестью его признания.

— Когда ты уйдешь?

— Не знаю. Как будет выглядеть этот путь и как долго он продлится, я не могу сказать. Я лишь знаю, что однажды Амаранте настанет конец, и я намерен увидеть это собственными глазами. Говорю это из честности. Я не предвижу, что это случится скоро, и сделаю все возможное, чтобы это не затронуло тебя. У Королевы Фэйри длинная рука, это правда, но так глубоко в человеческих землях, здесь мы в безопасности.

Молли осторожно кивнула.

— Хорошо. Приятно это слышать.

— Твое пребывание здесь также укрепляет поместье и делает его еще безопаснее.

— Что ты имеешь в виду?

Он уже намекал на что-то подобное прежде, но Молли нужно было понять, простыми словами, что это значит — и что это потребует от нее.

Она слушала с изумлением, пока он объяснял, как магия течет через фэйри, как ее сила так велика, что им нужно сообщество, работающее как своего рода контур или цикл, чтобы управлять ею. Земли Фэйри настолько древние и пропитаны их магией, что молодые фэйри знают, как делать это инстинктивно с рождения, как дышать или моргать.

Вдали от Земель Фэйри, однако, Аллариону нужен был его собственный, меньший контур. Между ним, Белларандом и поместьем он создавал такое маленькое сообщество. Он вплетал свою магию в землю, и со временем она сливалась с магией Эйреаны.

— Так же, как у каждой земли есть свои исконные существа, ткань магии меняется в зависимости от местности, — пояснил он.

Чтобы создать контур, необходимый для поддержания себя и поместья, наличие человеческой пары привязало бы его к земле гораздо быстрее и полнее. То, что могло занять год или больше, теперь, возможно, займет месяцы.

— Так я стану частью твоего контура?

— Да, самой важной частью, — мягко сказал он. — Это наделит тебя силой так же верно, как дом и землю. Я подозреваю, это уже произошло, раз ты слышишь Белларанда.

Молли сделала еще один глубокий вдох, пытаясь проглотить это откровение. Она, волшебная. Ничем не примечательная Молли Данн, сирота-служанка в баре — наделенная магией.

— Мы будем связаны человеческим способом и по традиции фэйри. Со временем ты сможешь влиять на поместье почти так же, как и я.

Кровь загудела в ушах. Невероятно. И пугающе.

Дом радостно скрипнул, нарушая ее ошеломленное молчание.

Алларион взглянул на потолочные балки, улыбаясь.

— Хотя, я думаю, ты уже сильно влияешь на дом. Он тебя очень любит.

— Мне тоже он нравится.

Их улыбки, адресованные дому, обратились друг к другу, и живот Молли снова екнул.

— Когда ты говоришь «связаны» этими способами, ты имеешь в виду замужество. Стать парой, как Леди Эйслин.

— Парой. Да, — он снова наклонился вперед, его темные глаза впивались в нее с такой интенсивностью, что дрожь пробежала по позвоночнику и устремилась прямиком между бедер. — Я хочу тебя всеми способами, Молли, но я терпеливый мужчина. Или, по крайней мере, могу быть таким. Мы будем двигаться так быстро или медленно, как ты пожелаешь.

Она сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло при мысли о супружеских отношениях с фэйри. Судьбы, ей следовало бы испытывать отвращение — но тогда она бы не осталась, не так ли? Молли могла признаться, по крайней мере себе, что теперь, когда ее возмущение улеглось, возможность увидеть все, что скрыто под его формальной одеждой, вызывала у нее явный интерес.

— А как же контур? — прохрипела она.

— Это может занять больше времени, но я готов ждать. Связь не сводится лишь к плотскому. Чтобы создать прочную связь, требуется доверие. Это моя цель, превыше всего.

— А как же твоя подруга? — спросила Молли. — Не отсрочит ли все это ее прибытие сюда?

— Возможно, — признал он. — Но она… она в безопасности. А создание этой связи с тобой только сделает эту землю безопаснее для нее и для тебя.

Кивнув, Молли сказала:

— Хорошо. Полагаю, это приемлемо. Но я хочу быть уверена, что это тоже то, чего ты хочешь.

Его темные глаза сузились от непонимания, и Молли поспешила объяснить:

— Я имею в виду, я не хочу, чтобы это произошло только потому, что это удобно тебе. Если уж мы сделаем это, то по-настоящему. Женщина хочет быть желанной, понимаешь? Так что, если это будет настоящий брак, связь, как ты говоришь, тебе нужно хотеть меня ради меня самой, ради Молли.

Она заставила себя остановиться, чтобы сделать глоток столь необходимого воздуха. Неуверенная, насколько понятно объяснила, она внимательно наблюдала за ним, ее слова висели в воздухе вместе с сушащимися травами, свисавшими с балок.

Эти темные глаза внимательно изучали ее, и в них мелькнуло странное понимание.

С осторожностью он положил руку на стол, предлагая ей свою раскрытую ладонь. Этот простой жест — протянутая к ней рука — заставил ее пульс трепетать в горле. Затаив дыхание, она робко протянула руку, чтобы положить свою ладонь в его.

Его длинные, изящные пальцы сомкнулись вокруг ее руки, его фиолетово-серая кожа так контрастировала с ее веснушчатым загорелым оттенком. Сине-черные ногтевые ложа все еще выглядели потусторонне, но больше не пугали ее, как прежде. Это были просто руки, как у всех.

Что ж, это было не совсем правдой, и не только из-за их цвета.

Ничьи другие руки не заставляли Молли покрываться мурашками с шеи до пят. Даже Финн, а Финн, как все хорошие мошенники, был мастером слов.

— О, сладкое создание, — произнес он тем голосом, гладким, как теплый мед, — нет ничего в этом мире или в следующем, чего я желал бы сильнее, чем обладать тобой всеми способами. Не только потому, что ты моя азай, но потому, что это — ты. С того дня у колодца это была всегда только ты.

Молли осмелилась заглянуть в его аметистовые глаза, и то, что она увидела, вырвало дыхание из ее легких. Она не была готова назвать все, что увидела, — лишь голод, столь глубокий, что он выходил за пределы простого желания или физической нужды. Он смотрел на нее так, будто одно ее слово могло перебросить его через эту столешницу, чтобы поглотить ее всеми наилучшими способами.

Его губы тронула легкая улыбка, когда он сказал:

— Нет в живых мужчины, который был бы более преданным партнером, чем я. Когда ты будешь готова, я с нетерпением жду возможности доказать это.

Его обещание разогрело ее сильнее, чем кружка с чаем, и на мгновение Молли действительно не нашлось связных слов.

Она подумала, что он, возможно, наслаждается ее смущением, если судить по его загадочной ухмылке, но он терпеливо ждал, пока она задаст свой последний вопрос.

— Единственное, что я еще хочу знать — что я свободна, — сказала она, пробно сжимая его руку. — Что если я захочу куда-то пойти, я смогу. Мне не нужно твое разрешение, и тот большой пони-охранник снаружи меня не остановит.

Его потрясенное хмурое выражение лица успокоило ее нервы почти так же, как и ответ.

— Конечно, сладкое создание. Ты никогда не была здесь узником. Этот дом, поместье — я хочу, чтобы они были так же твои, как и мои, а значит, ты можешь покидать их, когда пожелаешь.

— Так я могу сама поехать в Маллон? Или назад в Дундуран повидать семью?

— Да, конечно. Я не твой тюремщик. Я надеюсь стать твоим другом и вскоре твоей парой, но это никогда не будет означать, что я диктую, куда тебе идти или что делать, — он сделал паузу, его губы сложились в озабоченную гримасу. — Если только не вопрос твоей безопасности. В таком случае я могу позволить себе несколько настоятельных рекомендаций.

Она не знала почему, но фраза о настоятельных рекомендациях вызвала у нее смешок, готовый вырваться из горла.

— Хорошо. Это именно то, что я хотела узнать.

Почувствовав себя немного смелее, она отпустила кружку и протянула ему через стол другую руку. Легкая улыбка, тронувшая его губы при виде этого жеста, почти разбила ей сердце. Он соединил их руки, словно она предлагала самый драгоценный дар, — его прикосновение было нежным, а взгляд — благоговейным.

Если он будет так на меня смотреть, у меня совсем голова закружится.

— Я останусь и попробую, — сказала она столько для себя, сколько и для него. — Если уж нам предстоит это сделать, я думаю, между нами не должно быть секретов.

Когда его выражение лица стало озабоченным, она добавила:

— Один секрет ты можешь оставить. Я уважаю, что он пока не твой, чтобы делиться. Но во всем остальном мы будем честны друг с другом.

Он сжал ее руки, и его большие пальцы начали рисовать легкие, дразнящие круги на нежной, чувствительной коже ее запястий.

— Ты так же мудра, как и храбра, моя Молли. Все, что тебе потребуется, ты получишь — тебе стоит только попросить.

На этот раз она действительно услышала и восприняла его слова и кивнула в знак согласия. Она обязательно скоро проверит его на этом.

— Это касается и тебя. Никаких больше предположений.

У него хватило совести смутиться, его бледные щеки порозовели очаровательным румянцем фэйри.

— Я принимаю твои условия. Чтобы скрепить наш договор, я открою тебе истину — мы, фэйри, не можем лгать. Мы можем умалчивать, можем запутывать, но откровенно солгать — не в наших силах.

Брови Молли почти улетели к линии волос. Пожалуй, ей придется поверить ему и на этот раз.

— Что ж, хорошо. Я тоже постараюсь быть максимально честной.

Они обменялись улыбками, и хотя это длилось всего миг, для Молли он затянулся. Словно закладка растопки для нового костра или наполнение пустого кувшина, в этом было что-то, что заставляло ее думать о переменах… или обновлении.

Его губы приоткрылись, и он впился в ее взгляд, когда произнес:

— Мы движемся в твоем ритме, как я и говорил, но только на этот раз, можно мне тебя обнять?

Молли моргнула от изумления. Все эти разговоры о союзе, и он всего лишь хотел объятий?

— Да, конечно, — учитывая, как ее тело вибрировало, словно жаждало приблизиться к нему, она подозревала, что это больше чем «конечно».

Он поднялся с грацией и плавностью большой дикой кошки, его хищный голодный взгляд был прикован к ней. Не отпуская одной ее руки, он мягко притянул ее к себе, обойдя стол.

Молли шагнула в его пространство с бешено колотящимся в груди сердцем.

Благодаря его росту, она идеально уместилась у него под подбородком. Уткнувшись в его грудь, она обвила руками узкую талию и прижала щеку к упругой мышце там, где должно было биться сердце. Ничего не пульсировало у нее под ухом, но на ощупь он был теплым.

Его руки обняли ее, прижимая к себе, и она почувствовала, как его губы коснулись макушки. Он глубоко вдохнул ее запах, и довольный гул прошел через все его тело.

Эти большие руки держали ее, и на мгновение Молли представила, что именно так должны ощущаться безопасность и защищенность. Так долго они были плодом ее воображения, что она не доверяла реальности этого чувства. Но этот проблеск был приятен, как и само ощущение того, что она держится за него, каким бы костлявым он ни был.

В ее объятиях он ощущался… правильно. Молли не была особо тактильным человеком, но она могла оценить хорошие объятия, а эти были превосходными. Ей почти захотелось уткнуться лицом в его грудь.

Теплые губы коснулись ее виска, и тем медовым голосом он прошептал:

— Добро пожаловать домой, Молли.

15



Молли проснулась с новой надеждой в сердце. Засыпая прошлой ночью, она решила ради себя и Аллариона начать новую главу своей жизни здесь — не с чистого листа, а обновленной. Они будут двигаться вперед, как он и говорил.

Потягиваясь под роскошным постельным бельем, она счастливо заерзала. Без груза тревоги она буквально парила от кровати к своим вещам.

Зашнуровывая корсет, она внимательно оглядела свои пожитки. Все еще разбросанные по дальнему углу комнаты, ее одежда, несколько памятных безделушек и покупки из Маллона лежали неопрятными грудами. Вещи мялись и начали пахнуть, если честно. Скоро придется заняться стиркой, но кое-что еще можно поносить, если она наконец…

Сделав глубокий вдох, она посмотрела на гардероб.

— Ладно, — сказала она.

Она открыла одну дверцу, прежде чем вторая распахнулась сама, а ящики один за другим выдвинулись, создавая гармоничный перезвон. Дом захлопал крышкой кедрового сундука, словно аплодируя. Наконец-то, словно говорил он.

— Знаю, знаю, — рассмеялась она. — Просто я делаю все в своем собственном ритме, вот и все.

Дом затрепетал ставнями, что прозвучало для нее как смех. Молли рассмеялась в ответ, складывая и развешивая вещи.

Легкая тревога шевельнулась в ней, когда вещи исчезли в ящиках, а крышка сундука закрылась. Комната почти опустела, когда она закончила — по крайней мере, теперь был виден пол. На комоде все еще стоял ряд ваз с букетами. Цветы, которые оставлял Алларион, казалось, никогда не вяли и не умирали.

Освободившееся пространство позволило ей расставить букеты по всей комнате.

Довольная яркими всплесками цвета, Молли уперла руки в боки и кивнула. Все приставания Аллариона по поводу обоев и занавесок теперь обрели больший смысл: он хотел узнать ее мнение об обустройстве дома и заставил ее задуматься о том, где что будет смотреться лучше всего.

В декорировании у нее не было большого опыта, но, получив шанс, она подумала, что вполне могла бы этим увлечься.

Ваза, полная наперстянок, ждала ее, когда она открыла дверь спальни. Ее улыбка стала безудержной, когда она наклонилась, чтобы взять ее, и понесла подарок с собой на кухню.

Алларион начал улыбаться, когда она вошла на кухню, но вид цветов заставил его внезапно посерьезнеть.

— Тебе не нравятся цветы?

— Они мне очень нравятся. Настолько, что я хочу любоваться ими сегодня, — она разместила цветы за кухонной раковиной, на окне, выходящем на лес. Утреннее солнце играло в синих и фиолетовых соцветиях, придавая им бархатистый вид.

Улыбка вновь расцвела на его лице, хотя Молли подозревала, что он сдерживал всю полноту своей радости от того, что ей понравился его подарок. Очарованная, она принялась готовить завтрак, пока они непринужденно болтали о погоде и планах на день.

— И что мне делать? — спросила она, когда овсянка закипела.

— Все, что захочешь, — последовал его милый, но бесполезный ответ.

— Я уже валялась в постели и бесцельно скиталась несколько дней. Что, если я сегодня помогу тебе с твоим проектом?

— Абсолютно нет.

Она взглянула на него с удивлением, услышав его резкость.

Алларион покачал головой, быстро поправившись:

— Прости, сладкое создание. Просто сегодня я буду заканчивать с крышей, и ни при каких обстоятельствах я не позволю тебе подняться туда. Это опасно, — он склонил голову, глядя на нее из-под нахмуренных бровей. — Это как раз один из тех вопросов безопасности, о которых я говорил.

Молли кивнула в согласии.

— Хорошо. Мне и самой не улыбается перспектива забраться на крышу.

Его плечи расслабились в облегчении, и она заметила, как напряженно он себя держал в ожидании ее ответа.

— Тогда я могла бы составить тебе компанию?

Она взглянула на него, чтобы увидеть реакцию, пока переливала горячую овсянку в миску. Румянец пополз по ее щекам, когда она увидела, как его выражение лица смягчилось от ее предложения.

— Мне бы это очень понравилось.

Решив, Молли быстро управилась с завтраком и последовала за Алларионом, чтобы посмотреть на его проект. Он показал ей уменьшающуюся груду сине-серой черепицы, уже загруженную на блок. Закатав рукава до локтей, он взялся за веревку и начал тянуть, поднимая тяжелый груз наверх, к крыше четвертого этажа.

Молли с восхищением наблюдала, как напрягаются его предплечья, как выступают сухожилия и мышцы. Она сдерживала улыбку, думая, что он делает это нарочно, чтобы покрасоваться. Что ж, она полагала, это допустимо. Они были помолвлены — а предплечья у него и вправду были очень даже ничего.

Когда груз приблизился к балкону, он закрепил веревку и повел ее наверх, туда, где ждала черепица. Она смотрела, как он запрыгнул на скат у фронтона и с грацией взобрался на крышу.

Его длинные заостренные уши обросили на нее тень, когда он перегнулся через край, чтобы улыбнуться ей.

— Здесь ты должна быть в безопасности, и я буду тебя слышать.

— Ты уверен, что не предпочел бы общество птиц? — поддразнила она, наблюдая за горсткой голубей, собравшихся на керамической трубе.

Его выражение лица стало кислым.

— Честно? Нет. Они умудрились обгадить меня уже слишком много раз.

Молли согнулась пополам от смеха, вспугнув и голубей, и Аллариона. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла взять себя в руки.

Когда Алларион приступил к работе, Молли крикнула ему:

— Почему ты делаешь это вручную? Почему дом не может… починить себя сам?

Вопросы казались такими глупыми, слова стояли в нелепом порядке, но тень Аллариона кивнула, словно она сказала нечто совершенно разумное.

— Дом — это самостоятельная сущность и может контролировать только то, из чего состоит. Его комнаты подобны конечностям, а все внутри составляет его тело. Он не властен над тем, что не является его частью, поэтому, пока новые материалы не станут частью его, он не может, скажем, заменить черепицу.

Брови Молли взлетели вверх — она удивилась, насколько это действительно имело смысл.

— Так, как только что-то добавляют в дом, оно становится его частью?

— Именно так.

— Значит… все мои вещи, которые я убрала сегодня утром, теперь часть дома?

Его стук молотком резко прекратился, и бледное лицо снова появилось над карнизом. Эти темные глаза уставились на нее. Молли замерла, ее сердце трепетало в волнении.

— Правда? — тихо спросил он.

— Правда. Значит ли это, что мои вещи теперь принадлежат дому?

— Они все еще твои, — заверил он ее.

Действительно, когда Молли отправилась в спальню за своим вышивальным проектом, она обнаружила, что одежда, которую она убрала в гардероб и сундук, была постирана и выглажена для нее.

— Как…?

Ставни радостно затрепетали, и Молли не могла не рассмеяться в ответ.

— Что ж, спасибо! Это спасет мои пальцы от мозолей.

Она вернулась на четвертый этаж в изумлении. Никакой стирки! Помимо того, чтобы приготовить еду, у нее оставалось так мало дел, чтобы занять себя. Ей правда нужно было найти себе занятие, поэтому она и взялась за свой проект.

Установив табурет, Молли уселась на балконе, наслаждаясь прохладным осенним днем, с шалью на плечах и вышивкой на коленях, болтая с Алларионом на крыше.

Они говорили обо всем на свете. Она узнала, что он один из пятерых детей, с двумя старшими сестрами и двумя младшими братьями. В годы после ухода со службы он навещал каждого из своих братьев и сестер, надеясь обрести цель и вдохновение в их занятиях. Хотя он многому научился у каждого, что оказалось полезным, ничто не стало его истинным призванием, как когда-то в юности — быть воином.

— Теперь, однако, — сказал он, заглядывая к ней и сверкая клыками в оскале, — я снова это чувствую.

— Обрел страсть к ремонту домов, значит?

Он рассмеялся над ее шуткой.

— Именно так, все знатные люди будут пылать завистью при виде моего мастерства.

Молли рассмеялась, откусывая зеленую нить. Пора было начинать с красной.

Она делала перерывы, чтобы поесть и размять ноги, но все равно была поражена, когда солнце начало садиться за деревья. Алларион вставлял последние несколько плиток, когда небо, пронизанное фиолетовым и шафрановым, темнело с приближающейся ночью.

Они провели весь день в беседах, работая над своими проектами. Молли почти закончила рукав, впечатленная своим прогрессом. Было удивительно, чего можно достичь, имея время, чтобы посвятить этому.

Алларион вернулся на балкон, выглядя довольным, как кот, проглотивший птицу. Его серебристые волосы были взъерошены и кое-где прилипли к голове от пота, а бледное лицо было испачкано грязью.

Улыбаясь, Молли достала платок, чтобы вытереть его лицо.

Только когда ткань коснулась его щеки, она заметила, как он замер. Ее глаза встретились с его, и они смотрели друг на друга, пока она заканчивала вытирать его.

Ее рука задержалась на его щеке, такой резкой и нечеловеческой. Ей почти хотелось… чтобы платок не разделял их.

Не отрывая взгляда, Алларион склонил голову и прижал губы к внутренней стороне ее запястья.

— Спасибо, сладкое создание, — пророкотал он о ее кожу.

— За что? — спросила она, убирая платок и руку обратно в карман.

— За сегодня. За твое общество. Надеюсь, тебе не было слишком скучно.

— Вовсе нет.

Он предложил руку, она вложила свою в сгиб его локтя и позволила провести себя обратно на кухню. При лучшем свете он попросил посмотреть ее вышивку и провел несколько мгновений, изучая узоры и цвета кончиком пальца.

Пока Молли готовила ужин, она украдкой поглядывала на него из-под ресниц, ее предвкушение натягивало как струну.

— Это прекрасная работа, — восхитился он. — У тебя взгляд художника, любовь моя.

Вспыхнув от удовольствия, она приводила необходимые опровержения — что она не так уж хороша и линии могли бы быть аккуратнее, — хотя внутри сияла от похвалы.

Они провели львиную долю дня, говоря о нем и его жизни в Землях Фэйри, чем Молли была вполне довольна, — теперь ее живо интересовало все, связанное с магией и фэйри, — но, продолжая восхищаться ее работой, он сумел перевести разговор на нее. Молли была куда менее склонна говорить о себе, но решила, что раз уж он потрудился спросить, она может и ответить.

— Сначала меня научила мама, — сказала она, — а я просто продолжала.

Алларион серьезно кивнул.

— А где сейчас твоя мать?

Потребовались усилия, но Молли рассказала ему свою историю. Всю. От жизни в деревне с родителями до чумы и переезда к дяде Брому. Алларион сидел молча, впитывая ее слова.

Когда она осмелилась взглянуть на него, чтобы понять, что он думает, с облегчением обнаружила в его темных глазах не жалость, а сочувствие. Было странно… Он не был особо экспрессивным человеком, но по взгляду она понимала — он страдал за нее. Это читалось в уголках его губ, в скорбном наклоне плеч. И в том, как он задавал вопросы, которые ей самой не приходили в голову — и слушал ответы.

Помнит ли она звук голоса матери? Что любил говорить отец? Он спрашивал ее о разном — о любимом запахе Дундурана или цвете заката. О вещах, которые Молли знала, но о которых приходилось задумываться. И хотя некоторые ответы были болезненными, эту боль было легче нести, зная, что она доверяется тому, кому действительно не все равно.



Так и пошли их дни: Молли присоединялась к Аллариону в работе или, если не могла, находила себе занятия сама.

Закончив с крышей, Алларион переключился на будуар рядом с библиотекой. Он настаивал, что это будет ее будуар, где она сможет работать над своими проектами и наполнить комнату чем пожелает. Молли не знала, что сказать, кроме:

— Спасибо.

Став серьезным, Алларион сократил расстояние между ними. Согнув палец, он приподнял ее подбородок, заставив встретиться с его взглядом, и произнес:

— Здесь не за что благодарить, сладкое создание. Это твое право.

Горло пересохло, и Молли могла лишь кивнуть.

Сказать это было куда проще, чем принять тому, кому приходилось зарабатывать, брать или воровать каждый клочок всего, что у нее когда-либо было.

Все же, даже если она не могла до конца осознать его мысль, услышать это заставляло ее трепетать. Ее право. Представьте.

Между будуаром и соседней пустующей комнатой Молли стала экспертом по поклейке обоев. Привыкшая к физическому труду, но не к такому требующему навыков, как декорирование большого дома, она старалась учиться быстро и вскоре стала получать удовольствие от работы.

Когда они в следующий раз отправились в Маллон — на этот раз с Белларандом, впряженным в повозку после яростного спора на эту тему, — они подыскивали мебель для комнат. Так она обзавелась прекрасными креслами для окон-эркеров своего будуара, столиком между ними, длинным рабочим столом и комодом для всех своих принадлежностей. Алларион разыскивал стол и стулья для зимнего сада, чтобы они могли сидеть там по вечерам и наблюдать за звездами.

На этот раз он позволил ей торговаться в свое удовольствие, и Молли с радостью продемонстрировала, как безжалостна она может быть в вопросах скидок. Она не стеснялась и не боялась использовать Белларанда для эффекта, если это означало большую скидку.

На ее глазах будуар превратился в райский зеленый уголок, где она могла устроиться в уютном кресле и шить. Богатые зеленые портьеры и стены цвета шалфея, высокие окна с видом на лес — все это делало комнату продолжением лесного пейзажа снаружи. Молли даже принесла несколько своих небольших памятных вещиц из комнаты, чтобы расставить их на каминной полке, добавив в комнату штрихи старого и нового.

Не раз после ужина они располагались в своих уголках: Молли — в кресле с шитьем, Алларион — за своим большим столом в библиотеке. При открытой двери между комнатами ей стоило лишь поднять взгляд, чтобы увидеть, как он скрипит пером над бухгалтерскими книгами и картами.

Ей… нравилось это. То, что они могли проводить дни в непринужденной болтовне, а по вечерам быть рядом в столь же приятной тишине.

Молли, бывало, уединялась в своей комнате над таверной с шитьем, открывая окно, чтобы слушать ночную суету города. Она прислушивалась к тому, как торговцы возвращались домой, уличные музыканты играли свои сеты, а соседи вели дружеские беседы. Здесь же были лесные шумы и шелест бумаги от Аллариона, но ей все равно нравилась эта тихая безмятежность.

Ей также нравилось украдкой наблюдать за ним, пока он работал за столом. Молли не была сильна в чтении или письме, но ей нравилось, как его рука движется по странице, уверенно держа перо. Изгиб его брови и линия шеи, когда он склонялся над гроссбухом, то, как его губы приоткрывались, когда он водил пальцем по карте… Молли чувствовала это так, словно он изучал ее собственную кожу.

Судьбы, с ней определенно было что-то не так, раз она начала находить эти заостренные уши очаровательными, а его острые клыки — милыми. С каждым днем его инаковость вызывала восхищение, даже… влечение, а не отвращение.

Наблюдая, как он работает — будь то над книгами, стеной или колет дрова, — она училась ценить четкие линии его тела и плавную грацию движений. Он был воплощением скрытой силы, кожа натянутая над плотной мускулатурой. Дикая кошка, прекрасная и опасная, и Молли нравился ей еще больше из-за этой опасности.

Определенно со мной что-то не так.

За исключением того, что ни в этом, ни в нем самом не было ничего по-настоящему неправильного. Совсем наоборот.



Помимо помощи в проектах, Молли решила взяться за хобби и навыки, которые давно собиралась освоить. Она занялась чтением, старалась поддерживать сад и даже попробовала рисовать. Ее кулинария и выпечка тоже стали более творческими. Даже если он не ел, Алларион, казалось, наслаждался времяпрепровождением на кухне, пока она готовила, наблюдая, как она режет, месит и помешивает.

В конце концов, она и его привлекла к работе.

Она не могла сдержать смех при виде его ужасных навыков нарезки, хотя его решимость довести дело до конца заставляла ее улыбаться.

— Это совсем не похоже на то, чтобы заколоть врага, — заметил он, искромсав редис.

— Нет, не похоже, — она подавилась смехом.

Он неуклюже держал ножи — и дело было не только в том, что он был богатым отпрыском знатного рода, а в неопытных движениях того, кто действительно никогда не готовил еду и даже не видел, как это делают другие. Все же он старался изо всех сил — и, покрытые приправами и соусом, его уродливо нарезанные овощи не имели большого значения.

Что еще лучше, Молли обнаружила, что он умеет петь.

Они стояли, готовя ужин, нарезая овощи, когда Алларион спросил, было ли действительно хоть что-то, что ей нравилось в работе в таверне.

— О, были и приятные моменты.

— Что тебе нравилось больше всего?

Ответ был прост.

— Песни.

Он с любопытством взглянул на нее, и Молли объяснила про вечера, когда таверну захватывало пение. Разгульные баллады и морские шанти — она обожала заводить или подхватывать песни вместе с посетителями. Никому не было дела, попадали ли они в гармонию или звучали хоть сколько-нибудь прилично — большинство были пьяны, в конце концов, — важно было только товарищество и хорошее настроение.

— Ты споешь для меня? — спросил он.

Живот Молли сжался от нервов. Первым порывом было отказать, что она не может петь соло только для него — но затем она вспомнила, как любит петь. Она никогда не станет той, кто собирает аудиторию, но считала свой голос достаточно хорошим.

— Хорошо, — согласилась она.

Она использовала нарезку, чтобы задать ритм, и начала балладу, знакомую любому в Эйреане — милую песню о любви к холмистым просторам и бескрайним лесам. Молли не решалась смотреть на него, пока пела, но вскоре уже покачивала бедрами в такт, и ее голос наполнил кухню, пока они работали.

Вскоре к ее голосу присоединился низкий гул. Она с удивлением подняла глаза и обнаружила, что после второго куплета он подхватил мелодию. Он добавлял к ее песне глубокое, гортанное гудение, используя свой голос как инструмент.

Задыхаясь от удовольствия, они скоро забыли об ужине и готовке. Молли пела песню за песней под его аккомпанемент; иногда он гудел, а в других, когда запоминал слова, — подпевал ей гармонией.

Ее не должно было удивлять, что его пение было так же прекрасно, как и голос — насыщенный и густой, как патока.

Она вспомнила, как он говорил, что его старшая сестра была музыкантом и как ему нравилось играть с ней, но Молли не осознавала, что это означало, что он и поет тоже.

Они провели большую часть вечера, обмениваясь любимыми песнями, и он даже заставил ее петь на ломаном фаэтлинге, своем языке, обучая некоторым из их любимых баллад. Молли обожала, как его глаза загорались, а лицо смягчалось, когда он пел, как длинная колонна его горла вибрировала от баритона. Его голос был идеален, а гармония была произведением искусства.

К ее изумлению и полнейшему удовольствию, ему не потребовалось много времени, чтобы раздобыть клавесин.

Однажды утром она наблюдала, как инструмент медленно двигался по подъездной аллее, гравий под ним перекатывался мягкими волнами. Молли не могла не рассмеяться и покачать головой от странности происходящего — к этому уже следовало привыкнуть.

Как только клавесин подъехал к парадным ступеням, дом взял на себя перемещение инструмента. К тому времени, как они вошли в ее будуар, дом как раз устанавливал клавесин на место.

С размахом, Алларион уселся за инструмент, перекинув плащ через сиденье. Роскошная ткань разлилась у его ног водопадом сверкающего черного бархата. Его изящные пальцы плавно заскользили по клавишам, проверяя звучание.

Молли села на скамью рядом с ним, отвечая на его ухмылку, когда он наклонился, чтобы узнать, нравится ли ей.

— Нужно немного подстроить, — сказал он, пальцы его двигались почти слишком быстро, чтобы уследить. — Знаешь эту?

Музыка сменилась на знакомую мелодию, и Молли подпрыгнула на сиденье. Вместе они спели о милых девушках и несчастной любви, наполнив дом слегка фальшивой музыкой и их гармоничным дуэтом.



К удивлению Молли, даже Белларанд, после еще одной недели ее присутствия в поместье и понимания, что она намерена остаться, казалось, начал сдаваться. Не то чтобы она особо искала или нуждалась в уважении единорога, но было приятно знать, что ей не воткнут нож в спину, когда она отправится ухаживать за садом, который Алларион разбил для нее.

Молли любила считать себя легко приспосабливающейся, иногда даже умной женщиной, и она не гнушалась подкупом, чтобы добиться своего. Она начала тонкую кампанию по флирту с Алларионом, в основном чтобы понять, где проходит его грань. Как далеко она может зайти — ибо хотела знать, правду ли он говорил.

Что касается Белларанда, то, будучи не более чем чванливой лошадью с манией величия, Молли решила, что завоевать его если не привязанность, то хотя бы одобрение можно было через желудок.

Большинство самцов были похожи в этом. Те, что едят, по крайней мере.

Ухаживая за садом, она взяла в привычку выдергивать для него морковку. Они еще не созрели, но единорог, казалось, наслаждался мелкими корешками.

Молодые — самые сладкие, сказал он без тени раскаяния.

Молли проглотила ужас и продолжила свою кампанию, позаботившись раздобыть дополнительные крупные моркови, когда они в следующий раз поехали в Маллон.

Крупные моркови быстро стали фаворитом. Вскоре у Молли появился огромный домашний вредитель.

Тот, которому нравилось пугать ее до полусмерти.

При открытой верхней половине двери для послеобеденного ветерка, Белларанду было легко просунуть голову на кухню, и он обожал делать это внезапно, никогда не предупреждая о своем приближении.

Он оскаливал зубы в лошадиной ухмылке всякий раз, когда она что-то роняла или проливала.

На этот раз, однако, она лишь подпрыгнула, когда он просунул свою большую черную голову в дверь.

Я требую больше моркови, человек.

Молли даже не посмотрела на него, продолжая стоять у плиты и помешивать сегодняшнее рагу.

— «Можно мне, пожалуйста, еще одну морковку, Молли?»

Презрительное фырканье пронелось по кухне.

Скакуны ужаса не умоляют.

— Быть вежливым не значит умолять, — пропела она. — Это значит иметь хорошие манеры.

Еще один мощный выдох, и Молли сделала все возможное, чтобы не смотреть на громадного единорога, занимающего одну половину кухни. Она занималась своим делом, резала овощи и помешивала рагу.

Наконец, когда Белларанд увидел, что она действительно игнорирует его, он топнул передним копытом по утрамбованной земле снаружи.

Ладно! Морковь, пожалуйста.

Звучало это скорее оскорбительно, чем вежливо, но Молли решила, что с чего-то надо начинать. Достав одну из своей кучи, она подошла к тому месту, где его голова висела над открытой половиной двери, но не отдала ее немедленно.

— Пожалуйста кто?

Его горячее, раздраженное дыхание отбросило ее волосы.

Пожалуйста, Молли, пробурчал он.

Довольная, Молли протянула морковь его хватательным лошадиным губам. И чуть не лишилась пальцев за свои придирки.

— Осторожнее! — вскрикнула она.

В следующий раз давай морковь быстрее, усмехнулся он, и она поклялась, что единорог подмигнул ей.

Жутковатый. Не было другого слова для этого единорога.

Молли бросила сердитый взгляд, возвращаясь к своему рагу, но не стала ябедничать на пони-переростка Аллариону, когда фэйри спустился по ступеням. Она хотела быть хорошим соседом с Белларандом, если не больше, и Молли никогда не была стукачкой.

Алларион уселся на табурет, и он со своим скакуном, казалось, были абсолютно счастливы наблюдать, как она готовит. Белларанд заржал своим ослиным смехом, когда она поручила Аллариону лущить зеленую фасоль, но быстро переключился на то, чтобы подначивать фэйри бросать ему стручки похрустеть.

— Я бы хотела, чтобы хотя бы часть из них досталась моему ужину, — ворчала она, когда очередная зеленая фасолина летела в широко раскрытую пасть единорога.



Алларион подавил смех, придав лицу виноватое выражение, и послушно отложил зеленую фасоль для своей азай, как она велела.

Трус, подколол Белларанд.

— Я это слышала, — пропела Молли у плиты.

Белларанд с приличной долей смущения отвел уши назад.

Она уже достаточно раз поручала ему лущить фасоль, так что Аллариону не нужно было следить за руками. Вместо этого у него был куда более приятный вид — его прекрасная азай, стоящая у плиты. Он не знал, замечала ли она, но на ее пухлых губах играла легкая улыбка, пока она слушала ворчание Белларанда.

Эти последние недели были одними из самых счастливых в долгой жизни Аллариона. Наличие спутницы вроде Молли наполняло его дни радостью. Работа в поместье и не была работой, когда она была рядом — то помогая, то занимаясь шитьем в укромном уголке.

Она предупреждала, что веселая, живая служанка — не ее истинное лицо, но у Аллариона были сомнения. Возможно, ее улыбки не всегда были такими широкими, но теперь, когда он видел больше ее настоящих улыбок, он понимал, как часто в таверне она натягивала это выражение. Теперь он знал, что искать — не только расширение губ, но и то, как морщились уголки ее глаз и появлялась ямочка на правой щеке.

Он учился, и это давало ему надежду.

Алларион знал за собой ярую жажду обладания, даже для фэйри. Собирать частички своей Молли, открывать все ее грани и скрытые кусочки, удовлетворяло его так, как ничто иное. Изучать ее, утолять любопытство о том, что она думает, что любит и чем наслаждается, давало ему именно то, чего он жаждал всю жизнь — цель.

Единственное, чего не хватало, — это Молли в его постели.

Но и здесь у него была надежда. Она никогда не была полностью невосприимчива к нему, даже когда злилась на него сильнее всего. Благодаря своим чутким чувствам, он ощущал на кончике языка, как ее тело иногда отзывалось на него. За прошедшие недели он начал подозревать, что она с ним флиртует.

Ее большие, как у лани, глаза, то, как она ухитрялась прижать или коснуться его своей пышной грудью, когда они оказывались рядом, находя оправдания, чтобы нежно положить руку на его предплечье — все это говорило о растущем интересе. Он не смел придавать этому слишком явного значения, опасаясь, что его отчаянная жажда может напугать ее.

Последнее, чего он хотел, — чтобы она снова заперлась в своей спальне.

Пока он узнавал Молли и она осваивалась здесь, в Скарборо, Алларион понимал, что должен сохранять рассудок и терпение. Еще немного, говорил он себе, лаская свой член в мыслях о ней каждое утро и каждый вечер.

Его голод по ней рос с каждым днем, — извивающаяся, безграничная тварь, что глодала его изнутри. Не раз он не мог удержаться от того, чтобы не подкрасться к ее спальне и не наблюдать, как она спит.

Его член ныл, а рука так и тянулась к нему, но в нем оставались крупицы чести. Он дожидался, чтобы сделать это, лишь покинув святость ее комнаты. И все же, сколько бы ни длилось это «еще немного», он боялся, что это будет слишком для того отчаянного голода внутри, что жаждал поглотить ее.

Вежливый и нежный, каким он заставлял себя быть, Алларион с ужасом ждал дня, когда его терпение — та древняя сила, что хранила его веками, — наконец рухнет под тяжестью его потребности в ней. Это случится скоро, и он мог лишь надеяться, что Молли будет готова.

Когда она бросала ему счастливые взгляды через плечо, как сейчас у плиты, его надежды взлетали так же стремительно, как кровь приливала к члену.

Плутовка подмигнула ему, прежде чем сказать:

— Можешь добавить их в воду сейчас.

Алларион стиснул зубы, надеясь, что туника скрывает худшее из того, что выпирало из его брюк. Держа зеленую фасоль в руках перед собой, он подошел к своей паре, чтобы опустить овощи в кипящую воду.

Кулинарный процесс очаровывал его — почему одни продукты готовили, а другие нет, представляло бесконечную головоломку. Некоторыми продуктами можно было наслаждаться в разных вариантах, и существовало так много способов приготовления. Его любимым была выпечка — она наполняла кухню сладкими, сахарными запахами, а его Молли всегда выглядела восхитительно, наклоняясь, чтобы достать ее из кирпичной печи.

Она казалась настолько поглощенной добавлением фасоли, что не заметила его возбуждения, но теперь, когда он был рядом, Алларион не испытывал ни малейшего желания отходить от нее.

Она уже смеялась прежде, спрашивая, почему он любит крутиться у нее под локтем, пока она хлопочет на кухне.

Ответ был прост.

— Чтобы быть рядом с тобой.

Это было его величайшим желанием — даже выше, чем наконец познать наслаждение ее тела. Несмотря на ее опасения, Молли излучала тепло. Возможно, она сама этого не видела, но ее присутствие вдыхало новую жизнь в поместье. Дом ловил каждое ее слово — почти так же, как и он сам — и она наполняла их дни музыкой и песнями. Даже Белларанд в последнее время стал менее ворчливым.

Пока Молли возилась у плиты, Алларион не удержался и поднял руку, чтобы завить вокруг пальца один из ее каштановых локонов.

— Твои волосы отросли, — сказал он. Во время обряда рукобития ее волосы едва доставали до ушей, но теперь они почти касались плеч, и пряди подпрыгивали, пытаясь завиться еще туже.

Молли потянулась назад, чтобы потрогать кончики своих волос.

— Пожалуй, так и есть. Честно говоря, я не особо задумывалась об этом.

— Если ты предпочитаешь короткие, я могу их подстричь, — он уже подравнивал гриву Белларанда и сомневался, что Молли окажется более требовательной клиенткой, чем единорог.

Она задумчиво промычала.

— Думаю, я хочу немного отрастить их. Единственная причина, по которой я держала их такими короткими, — чтобы за них нельзя было легко ухватиться.

Алларион замер как вкопанный. Почувствовав его перемену, Молли взглянула на него, ее карие глаза расширились.

С второго раза ему удалось выдавить из горла слова:

— Ухватиться? — да он и сам слышал, как его голос опустился до низкого рычания.

Ее губы сжались в неудовольствии.

— Да. Пьяные мужчины часто становятся смелее. И руки у них становятся шаловливыми.

Ярость опалила его позвоночник. Он и сам видел буйное поведение в таверне, и Молли рассказывала ему несколько историй из своей работы там, но он не представлял, что ей приходилось жертвовать чем-то вроде своих волос, чтобы оставаться в безопасности. То, что она не была в безопасности в той таверне, в своем доме, жгло его внутренности, как расплавленный свинец.

Алларион не осознавал, что погрузился в яростные мысли, пока ее маленькая ладонь не легла на его грудь.

— Все в порядке, — успокоила она. — Я умею постоять за себя.

Он сжал челюсти, пытаясь ослабить хватку гнева. Это ничего не давало, кроме как причиняло дискомфорт Молли — он мог приберечь ярость для более подходящего объекта.

Выровняв дыхание, он накрыл ее руку своей и прикоснулся другой к ее дорогому лицу. Проведя пальцами по ее волосам, он восхитился их мягкостью. Как бы она выглядела с густой завесой каштановых локонов? Он надеялся однажды это узнать.

— Тебе больше никогда не придется идти на такие жертвы. Ты в безопасности здесь, сладкое создание. Всегда.

— Я знаю, — прошептала она, и ее слова пронзили его стрелой.

Что-то болезненно дрогнуло в его груди, сотрясая ребра. Горло сжалось, когда она взглянула на него глазами, с морщинками в уголках. Мягкая улыбка тронула ее губы, когда она повернула щеку к его руке, чтобы потереться о его ладонь.

Он не мог поверить своим глазам, наблюдая за этим крошечным проявлением нежности. По отношению к нему.

Его разум отказал на несколько мгновений.

Взгляд Аллариона упал на ее шею, вытянувшуюся при повороте головы. Сухожилие на шее напряглось под кожей, и он мог разглядеть слабую пульсацию вены там.

Его клыки заныли.

Уставившись на ее горло, Алларион ощутил явное желание укусить ее. Втянуть ее кровь, саму ее сущность в себя. Она будет его. Самым что ни на есть интуитивным, первобытным образом.

Слюна наполнила его рот в предвкушении ее вкуса.

Звуки приглушились, зрение сузилось. Пульс на ее шее совпадал с гулом в его собственной груди, толчками, от которых дрожали его сапоги.

Позволь мне, хотел он умолять ее, позволь мне вкусить тебя.

— Алларион?

Звук ее голоса — его имени — заставил его моргнуть, пытаясь сфокусироваться на ее лице.

Молли все еще смотрела на него, но озабоченность сморщила ее лоб.

— Твои глаза…

Он отвернулся, нуждаясь в том, чтобы перевести дыхание. Оглядев кухню, он осознал, что все ложки, горшки и пучки трав поднялись в воздух под воздействием его вышедшей из-под контроля магии.

Ему нужно было скоро выплеснуть часть магии, хотя до его обычного интервала было еще далеко. Его неукротимое желание к своей азай, казалось, пробудило внутри него не только одну похоть.

Богини, о чем он думал? Пить ее кровь…

Существовали древние обряды, более древние, чем фэйри на этих землях, в которых говорилось о том, как азай кусают друг друга. Даже сейчас находились фэйри-женщины, которым нравилось метить партнеров своими клыками, и не один фэйри-мужчина носил свои шрамы как знак гордости.

Он вспомнил, что Максим говорил о крови прежде, о крови Эйн, но был туманен даже с Алларионом. Он задавался вопросом, не была ли кровь Эйн причиной преображения Максима.

Исчезла паутина черных вен под его кожей. Вместо этого Максим истекал красной кровью. Его белки глаз стали белыми, язык — розовым. Алларион думал, что это было связано с тем, что Эйн была человеком. Что Максим говорил о ее крови метафорически, как о сердце или духе.

А что, если… что, если…

Он не знал, смеет ли он касаться этой мысли слишком уверенно.

Алларион попытался смягчить черты лица и скрыть свои вихрящиеся мысли.

— Прости меня, сладкое создание. Я потерялся в своих мыслях.

Молли удивленно моргнула, ее выражение было скептическим, но она позволила ему отступить.

— Хорошо. Я бы сказала тебе сесть и что-нибудь съесть, но ты этого не делаешь.

— Нет, — потрясенно произнес он, хотя и последовал ее совету присесть.

Белларанд был менее деликатен.

Что с тобой не так?

Алларион уставился на друга, чувствуя себя ошеломленным.

Я не уверен.

16



Утро выдалось для Молли подозрительно тихим. Алларион не должен был погружаться в долгий сон сегодня, но даже в такие дни его проекты иногда были настолько бесшумными, или он работал так далеко, что она ничего не слышала. Белларанд тоже порой исчезал, и о нем не было слышно целый день.

Но то, что оба они хранили такую тишину, слегка тревожило ее.

Так что когда Белларанд просунул большую голову в открытую верхнюю половину двери, она почувствовала скорее облегчение, чем испуг. Ей было даже все равно, когда он фыркнул с разочарованием, что она не подпрыгнула от страха.

— И где это ты пропадал? — спросила она.

Идем, человек. Мне нужны твои пальцы, последовал ответ.

Так же быстро, как появился, он скрылся снаружи.

Озадаченная, Молли развязала фартук, повесив его на крюк у двери в обмен на пальто. Просунув руки в теплую коричневую шерсть, она открыла нижнюю половину двери и последовала за Белларандом к задней части поместья, где в сарае хранилась покрытая патиной утварь, почти не тронутая сыростью.

Белларанд подцепил рогом ручку потрепанного оловянного ведра и протянул ей. Внутри лежали молоток и горсть старых гвоздей.

Бери это, сказал он ей, и захвати вон то тоже.

Он ткнул рогом в сторону старой складной лестницы.

— Это не поможет, — предупредила она его, — я спрятала морковь там, где ты никогда не найдешь.

Это невозможно, парировал он, размахивая хвостом. Мне стоит лишь погрузиться в глубины твоего разума, и, в зависимости от моего настроения, я могу быть не особо нежным. Но морковь — на потом. А сейчас неси это и следуй за мной.

Молли не знала, шутил ли он, лгал ли, или и то и другое, или ни то ни другое. С замирающим сердцем она подняла лестницу и потащила ее вместе со звенящим ведром за единорогом. Она свела ворчание к минимуму — просто потому, что не хотела рисковать, побуждая пони-переростка копаться в ее мыслях.

Она замедлила шаг у кромки леса, закусив нижнюю губу. Молли никогда не заходила дальше нескольких деревьев. Все свое время здесь она держалась подъездной аллеи или лужаек вокруг дома. Лес был таким обширным, таким иным… она не могла сдержать легкой дрожи трепета.

Иди же, подгонял Белларанд, не отставай.

Молли поджала губы и последовала за единорогом, не желая показаться трусихой.

Она вздрогнула, когда они углубились меж деревьев, оставив позади скудное тепло солнца поздней оени. Воздух в лесу был прохладным и густым, насыщенным ароматом земли и тления. Коричневые листья хрустели под ногами, и Молли пришлось смотреть под ноги, опасаясь зацепиться ботинком за скрытый корень.

Белларанд вел ее уверенно, не удостаивая объяснениями, зачем она тащила вещи через лес.

Все стало немедленно ясно, когда они вышли к исполинскому дубу, испещренному дырами в коре.

— О, нет, — простонала она. Дело было в белках.

Я просил твоей помощи, а не комментариев, фыркнул он.

— Ты вообще не просил, — напомнила она ему. Шлепнув вещи на землю, она уперла кулаки в бока.

Пожалуйста, Молли, поможешь мне? прозвучало у нее в голове.

Она фыркнула. Она уже была здесь.

Разложив лестницу, она установила ее там, куда он указал, а затем прибила гвоздями к дереву. Все это время пушистые обитатели дерева высовывали свои маленькие головы из норок, гневно стрекоча и визжа на них сверху.

О, да, я иду за вами сейчас. Бегите, бегите, пока можете, дразнил Белларанд.

Свыше на них посыпалось немало желудей и веточек. Молли вскрикнула, когда острый конец желудя ткнул ее в голову.

— Ладно, с меня хватит! — прикрывая голову, она отступила от линии огня.

Видишь? Угроза, все до единой.

Молли сказала бы что-то о том, что белки просто защищают свои дома, но все ее мысли были сметены при виде Белларанда, взбирающегося на ступеньки. Те скрипели под его весом, но он продолжал подъем, набирая высоту.

Желуди летели яростными залпами, но он не останавливался, его красные глаза горели все ярче, и еще больше белок собиралось на ветвях выше.

Кончик его рога едва достиг первого дупла, когда зловещий треск прокатился по лесу.

В одно мгновение ступеньки рухнули под его весом, разлетевшись на сотни осколков. Белларанд взревел от возмущения, когда его рог со скрежетом проехал по коре и вонзился в дерево.

Он приземлился на передние копыта, но когда тряхнул гривой, его рог застрял в дереве.

Белки ликовали, издавая победные трели, пока Белларанд бил копытами и тянул, пытаясь высвободить рог.

Молли ущипнула себя, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.

— Т-тебе помочь? — крикнула она, пытаясь сдержать смех.

Нет, пробурчал он. Оставь меня.

— Ты уверен…

ДА, отрезал он, крутя головой, чтобы начать выворачивать рог.

Закусив губу, Молли сделала, как велено, и ее взрыв смеха присоединился к белкам. Она вытирала глаза, влажные от того, как сильно она смеялась.

Но по мере того как ее сапоги хрустели листьями, а ветер трепал распущенные волосы, смех Молли медленно замирал в горле.

Остановившись, она осознала, что шла за Белларандом, уставившись под ноги, а не следя за дорогой. Они зашли так глубоко, что сквозь деревья уже не было видно дома — только лес, тянущийся дальше.

Ее смех сменился тревогой, пока она кружилась на месте. Она едва слышала стрекот белок, но деревья глушили звук. Поворачиваясь и поворачиваясь, она не могла определить, в какой стороне остался Белларанд и где должен быть дом.

Молли была созданием города и дома — она никогда не проводила много времени в дикой природе. Дайте ей многолюдные здания и переполненные городские площади — с этим она справится. Но сейчас, стоя в одиночестве в лесу, ей казалось, что деревья наклоняются ближе, папоротники шелестят на ветру, словно перешептываясь о ней.

Прохладная сырость воздуха забивала ноздри Молли, а ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Беззащитный затылок покрылся мурашками от осознания того, что десятки, если не сотни глаз наблюдают за ней, выжидая…

Она уже собиралась открыть рот и позвать Белларанда, когда папоротники расступились. Молли смотрела, как лиственные ветви расчищают ей тропу между деревьями.

Теплая тяжесть легла на ее спину, словно подталкивая вперед.

Неужели это… дом? Поместье?

Алларион.

Сделав вдох, Молли постаралась проявить смекалку и стала откалывать кору с деревьев, которые проходила, помечая путь. Не то чтобы предыдущее место было полностью потеряно, но по крайней мере она знала, что оно где-то рядом с местом битвы Белларанда и белок.

По мере того как Молли шла, с застрявшим в горле сердцем, густая листва продолжала расступаться, облегчая ей путь. Это чувство уверенности не покидало ее — легкий нажим на плече, словно говоривший: вот путь.

Когда деревья начали редеть, а лес — светлеть, Молли ускорила шаг. На мгновение ей показалось, что лес вывел ее обратно к дому.

Вместо этого Молли обнаружила себя на поляне — лугу, укрытом мягкой травой и обрамленном с двух сторон покрытыми мхом валунами. Ягодные кусты теснились вокруг того, что звучало как журчащий ручей. А в центре лежала фигура, покрытая корнями и лозами.

Земля ушла из-под ног Молли.

Она узнала эти серебристые волосы.

— Алларион! — выдохнула она, бросаясь к нему.

Молли уставилась на его распростертое тело с закрытыми глазами, пока корни и лозы ползли по нему. Маленькие коричневые и белые усики обвивали его руки и ноги, а скопления грибов пробивались сквозь землю у его головы и ступней. Плющ протягивал зеленые пальцы из-за леса, обвивая его пальцы и волосы, а три массивных древесных корня вздыбились из земли, зажав его в деревянные тиски на уровне бедер. Где бы они его ни касались, от него исходило слабое голубое сияние, а черные вены проступали еще резче на коже, ставшей костяной белизны.

Они пожирают его!

С криком Молли бросилась к нему, разрывая корни и лозы. Она вонзила ногти в землю и рвала, растительная масса ломалась в ее кулаках. Запах сока и земли наполнил поляну, пока она лихорадочно царапала растения, отчаянно пытаясь освободить его.

— Алларион! Алларион, проснись! — кричала она.

Но корни все продолжали ползти, и Молли бросила все силы на то, чтобы сорвать один из крупных древесных корней. Он держался за него мертвой хваткой, отказываясь сдвинуться. Она тянула и тянула, коленями бороздя землю, но не могла освободить его.

— Нет! — рыдала она, сбрасывая корни и листья. — Вы не получите его!

Что-то обвилось вокруг ее запястья, и Молли вскрикнула. Отпрянув назад, она попыталась высвободить руку, дернув изо всех сил, чтобы вырваться, плечо горело от напряжения.

— Молли.

Она ахнула, услышав свое имя.

Только тогда она взглянула на то, что схватило ее.

Рука. С фиолетово-серой кожей и длинными, изящными пальцами.

Задыхаясь, Молли подняла взгляд по жуткому силуэту Аллариона, покрытому извивающимися корнями, и увидела, что его глаза открыты и сфокусированы на ней.

С тревожным гулом в горле Молли подползла к нему, положив руки на его плечи, пытаясь помочь ему сесть.

— Что они делают? — потребовала она. — Помоги мне снять их с тебя!

— Пожалуйста, не беспокойся обо мне, сладкое создание. Это совершенно нормально.

Еще один звук, на этот раз вопль полного неверия, вырвался у нее.

— Это ненормально!

У него хватило совести поморщиться.

— Я снова должен просить прощения, моя Молли. Боюсь, я не объяснил, как именно я делюсь своей магией с землей.

Молли неловко плюхнулась на землю.

— Они пожирают твою магию?

— В некотором роде. Они определенно поглощают ее. Я прихожу сюда, чтобы отдать излишки магии.

— Чтобы помочь укрепить контур, — сказала она, вспоминая его объяснения о фэйри и их связи с магией, присущей миру.

Алларион мягко улыбнулся.

— Именно так.

Крайне осторожно Молли положила руку на его грудь.

— Так… они не причиняют тебе боли?

— Нет, — сказал он, накрыв ее руку своей. — Напротив. Я отдыхаю, а они берут то, что нужно лесу. Это связывает нас вместе.

Молли с трудом сглотнула подступивший к горлу ком — вид его, привязанного к земле путами из плоти природы, было сложно принять.

Они погрузились в тишину, и на ее глазах флора снова начала ползти по нему. Ее кожа затрепетала и заныла, когда усики начали тыкаться и трепетать у ее руки, и Молли стиснула губы, удерживая крик во рту.

Это было странное чувство, но не… плохое.

Незнакомое. Не ее любимое. Но не плохое.

Алларион тихо рассмеялся.

— Дыши, — напомнил он ей.

Она вдохнула, и ее дискомфорт медленно уступал место интересу. Растения были очень нежны с ней и, казалось, так же осторожны с Алларионом. Даже древесные корни деревьев держали его свободно, никогда не давя на середину тела.

На ее глазах новые корни начали создавать замысловатые сети над ним, восстанавливая то, что она разрушила. Вскоре он был почти закутан в листву, ее рука — вместе с ним.

Молли прилегла на траву рядом с ним, поражаясь, как мох поднялся из земли, чтобы подложиться ей под голову. Алларион наблюдал за ней нежным взглядом, его лицо было одним из немногих мест, свободных от растительности.

— Как долго ты уже это делаешь? — спросила она с изумлением.

— Сегодня — около двух часов. До этого — каждые несколько дней с тех пор, как я в поместье.

— Так ты вдохнул в дом жизнь?

— С домом дело скорее в работе. Все, к чему я прикасался, чтобы починить, было наполнено моей магией.

Она не смогла сдержать улыбки.

— Ты оживлял его, часть за частью.

— Полагаю, да. Но само поместье, лес — это другое. Они уже живые — разумные. Они никогда не будут слушаться меня так, как дом.

— Я тоже так думаю. Это же лес, — если бы он подчинялся ему, она сомневалась, что его лесные создания так донимали бы Белларанда. Или… возможно, так и было, если Белларанд достаточно раздражал фэйри.

— Как долго ты здесь лежишь?

— Обычно несколько часов. Думаю, скоро со мной закончат.

— Уже приелся твой вкус?

— Воистину, — рассмеялся он. Под покровом листвы его рука сжала ее ладонь на своей груди. — Признаю, первый раз, когда я пришел сюда, это был… тяжелый опыт. Я не был уверен, примет ли лес меня и мою чужеродную магию. Земля могла поглотить меня так же легко, как забрала магию.

Молли старалась не думать об этом.

— Ты не делал этого в Землях Фэйри?

— Нет, не было необходимости. Связь моего рода с Землями Фэйри была скована в древние времена. Благодаря этому и моему народу контур был силен. По крайней мере, до…

— Амаранты, — закончила она. Молли заметила, что он даже не любит произносить ее имя.

— Верно. Хотя первые века ее правления не были столь отравлены. Лишь когда конец стал виден, она узурпировала порядок престолонаследия.

Первые века. Молли прикусила щеку. Она намеренно не задумывалась о том, насколько по-настоящему стар Алларион — и это выходило далеко за рамки разницы в их собственных возрастах. Все знали, что фэйри почти бессмертны. Значит ли это, что, несмотря на все его разговоры о судьбе и парах, он переживет ее смертные годы?

Ревнивый жар вспыхнул у нее в животе при мысли, что он приведет в дом другую человеческую женщину после подходящего траура по ней.

— Алларион… сколько тебе лет?

Что бы она ни ожидала услышать в ответ, это определенно не был тот раскатистый смех, что он издал. Он улыбнулся ей, сверкнув клыками, и Молли не могла не придвинуться чуть ближе, неотвратимо притягиваемая его магнетизмом.

— Это сложный вопрос для большинства фэйри.

— Что, ты перестал считать? — полушутя поинтересовалась она.

Ее живот екнул, когда он кивнул в знак согласия.

— В твоих человеческих годах это, думаю, очень много. Я помню времена, когда твое королевство вовсе не было королевством, а множеством мелких земель с собственными вождями.

Молли сглотнула.

— Это было более тысячи лет назад.

— Правда? Что ж, значит, больше тысячи, — он повернул голову, чтобы взглянуть на нее своими неестественными глазами, корни изгибались и скручивались вместе с ним. — Это не ощущается как тысяча лет, если ты понимаешь, о чем я. Время для фэйри течет иначе, особенно в Землях Фэйри, окруженных нашей магией. Жизнь просто… есть жизнь.

Молли с трудом осознавала это, переворачивая мысль в голове.

— Полагаю… жизнь не кажется быстрой и мыши, что живет всего несколько лет. Это просто отпущенное ей время.

Один уголок его рта дернулся вверх.

— Верно. Просто их время, — его лицо приняло знакомо серьезное выражение, когда он сказал: — Но я должен сказать тебе: будучи связанной со мной, твоя человеческая жизнь значительно удлинится. Не до уровня фэйри, но и не останется человеческой.

Ее рот открылся от шока.

— К-как долго?

— Этого я не могу сказать. Лишь то, что с переплетением наших жизней твоя удлинится, а моя — сократится.

— Что? — ахнула она. — Ты умрешь?

— Все умрут однажды. Даже фэйри. Мой конец просто наступит чуть раньше теперь.

— Но… — вина глодала ее при мысли, что связь с ней стала своего рода смертным приговором для этого странного, невероятного мужчины.

Его рука сжала ее под корнями, предлагая утешение. Молли держалась крепче, пока мир кружился.

— Не отчаивайся, — мягко сказал он. — Дело не в количестве лет, а в том, как они прожиты.

Она ухватилась за него и эти слова. Перспектива иметь так много лет — пережить всех и все, что она когда-либо знала, — развернулась перед ее мысленным взором, непостижимое путешествие, которое она не могла объять. Словно пытаясь разглядеть тропу сквозь деревья, ее разум сопротивлялся мышлению в таких масштабах и временности.

Молли почесала висок.

— Это… потребует времени, чтобы принять.

Его губы тронула кривая ухмылка.

— У нас есть время, сладкое создание.

Не в силах сдержаться, Молли фыркнула. Хихикая, она приподнялась на локте, оставив пока в траве тревоги о жизни, длящейся дольше, чем она могла осмыслить.

Прямо перед ней было нечто куда более насущное.

Закинув волосы за ухо, Молли наклонилась к Аллариону и поцеловала его.

Его губы замерли под ее губами, но это было нормально. Она целовала его нежно, медленно знакомясь, смакуя его ощущение.

Она услышала его резкий вдох, а затем его теплая ладонь прикоснулась к ее щеке.

Молли отстранилась от его прикосновения, как раз вовремя, чтобы увидеть, как мельчайшие корешки исчезают обратно в землю, а крупные древесные корни отползают с его талии.

— Молли.

Она встретила его поцелуй улыбкой, когда он приподнялся, чтобы снова поймать ее губы. Освободившись от растительности, Молли обхватила его прекрасное лицо в ладонях, удерживая под нужным углом.

Молли обожала целоваться. Это всегда было ее любимой частью флирта и даже секса. Слишком немногие из ее прошлых любовников целовались больше формальной обязанности перед тем, как перейти к делу. Даже Финн, предпочитавший использовать рот больше для болтовни во время секса. Это было досадно, потому что хороший поцелуй мог сделать Молли сговорчивой во многом.

И теперь она знала — она обожала целовать Аллариона.

— Покажи мне, — прошептал он в ее губы, его фиолетовые глаза сверкали.

И она показала. Молли показала ему, как именно она любит, чтобы ее целовали — дразнящими касаниями и игривыми укусами. Он следовал ее примеру, преследуя ее язык, когда она заманивала его в свой рот, чтобы дразнить и кружить.

Его вкус вспыхнул на ее языке, как его магия, — электрический. Он имел вкус родниковой воды и древних обрядов и, как-то, цвета фиолетового. Он был теплым, как корица и гвоздика, дымным, как костер, и насыщенным, как земля под ними. Этот фэйри, возможно, был лучшим, что она когда-либо пробовала, и ей было недостаточно.

Эти большие руки вцепились в ее талию, кончики его пальцев столь нежные, но пронзительные в своей потребности, когда он притянул ее к себе. Она легла на него так же уверенно, как до этого корни и лозы, укутав его собой.

Пока птицы щебетали, и лес распределял магию Аллариона, они лежали на той поляне, целуясь. Молли почти таяла от его сладости, от того, как с каждым мгновением он учился и действовал. Он, казалось, наслаждался тем, что радует ее, и вскоре уже он отвечал ей укусами и ласками, разжигая жар желания между ее бедер.

Молли простонала ему в рот в поощрении, сливая их рты в более глубоком, более горячем поцелуе. Его руки бродили по ее спине, разминая шерсть ее пальто отчаянными кругами. Она ахнула его имя, нуждаясь в воздухе, но он не давал ей пощады, его теплые губы скользили по ее шее, чтобы присосаться к точке пульса.

— Молли, — простонал он, — скажи мне остановиться.

Она не была способна говорить, разум слишком затуманен наслаждением, чтобы осмыслить его слова. Молли снова поймала его рот своим, погружаясь в поцелуй. Ей нужно было меньше думать, меньше говорить и больше его.

Судьбы, мне следовало целовать его все это время.

Шипящий звук скользнул по ее губам, и Молли содрогнулась, ощутив те самые клыки. Она провела языком по каждому из них, ее промежность пульсировала от их остроты.

Его пальцы впились в ее бока, и из ее горла вырвался нуждающийся звук.

— Азай…

А, вот вы где. Без тени заботы или стыда Белларанд втопал на поляну, подойдя вплотную, чтобы свесить свою длинную морду над ними. Он бесцеремонно ткнул Молли мордой. Идем, мне нужно больше пальцев.

— Мы заняты, — пробурчал Алларион.

Нет, не заняты. Вы валяетесь и играете ртами. Это можно делать когда угодно. Хватит бездельничать, идите и помогите.

— Я уже говорил, не буду помогать тебе уничтожать лесных созданий, — сказал Алларион.

Молли рассмеялась, скатившись с него на спину. Она не собиралась оседлать своего фэйри при единороге. Ей не нужно было слышать, как двуногие отвратительны, или критику ее тела, или любую другую глупую мысль Белларанда.

Лицо Аллариона исказилось не чем иным, как надутой гримасой из-за того, что она отодвинулась, и Белларанд принял на себя основной удар его недовольства.

— Тебе нужно оставить эту бессмысленную вражду с белками, — заявил он единорогу.

Я? Это они начали. Военные преступники, все до одного.

— Если бы ты просто вступил с ними в переговоры…

Молли лежала на мягкой траве поляны, тихо посмеиваясь и наблюдая, как ветви и листья колышутся на легком ветерке, пока ее фэйри и его упрямый пони спорили о целесообразности искоренения каждой белки в поместье.

Просто очередной день в Скарборо, где странность была нормой.

Прикасаясь к губам, все еще пощипывающим от его пламенных поцелуев, Молли улыбнулась про себя. Может, не просто очередной день. Может, очень особенный день. День, похожий на начало.

17



Молли должна была знать, что, начав, она не захочет останавливаться. В этом была опасность поцелуев с Алларионом — теперь, когда она начала, ей хотелось повторять снова и снова. Так она и делала.

Это была самая приятная игра — находить маленькие способы украсть поцелуй. Молли наслаждалась тем удивлением, что всегда встречало ее внезапные поцелуи — словно он был в равной степени ошеломлен и благодарен тому, что она снова целует его. Если честно, это чувство благодарности сразу ударяло ей в голову — и в киску.

За Молли водилась слабость к немного доминирующим постельным играм; ей нравился партнер, который брал на себя инициативу и знал, чего хотел. Все же что-то в роли инициатора заставляло ее пульс стучать в шее и между ног весь день. Знать, что ее так сильно желают… не было другого чувства, похожего на это.

Больше всего ей нравилось благодарить его за очередное проявление доброты, притягивая за жесткий воротник к себе. Она обожала скользить губами по его удивленной улыбке, вкушая его наслаждение и преданность.

Ей также нравилось, как он стал подходить ближе, когда она готовила, обвивая руками ее талию. Иногда он клал подбородок ей на плечо, чтобы наблюдать — если только она не резала лук, тогда она оставалась с ним один на один — или даже укладывал его ей на макушку. Порой он напевал или пел, пока ее блюдо кипело или шипело, и он качал их в такт, а Молли смеялась и помешивала.

А возможно, самым любимым стал тот вечер, когда они сидели за клавесином, распевая очередную балладу о разлученных влюбленных, и он внезапно поднялся со скамьи и протянул ей руку. Благодаря дому и его магии инструмент продолжал играть, пока она вложила ладонь в его и последовала за ним в центр комнаты.

Стоя лицом к лицу и держась за руки, он повел ее в популярной джиге, клавесин весело перебирал струны, пока они танцевали. Движения его ног были безупречными, и Молли задыхалась от смеха, когда они кружились и отбивали ритм. Он даже знал, когда нужно поднять ее, взяв за талию, чтобы вознести высоко. Молли вскрикнула, балансируя на его плечах, когда музыка нарастала до кульминации.

Пылая от восторга, Молли после того танца зацеловала его до беспамятства. Они качались в центре комнаты долгое время той ночью, ее тело плотно прижатое к его, а музыка смягчалась до нежной мелодии.

Та ночь была… идеальной.

Еще одна для ее растущей коллекции идеальных моментов здесь, с ним.

Когда она останавливалась, чтобы обдумать все произошедшее, Молли осознавала, что, возможно, фэйрийское чувство времени Аллариона начало понемногу передаваться и ей. За исключением углубляющихся коричневых тонов поздней осени, не было других указаний на течение времени, пока они были одни в поместье.

При том что у Аллариона были цели обустроить поместье и привести сюда свою подругу, Молли никогда не чувствовала спешки или необходимости срочно что-то решать. Она наполняла свои дни как хотела, счастливая возможности взращивать то, что было между ними, — живыми беседами и нежными поцелуями.

Ей нравилось, что его представление о рабочей одежде все еще включало в себя безупречно начищенные сапоги и отутюженный дублет, а засученные рукава рубашки каким-то образом считались неформальным стилем. Ей нравилось, как часто она видела его клыки, ибо он показывал их только когда улыбался. Ей нравилось, что он стремился изучать еду и кулинарию, хотя сам не ел, что он мог шевелить заостренными ушами и что она могла шокировать его простейшими ругательствами.

Молли не припомнила, чтобы заставляла любовника ждать секса так долго. Обычно она наслаждалась им и не была чрезмерно привередлива к обстоятельствам, но, как и со всем остальным у фэйри, секс с Алларионом должен был быть иным.

Она знала, что это будет впечатляюще — будь он наполовину так хорош в этом, как в поцелуях, она получит удовольствие. Молли также знала, что они помолвлены, а значит, от них ожидалось испытать эти воды, так сказать. Не было веской причины не отвести его в постель, если она хотела его.

И с каждым днем Молли становилась увереннее, что да, она хочет его. Сильно.

Решение остаться в поместье с ним подразумевало, что она намерена стать его женой во всех смыслах. Она намеревалась отнестись к этому с максимальным вниманием, и уложить своего фэйрийского жениха в постель не было бы сложным делом. Все же переход этой черты с ним имел свои последствия. Окончательность.

Но с каждым днем Молли начинала понимать, что это не то, чего стоит бояться или страшиться. В самом деле, пока они кружились и танцевали в той комнате под музыку, ее разум наконец догнал то, что ее сердце пыталось сказать ей.

Она хотела большего, чем просто поцелуи.

Старые привычки умирают с трудом, однако. Сначала ей нужно было узнать, есть ли черта, которую она не может переступить. По ее опыту, любого мужчину можно толкнуть лишь до определенного предела. Молли нужно было знать, где находится предел Аллариона, ибо, хотя он и был самым терпеливым, из всех мужчин, которых она знала, у него было больше всего власти причинить ей боль.

Так что, как бы она ни наслаждалась их поцелуями, танцами и объятиями, Молли должна была быть практичной — по крайней мере, в этот последний раз — ради собственного спокойствия. Но ничто не мешало ей получать удовольствие в процессе.



Алларион сидел в своей библиотеке, пока за стенами бушевала поздняя осенняя гроза. Отдельные куски сорной ветоши с сухим стуком бились о стены и оконные стекла, а ветер выл в кронах деревьев неподалеку. Все их сегодняшние занятия были сосредоточены внутри дома, и даже Белларанд укрылся под крышей — к немалому раздражению Молли.

Он не мог сдержать ухмылки, вспомнив яростную перепалку, что разгорелась, когда единорог принялся рыскать по кухне в поисках еды, а Молли пыталась вытолкать его за дверь. Алларион наконец вмешался, когда один из спорщиков пригрозил испражниться на чисто вымытый кухонный пол, а другой в ответ пообещал сделать из него вяленую конину.

После ужина Молли выпроводила его с кухни, и вот Алларион бродил меж библиотечных стеллажей. Он пока не нашел себе сколь-нибудь стоящего занятия, поглощенный лишь тем, что вглядывался в послание, прибывшее накануне из Дундурана. Он почти что желал, чтобы его доставили на день позже — тогда, будь слова смыты нынешним ливнем, его нельзя было бы винить за то, что он не внял сообщению.

С приближением конца осени уже скоро должно было настать время отправляться в Дундуран на сезонный совет. Как землевладелец, Алларион был обязан присутствовать на нем по меньшей мере дважды в год. Он всегда был добросовестен, являясь при каждой возможности.

Так было до Молли, впрочем. Тогда предлог оказаться в Дундуране означал получить шанс подыскать себе в жены человека. Ему также нравилось общество леди Эйслинн и ее мужа, бывшего кузнеца, а ныне лорда.

Алларион не говорил Молли ни о послании, ни о предстоящем отъезде, ибо сам не желал ни того, ни другого. Правда заключалась в том, что ему не хотелось покидать поместье. Наконец-то все наладилось. Каждый день с ней был даром, ведь она находила новые маленькие способы удивить и восхитить его. Каждый день открывал новую грань его азай, которой он наслаждался, и он чувствовал, как крепнут узы между ними.

Он не мог предугадать, что может означать поездка назад, в Дундуран, для хрупкого процесса ухаживаний между ними.

Алларион, возможно, и подумал бы вовсе от нее отказаться — он уже посетил два совета в этом году — если бы не подчеркнутая последняя строка в письме леди Эйслин.

«Ваше присутствие необходимо, по требованию принцессы Изольды Монаган.»

Даже при всей серьезности послания, Алларион медлил. Он дал себе день, чтобы придумать оправдание, но увы, не нашел никакого. Он не мог отрицать и того, что его любопытство было разбужено — что же могло быть настолько важным, что принцесса потребовала именно его?

И все же, нарушать хрупкое равновесие растущей связи с Молли было ему не по душе. Нежелание создавать новые преграды на пути укрепляющихся между ними уз заставляло его тянуть время, но он знал… Он должен сказать ей. Она просила у него полной честности, и хотя фэйри никогда не лгут, умалчивание тоже может быть обманом.

Развалившись в кресле с высокой спинкой, Алларион мрачно размышлял о письме. Оно лежало на столе, обманчиво безобидное. Ему хотелось верить, что эта поездка ничего не значит для их связи. Разумом он понимал: для того чтобы она имела хоть какую-то надежду стать по-настоящему прочной и нерушимой, им иногда придется покидать поместье.

Он уверял ее, что она не его пленница, и это должно было оставаться правдой — даже когда он принимал ее поцелуи.

Словно в ответ на его мысли, дверь приоткрылась, и в библиотеку, едва касаясь пола, впорхнула Молли. Распрямившись в кресле, Алларион с улыбкой наблюдал, как она направляется к нему.

Его кожу пробрала тревожная уверенность: что-то было иначе.

Ее бедра мерно покачивались, словно завораживая, а веки были томно полуприкрыты. На ней по-прежнему были ее привычная просторная льняная рубаха и хлопковые шаровары, но вместо того, чтобы быть заправленной под вышитый корсет и пояс, рубаха свободно ниспадала на бедра.

Взгляд Аллариона резко переместился к ее пышной груди, и во рту пересохло при виде того, как та колышется в такт шагам, ничем не стесненная. Под тканью угадывались мягкие возвышения сосков, а под ними изгибались соблазнительные полумесяцы теней.

Его дыхание стало глубже, и он почувствовал, как расширяются его зрачки.

— Добрый вечер, сладкое создание, — произнес он.

— Добрый вечер, — ответила она, не останавливаясь, пока не оказалась рядом с ним по другую сторону стола.

Он смотрел на нее снизу вверх с голодной жаждой, отмечая, как отрастающие локоны обрамляют ее лицо с мягкими, сердцевидными очертаниями. В теплом свете огня и свечей ее карие глаза приобрели соблазнительный блеск, когда она смотрела на него. Ладони Аллариона горели желанием протянуться и ухватить ее за бока, притянуть между своих широко расставленных коленей, но он ждал.

Его маленькая обольстительница-невеста проверяла его. И делала это уже несколько дней. Возможно, она всегда это делала, просто разными способами, но теперь он узнавал ее тонкие соблазны. Она находила способы прикоснуться к нему, проводила грудью по его руке или спине, округляла свои оленьи глаза, придавая им наивное выражение, томно вытягивала пухлые губы для поцелуя.

Ничто из этого, конечно, на него не действовало. Ей едва ли нужно было прилагать усилия, чтобы соблазнить его. Одного слова было бы достаточно.

Но пока этим словом не стало «да», он будет играть в ее игру.

И все же прежде она не была настолько смела. Вид ее перед ним, в свободной одежде, с мягким и томным взглядом, больно бил по его железной решимости. Его клыки ныли от того искушения, что она собой представляла, а она выглядела достаточно аппетитно, чтобы сожрать целиком.

Потребовалась колоссальная воля, но он заставил себя произнести:

— У меня есть новость, которой я должен с тобой поделиться.

Вместо того чтобы стать серьезной или озабоченной, как он предполагал, Молли лишь изящно приподняла бровь.

— Хорошо, — прошептала она и положила руку ему на плечо.

Он с восхищенным отчаянием наблюдал, как она взбирается в кресло прямо к нему на колени, оседлав его. Не в силах сдержаться, Алларион впился пальцами в ее бедра, ощущая щедрую полноту ее плоти под руками. Богини, как часто он мечтал об этом — погрузить пальцы в ее плоть. Сначала пальцы, затем член, и наконец — клыки.

Притянув ее ближе, он издал стон, ощутив, как ее мягкая, ничем не стесненная грудь прижалась к его груди. Он чувствовал твердость ее сосков даже через собственную рубашку — крошечные точки жара, которые он жаждал сосать и катать между языком и зубами.

Молли одной своей маленькой рукой охватила его челюсть и удерживала именно так, как хотела, склоняясь к нему. Алларион восхищенно содрогнулся от этой демонстрации уверенности, приветствуя ее язык, вторгшийся в его рот.

Вот так, забирай то, что принадлежит тебе, азай.

Он позволил ей вести их в танце кусающихся зубов и сплетающихся языков, затаив дыхание в ожидании ее следующего требования. Алларион обычно был зачинщиком в любовных играх, и в роли доминирующего партнера крылось немало удовольствий. Но очень скоро он надеялся взять на себя всецелую власть над наслаждением своей Молли и показать ей, как искусно фэйри может ублажать свою азай.

И все же вид этой вспышки уверенности и силы от той, что в первые дни была так опаслива с ним, доставлял ему глубочайшее удовольствие. Он жаждал большего — ее требований, ее контроля. Он желал, чтобы она стала королевой, которой, как он знал, была рождена.

Осмелев, он провел руками под ее свободной рубахой, подушечки пальцев нашли обжигающе теплую гладь ее кожи. Дыхание его прервалось, ощутив ее шелковистую мягкость, и он тотчас понял, что ее текстура стала его любимой. Ничто более не могло сравниться с ней.

Она вознаградила его тихим стоном прямо в рот, а ее бедра опустились ниже, позволив его коленям ощутить часть ее веса. Его измученный, нетерпеливый член болезненно пульсировал от такой близости, умоляя хотя бы о лишнем сантиметре. Он жаждал ощутить поцелуй ее промежности там, даже сквозь слои ткани.

Он почувствовал, как по ее губам поползла ухмылка.

— Бесовка, — с притворным упреком бросил он.

— Мммм, — промурлыкала она, ее бедра начали покачиваться в сладких маленьких движениях, которые дразнили его член, отчаянно напрягшийся в тесном шве его штанов.

Когда он замер, не отвечая на ее поддразнивания, ее ухмылка стала шире. Он издал одобрительный гул, видя ее удовольствие, и с жадностью принял ее похвалу, что сыпалась на него дождем поцелуев.

Впрочем, он не был против и малой толики возмездия. Его руки устремились выше, охватывая ее ребра, пальцы скользили вдоль изгиба позвоночника. Он водил большими пальцами дразнящими, испытующими кругами под линией ее груди, ощущая, как та пылает. Ее плоть была одновременно и упругой, и податливой — искушение, в котором он нуждался все сильнее, словно боялся исчахнуть без него.

Ее аромат распустился в библиотеке, сладкий, мускусный, щекочущий основание его языка. Ее бедра задвигались быстрее, с отрывистыми, волнообразными движениями, в которых она искала свое наслаждение.

Ее поцелуи стали исступленными, жадными толчками, от которых кровь пульсировала в его жилах. Его руки стали требовательнее, жаждая ощутить полную тяжесть ее груди.

Но едва он обвил ладонью одну из них, чтобы принять ее вес, как Молли оборвала поцелуй и откинулась на его коленях.

Алларион уставился на нее в ошеломлении, пока она смотрела в ответ. Ее глаза затуманились вожделением, и он с жестоким удовольствием отметил, как ее губы распухли и порозовели от его ласк.

Глубоко вздохнув, Молли спросила:

— Так что же ты хотел мне сказать?

Он лишь моргнул в ответ.

Его голова откинулась на спинку кресла, и из горла вырвался короткий, хриплый смешок.

— Ах, сладкое создание, ты лишаешь меня и слов, и рассудка.

Ее ответный смешок — низкий, бархатный — был тем звуком, что, как он знал, будет преследовать его в грезах во время следующего долгого сна. Проказница коснулась губами его щеки, затем откинулась, чтобы дерзко улыбнуться ему.

Вновь положив руки на ее бедра, он насмешливо приподнял бровь, затем поднял Молли и усадил на край стола. Встав между ее раздвинутых ног, заполнив собой все ее поле зрения, он уперся ладонями по обе стороны от нее.

Он видел, как расширились ее зрачки, а очаровательный пульс забился в ямочке у основания горла. Алларион замер над ней на долгое мгновение, возвращая себе те самые слова и рассудок. Было необходимо выдержать ее испытание, победить в ее вызове.

Когда придет время, он уложит ее на ближайшую поверхность и не выпустит их обоих несколько дней. Он возьмет каждую часть ее снова и снова. Он будет вкушать, ублажать и пожирать — хотя он начинал подозревать, что никогда не насытится по-настоящему.

Не после той мучительной боли, что она в нем пробудила.

Схватив письмо со стола, он поднес его к уровню ее глаз.

— Нас вызывают в Дундуран.

Игривость мгновенно сошла с ее лица, когда она протянула руку, чтобы взять послание. Ее глаза пробежали по строкам, а на лбу залегла тревожная складка.

Алларион сожалел, что именно ему выпало разрушить их игру, и ему не нравилось, как она смотрела на него теперь — с неуверенностью, едва встречая его взгляд.

— Ты… хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Да. Ты хозяйка этого поместья в той же мере, в какой я — хозяин. Мы пробудем несколько ночей в замке.

— С леди Эйслинн? — ее глаза расширились от изумления.

— Именно. Все землевладельцы могут остановиться в замке на время проведения совета.

Он не пропустил вспышку воодушевления, блеснувшую в ее глазах, но она все еще колебалась.

— И… ты уверен, что хочешь, чтобы я поехала?

— Безусловно, — изогнутым пальцем он приподнял ее подбородок, заставив встретить его непоколебимый взгляд. — Ничто не изменится, сладкое создание.

Молли медленно кивнула, и Алларион решил, что придется удовлетвориться этим. Пусть она сама увидит, как гордится он тем, что она — его азай.

— Итак, у тебя есть вопросы, или мне следует уложить тебя на этот стол и показать, как фэйри предпочитает ублажать свою пару?

Румянец расцвел на ее щеках, и Молли вернула свою томную улыбку.

Приложив ладонь к его груди, она спрыгнула со стола, и ее тело медленно скользнуло вдоль его. Алларион сдержал стон.

Бесовка.

— Если мы скоро поедем в город, то мне, пожалуй, следует отправиться спать, — промолвила она, устремив на него свои большие карие глаза и бросая ему вызов.

Но он не сломается. Она сама придет к нему, скажет, когда будет по-настоящему готова. Не дразня и не испытывая, а с принятием и желанием.

— Тогда спокойной ночи, сладкое создание. Пусть тебе приснятся сны обо мне.



Молли вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь, ее ум перебирал события последнего часа. Она хотела обдумать перспективу поездки в Дундуран, проживания в самом замке, но не могла мыслить дальше навязчивой пульсации между бедер.

Она не могла решить, довольна ли вечером и тем, что так и не обнаружила границ Аллариона. Боги, она зашла так далеко, что нашла свой собственный предел.

Ворча от прерванного вожделения, что было целиком ее собственной виной, Молли походила по комнате несколько напряженных мгновений, прежде чем резко бросить:

— Дом, проигнорируй меня на час, прошу!

Ящики комода открылись и закрылись, после чего воцарилась тишина. Все затихло, так что единственными звуками остались завывающий снаружи ветер и ее собственное взволнованное дыхание.

— Дом?

Когда ничто не заскрипело и не зашумело в ответ, Молли решила, что придется довериться — дом обратил свое внимание в другую сторону.

Бормоча что-то под нос, Молли сдернула с себя штаны и забралась в свою большую, мягкую, пустую постель. Плюхнувшись на спину, она раздвинула ноги и приступила к делу.

Стон вырвался из ее губ, когда она ощутила, насколько горяча и влажна она была. Судьбы, она совсем забылась с ним в библиотеке. Она ласкала себя с воспоминаниями о том, как ритмично двигалась на его коленях, дразня твердый стержень члена, что угадывался под тканью его штанов. То, как он рычал и стонал в ее жадный рот, заставляло ее лоно сжиматься, и у Молли не оставалось выбора, кроме как задействовать обе руки — скользя двумя пальцами внутри себя, в то время как другой описывала круги вокруг клитора.

Обычно не отличающаяся склонностью откладывать удовольствие, она теперь дразнила и сжимала чувствительный бугорок, и удары наслаждения пронзали ее ноги и вздымали живот.

Его глаза, судьбы… Ни один мужчина никогда не смотрел на нее так, как Алларион. Словно он хотел сожрать ее целиком. Этот взгляд сулил бесконечные ночи хорошего, жесткого траха, и все же его прикосновения были такими нежными. Ее кожа покрылась мурашками, а соски затвердели почти до боли при воспоминании о том, как скользили подушечки его больших пальцев по очертаниям ее груди.

Если бы она не отступила тогда, она бы оседлала тот фэйрийский член прямо сейчас.

Почему я этого не сделала? Мысль прозвучала ворчливее, чем она ожидала, и с ее губ сорвался сдавленный стон.

Все казалось таким ясным ранее, когда она вернулась в свою комнату, чтобы снять корсет и верхние слои одежды. Соблазнить его, испытать его — это был хороший план, пока не перестал быть таковым.

Пока ее промокшие пальцы скользили внутрь и наружу ее сочащейся плоти, Молли не даже не знала, выдержала ли она собственный вызов. Игра с огнем часто заканчивается ожогами, и она чувствовала, что может воспламениться от того, насколько сильно ей нужно его прикосновение.

Ее грудь ныла от недостатка внимания, но руки были слишком заняты. Это было слишком, и с рычанием она довела себя до кульминации надежным движением огрубевшего большого пальца по клитору.

Молли задышала прерывисто, когда ее внутренности сжались вокруг ее пальцев, пытаясь ухватить и вобрать в себя то, чего не было там. Она ласкала и ласкала себя, продлевая наслаждение, пока наконец не рухнула на кровать, совершенно обессиленная.

Лежа там, пока сон размывал границы ее сознания, Молли дрейфовала в потоке случайных, несвязных мыслей.

Нужно закончить платье, чтобы мне было что надеть.

И, нужно по-настоящему соблазнить его.



Плечи Аллариона сгорбились, когда он склонился над собой, натягивая швы своей туники. Оскалив зубы в свирепой усмешке, он перенес вес на дверной косяк опочивальни Молли, в то время как другая его рука сжимала его гневно пульсирующий член.

Он напрягал слух, пытаясь различить тихие звуки удовольствия Молли сквозь хаотичный гул собственного дыхания, вырывавшегося из легких. Хотя он чувствовал себя зверем, застывшим у ее двери, он не мог остановиться. Не мог не последовать за ней, когда она убежала в свою комнату, не мог не прислушиваться к тому, как она начала ублажать себя.

Очень скоро эти звуки будут принадлежать ему. Он узнает их вкус, когда она будет издавать их прямо в его рот, в то время как его член будет скользить внутри ее влажного жара, требуя то, что, как он знал, принадлежало ему по праву.

В этом была жестокая услада — знать, что даже испытывая и дразня его, она не была невосприимчива. Ее тело знало, чего хотело, без сомнения, чуяло наслаждения, которые он мог дать. Очень скоро ее сердце и разум также поймут это.

И когда тот день настанет, Алларион устроит пир.

Из-под ее двери донесся тихий стон, и он, содрогнувшись, достиг оргазма от этого звука. Он испачкал дверь своим семенем, не в силах остановиться, пока его бедра совершали поступательные движения, в поисках тепла, которого еще не было.

Его рот был распахнут в беззвучном стоне, тело трепетало от силы освобождения.

И все же его проклятые клыки по-прежнему ныли неистово.

Из темноты по коридору скользнули ведро с тряпкой, чтобы убрать его беспорядок. Оттолкнувшись от двери, Алларион поправил одежду.

Возможно, ему следовало бы смутиться при виде своего семени на ее двери — доказательства его звериной, отчаянной нужды в ней, если бы это не удовлетворяло какую-то глубокую, первобытную часть его существа. Метить свою территорию было базовой, животной потребностью — без сомнения, той, которую Белларанд одобрил бы. И все же Алларион не мог сказать, что сожалеет об этом.

Скоро, сладкое создание. Скоро ты будешь моей во всех смыслах.

18



Молли испытывала сладкую горечь, прощаясь с домом, готовясь к отъезду в Дундуран. Обернувшись, чтобы помахать еще раз, она крикнула:

— Мы скоро вернемся, дом!

Она не пропустила глуповатую ухмылку, что проступила на лице Аллариона. Молли также не упустила его растущие тревоги о возвращении в город и о том, что это может означать для них. Хотя она и намеревалась навестить свою семью и посмотреть, как они справляются с новым состоянием, она также планировала остаться с Алларионом — и в Дундуране, и по возвращении в Скарборо.

Она пообещала себе соблазнить своего стойкого фэйри, и ничто не могло ее остановить.

Подготовка к поездке заняла большую часть времени Молли, оставляя ее к вечеру слишком уставшей, чтобы воплощать какие-либо соблазнительные планы. И все же она была рада, что приложила усилия, стоя холодным утром в совершенно новом платье, с идеально ровными швами и вышивкой, которая стала одной из ее лучших работ. Наличие красивого нового наряда придавало ей немного больше уверенности, чтобы въехать в замок Дундуран рядом со своим фэйри.

Молли наблюдала, как Алларион снаряжал Белларанда: попона, стремена, их дорожные сумки.

Осторожнее, проворчал единорог, я тебе не вьючный мул какой-нибудь.

— А все еще ведешь себя как осел по отношению ко мне, — парировала Молли, злорадно усмехнувшись, когда единорог бросил на нее сердитый взгляд.

— Не начинайте, — рассмеялся Алларион. — Мы еще даже в путь не тронулись.

Посмеиваясь, Молли позволила Аллариону поднять ее и усадить на спину Белларанда.

НИЧЕГО СМЕШНОГО, мысленно направила она в его затылок.

Белларанд фыркнул, нервно подрагивая ушами.

Не надо кричать.

Алларион вскочил ей за спину, обняв за талию, чтобы взяться за свободные поводья, обвитые вокруг головы единорога. Они скорее служили опорой для рук, чем средством управления — единорог шел туда, куда сам желал.

Молли устроилась поудобнее, прижавшись спиной к широкой груди Аллариона, и тихо заурчала от удовольствия, ощущая его твердую мускулатуру. Возможно, у нее и возникли бы соблазнительные мысли, если бы она не знала, что угрюмый единорог немедленно сбросит ее за подобные вольности.

Белларанд тронулся с места, и Молли, обернувшись вокруг Аллариона, помахала дому в последний раз. Все ставни на фасаде дружно качнулись в прощальном приветствии.

— Как ты думаешь, дому будет ужасно одиноко? — спросила она.

— Скорее всего.

За это она удостоила его надутым неодобрительным взглядом. Ей и самой было жаль оставлять дом в одиночестве. Вышивая, Молли подробно объясняла дому, что они уезжают ненадолго — не как прежние хозяева, — всего на несколько дней.

Думаю, он насладится одиночеством, раздались в голове размышления Белларэнда. Наконец-то в нем воцарится покой и тишина.

Молли сразу поняла, к чему он клонит.

— Я не топочу по лестнице, как орк, идущий на войну! Вообще не топочу!

Те, у кого чуткий слух, возразили бы.

— Пони-переросток.

Глухонемая синичка.

Алларион лишь тяжело вздохнул.



Вторая ее поездка по сельской местности оказалась куда приятнее первой. Без груза отчаяния и надвигающейся ночи Молли могла наслаждаться холмистыми пейзажами Дарроуленда. Она восхищалась травянистыми холмами и сверкающими ручьями. Для диких цветов время года было уже слишком позднее, но на некоторых деревьях еще сохранились осенние краски.

— Это твои цвета, — заметил Алларион, когда она восторгалась горстью оранжевых, желтых и алых листьев.

Молли покраснела.

— Не столь драматичные, как красный и фиолетовый, это точно.

— Менее суровые, — уточнил он, — и более теплые.

Странным образом польщенная необычным комплиментом, Молли подняла лицо и получила желанный поцелуй. И лишь немного прикрикнула на Белларанда, когда тот принялся потряхивать ими, когда поцелуй затянулся.

Они останавливались несколько раз, чтобы позволить ей размять ноги и перекусить, но Молли не хотела быть причиной опоздания и потому торопилась пройтись и поесть.

Алларион мягко улыбался, сидя верхом на единороге, пока она трясла ногами, пытаясь восстановить кровообращение в онемевших конечностях.

— Ты привыкнешь, — заверил он ее.

Молли решила не спорить — и не указывать, что для практики потребуется содействие Белларанда. Алларион поднял ее на спину единорога, когда она была готова, и они вновь тронулись в путь, пока утро плавно перетекало в полдень.

Когда она осознала, что узнает тропу и ближайшие холмы, нервы начали щемить ее внутри. Вскоре после этого они обогнули пригорок, и перед ними раскинулся величественный силуэт Дундурана на берегах реки Шанаго.

Молли не могла сдержать прерывистого вздоха при виде города. Она отсутствовала не так уж долго, но это казалось целой жизнью. Так много изменилось. Было непривычно приближаться к городу с севера, на спине огромного единорога.

Они въехали через Северные ворота, пройдя под острыми зубьями поднятой решетки. Копыта Белларанда отчетливо стучали по мощеным улицам, пока они поднимались к замку, уютно устроившемуся в сердце города.

Все это время за ними следовали любопытные взгляды, и гул города затихал при виде фэйри и единорога — и женщины, едущей с ними. Она была внезапно благодарна, что приняла предложение Аллариона воспользоваться одним из его плащей. Его меховой воротник дарил тепло в пути, а струящийся бархат и шелк подходили Белларанду куда больше, чем ее коричневое шерстяное пальто.

По крайней мере, в этом плаще она выглядела чуть менее чужеродной.

Молли старалась держать голову высоко и смотреть прямо перед собой, но ей точно не показалось, что она слышала свое имя, пока они проезжали. Люди стекались с площадей и из таверн, чтобы увидеть фэйри и единорога. Хотя Алларион и Белларанд не были незнакомцами в городе, до их появления в Дарроуленд, любой иной был чрезвычайно редким зрелищем.

Она не могла по-настоящему винить толпу — Алларион и впрямь выглядел царственно.

Она могла бы гордиться, видя, как многие глазеют на него с благоговением, если бы эти взгляды не обращались затем на нее. Озадаченные хмурые вздохи омрачали восхищение при виде фэйри и единорога, пока люди пытались разгадать, кто же едет с ними.

Ее желудок сжимался все сильнее по мере их продвижения, и когда ворота замка показались впереди, Молли с облегчением вздохнула. Они проехали под очередной подъемной решеткой, стража по обеим сторонам почтительно склонила головы перед Алларионом.

Широкий замковый двор раскинулся перед ними, не столь заполненный, как в день свадьбы леди Эйслинн, но все же достаточно многолюдный. Многие владельцы земель и поместий прибыли, и большинство привезло с собой свиту. Декоративные тополя, клумбы и статуи почти скрывались за толпами слуг, чиновников и рыцарей. Кто-то стоял, беседуя, другие спешили по делам.

У величественного входа в замок — пары арочных деревянных дверей в вершине изогнутой пологой лестницы — выстроилась очередь из лошадей и карет, ожидающих высадки знатных пассажиров.

Белларанд, разумеется, не заботился о протоколе или вежливости и подвез их прямо к подножию замковой лестницы. Никто не возражал, хотя из карет, стоявших на втором-третьем месте, донеслись недовольные ворчания.

Двор затих, когда единорог остановился. Алларион спрыгнул с его спины с величественным взмахом плаща на отполированные ступени из белого известняка.

Взгляд Молли прилип к нему, а нервы превратились в жужжащий рой в ее груди. Когда он протянул к ней руки, ее пальцы задрожали, укладываясь на его плечи. Обхватив ее за талию, он снял ее со спины Белларанда и поставил рядом с собой.

Она встала на подкашивающиеся ноги и уперлась взглядом в его грудь, боясь, что если посмотрит куда-то еще — например, позади себя, на всех знатных людей, уставившихся на них, — то упадет в обморок. Или того хуже, ее стошнит.

Алларион быстро снял их сумки, перекинул ремни через плечо и предложил ей свою свободную руку. Молли ухватилась за нее, вцепившись другой рукой в его предплечье. Его взгляд стал обеспокоенным, когда он склонился к ней, но она могла лишь молча покачать головой.

Не здесь.

Ей просто нужно было попасть внутрь.

Алларион изучал ее еще мгновение, затем наклонился и коснулся ее лба нежным поцелуем. Толпа позади них зашумела, когда они развернулись, чтобы подняться по ступеням.

Наслаждайся политическими играми, прозвучало прощальное напутствие Белларанда, но Молли не посмела оглянуться.

Поднявшись на две ступени, ей пришлось отпустить одну руку, чтобы подобрать его объемный плащ, дабы не споткнуться и не сломать нос о замковые ступени. Она следила за каждым своим шагом, гулко отдававшимся в голове подобно раскату грома. Напряжение сдавило левый висок, и ей пришлось напоминать себе о необходимости дышать.

Она была так сосредоточена на шагах, что почти вздрогнула, когда они оказались наверху. Молли подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как они пересекают арочный порог замка.

Внутри находился богато украшенный гобеленами атриум с величественной лестницей, ведущей на второй уровень. Зрелище напомнило ей лестницу в Скарборо, и она с благодарностью ухватилась за это отвлекающее воспоминание.

Они не успели сделать и трех шагов внутрь, как к ним подошли двое слуг, чтобы принять их багаж и верхнюю одежду. Молли машинально сняла плащ, но тут же пожалела об этом. Шея замерзла без воротника, и, что гораздо хуже, она осознала, что ее новое платье едва ли лучше униформы слуг.

Женщина, забравшая их плащи, отдала вежливый книксен и поспешила прочь, но мужчина с их сумками не смог сдержать долгого взгляда на Молли в ее белом муслиновом платье.

Алларион взял ее руку и вновь уложил себе на локоть, но это лишь привлекло ее внимание к роскошной ткани его туники с серебряными нитями, серебряными пуговицами и расшитыми манжетами. Румянец смущения залил ее щеки — рядом со своим павлином она выглядела не павой, а скромной малиновкой.

Это чувство лишь усилилось, когда они поднялись по второй лестнице и вошли в большой зал.

Это было прекрасное помещение с темными деревянными балками, напоминавшими остов корабельного корпуса. С них свисали знамена всех цветов, с геральдикой многочисленных семей Дарроуленда, а также шесть круглых латунных люстр, унизанных мерцающими свечами. Узкие арочные окна, проделанные в толстой каменной стене, впускали внутрь послеполуденный свет.

Тот свет играл на золоте и драгоценностях, украшавших сотню собравшихся в зале людей. Атлас, шелк и бархат отливали в теплом сиянии, и многие женщины буквально сверкали, когда их драгоценности ловили эти лучи и отражали обратно к каменным стенам.

Алларион уверенно вошел в зал, практически волоча Молли за собой. Она вновь забыла дышать, когда ближайшие ко входу гости обернулись, отметив их прибытие.

Многие склоняли головы перед Алларионом, бормоча приветствия, но затем их любопытные взоры обращались на Молли. Казалось, никто не знал, как реагировать на женщину, стоявшую рядом с фэйри, и она отчаянно желала растаять у его бока и исчезнуть.

Она поклялась бы, что гул толпы затихал по мере того, как все больше голов поворачивалось, чтобы узреть странных новоприбывших. Куда бы Молли ни посмотрела, она встречала пару глаз, уставленных на нее: одни затемнены хмурым взглядом, другие подчеркнуты высокомерно вздернутыми бровями.

Кто это? говорили эти взгляды. Кто привел ее в наше общество?

Алларион пересек зал, отвечая на приветствия, но не останавливаясь для беседы. Молли была благодарна, не в силах вынести столько глаз, и когда ее фэйри подошел к дальней стене и решил занять позицию, прислонившись к ней спиной, она почувствовала слабое облегчение.

И все же, стоя там и цепляясь за него, они становились легкой мишенью для всех этих взглядов. Ее желудок сжался, когда она увидела, как руки поднимаются, чтобы прикрыть рты, а головы склоняются друг к другу.

Молли никогда не была объектом столь пристального внимания. Конечно, она привыкла к некоторому вниманию в таверне, но стать центром всеобщего фокуса, знать, что слова, шепчущиеся за украшенными веерами и утонченными ладонями, относятся к ней и Аллариону…

Когда мимо прошел слуга с подносом бокалов, Молли взяла один просто чтобы занять руки чем-то, кроме руки Аллариона. Забирая бокал, она встретилась взглядом с служанкой. Та открыла рот, чтобы спросить что-то типа «тебя разве не ждут на кухне?», но в этот момент подошла другая пара.

Молли едва различала их представление сквозь звон в ушах, а вино в ее бокале опасно близко подходило к краю от того, как сильно дрожала ее рука. Мужчина и женщина совершили изящные поклоны, и она почувствовала, как кивнул Алларион, но Молли стояла застывшая, со пылающими щеками и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

— А кто это с вами, милорд? — спросила женщина с улыбкой во все зубы.

Алларион положил ладонь на руку Молли, вцепившуюся в его рукав.

— Это Молли Данн, моя невеста.

Еще больше вздернутых бровей.

— Невеста? — повторила аристократка, ее жемчужные серьги затрепетали, когда она обратилась к своему спутнику.

— Данн, — произнес мужчина, — мне не знакомо это имя.

Оба уставились на Молли, словно ожидая, что она назовет какое-нибудь богатое поместье или знатный род, чтобы утолить их любопытство и объяснить свое присутствие рядом с Алларионом.

Ее горло сжалось. Она не смела открыть рот, боясь издать хриплый звук.

Чета задала еще несколько вопросов — где вы встретились, как долго помолвлены, почему ваше обручение не было объявлено, — на которые Алларион отвечал максимально скупо. Если бы она могла мыслить вне собственной паники, то, возможно, сочла бы, что он раздражен их допросом, но она лишь изо всех сил сдерживала подступающие слезы унижения.

— И ваше платье… — протянула женщина.

Взгляд Молли резко метнулся к ней, и она прикусила щеку.

Не надо, не надо, не надо.

— Простите, но кто вы сами? — внезапно спросил Алларион.

Вопрос ошеломил всех присутствующих людей.

Женщина оправилась первой, пытаясь сгладить неловкость звонким смешком, который резанул нервы Молли.

— Как я уже сказала, мы Брейтуэйты из Лонгмира, — она сделала легкий книксен. — Я Фиона, а это мой брат Дугал.

— Мы знакомы?

Брат и сестра обменялись встревоженными взглядами.

— Нет, — ответил Дугал, — не знакомы.

— Именно поэтому мы и представились.

— Вы задаете много вопросов тем, с кем не знакомы, — констатировал Алларион.

Щеки Фионы залились румянцем.

— Ну… как же нам узнать друг друга без вопросов?

— Мы соседи? Наши земли граничат?

— Нет… — ответил Дугал.

— Вы желаете обсудить деловые возможности?

— Нет, мы…

— Тогда зачем мне захотелось бы узнать вас? Позволю себе заметить, что ваши обычаи — не мои, и я все еще не знаком с вашими эйреанскими обычаями, но для моего народа ваши вопросы являются бесцеремонными.

Рот Фионы открывался и закрывался, словно у рыбы на крючке.

Дугал оказался благоразумнее, склонившись в извиняющем поклоне. Он увлек сестру под локоть, и они растворились в толпе.

Молли, возможно, и рассмеялась бы их бегству, если бы ее внутренности не были скручены в тугой узел.

— Они очень странные люди, — проворчал Алларион.

Нечто среднее между смехом и облегченным выдохом вырвалось у Молли, и она опустила лоб на руку Аллариона, скрывая свой истерический смех.

Она не поднимала глаз, пока не взяла себя в руки. Выпрямившись, она вновь встретила обеспокоенный взгляд Аллариона.

— Со мной все будет хорошо, — заверила она его. — Просто это… так непривычно для меня.

Он медленно кивнул.

— Я и сам не понимаю этих обычаев. Но я никогда не потерплю бесцеремонности, особенно направленной против тебя.

Новые слезы защипали ей глаза. Молли прижала его руку к себе и прильнула щекой к его бицепсу. Каким-то образом ей стало немного легче, несмотря на ужасающе неловкую встречу с Брейтуэйтами. По крайней мере, комната перестала вращаться.

Конечно, едва она подумала об этом, как поблизости появилась знакомая золотистая голова.

Молли едва сдержала вздох, увидев, как леди Эйслинн приближается в сопровождении своего мужа-полуорка, лорда Хакона. Было сюрреалистично видеть, как они останавливаются перед ней и Алларионом, и еще более странно — наблюдать, как знатная чета кивает им в ответ на их почтительный поклон.

Алларион приветствовал леди Эйслинн и лорда Хакона с теплотой, разительно контрастировавшей с обращением с Брейтуэйтами. И когда леди Эйслинн взглянула на Молли, без слов прося представления, Алларион, казалось, выпрямился и стал выше, произнося:

— Миледи, очень рад представить вам мою невесту, Молли Данн.

— Очень приятно с вами познакомиться, Молли, — сказала леди Эйслинн, столь же прекрасная и изящная, какой Молли всегда представляла ее себе, видя лишь издалека.

— Это честь для меня, миледи. Благодарю вас за гостеприимство.

— У вас все хорошо, мисс Данн? — спросил лорд Хакон.

Она удивленно моргнула, глядя на громадного полуорка, и ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить…

— Да, — поспешила заверить она его, — я говорила искренне в тот день. Я… я счастлива с Алларионом.

Молли улыбнулась своему фэйри, осознавая правдивость этих слов.

Как бы сюрреалистично все ни было, у нее никогда не было дней счастливее, чем в Скарборо.

— Но все же спасибо, что беспокоились обо мне, — сказала Молли. — Это было очень любезно с вашей стороны — последовать за мной.

Леди Эйслинн улыбнулась с добрым юмором.

— Мне нужны были гарантии, что Алларион не похитил одну из моих подданных.

Еще один истерический смешок вырвался у нее, и Молли поспешно прикрыла рот рукой.

Беседа плавно перетекла к успехам Аллариона в Скарборо, и Молли с удовольствием позволила фэйри вести разговор. Тем не менее, леди Эйслинн и лорд Хакон задавали ей мягкие вопросы, без сомнения пытаясь выявить что-то тревожное или ложное в рассказе Аллариона. Ее согревало осознание, что наследница Дарроу заботится о благополучии простой барменши, но она вновь заверила их, что ей комфортно в Скарборо, и она хорошо там устроилась.

— Надеюсь, вы присоединитесь к нам за высоким столом за ужином, — сказала леди Эйслинн. — Мне бы очень хотелось услышать, как вы встретили друг друга.

— Разумеется, миледи, — ответил Алларион, не ведая, как екнуло сердце Молли при этой мысли, — и, надеюсь, мы узнаем, почему именно мое присутствие потребовалось самой принцессе.

Леди Эйслинн, казалось, поникла.

— Да, это. Полагаю, она везет письма от своих родителей, короля и королевы. Я назначила встречу для вас обоих в передней гостиной послезавтра.

— Надеюсь, никаких плохих новостей.

Леди Эйслин могла лишь пожать плечами.

— Как бы ни была многословна принцесса, она хранила молчание по этому поводу со мной. Говорит, что ее дело касается лишь вас двоих.

— Тогда я постараюсь вынести эту тайну еще одну ночь, — произнес Алларион.

Чета согласилась, и, подтвердив договоренности об ужине, они попрощались. Но прежде чем развернуться, чтобы уйти, взгляд леди Эйслин зацепился за рукав Молли.

— О, Молли, эта вышивка абсолютно восхитительна!

19



Когда их наконец проводили в их комнату после насыщенного событиями ужина — Молли все еще не могла поверить, что беседовала с кронпринцессой Эйреана, остававшейся в Дундуране на зиму, — ей потребовалась вся сила воли, чтобы не рухнуть на кровать в платье, туфлях и со всем остальным. Спина ныла от долгого стояния, а лицо болело от вынужденных улыбок.

Но нет, она не могла рисковать помять платье. Это была единственная хорошая вещь, что у нее была, и оно потребуется ей завтра на заседании совета. Молли ела тот вечерний ужин так медленно и аккуратно, зная, что не может позволить себе ни испачкать платье, ни вести себя неловко перед леди Эйслин и принцессой Изольдой.

И все же она не могла удержаться и опустилась на мягкую скамью у подножия кровати с балдахином. Их комната была прекрасна: стены покрыты богато окрашенными деревянными панелями, несколько небольших столиков, расставленных по комнате, уставлены канделябрами, а в камине потрескивал теплый огонь. Комната была выдержана в насыщенных коричневых, красных и зеленых тонах и роскошно обставлена — но такова была ее усталость, что даже стог сена показался бы ей благословением, и она с благодарностью утонула бы в нем.

Ее перегруженный ум зацепился за вид Аллариона, отстегивающего неприличное количество кинжалов с пояса. Где он их все прятал?

— Полагается ли иметь столько оружия в замке? — она не помнила, чтобы их обыскивали, но он оставил свой меч пристегнутым к Белларанду, и никто, кроме стражников, не носил оружия. Молли слышала, что с тех пор, как прошлой зимой возникла угроза со стороны брата леди Эйслинн и осужденного лорда Баярда, безопасность в стенах замка была весьма строгой.

Он поднял взгляд, казалось, удивленный вопросом.

— Не знаю, — затем, нахмурившись, поправился: — Мне, в сущности, все равно. Большая часть моей магии связана с поместьем, так что это — мои лучшие средства защиты тебя.

— Ты ожидаешь, что тебе потребуется защищать меня? — поинтересовалась она.

— Нет, конечно нет. Я бы не привез тебя, если бы думал иначе, — сделав шаг ближе, Алларион провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. — Твоя безопасность для меня превыше всего, милая.

Вспыхнув, она кивнула в знак понимания. Честно говоря, было приятно осознавать, что ее воин-фэйри вооружен и знает, что делать с острой стороной клинка. Она, конечно, никогда не видела его в бою, но он поведал ей множество историй о своих днях службы воином у Королевы Фэйри, и она сама видела, как он может тренироваться часами без устали. Она насмотрелась на потасовки в таверне достаточно, чтобы понять — ее фэйри будет быстр и смертоносен в схватке.

Алларион принялся расстилать кровать, пока Молли разминала шею и щелкала костяшками пальцев.

— Комната тебе нравится? — спросил он.

— Она восхитительна, — сказала она, сдерживая зевок.

— Это та, которую я предпочитаю, когда останавливаюсь здесь.

Это задело ее любопытство.

— Ты обычно занимаешь комнату, когда приезжаешь сюда? Даже если ты не спишь?

— Именно так, — ответил он. — Я обнаружил, что жителям Дундурана неприятно видеть мои ночные прогулки, поэтому я остаюсь внутри. Обычно я просто читаю.

Молли ухмыльнулась, несмотря на усталость, представив, как бы это было жутко столкнуться с ним в предрассветные часы. Особенно если бы он был в своем привычном плаще.

— Однако я могу найти другое место для ночлега, если ты предпочитаешь.

Молли нахмурилась, глядя на него, не вполне понимая, зачем он это предлагает. Потирая глаза, она попыталась прогнать часть жгучей усталости, чтобы вести внятный разговор.

Перед ее затуманенным взором Алларион опустился на колени у ее ног.

— Однако, — произнес он, бережно поднимая ее ступню за лодыжку и укладывая пятку себе на колено, — я бы гораздо с большей охотой предпочел остаться с тобой.

Ее губы приоткрылись, но ни слова не сорвалось с них, пока она наблюдала, как он нежно расшнуровывает ее ботинок и снимает его, а затем и носок. Голова Молли откинулась на кровать, и из ее губ вырвался сладостный стон, когда он начал массировать ее ступню, начиная со свода.

— Все, что хочешь, — выдохнула она, — просто не останавливайся!

Низкий смешок наполнил комнату, заставив кое-какие части Молли встрепенуться, несмотря на измотанные нервы и усталость.

Он работал методично, как она и знала, что он будет. Во всем, что делал Алларион, всегда был последователен — он подходил к каждой задаче с умом воина, нацеленным на эффективное выполнение работы.

Молли восхищалась его эффективностью.

К тому времени, когда он закончил с одной ногой и перешел к другой, ее конечность обвисла, словно бескостная, а пальцы ног сладко подрагивали.

Ему удалось снять большую часть напряжения с ее ног, когда он взял и разрушил все, спросив:

— Что ты думаешь о сегодняшнем дне?

Вздохнув, Молли выпрямилась.

— Он был… напряженным. Леди Эйслинн очаровательна, а у принцессы, очевидно, острый ум. Но я просто…

Ее взгляд упал на колени, и ей пришлось остановить себя, чтобы не начать дергать нитки на платье.

— Просто что? — его руки замерли, когда он с беспокойством посмотрел на нее, но тычок пальца ноги возобновил этот восхитительный массаж.

— Мне не понравилось, как много они на меня смотрели, — призналась она, не в силах удержать его взгляд, когда говорила это.

— Они восхищались твоей красотой, — сказал он, и сердце Молли сжалось от искренности в его голосе. Он действительно так считал.

Молли наклонилась вперед, чтобы поцеловать его в щеку.

— Это мило с твоей стороны. Но они точно делали не это. Все гадали, зачем ты привел никому не известную девушку с улицы.

Глаза Аллариона расширились от шока.

— С чего бы им думать нечто подобное?

Молли пожала плечами.

— А что им еще было думать?

— Что ты моя азай, новая леди Скарборо.

Ей и вправду нравилось, как это звучало, но все же.

— С чего бы им знать это? Вот ты, выглядишь прекрасно в своих нарядах, — она провела пальцем по изысканной вышивке на его сапфирово-синей тунике. — А рядом я, никто в простом платье.

Эти слова вызвали внезапный всхлип, но Молли сдержала его в горле. Было глупо плакать из-за отсутствия самого красивого платья — особенно когда она их едва ли носит. Алларион, казалось, не замечал или не придавал значения тому, что на ней надето в поместье, а Молли всегда предпочитала штаны юбкам.

И все же это была острая, чисто женская боль — знать, что все смотрели на нее и находили недостаточной. Все те часы, что она вложила в вышивку, не значили ни йоты для таких, как Фиона Брейтуэйт; они видели ее старомодно короткие волосы и простое платье и находили ее недостойной.

Хотя Молли и цеплялась за комплимент леди Эйслинн и за осознание своего мастерства, недоступного леди Фионе, таланты и ее скромная, простая одежда были ненадежной защитой против таких взгляда.

Алларион долго молча стоял на коленях, его фэйрийский взгляд был напряженным, пока он изучал ее. Молли прикусила язык, боясь сказать что-то еще, что заставило бы ее чувствовать себя еще меньше. Все это, возможно, было глупостью, из-за которой не стоило переживать, но это не отменяло ущерба ее гордости.

Когда Алларион заговорил, его голос был тихим и серьезным, заставив ее наклониться, чтобы расслышать его как следует.

Голос его звучал хрипло, когда он произнес:

— Боюсь, я должен вновь просить у тебя прощения, сладкое создание. Я послал тебя в битву без должного снаряжения, — его губы сжались в суровую линию. — Я подвел тебя.

Молли ахнула, торопливо прижимая ладонь к его щеке.

— Ты не сделал ничего плохого, — заверила она его, — ты не мог знать.

— Но я знал. Я понимаю важность внешнего вида и то, что дворы полны шакалов, охотящихся за любой слабостью. Одежда — это куда больше, чем тщеславие, это заявление.

Прижав ее руки к своим губам, он поцеловал костяшки.

— Я исправлю это, милая.

— Алларион, все в порядке. Я могу обойтись.

— Ты абсолютно не должна. Все, что тебе потребуется, ты получишь.

— Что, мы будем ломиться в дверь к портнихе первым делом завтра? Заседание совета начинается вскоре после завтрака.

Но по решительной остроте его скул Молли заподозрила, что да, именно это они и собираются сделать.

Облегчение заструилось в ее животе, хотя она мысленно пожелала несчастной портнихе, которую они найдут завтра, спокойной ночи.

— Мы найдем тебе все, что сделает тебя счастливей. Если мы пропустим заседание совета — что ж, меня вызвали для встречи с принцессой, а не для посещения совета.

— Это правда…

Кивнув, окончательно утвердив решение в своем сознании, Алларион поднялся и приподнял Молли вместе с собой.

— А теперь позволишь ли ты мне загладить свою вину?

— Тебе не за что…

Согнутым пальцем Алларион приподнял ее подбородок.

— Сладкое создание, я хочу доставить тебе удовольствие, показать, насколько ты прекрасна в моих глазах. Ты позволишь мне?

Волна жара накатила на Молли так стремительно, что у нее закружилась голова. Возбуждение притупило ее усталость, пока она расстегивала пуговицы на его тунике.

Глядя на него из-под опущенных ресниц, она спросила:

— Что ты задумал?

Его голодный взгляд скользнул по ней, а руки обвили ее бедра.

— Я собираюсь раздеть тебя и, наконец, насмотреться на тебя досыта. Затем я уложу тебя на ту кровать и буду ублажать до тех пор, пока ты не станешь умолять меня остановиться.

Ее дыхание застряло в легких.

— И это все?

— Пока что да. Когда я впервые войду в тебя членом, это будет в нашем доме, на твоей кровати. А до тех пор придется обходиться моим ртом.

— Полагаю, это зависит от того, насколько искусно ты пользуешься своим ртом, — поддразнила она.

Одна его изящная бровь взметнулась в ответ на вызов, а на губах расцвела дерзкая ухмылка, подобной которой она никогда прежде не видела на его лице, заставив ее всю затрепетать.

Она с жадностью впитывала вид этой ухмылки, пока он принялся раздевать ее. Первыми поддались шнуровки платья, и он помог ей выйти из лужи ткани. Он уложил его с бесконечной осторожностью на кресло у камина, позаботившись, чтобы оно не помялось за ночь.

Его ноздри дрогнули при виде ее тонких чулок и добротного корсета — изящного творения из мягкого хлопка и шелка, облегающего грудь и талию, который стоил ей месяцев чаевых. Молли знала, что он стоил своей цены за комфорт, а также за взгляд любого мужчины, видевшего ее в нем. Алларион не разочаровал.

Те аметистовые глаза вспыхнули, скользя по ее изгибам, и вскоре за ними последовали его руки. Нежными кончиками пальцев он провел вниз по ее рукам, а затем снова вверх, оставляя мурашки на своем пути.

Она чувствовала тепло его дыхания на верхней части груди, пока он склонялся над ней, и была польщена тем, как его дыхание стало глубже.

Молли была знакома с тем, как восхищаются ее телом и желают его. Даже с ее мягкой талией и веснушками мужчины всегда любили пышную грудь. Однако то, как Алларион смотрел на нее — словно она была лучше и ценнее бархата, драгоценностей и магии — вызывало новое волнение.

Несмотря на пережитый день, под его взглядом Молли и вправду чувствовала себя прекрасной.

Проклятые слезы вновь защипали ей глаза, но на этот раз это были слезы счастья.

Судьбы, она хотела, чтобы он никогда не переставал смотреть на нее так.

Как и все, что он делал, Алларион расшнуровал ее корсет и чулки с методичной точностью, его внимание ни на миг не ослабевало. Дыхание самой Молли стало глубже, когда она почувствовала, как одежда ослабляет свои объятия, и к тому моменту, когда он снял корсет, ее соски затвердели, жаждая его внимания.

Губы Аллариона приоткрылись с нуждающимся стоном, и Молли выпрямилась чуть выше, выгибая спину.

Он не сразу схватил ее за грудь, что и впечатляло, и разочаровывало ее, но вместо этого вновь опустился на колени, чтобы развязать чулки. Запутанные завязки не были помехой для его ловких пальцев, и он не отрывал от нее взгляда, пока стаскивал их по ногам. Она оперлась рукой на его плечо для равновесия, чтобы высвободиться из них, и затем, наконец, впервые предстала полностью обнаженной перед своим фэйри.

Дрожащий вздох опалил ее живот, когда он сделал то, что обещал, и насмотрелся досыта.

Он едва касался ее кожи, а она уже горела. Когда он протянул руку, чтобы прикоснуться к одной из более глубоких оспинок на верхней части ее бедра, Молли чуть не подпрыгнула.

Его глаза смягчились нежностью. Она рассказывала ему о своем детстве в деревне с родителями и о том, как чума забрала все это. Молли провела много лет в стыде за оставшиеся шрамы и часто возмущалась напоминаниям о них. Было много дней, когда она ненавидела их вид.

— Их у меня много, — предупредила она его. Ей хотя бы повезло избежать шрамов на лице и шее, но на нижней части тела все еще было много пятен и отметин.

Его пальцы были так нежны, его взгляд так полон нежности, когда он произнес:

— У каждого леопарда есть свои пятна. Это — твои.

Он поцеловал оспинку, затем другую на ее бедре, и еще одну на другом бедре.

Молли запустила пальцы в его серебристые волосы, наслаждаясь шелковистыми прядями под ладонью почти так же сильно, как его легким принятием. Вновь он захватывал ее дух безграничностью своей преданности. Конечно, он мог бы заманить сладкими речами ее в постель — ему не пришлось бы для этого сильно стараться. Но когда она вцепилась пальцами в его скальп, пока он прижался поцелуем к нижнюю часть ее живота, Молли знала, глубоко внутри, где таились все ее самые глубокие раны, что он говорил искренне.

Фэйри не лгут.

Улыбаясь ей, он внезапно поднялся и приподнял ее вместе с собой, подхватив лишь для того, чтобы уложить на кровать. Молли подвинулась, чтобы лечь на пушистые подушки, кусая губу от восторга при виде его, нависшего над краем кровати.

Когда же он собрался опустить колено на кровать, она остановила его, уперев ступню в его грудь. Он посмотрел на нее, пока она пальцем нажимала на пуговицу его туники.

— Снимай, — сказала она. — Это будет справедливо.

Он вновь удивленно приподнял бровь, обхватив ее ступню рукой. Ее лодыжка удостоился легкого поцелуя, прежде чем он отступил, чтобы раздеться. Молли с жадностью наблюдала, как он сбрасывал слой за слоем, открывая чуть больше своей истинной формы под ними. Ее пульс участился, когда была сброшена нижняя рубаха, обнажив бледно-фиолетово-серую кожу, натянутую над плотно сбитыми мышцами.

Он был воплощением сжатой силы, без единой крупицы жира на нем. Он казался почти слишком худым, с выступающими ребрами над рельефным животом. Ни единого волоска не украшало его изящно вылепленную грудь, лишь плоские, темно-лиловые соски. Его плечи были округлены мышцами, а руки — длинные и жилистые. Он выглядел настоящим воином фэйри, обнаженным до самой что ни на есть сути.

Затем последовали сапоги и носки, но когда он вновь попытался присоединиться к ней на кровати, все еще не снимая брюк, Молли остановила его ногой.

— И их тоже, — он говорил, что намерен сосредоточиться на ней, но Молли хотела всего его.

— Не сегодня, сладкое создание. Мне нужно напоминание.

Молли надулась, собираясь возразить, но он был быстрее. Взобравшись на кровать, он внезапно оказался над ней, его волосы цвета звездного света рассыпались вокруг них. Молли откинулась на подушки, ее руки поднялись, чтобы скользнуть по его бокам и ощутить всю эту твердую силу.

Она легко отвлеклась, когда его губы накрыли ее в обжигающем поцелуе.

Молли уже не понимала, кто одерживал верх, пока его губы занимались любовью с ее устами: уверенный язык кружился вокруг ее языка, дразнящие губы уговаривали ее преследовать и заявлять свои права. Она не была уверена, что это имело значение, не по-настоящему, не тогда, когда он выцеловал прочь все ее мысли и заботы.

Эти поцелуи спустились к ее подбородку, затем к шее и горлу. Он задержался там, его тело дрожало под ее руками. Ее пульс участился под его парящими губами.

Со вздохом Алларион опустился ниже. Трепетные поцелуи градом посыпались на верхушки ее грудей, кончик его носа дразнил ее чувствительную кожу.

— Все именно так, как в моем сне, — благоговейно произнес он, взяв одну из них в свою большую ладонь.

Молли захихикала, когда он застонал в экстазе, его пальцы погрузились в мягкую упругость ее плоти.

— Что именно тебе снилось? — она выдохнула, бедра уже начали требовательно покачиваться.

Его фиолетовые глаза метнулись к ней, яркие и танцующие, словно северное сияние. Он не произнес ни слова, но не отпускал ее взгляд, пока не склонился, чтобы завладеть ее грудью. Молли ахнула и выгнулась, когда обжигающее пламя его языка опалило ее. Он зажал сосок между зубами и языком, пропуская его по острию клыка, и всплеск сладостной боли отозвался глухой пульсацией в ее лоне.

Молли извивалась на постели, охваченная лишь одним ощущением, пока его умелая рука щипала и мяла ее грудь, а губы играли с другой, словно с инструментом. Она впилась ногтями в его бока, не зная, хочет ли оттолкнуть его или притянуть ближе.

Он высвободил ее плененную грудь с влажным звуком, прежде чем переключить внимание на другую. Молли едва успевала отслеживать все чувства и ощущения, но это не было игрой воображения, когда что-то, кроме его руки, принялось ласкать ее чувствительную грудь.

Его магия.

Пока его рука скользила вниз по ее животу, его магия скапливалась на ее коже, пузырясь, словно шампанское. Она дразнила нижнюю сторону и обводила сосок, оставляя за собой шлейф искрящихся ощущений. Это было почти невыносимо, особенно когда…

Эти длинные пальцы проложили путь вниз по ее животу, миновали лоно, чтобы погрузиться в ее влажный жар. Молли раздвинула дрожащие бедра, жаждущая его прикосновения там.

Еще один стон отозвался жужжанием на ее коже.

— Ты пылаешь для меня, — прорычал он, и в его голосе звучала жестокая услада.

— Не останавливайся, — потребовала она, вращая бедрами под исследующими прикосновениями его пальцев.

— Никогда, — его рот вновь приник к ее груди, и зубы впились ровно настолько, чтобы растерзать ее рассудок. Меж его ртом и его магией Молли едва могла дышать, но затем те пальцы нашли ее клитор, и все остальное перестало существовать.

Молли рассыпалась под его ласками, всем свои существом возносясь к пику и за его грань. Она сорвалась с той кручи в наслаждение столь всепоглощающее, что забыла, кто и где она есть. Она была лишь струной, натянутой до предела, мастерски перебираемой для извлечения совершенного звука.

Она вскрикивала, стонала и издавала иные звуки, никогда прежде не срывавшиеся с ее губ, бедра вздрагивали, устремляясь навстречу каждому касанию и движению его пальцев. Когда же она откинулась на кровать, с влажным от пота лбом и тяжело вздымающейся грудью, он не отступил.

Он зарылся лицом между ее грудей, его магия прижала их к его щекам.

— Еще раз, — сказал он, хотя Молли недостаточно соображала, чтобы понять.

Но она вздрогнула, когда эти пальцы погрузились глубже в ее источающее жар лоно, отыскали ее страждущую плоть и раздвинули ее шире. Ее дыхание захватило в легких — что он…

Еще один усик магии взвился над нижней частью ее живота, спускаясь по раскрытым складкам и меж его пальцев. Молли подавилась вздохом, когда магия закружилась вокруг ее входа, прежде чем войти внутрь.

Алларион содрогнулся над ней. Его рука скользнула под нее и обвила, чтобы завладеть грудью, освобождая его рот для поцелуев, поднимающихся по ее груди к шее, где он устроился клыками у ее горла.

Молли не могла сосредоточиться ни на чем одном, ее чувства были перегружены. Она вцепилась в его шелковые волосы и впилась ногтями в его кожу головы. Другой рукой она подцепила себя под колено, раскрываясь еще шире для магии. Ее рот распахнулся от изумления при чувстве наполненности — ее глаза не видели ничего, кроме воздуха вокруг них, колышущегося, как над раскаленным мостовой, и все же она ощущала тот призрачный член, входящий и выходящий, растягивающий ее.

Она ущипнула его за кончик уха и прошипела в висок:

— Сильнее — трахни меня сильнее.

Рычание вырвалось у Аллариона, и внезапно два его пальца соединились с магией. Он толкнулся внутрь, не давая ей пощады. Его пальцы и магия поддерживали противоположные ритмы, постоянно отступая и толкаясь, толкаясь и отступая. Ее бедра неистово раскачивались, давление сжимало живот, пока…

Вскрикнув, Молли снова распалась на части.

Когда она пришла в сознание, к ней сначала вернулись звуки. Ее собственное дыхание с трудом вырывалось из ее отчаявшихся легких. Странное, но манящее рычание Аллариона, пронзительное, как его клыки, грозящие вцепиться ей в горло.

Молли, моргая, уставилась на потолок под балдахином.

Милостивые боги, я могу заниматься этим всю жизнь.

Ее внимание сузилось, когда она почувствовала, как острие клыка укололо ее кожу. Сердце Молли, пытаясь наверстать упущенное, дрогнуло — он собирается меня укусить?

Она замерла, ожидая, что он сделает, и удивляясь, почему эта идея не вызывает у нее еще большего отвращения. Молли нравилось немного пощипываний или шлепков, но она не любила настоящую боль, в сексе или вне. Она напряглась в ожидании, Алларион был неподвижным, согнувшись над ней.

— Алларион? — она тихо позвала его по имени.

Одна за другой его мышцы расслаблялись. Это заняло несколько мгновений, но когда он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, это был ее фэйри, а не зверь, угрожающий укусить. Ей показалось, что она заметила проблеск стыда в его глазах, но он быстро уложил ее в постели и накрыл их одеялом.

— Богини благословили меня тобой, — пробормотал он, нежно целуя ее в висок.

Повернувшись на бок лицом к нему, Молли спросила:

— А как насчет тебя? — проведя рукой по его боку и бедру, ей не потребовалось никаких усилий, чтобы найти выпуклость, напрягшуюся в передней части бедер. Сказать, что ей было любопытно узнать о нем и о том, что он скрывал, было бы преуменьшением.

И хотя она, конечно, все еще чувствовала усталость после дня и двух своих восхитительных оргазмов, Молли тоже не сдавалась.

Алларион застонал и обхватил рукой ее запястье.

— В этом нет необходимости, — настаивал он. — Это было для тебя. Я доволен.

— К черту все это, — усмехнулась она, отбрасывая покрывало в сторону, чтобы открыть его мягкому свету свечей. — Я хочу увидеть твой фэйрийский член.

Удивленный смешок сорвался с его губ, когда он наблюдал, как она садится. Она видела, что он снова собирается спорить, поэтому Молли использовала один из своих лучших методов, чтобы добиться своего. Перекинув ногу, чтобы оседлать его ноги, она улыбнулась про себя, увидев, как его взгляд приковался к ее колышущейся груди.

Она выгнула спину и слегка свела их вместе предплечьями, быстро распутывая завязки его брюк. Вопреки себе, его руки скользнули по ее ногам, к бокам и выше, обхватив талию.

Когда узлы ослабли, Молли с жадностью принялась искать свой приз. Его горячая плоть чуть не ошпарила ее, когда она вытащила его член из-за пояса белья.

Она одобрительно заворковала при виде него. Длинный, но не слишком, толстый, но не сильно, у него был самый совершенный член, который она когда-либо видела. Даже если он был темно-фиолетового цвета. И что самое интересное, возле головки поблескивал серебряный шарик.

Проведя пальцем по пирсингу, она усмехнулась, увидев, как он подпрыгнул и дернулся от ее прикосновения.

— Это будет потрясающе ощущаться внутри, — задумчиво произнесла она. — Ты сделал это специально для меня?

— Тогда я этого не знал, но да, — выдохнул он. — Все всегда было для тебя.

Она замурлыкала от удовольствия.

— Мне нравится. Думаю, это мне тоже понравится.

Сочный томный смешок вырвался из его горла, и Алларион поднял руку, чтобы взять ее за подбородок большим и указательным пальцами. Этот большой палец надавил на мягкую плоть ее нижней губы, его глаза восторженно наблюдали, как он погружается в ее рот.

— Что только не вылетает из этого маленького порочного ротика…

Молли улыбнулась, прихватывая зубами его большой палец.

— И это все, что ты хочешь сделать с моим ртом?

Его ноздри раздулись.

Не сводя с него пристального взгляда, Молли опустилась к нему на колени. Ей понравился его сдавленный стон, когда она поймала языком головку его члена. Перекатывая пирсинг на языке, она обхватила свои груди обеими руками, чтобы зажать ствол между ними.

— Молли… — прохрипел он. Она улыбнулась ему — он никогда раньше не хрипел.

Она решила посмотреть, какие еще звуки она могла бы заставить его издавать. Головка его члена растягивала ее губы, и требовалось усилие, чтобы принять его еще больше в рот, независимо от того, как она смачивала его языком.

Поэтому она делала все, что могла, наслаждаясь его реакцией, дразня, целуя и покусывая головку и пирсинг. Он чуть не подпрыгнул на кровати, когда она обхватила губами серебряную серьгу и пососала.

Ее груди заныли, а соски затвердели, когда она стала массировать их вокруг него. Мало-помалу его бедра начали выгибаться, проталкивая член через ложбинку между ее грудями. Смазка стекала по головке и стволу, облегчая ему путь.

— Вот так, — пробормотала она, уткнувшись в его головку, — отдай все мне.

Алларион обнажил клыки в гримасе мучительного удовольствия, и Молли вздрогнула, представив как острые, словно бритва, зубы, впиваются в ее горло. Но это была не дрожь страха, которую она почувствовала, о нет — дрожь возбуждения пронзила ее живот, и влагалище сжалось.

Судьба, неужели она хотела, чтобы он ее укусил?

Она забыла об этом, когда его магия подразнила ее бедра. Молли ахнула, когда он нашел ее мокрый вход сзади и начал ласкать, покрывая всю ее розовую, набухшую плоть. Он терся о ее клитор, когда этот призрачный член проник внутрь.

Молли обхватила ртом его фиолетовый член и застонала.

Алларион откинул голову назад, его мощная грудь вздымалась. Семя заполнило ее рот, соль и мускус полились с ее губ. Не в силах больше терпеть, она со вздохом отпустила его, и струя вылилась на ее подбородок и сиськи.

Еще один оргазм, поменьше, прокатился по ней, призрачный член не сдавался, и Молли ущипнула сосок и его пирсинг, чтобы продлить все.

Она оседлала его содрогающееся тело во время их оргазма, и когда он успокоился, Молли скользнула на бок рядом с ним, обмякшая.

Они оба были липкими и, вероятно, испортили его прекрасные брюки, но ей действительно было все равно. Если это было тем, что ожидало ее в долгой жизни с ним…

Счастливый день.

Его руки обхватили ее, и она позволила ему притянуть ее к себе, чтобы укрыть, как одеялом. Прижав ее голову к своей груди, он поцеловал ее в макушку.

— Моя умная, прекрасная пара, — счастливо вздохнул он, и это было последнее, что она услышала, прежде чем погрузиться в глубокий, мирный сон.

20



Алларион пытался уделять внимание леди Эйслинн и заседанию совета, хотя и не слишком усердствовал. Как он мог, когда его Молли выглядела так очаровательно в новом платье рядом с ним? Мягкий красный бархат облегал ее пышную грудь и тонкую талию, ниспадая на округлые бедра — короче говоря, подчеркивая каждый восхитительный изгиб и контур.

Между тем как он пожирал ее взглядом и сверлил глазами всех, кто пытался сделать то же самое, у него оставалось мало внимания для совещания.

Молли ворчала и дулась из-за того, что ее подняли с постели на рассвете, но Алларион настоял. В ранние часы он разыскал сенешаля леди Эйслинн, полезную и компетентную женщину по имени Фиа, которая знала в городе портниху, способную удовлетворить их потребности. С указаниями Фии Алларион забрал свою сонную, удовлетворенную азай и умчал с ней в город.

По правде говоря, она выглядела так драгоценно, свернувшись калачиком в постели, прижимая подушку к своей обнаженной груди вместо него. Алларион знал мало вещей, приносящих большее удовольствие, чем держать свою суженую, пока она спит. Ни разу его мысли не блуждали и не скучали; он наблюдал за ее нежным дыханием, запоминая каждую ресничку и веснушку. Он размышлял о ее снах и фантазировал обо всем, что намеревался сделать с ней и ее пышной, податливой плотью.

Богини, он чуть не заплакал, думая о совершенстве ее груди. Многие, многие из его фантазий включали эти щедрые округлости. Его член дернулся при малейшем воспоминании о прошлой ночи, о том, как она обхватила его грудьми и приняла его на свой язык.

Высидеть раннюю примерку у портнихи было особой пыткой.

С глазами, все еще немного затуманенными после поспешного подъема с постели, Молли, возможно, была немного более покорной, чем обычно, пока портниха суетилась вокруг подиума, натягивая на Молли готовые или почти готовые платья и закалывая их булавками.

Им повезло: их ждала отмена заказа, словно созданная специально для Молли. Правда, портнихе пришлось заставить двух своих швей яростно работать, чтобы расширить чашки для бюста его пары, пока она снимала мерки для еще трех платьев, но в течение часа Молли удалилась в заднюю комнату, сняла рубашку и брюки и появилась в красном платье.

Множество эмоций боролось в Алларионе при виде ее в этом платье, но главенствующей среди них была гордость. Платье было простым, но элегантным, с чистыми линиями, подчеркивающими собственную красоту и фигуру Молли. Несколько деталей добавили к глубокому вырезу и манжетам, но в остальном акцент оставался на носившей его, как и должно было быть.

Ее улыбка, почти застенчивая, но такая, такая счастливая, стоила для Аллариона своего веса в золоте. Он позаботился щедро оплатить труд портнихи и швей, договорившись, чтобы остальные платья были завершены как можно скорее и доставлены в замок.

Когда они покинули мастерскую, Алларион поклялся, что Молли шла чуть выше. Прелестный румянец окрасил ее щеки, когда люди останавливались, чтобы взглянуть на нее, но это был румянец удовольствия, а не смущения. Она держалась с достоинством, поднимаясь по замковым ступеням, во всем леди, как и любая другая знатная женщина здесь, во всем королева, которой, как он знал, она была.

Его гордость от обладания такой парой росла, хотя он не совсем учел ревность. Раньше он никогда не был таким, но теперь, после того как наконец вкусил свою прекрасную азай, его клыки готовы были вонзиться в любого глупца, посмевшего смотреть на нее слишком долго. Подобно агрессивным жеребцам-единорогам, охраняющим своих кобыл в летний зной, Алларион сверлил взглядом всех прочих мужчин в зале совета, бросая им вызов посмотреть на Молли с чем-то большим, чем почтительное восхищение.

И даже тогда его ревность рычала и щелкала зубами.

Честно говоря, это было смущающе. Так что между этим и брошенными украдкой взглядами в лиф Молли, Алларион почти ничего не слышал из заседания. Учитывая, что сам совет мало реагировал на объявления леди Эйслинн, он с уверенностью предположил, что ничего значительного, помимо обычных прогнозов урожая, новостей из столицы и обновлений по текущим проектам, сказано не было.

Это было свидетельством компетентного лидерства леди Эйслинн, что эти встречи стали рутинными. Его первые несколько заседаний были отмечены распрями и интригами — именно тем, чего хотел избежать, приехав в Дарроуленд. Но с тех пор, как ее алчный брат мертв, а ее место наследницы в безопасности, леди Эйслинн приняла свою роль изящно и умело.

Заседание было окончено ближе к обеду, и когда леди Эйслинн объявила дела завершенными, землевладельцы поспешили направиться в обеденный зал. Алларион полагал, что вечером также будет банкет, и ожидал вновь сидеть с наследницей и принцессой на возвышении.

А тем временем пришло время исправить ошибку.

Накрыв своей рукой руку пары, лежащую у него на локте, Алларион наклонился, чтобы прошептать:

— Могу я отвести тебя в одно место?

Эти пухлые губы изогнулись в ухмылке.

— Назад в постель? — прошептала она в ответ.

Алларион вспыхнул от желания, клыки заныли. Богини и вправду благословили его.

— Как только мы вернемся, и ужин будет окончен, ты принадлежишь мне.



Молли никак не могла определить, что перевешивало — разочарование или же удивление от того, что они отправились не ко сну, а обратно в город. Она припомнила, как Алларион говорил, что желает приобрести кое-какие вещи для дома, пока они в Дундуране, но вскоре после того, как они покинули крепостную стену, она узнала их маршрут: ее родной квартал проплывал мимо, пока они покачивались в седле на спине Белларанда.

Подъехать к двери таверны ее дяди было подобно сновидению. Она не знала, что ожидала увидеть от оштукатуренных стен и массивной дубовой двери, но уж никак не то, что заведение выглядит… точно так же. Или, пожалуй, даже чуть похуже. На белесой штукатурке проступило больше трещин, а от выведенного изящной вязью названия над дверью отслоилось еще больше краски.

В переднем окне горела свеча — верный знак, что таверна открыта, но улица была довольно безлюдной, даже для раннего вечера.

Перекинув ногу через круп Белларанда, Алларион легко соскользнул на землю. Молли сползла со спины единорога прямо в подхватившие ее руки фэйри, но она почти не ощутила ни спуска, ни его бережных прикосновений.

Закусив губу, трудно было не думать о том, как в последний раз она была здесь, втиснутая на спину Белларанда, думавшая, что ее продали, а соседи наблюдали за происходящим. Стоя сейчас здесь, рядом со своими фэйри в их нарядах, она почувствовала боль глубоко внутри себя.

То, что они стояли посреди улицы, действительно привлекало несколько любопытных взглядов, и не один прохожий спотыкался, замирая на месте, узнав ее.

Молли покраснела, опустив глаза на свое прекрасное новое платье. Она все еще не могла поверить, что Алларион сумел устроить все это за одно утро, но начинала подозревать, что едва ли найдется что-то, чего ее фэйри не может. Хотя оттенок красного был иным, и ему недоставало рюшей из черного кружева, сходство с платьем, что он купил в Маллоне для своей таинственной подруги, не ускользнуло от нее. Облачиться во что-то столь разительно отличное от ее привычного одеяния повергло Молли в смятение — особенно когда она увидела свое отражение в зеркале, и оно ей понравилось.

Когда они вошли в зал совета, чтобы встать рядом с другими нетитулованными землевладельцами, немало пар глаз отметили ее преображение. Ее бархатные доспехи придали Молли достаточно храбрости, чтобы встретиться взглядом с Фионой Брейтуэйт и кивнуть ей в знак приветствия, но не стала утруждаться чем-то большим. В этом платье она могла хотя бы представить себе, если не полностью поверить, что стоит там на равных.

Что ее место здесь.

Стоя на улице перед таверной своего дяди в своем новом платье, Молли испытывала отчетливое неприятное ощущение чужеродности. Это было не то, что она испытывала в таверне; несмотря на коварные комментарии Брома о том, что она должна быть благодарна ему за то, что он приютил ее, несмотря на то, каким захудалым часто было это место, Молли все еще чувствовала привязанность к нему. Как будто это было каким-то образом ее место.

Она, несомненно, достаточно трудилась, чтобы оно таким стало.

Глядя на него сейчас… ее кольнула грусть. Из-за состояния, в котором оно пребывало. Из-за того, что она вообще ушла, и из-за того, что теперь вернулась.

Алларион, казалось, понял, что она собирается сказать, еще до того, как она пробормотала:

— Лучше я зайду одна.

Его губы сложились в недовольную, опущенную вниз линию, но спустя мгновение он кивнул:

— Ты уверена?

— Да. Займись своими покупками, — она попыталась улыбнуться сквозь охватившее ее беспокойство. — У тебя есть мое разрешение купить любой ковер, какой сочтешь подходящим для атриума и зимнего сада.

Одна из его бровей едва заметно дрогнула вверх, и он почтительно принял ее попытку разрядить напряжение шуткой, ответив тем же.

— Вот это уступка! Я не стану злоупотреблять этим доверием.

— Только ничего слишком желтого. Или слишком розового.

Его губ коснулась легкая, почти печальная улыбка.

— Разумеется, любовь моя.

— Не забудь поторговаться, — сказала она, расправляя и без того безупречные складки его плаща. Осознание, что он вот-вот оставит ее одну, как она и просила, вызвало в ней отчаянное желание удержать его здесь, заставившее душу сжаться. — Они будут ждать, что ты станешь торговаться. Если не станешь, они обидятся.

— Полагаю, в конечном счете они будут счастливее, получив полную цену.

Молли уже открыла рот, чтобы возразить, но тут Белларанд нетерпеливо тряхнул головой.

Пора двигаться, двуногие. Если я простою здесь еще немного, ко мне начнут слетаться голуби.

Она невольно рассмеялась, запрокинув голову, чтобы принять прощальный поцелуй Аллариона.

— Я вернусь до наступления ночи.

— Хорошо, — выдохнула она и прикусила щеку изнутри, чтобы не сказать ничего лишнего и не удержать его. Для верности она спрятала руки в складках своего платья, чтобы и они не вцепились в него.

Он вновь занял свое место на спине Белларанда, и, после последнего прощального взмаха руки, они вдвоем двинулись в сторону сердца города — к несомненной радости всех тамошних лавочников.

Стук копыт Белларанда по брусчатке почти полностью стих, прежде чем Молли заставила себя повернуться и встретиться лицом к лицу с таверной.

Глубоко вдохнув, она заставила себя сделать первый шаг, а затем другой. Передняя дверь без труда подалась, распахнувшись от легкого толчка, и петли издали тот самый знакомый скрип. Ей в лицо ударил дрожжевой запах пива, за которым потянулись острый дух несвежего, пролитого эля и пряное благоухание капающего свечного воска.

Ее нос задрожал от спертой запыленности воздуха; солнечный свет, падающий из окон, был полон частиц, лениво висящих в пространстве.

Молли замерла прямо у входа, позволяя глазам привыкнуть к тусклому мраку внутреннего убранства таверны.

В пространстве прозвучал вздох, полный изумления.

— Это Молли!

Она узнала эти восторженные визги и быстро раскинула руки, готовясь обнять. Одно маленькое тельце, затем второе, врезались в ее ожидающие объятия, и Молли смеялась и плакала одновременно, прижимая к себе кузин и покачиваясь вместе с ними. Поцелуи сыпались на ее щеки, а маленькие ручонки цеплялись за ее шею и плечи.

— Ты здесь! — воскликнули Рори и Уна.

Они потянули ее за руки дальше, вглубь таверны.

Бром стоял за стойкой недвижимо, как вкопанный, и его разросшаяся борода дернулась от удивления при виде ее. Нора находилась по другую сторону, накладывая какую-то похлебку в миску для одного из немногочисленных завсегдатаев, коротавших здесь свой день. Сзади послышались торопливые шаги, и появилась Мерри, улыбка озарила ее обычно мечтательное лицо.

— Молли!

Мерри двинулась к ней, но тут голос Норы резко пронзил пространство таверны:

— Мерри, возьми сначала это. У нас есть клиенты.

Склонив голову, Мерри подошла к Норе, забрала миску и направилась в дальний угол таверны. Молли с нахмурившимся лицом наблюдала, как Мерри, которой едва исполнилось четырнадцать, поставила миску перед тремя грубоватого вида мужчинами. Она убралась оттуда так быстро, как только могла, и поспешила обратно к Молли и девочкам.

Именно тогда Молли заметила, что на Мерри — да и на всех девочках, по правде говоря — были надеты фартуки, причем некоторые из них были ее собственными, старыми.

Мерри обвила ее своими худенькими ручонками, и пока та крепко обнимала ее, в груди Молли вспыхнул гнев.

Что здесь происходит?

Уна потянула ее за бархатную юбку.

— Красивая, — с восхищением прошептала она.

— Слишком красивая, — заметила Нора, приблизившись, но не обнимая Молли. — Где ты ее взяла?

Молли не ответила, вместо этого окинув взглядом всех девочек в фартуках. У Норы и Уны волосы были убраны под полотняные чепцы, и все их рукава и юбки были в пятнах. На локте курточки Рори красовалась небрежная заплатка, а Молли знала, что Уна носит носки, доставшиеся от Мерри, потому что она сама их штопала. Хуже того, все они казались… если не изможденными, то тощими.

— Вы что, все тут работаете? — тихо прошептала она. Бездонная пропасть отчаяния разверзлась у нее под ложечкой.

Щеки Норы запылали, но она прикрыла это презрительным фырканьем и закатыванием глаз.

— Папе нужна была помощь, — пропищала Мерри тонким голоском.

— Что ж, — громогласно провозгласил Бром, наконец выйдя из-за стойки, — дай же на себя взглянуть.

Молли не приняла его приветствия — не двинулась, чтобы обнять его, не подала и руки. Она стояла на своем месте, хмуро глядя на дядю, который заставил ее поверить, будто Алларион — ее покупатель.

Бром вместо этого упер кулак в бок, другой рукой перекинув барную тряпку через плечо, и повел в воздухе своим мясистым указательным пальцем.

— Твой фэйри содержит тебя в красоте. Давай же, покружись в своем нарядном платьице.

Она ничего подобного делать не стала. Ее щеки залились таким румянцем, что, вероятно, сравнялись по цвету с ее платьем, пока она внимательно разглядывала Брома и таверну. Ее дядя тоже, казалось, утратил былую полноту щек. Его борода потеряла форму, стала неопрятной и дикой, а брови отросли слишком длинными. На тунике красовались пятна, и она могла учуять запах несвежего пота, исходящий от него, даже находясь в нескольких шагах.

Стойка позади него была той же, те же столы и стулья. Ничего не было починено или заменено. Столешницы лоснились от жира, а в щелях между половицами скопились крошки. Единственное, что изменилось — это слой пыли, скопившийся там, где Молли когда-то неизменно наводила чистоту.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — выдохнула Молли, закипая от ярости.

Бром лишь пожал плечами и развел рукой в сторону почти пустой таверны.

— Ты же знаешь, в это время дня у нас никогда не бывает людно.

— Нет! — приблизившись вплотную, она ткнула пальцем в мягкое брюхо Брома. — Где эти чертовы деньги?

Лицо Брома побагровело, но он сделал вид, что пытается рассмеяться.

— Боги, все шикарные дамы так теперь разговаривают, или это ты их учишь?

— Почему девочки одеты в лохмотья? — прошипела она.

Лицо Норы потемнело, а младшие девочки смущенно отвели взгляды.

— Только потому, что ты теперь из важных господ, — язвительно заметила Нора.

— Как же это подло с твоей стороны, Молл. Ты ведь отсюда родом, такая же, как они.

— Как ты смеешь! — взвизгнула она. — Деньги Аллариона должны были пойти на заботу о девочках! Почему они здесь работают? Они должны быть в школе.

Бром воздел руки, и от этого жеста Молли снова захотелось закричать. У него был талант делать так, будто это она ведет себя неразумно. Вид его пожатия плечами, его притворной беспомощности перед лицом ее, якобы, тирады, заставил гнев застлать ее зрение.

Если он думал, что это она устроила тираду, то он явно позабыл…

— Слушай, Молл, мы рады тебя видеть, но у нас работа есть. Если собралась остаться — не мешай.

В таверне сидело ровно четверо посетителей, все они увлеченно потягивали свой эль и похлебку, делая вид, что не ловят каждое слово.

Бром тяжело направился обратно за стойку, а Молли последовала за ним по пятам.

— Ты должен был использовать эти деньги, чтобы отремонтировать таверну! Чтобы отправить Мерри в академию!

Ее дядя бросил на нее сердитый взгляд, принимаясь чистить кружку.

— Рыцарское звание — дорогое удовольствие, ясно? Мы обеспечили Брайана — он уехал в Гленну две недели назад. Я отдал ему то немногое, что осталось. В столице ему потребуются средства.

Молли заморгала, эта правдоподобная объяснение застало ее врасплох.

— Но ты обещал…

— Деньги не бесконечны, Молл. Мы делаем все, что можем, без тебя.

Метнув еще один сердитый взгляд, Нора удалилась, чтобы протирать столы, бросив Молли у стойки. Ее пыл угас, оставив лишь рассыпающуюся скорлупу негодования.

Однако, окинув взглядом своих младших кузин, Молли не могла поверить в это легкое оправдание. Она была счастлива за Брайана — он мечтал о рыцарском звании с трех лет. Обучение и заслуженные шпоры, конечно, стоили немалых денег, именно поэтому большинство рыцарей спонсировались своими состоятельными семьями. Молодому человеку с бедной окраины Дундурана пришлось бы нелегко, особенно тому, кого считали уже староватым для того, чтобы стать оруженосцем. Но все, что Алларион отдал Брому…?

Сделав над собой усилие и напустив на лицо улыбку, Молли вернулась к девочкам и увела их вглубь, к лестнице, ведущей в жилые помещения. Усевшись на ступеньки, она притянула их к себе и поцеловала каждую в щеку.

— Хватит об этом, — сказала она. — Расскажите мне все, что произошло.

Потребовалась толика уговоров, но вскоре девочки наперебой принялись рассказывать ей о своих недавних школьных уроках, обо всех соседских сплетнях, что им довелось услышать, и о своих самых ярких впечатлениях от работы в таверне.

Молли слушала все это, и разъедающая ярость глодала ее изнутри. Она и сама была юной, когда Бром приставил ее к работе в таверне, но то было иначе. Она была другой. Слышать о застенчивой, блестящей Мерри, вынужденной убирать за пьяными мужчинами вместо учебы, о шумной Рори, которую торопят криками посетители, о маленькой Уне, моющей кружки в обжигающе горячей воде — все это разбивало ей сердце.

Девочки хорошо скрывали свое несчастье, но Молли различала признаки. Они были уставшими, подавленными. Они должны были бы учиться в школе днем и играть с подружками, живущими по соседству, по вечерам. Многие другие в округе тоже тяжело трудились, чтобы содержать семьи, но все понимали важность образования. Покойная леди Ройсин Дарроу основала школы по всему городу для всех детей Дундурана.

Тихими вечерами в Скарборо Молли порой пыталась подтянуть свои навыки чтения и письма, наверстывая то, чему должна была научиться в детстве. Но это не должно было стать и уделом ее кузин.

Она разговаривала с девочками больше часа, но так и не узнала ничего конкретного, что пролило бы свет на то, куда же в действительности подевались деньги. По мере того как послеполуденные тени удлинялись, в таверну начали заглядывать все новые посетители, и Бром позвал девочек идти помогать Норе.

Молли подавила свои возражения, и тошнотворное чувство сковало ее живот, пока она наблюдала, как они принимаются за работу.

Это неправильно. Она должна была что-то предпринять. Аллариону это, вероятно, не понравится, но она не могла просто так оставить своих кузин выживать в одиночку.

В ее сознании начал формироваться план, и когда Нора в следующий раз проходила мимо, направляясь за чем-то в подсобку, Молли попыталась схватить ее. Девочка была верткой и выскользнула из ее хватки.

— Не надо, — прошипела Нора, — как бы мои лохмотья тебя не испачкали.

Молли проигнорировала колкость, даже несмотря на то, что та попала точно в цель, и потянулась, чтобы взять Нору за руку.

— Это правда, Нора? Деньги все до конца истрачены?

Та закатила глаза.

— Папа ужасно много пил сразу после твоего отъезда. Купил себе сапоги получше, и еще… — ее щеки зарделись, а взгляд забегал по сторонам. — …еще по ночам к нему приходило много дам.

Молли лишь сдержала пронзительный вопль ярости, рвавшийся из ее горла. Бром промотал деньги на шлюх и выпивку. Это было так банально, так избито, но Молли находила эту версию куда более правдоподобной, чем ту, что все деньги ушли на Брайана.

Вырвавшись из хватки Молли, Нора язвительно бросила:

— Может, твой фэйри заплатил за тебя не так уж много, как ты думала.

Теперь Молли понимала, что это было далеко не так — Алларион и впрямь заплатил бы любую цену. Она собственными глазами видела тот мешок с монетами.

Она думала, что этого хватит.

Этого должно было хватить.

Молли ждала, когда почувствует знакомый жар гнева — Бром определенно заслуживал всей силы ее ярости за это. Однако едкая колкость Норы лишь подбросила песка в костер ее гнева. Все, что она могла из себя выжать, — это ноющая печаль, ведь на самом деле в этом была и ее собственная вина.

Она бросила девочек. Ей следовало знать лучше — Брому нельзя было доверять то, что было лучше для них. Он не мог управлять таверной в одиночку; это было мучительно очевидно по ее состоянию. Девочки были слишком малы, чтобы помогать ему, а это место было опасным для юных созданий.

Молли все еще испытывала горечь, что ее столь рано приобщили ко всему этому, но она делала это затем, чтобы Норе и остальным не пришлось через это проходить.

Эта жертва оказалась напрасной. Ее выкуп оказался напрасным.

— А знаешь, если уж так хочешь помочь семье, могла бы и присоединиться! — прокричал Бром из-за стойки в глубине зала.

Отступив назад, Нора бросила:

— Просто уходи. Ты ведь уже и так нас бросила.

— Нора… — начала Молли, но кузина уже поспешила обратно к стойке, чтобы принимать новые заказы.

Молли потребовалась всего еще одна мгновенная пауза, чтобы принять решение. Поднявшись со ступенек, она вышла в основной зал — и ее встретили радостным возгласом. Люди выкрикивали ее имя с удивлением и восторгом, некоторые из завсегдатаев подходили, чтобы похлопать ее по рукам и пожелать всего наилучшего.

Вскоре парадная дверь распахнулась.

— Эй, Молли вернулась! — кто-то крикнул на улицу, и еще больше людей — как постоянные посетители, так и любопытные соседи — пришли посмотреть.

Молли развязала слишком большой фартук с талии Уны и повязала его вокруг своей собственной. Она поймала также Рори и Мерри и сказала им:

— Ступайте наверх и почитайте. Сегодня вечером я все беру на себя.

— Но ты ведь больше здесь не работаешь, — напомнила ей Рори.

— Знаю. Но я не разучилась, — она щипнула Рори за нос, заставив девочку рассмеяться.

Она проследила, чтобы все трое получили на ужин по миске похлебки, прежде чем отправить их наверх. Нора бросала на нее нечитаемые взгляды, но Молли больше не подходила к ней. Ущерб был нанесен, и теперь ей предстояло доказать Норе, что она действительно хочет помочь.

С наступлением ночи в таверне собиралось все больше и больше народа. За каждым столом и на каждом стуле сидел посетитель, старые половицы скрипели под тяжестью тел. То, что внутрь заходило все больше народа — а значит, и монет переходило из рук в руки больше, — заметно взбодрило Брома, и к вечеру он стал более веселой версией себя самого, сменив угрюмую хмурость на широкую ухмылку, разливая напитки.

Молли грузила подносы кружками и ловко петляла между столами, разнося заказы. Ее тело помнило, что именно нужно делать; годы практики придали ее походке и равновесию уверенность.

Знакомый ритм оживленной таверны — поставить полные кружки и собрать пустые, улыбаться посетителям и кокетничать ради чаевых — было легко вновь принять. Какое-то время казалось, будто она и не отсутствовала все эти месяцы. Какое-то время она снова была прежней Молли.

— У нас теперь никогда не бывает так полно, — заметила Нора, когда они обе остановились у стойки, чтобы сдать пустые кружки. На этот раз в ее голосе было не так много злобы, но ее губы сжались, когда Молли переслала ей через стойку горсть полученных чаевых.

Она злобно сверкнула глазами на них, прежде чем схватить и засунуть в карман, словно пряча в норку.

Нора поспешно удалилась, не дав Молли сказать ни слова. А потом времени и вовсе не осталось — соседи один за другим подходили с добрыми пожеланиями. Между ответами на вопросы о ее женихе-фэйри и его странном скакуне по имени Белларанд и принятием заказов Молли почти не заметила, как пролетел вечер. Точнее, не заметила бы вовсе, если бы не ноги, что начали ныть так, как обычно к концу дня.

И тут же ей быстро напомнили о прелестях работы в таверне: один из завсегдатаев, уже изрядно перебравший, пошатнулся и окатил Молли элем. Большую часть брызг принял на себя фартук, но по красному бархату у бедра расползлось темное пятно.

Молли стиснула зубы и принялась промакивать ткань, стараясь остановить растекающееся пятно, а в зале тем временем весело захихикали — им доставило удовольствие видеть, как ее наряд осквернен. Впрочем, вскоре о ней забыли совсем, когда Бром повел всех в разудалую песню, а Молли оставалось лишь уворачиваться от все новых расплескивающихся кружек.

Она осторожно пробиралась к дальнему краю стойки, следя за каждым своим движением так внимательно, что поначалу даже не заметила, как шум вдруг стих. Лишь подняв взгляд, она поняла: в дверях таверны стоял Алларион, и все взгляды обратились к нему.

Его темный взор медленно скользнул по Молли, а затем переместился на остальных. Он вошел неспешно, плащ тяжело скользил по полу за его спиной.

Когда он приблизился, Молли наклонила поднос так, чтобы прикрыть пятно.

— Молли, что ты делаешь? — спросил он, и хотя голос его был негромок, его услышали все в таверне.

— Просто… помогаю на вечер, — выдавила она.

На его лоб легла тень недовольства, а острый взгляд скользнул по ней и остановился на стойке.

Молли положила ладонь ему на грудь.

— Дай мне только доработать эту ночь.

Когда его глаза вновь опустились на нее, Молли попыталась взглядом передать больше, чем словами, хотя боялась, что он видит лишь ее смущение — смущение оттого, что он застал ее в роли простушки-служанки.

— Как пожелаешь, — легко согласился он, но в этой легкости было что-то такое, от чего нутро Молли болезненно скрутило — словно обволокло липкое чувство вины.

Она усадила его за привычный стол, и таверна вновь ожила разговорами, но прежний разгул уже не вернулся. Под холодным взором Аллариона все — и Молли тоже — следили за каждым словом, каждым движением.

Молли знала: вскоре ей придется дать немало объяснений.

21



Алларион вошел в большой парадный зал замка Дундуран с хмурым выражением лица. Он изо всех сил старался разгладить его, пока шел из комнаты, которую делил с Молли, — не годилось встречаться с принцессой в таком кислом виде.

И все же он ничего не мог с собой поделать. Ему не следовало приходить на собрание одному.

— На самом деле она попросила только тебя, — напомнила ему Молли тем утром.

Это не разубедило Аллариона в желании, чтобы Молли была с ним там, но она настаивала, что ей нужно вернуться в таверну дяди.

— Я им нужна.

Что ее дяде действительно требовалось, так это хороший пинок под зад, — но даже Алларион понимал: хоть подобное чувство и разделяли многие, пользы от него не было никакой. И все же, стиснув зубы до боли, он удерживал язык за зубами, пока они осторожно обходили острые углы ссоры.

Алларион хотел исправить все, вернув ее в семью — ведь он увел ее оттуда при сомнительных обстоятельствах, и хотя Молли сама решила остаться с ним, он подозревал: ради собственного спокойствия, а также ради крепости их связи, ей нужно было сделать этот выбор снова — уже не под его влиянием. Более того, он должен был создать для нее условия, в которых она сможет выбрать по-честному.

Признаться, проглотить это было нелегко.

Войти прошлым вечером в таверну и увидеть ее, обслуживающую подвыпивших гостей, — сцену слишком знакомую — взбесило его. Не потому, что она была вынуждена это делать, и даже не из-за неприязни к ее семье, крадущей ее время. Нет. Алларион ненавидел саму картину Молли — без него.

Молли, разносящая кружки в таверне, — это та, у которой в жизни еще не было его. Это — прошлое. И, как он в глубине души боялся, могло стать будущим, если она решит остаться в Дундуране.

Он и впрямь не верил, что она так поступит. По крайней мере, не та его часть, что была способна мыслить трезво. И даже не часть, что жила чувствами. Обе эти стороны в ночные часы настойчиво предъявляли на нее свои права — пока он вновь и вновь пировал на ее пизде, доводя ее до грани, пока она не могла больше выдержать. Грубо ли это? Да. Но он испытывал дикое, звериное чувство гордости оттого, что никто другой не способен подарить ей такое наслаждение. Он был хозяином ее удовольствия.

Но при свете дня в него снова закрались сомнения. Его рассудочная сторона твердила: она должна будет сделать выбор — и шансы велики, что выберет его. С кузенами можно было разобраться, даже перевезти их в Скарборо, когда он убедится, что это безопасно, если только она того пожелает.

Больше всего же раздражение в нем разжигала иная часть — та, что помнила, каково это: видеть смерть друга, ощущать удар предательства от Королевы, которой он присягнул на верность. Это было скверное чувство, особенно если учитывать, что касалось оно детей, но ничего нельзя было с этим поделать. Оно просто было. Все, что оставалось Аллариону, — не позволять ему править собой.

Так он и вошел в солнечную залу, чтобы встретиться с принцессой Изольдой, один и с легкой тенью хмурости на лице.

Если принцесса и заметила его внутренние бури, то воспитанность не позволила ей выдать это. Она поднялась с кресла, улыбка ее была безупречной. Светло-русые, почти каштановые волосы были зачесаны назад и скрыты под полумесяцем тканого головного убора, что ныне был в моде у женщин-людей. Для принцессы ее платье показалось бы простым — скромный наряд из сизо-серого и дымчато-розового. Но стоило подойти ближе, как становилось ясно: тонкая вышивка и утонченные узоры бисера выдавали его подлинное великолепие. Как и в самой его хозяйке, простота лишь прикрывала истинное богатство.

С тех пор, как Алларион видел ее на свадьбе леди Эйслинн и Хакона, она подросла. Стоя на пороге между девичеством и зрелостью, она была вся из длинных конечностей и округлившихся щек. Слишком уж напоминала ему Равенну в том возрасте — немного чересчур жаждущую скорее стать взрослой.

— Ваше Высочество, — поприветствовал он, принимая протянутую руку и склоняясь, чтобы поцеловать тыльную сторону ладони.

— Доброе утро вам, господин фэйри. Благодарю, что согласились встретиться со мной.

— Лишь глупец упустил бы возможность побеседовать с наследной принцессой, а я не глупец.

Улыбка принцессы стала шире.

— Нет, но в лести вы искусны.

Алларион чуть склонил голову в знак согласия.

— Несомненно, Ваше Высочество. Мой род славен, древен, как утесы нагорий. Манеры — непременное требование моей матери, потомственной главы нашего дома.

— Она звучит внушительно, — заметила принцесса Изольда. — У нас это общее, знаете ли.

— Внушительные матери — сила сама по себе.

Принцесса согласно хмыкнула и указала на кресло напротив своего. Когда она вновь заняла место, Алларион осторожно опустился на край подушки.

— Мне приятно беседовать с вами, господин фэйри. Надеюсь, пока вы в городе, у нас будет больше возможностей для встреч.

Алларион кивнул, не вполне понимая, куда ведет ее мысль.

— И мне приятно говорить с вами, Ваше Высочество.

— Надеюсь, так и останется, — ее улыбка дрогнула, и, опустив взгляд на колени, принцесса вынула из кармана запечатанное письмо. — Я просила об этой встрече, чтобы передать вам просьбу моего отца, короля Мариуса.

Не поднимая глаз, принцесса Изольда протянула письмо. Алларион с раздумьями принял его из ее рук. Он приподнял бровь в немом вопросе, но она лишь кивнула на письмо.

— Прошу, прочтите.

Подозрение скользнуло по его жилам, когда Алларион сломал восковую печать. Символ, вдавленный в красный воск, изображал расправленные крылья орла на фоне круглого дубового щита — знаки Пирроса и Эйреана соответственно. Бумага была высочайшего качества, мягкая на ощупь, а письмо — написано точным, скрупулезным почерком. Еще до того, как он начал читать, любопытство кольнуло Аллариона: писал ли это сам король или же более аккуратная рука писца.

Это стало иметь куда меньшее значение, когда Алларион дочитал письмо короля.

Аллариону Мерингору,

Моей дочери, Изольде Монаган, дарованы полномочия вести переговоры с вами относительно вашего дальнейшего пребывания в пределах Эйреана и владения поместьем Скарборо.

Я желаю знать ваши ближайшие планы относительно этого поместья. Мне известно, что уже были даны клятвы верности дому Дарроу; однако новые клятвы верности короне будут самым благоприятным условием для дружественного пути между нами.

Также необходимо определить вашу преданность безопасности этого королевства. Я высоко ценю готовность Дарроу принимать всех в свои владения, но пребывание в Эйреане должно сопровождаться и жертвой во имя короны и страны, которую обязан принести каждый эйреанец. В случае угрозы безопасности Эйреана корона требует заверений, что вы станете его защищать.

Взамен, разумеется, вам предлагается рука дружбы. Такой почитаемый фэйри, как вы, будет приветствуем при дворе и получит во владение поместье Хальденбрук, находящееся в составе коронных земель Лоигаса.

Обдумайте это внимательно и передайте свой ответ наследной принцессе. Я знаю вас как человека мудрого и с нетерпением жду вашей дружбы и присутствия в Глеанне.

И примите поздравления с грядущим браком. Я надеюсь вскоре встретиться с вами и вашей невестой-эйреанкой.

С глубочайшим уважением,

Его Превосходительство,

Король Мариус Келлус Эйреанский,

Наследный принц Пирроса,

Лорд-Защитник Глеанны,

Сюзерен Лоигаса

Алларион перечитал письмо дважды, чтобы убедиться, что ничего не понял превратно. Его знание письменного эйреанского было не столь крепко, как письменного пирросского, но, дойдя вновь до витиеватого перечня титулов и подписи в конце, он был уверен — смысл он уловил верно.

— Ваш отец угрожает мне, — заметил он.

Принцесса — благословят ее Близнецы — поперхнулась.

Алларион терпеливо ждал, пока она, насколько возможно изящно, прокашлялась. Когда же принцесса наконец подняла на него взгляд, щеки ее все еще пылали, а выражение лица было напряженным.

— Мой отец лишь желает удостовериться, что вы будете сражаться за Эйреан, если возникнет такая необходимость, — произнесла она, образец маленького дипломата.

Его улыбка в ответ сверкнула одними зубами, и пульс принцессы заметно дрогнул в ее горле. Алларион не находил удовольствия в том, чтобы пугать девушку, но, похоже, ей и ее семье требовалось напоминание: он не тот, кого стоит запугивать.

— Моя верность была и останется за Дарроу — за теми, кто принял меня и иных здесь.

Принцесса Изольда осторожно кивнула.

— И это достойно похвалы, как и труд леди Эйслинн и ее отца. Но ведь справедливо, не так ли? Быть гражданином здесь, пользоваться всеми благами нашего прекрасного королевства — разве не разумно ожидать той же преданности, какую выражают все подданные?

Ее ноздри раздулись, когда она глубоко вдохнула, и Аллариону подумалось, сколько раз она уже отрабатывала эту реплику.

— Моя верность уже дана и подтверждена. Белларанд и я сражались, чтобы закрепить за леди Эйслинн ее право наследницы. Было бы глупо думать, что я или кто-либо из тех, кто пришел в земли Дарроу в поисках мира, желали бы давать обещания, способные втянуть нас в новую битву.

Принцесса подняла руки в умиротворяющем жесте.

— Речи о битве вовсе нет. Это лишь формальность. Дарроу приносят присягу короне — как и их вассалы. Вы сами владеете землей, и в этом нет ничего неожиданного.

— И другим эйреанцам положено являться в столицу, чтобы присягнуть на верность?

Ему даже не нужно было видеть ее румянец, чтобы понять — нет.

— Значит, это я и мои собратья — иные — должны явиться с подобными клятвами.

Принцесса Изольда вновь попыталась его уверить:

— Вы новы в королевстве. Любой сюзерен или правитель пожелал бы уверенности в новых жителях. Мы верим, что вы пришли в наше королевство с наилучшими намерениями, но, согласитесь, ведь не так уж неразумно просить об уверениях.

— Я и остальные уже много месяцев живем здесь мирно. Мы дали клятвы сюзерену Дарроу. Мы платим налоги и сражались на поле брани, — наклонившись вперед, он протянул принцессе письмо обратно. — Ваши люди уже пытались использовать иных, чтобы вести свои войны. Запомните, принцесса, раны еще слишком свежи в их памяти. Ваши человеческие военные игры не будут оплачиваться кровью иных.

Горло ее дернулось, а пальцы вцепились в письмо у нее на коленях.

— Вы осмелитесь ослушаться короля?

Алларион зацепился вниманием за ее последнее слово. Короля.

— В каком качестве пишет ваш отец?

Губы принцессы плотно сжались.

— Мой отец — король-консорт. Он говорит от имени моей матери, когда она недееспособна. К несчастью, ее здоровье с весны ослабло.

— Но это требование — ее воля? Это слова вашей матери?

Молчание принцессы сказало куда больше, чем ее осторожные ответы. Внутри Аллариона поднялась тошнотворная волна отвращения. Все подтвердилось: как он и подозревал, по самому тону письма — король-консорт отправил свою дочь, еще девицу, вести дела, что не имели ни санкции, ни цели, кроме его личной выгоды.

Губа Аллариона презрительно дернулась.

— Похоже, ваш отец требует то, что не принадлежит ему. Он не есть корона.

Ее губы приоткрылись — то ли для возражения, то ли для упрека, — Алларион так и не понял. Но столь же быстро она их вновь сомкнула, и он увидел, как ее глаза заблестели, а выражение лица стало хрупким, словно треснувший фарфор.

Поднявшись, принцесса Изольда сунула ему письмо обратно, вынуждая Аллариона принять его.

— Я исполнила свой долг: вы прочли просьбу короля. Жду вашего ответа завтра, — она сделала легкий реверанс, глядя куда-то мимо его плеча. — Советую вам обдумать его предложение.

С этими словами принцесса удалилась.

Алларион вздохнул, вертя письмо в пальцах.

Как сказала бы его Молли — полнейший сраный бардак.



Настроение Аллариона мало улучшилось за весь день, и связано это было куда меньше с требованиями короля-консорта, чем с тем, что Молли не вернулась даже к ночи.

Когда он проходил мимо леди Эйслинн по дороге к конюшням, то счел нужным принести извинения за свое отсутствие.

— С мисс Молли все в порядке? — спросила она, ее светлые брови тревожно сошлись.

— С ней все хорошо — просто навещает семью. Я иду за ней сейчас.

Наследница кивнула, ее взгляд невольно скользнул к двери, ведущей в трапезный зал.

— Ваше отсутствие никак не связано с нашей особой гостьей?

Алларион покачал головой.

— Принцесса лишь посланница. Я бы не стал винить за это кого-либо, а уж тем более девочку.

Леди Эйслинн сделала шаг ближе.

— Не хочу показаться назойливой, но не стоит ли моему отцу знать об этом деле?

— Король требует того, что вы и ваш отец уже имеете — моей верности и верности иных. Однако его методы, скажем так, более жесткие.

— Ах. Понимаю, — беспокойство омрачилo ее золотистое лицо. — Королева в письмах не упоминала о такой необходимости. Разумеется, я не берусь знать все ее мысли, но полагаю, она бы сказала, если бы подобное было у нее на уме.

— Не думаю, что это исходит от самой королевы, миледи.

Ее брови изогнулись в молчаливом понимании. Снова взглянув на двери трапезного зала, наследница тяжело вздохнула.

— Бедняжка Изольда. Она вынуждена балансировать между ними.

Алларион не слишком вдавался в тонкости людской политики за все время, проведенное в Дарроуленде — и все же невозможно было не слышать о том, как мало любви существовало между королевой Игрейной и ее супругом. Дальние кузены из враждующих ветвей эйреанской королевской семьи, они своим союзом положили конец многолетней кровавой войне, унесшей десятки знатных домов. Королевство вышло из нее меньше, слабее и разделенным.

Именно поэтому орочьи кланы начали продвигаться дальше на западные предгорья, а пирросси — наступать с юга. Возможно, и фэйри сделали бы попытку отхватить больше земель, если бы внимание Амаранты не было сосредоточено исключительно на самой себе.

Принцессе предстояло унаследовать бесчисленные проблемы, имея при этом ничтожно мало союзников, даже в пределах собственной семьи. Если быть великодушным, то можно было предположить, что король всего лишь стремился укрепить опору для своей юной дочери и наследницы. Однако Алларион жил куда дольше, чем сам король и вся его династия вместе взятая. Слишком много людских правителей он видел приходящими и уходящими — столько, что он давно перестал вести счет. Все, что они делали, они делали лишь ради собственных интересов.

Мысль о короле Мариусе и его возможных мотивах снова вернула Аллариона к Брому Данну. Казалось, несмотря на мили расстояния и пропасть различий, мужчины были не так уж непохожи.

— Я поговорю с вами завтра, после того как встречусь с принцессой, — сказал Алларион леди Эйслинн. Поклонившись, он добавил: — Прошу извинить меня, мне нужно забрать мою невесту.

— Разумеется. Доброго вечера, Алларион.

Он покинул наследницу, спустился по залам замка и вышел на ступени парадного крыльца. Белларанд ждал его внизу, и Алларион без промедления вскочил на спину единорога.

В путь за своей человечкой?

Да. Я не желаю, чтобы она шла в темноте.

Мощные копыта Белларда громко зацокали по брусчатке города. И хотя не везде было так светло, как у замка и на главных улицах, им не требовались огни, чтобы найти дорогу.

Город ночью жил своей жизнью: огни и посетители из разных питейных заведений переливались на улицах. Однако та часть города, где стояла таверна Брома, была спокойнее. Несколько соседей бродили в лужах света, исходящего из окон, а внутри собралось около дюжины гостей — совсем не то, что прошлой ночью.

Когда Алларион распахнул дверь, внутри царила куда большая тишина. Молли несла две кружки от бара к паре посетителей и улыбнулась, заметив движение дверей.

Эта улыбка померкла, и Алларион это ненавидел. Теперь, когда он знал, какой у нее по-настоящему светлый взгляд, он больше никогда не хотел видеть вынужденную улыбку.

Вместо того чтобы сесть за стол, как раньше, Алларион остался в дверном проеме, ясно давая понять: они уходят.

Может, это было несправедливо, даже жестоко с его стороны, но он хотел свою пару.

Молли отметила его напряженную позу, вздохнула и повернулась обратно к бару. Развязывая фартук на талии, она положила его на ступени, ведущие наверх.

— Я ухожу, — крикнула она дяде.

— Еще рано, — возразил Бром. — И посетители еще есть. Не заставляй меня звать одну из девчонок.

Молли обернулась к дяде с яростным взглядом.

— Даже не смей будить девочек.

— Кто-то же должен…

В таверне прогремел всплеск магии: все свечи погасли, а с поверхностей взмыла пыль. Несколько шляп слетело с голов, а плащ Аллариона развевался в искусственном порыве ветра.

— Убирайтесь, — прорычал он.

Посетители, скрытые полумраком, как один бросили монеты на стол и поспешили мимо него к выходу.

Когда таверна опустела, Алларион протянул руку к Молли.

Ее губы дернулись в улыбке.

— Ранний отход ко сну пойдет на пользу всем, — сказала она дяде, шагнув к Аллариону, чтобы взять его руку.

Вместе они покинули таверну. Он помог Молли взобраться на Белларанда, затем сам вскочил позади нее. Когда единорог повернул к замку, Молли прислонилась к Аллариону всем телом.

Он уткнулся носом в ее волосы и глубоко, полной грудью вдохнул. Руки обвились вокруг ее тела, сжимая крепче: чем сильнее он держал, тем слабее становился узел в груди.

— Я скучал по тебе, — выдохнул он. — Мне не нравится, когда мы разлучены.

— Я знаю, — тихо ответила она, кладя руки на его. — Я тоже скучала.

Эти слова проделали дыры в пузыре его раздутого гнева, и Алларион вздохнул в ее волосы, выпуская почти весь жар своего раздражения. Богини, как мало стоит раздражение на нее и ситуацию в таверне по сравнению с тем, что он снова рядом с ней.

— Но я не хочу, чтобы ты задерживалась там допоздна. Я переживаю за тебя, — сказал он.

— Я не хочу больше там работать, — ответила Молли, — но я переживаю за девочек. Если деньги остались, он присвоил их себе.

Молли рассказала ему еще прошлой ночью, сквозь усталость, как Бром растратил полученное. Алларион кипел от возмущения при мысли о том, что отец лишает собственных детей того, что в его власти исправить. Его собственный отец был отстраненным, но всегда заботился обо всех своих детях. Жертва Максима ради Равенны была настоящим отцовством, а такие люди, как Бром Данн, умаляли звание отца.

— Я могу обеспечить девочек, сладкое создание. Это не проблема.

Молли погладила тыльные стороны его рук.

— Ты хороший человек, Алларион. Но больше денег не решит ситуацию — он все равно найдет способ забрать их.

— Тогда что же делать? — опустив губы к ее шее, он поцеловал изгиб, где плечо соединялось с позвоночником. — Я не отдам тебя ему.

— Я… я думаю, завтра пойду к мэру. Он уже вмешивался раньше, может, сможет помочь.

Значит, нам придется задержаться здесь дольше, да? пробурчал Белларанд.

Боюсь, да.

Единорог фыркнул.

Сено в конюшне начинает меня раздражать.

— Мы уладим вопрос с твоими кузинами, дорогая. Это я обещаю, — его руки обвились вокруг нее крепче, магия внутри начала разрастаться после дней, проведенных в Дундуране, и долгой разлуки с Молли. — Но мы не можем оставаться вдали от Скарборо слишком долго.

Если дать магии разрастаться слишком сильно, Алларион не мог предсказать, насколько она станет нестабильной в сочетании с его гневом.

Хотя Бром Данн заслуживал того наказания, которое позволит Молли, Алларион не мог того же сказать о соседях.

Молли прикусила губу.

— Ладно. Посмотрю, что скажет мэр завтра.

Еще один узел внутри него ослаб, когда она не настояла на том, чтобы остаться в Дундуране. Он все еще был настроен дать ей выбор, но не мог пообещать, что сохранит эту решимость, когда придет время уезжать. Мысль о возвращении в Скарборо без нее жгла, как колючки по коже, оставляя болезненные следы.

Молли положила голову на плечо Аллариона и посмотрела на него. Он не знал, насколько он сам виден ей в переменном свете окон и фонарей, но он впитывал каждую черту ее мягкого лица и изогнувшихся в тихую улыбку губ.

— Боюсь спросить, но как прошел твой день? Что сказала принцесса? — робко спросила она.

Алларион вздохнул, желая, чтобы у него были лучшие новости. Молли внимательно слушала, когда он пересказывал слова принцессы и содержание письма короля. С каждым новым откровением на ее лбу собиралась морщина, углубляясь с каждой деталью.

К тому времени, как они достигли стен замка, Молли уже явно нахмурилась.

— Мне это совсем не нравится, — пробурчала она.

— Мне тоже. — Алларион пожал плечами. — Но короли умеют требовать и ожидать, что их услышат.

Молли снова прикусила губу, когда они проходили по двору, и Алларион положил пальцы ей на горло, запрокинув голову, чтобы захватить эти бедные измученные губы себе.

— Позволь, — пробормотал он в ее рот.

Он уловил вкус ее смеха, и одна из ее рук рванулась назад, чтобы схватить его за волосы.

Фу. Белларанд остановился и слегка подтолкнув их. Делайте это внутри, я устал.

Алларион спешно слез с единорога, помогая Молли, как только Белларанд повернул к конюшням.

— Спасибо за поездку! — крикнула она ему вслед, получив лишь взмах хвоста в ответ.

— Он не любит сено, — объяснил Алларион.

— Он просто большой ребенок, вот кто он такой.

Я слышал это.

— Тогда топай быстрее!

Из тени донеслось возмущенное фырканье.

Алларион взял Молли за руку, чтобы подцепить ее под свой локоть. Он был готов лечь со своей спутницей — надеясь, что сперва проведет час, поклоняясь ее прекрасной розовой пизде. Две ночи, и Алларион уже понимал: без нее он не выживет, ему нужен ее вкус на языке и объятия, пока она спит.

В его мыслях также укоренилось желание, чтобы она обнимала его, пока он спит.

Усталость покусывала края его разума, и, вероятно, было бы разумно завтра погрузиться в долгий сон, но дел было слишком много. И он не мог оставить Молли без защиты так надолго.

Он повернул к замковым ступеням, но остановился, когда Молли дернула его за руку.

Он вновь увидел ее обеспокоенное выражение, эти прекрасные карие глаза потемнели под нахмуренными бровями.

— Мне не нравится быть твоей уязвимостью.

— О, сладкое создание, нет, — обняв теснее, он спрятал ее под своим плащом, защищая от ночного холода, и обвил руками. Приложив поцелуй к макушке, он сказал: — Ты — моя великая сила. Любой, кто думает иначе или недооценивает тебя, — глупец. А ты не глупа.

Один грустный маленький смешок дрогнул у его груди, где она прижала щеку.

— В большинство дней я не чувствую себя сильной, — сказала она, обвивая его руками и нежно сжимая. — Но… с тобой мне кажется, что я сильна.

— Однажды, — пробормотал он, — надеюсь, что тебе уже не понадобятся мои уверения, хотя они всегда будут с тобой. Что ты увидишь то же, что и я.

Молли запрокинула голову, положив подбородок ему на грудь.

— Что ты ответишь принцессе?

Алларион проворчал:

— Все не так просто. Вызвать гнев, а что хуже — внимание человека вроде короля Мариуса… Он мог бы усложнить все, если пожелает.

— Пошел он нахуй, — сказала Молли, смело как никогда.

Он не смог сдержать удивленный смешок.

— Ты уже противостоял королеве, куда страшнее его, — напомнила она. — Что король по сравнению с Амарантой? Тем более король-консорт.

Алларион обвил тело вокруг своей драгоценной азай, сдерживая дрожащий от смеха хохот.

Она гладила его спину успокаивающими движениями, шепча:

— Не позволяй ему заставить себя делать что-то против совести.

Он протянул согласное «хм».

— Не дипломатична, но бесконечно мудра моя азай.

— И не забывай об этом.

22



Молли глубоко вздохнула, чтобы успокоить желудок, прежде чем войти в ратушу. В руках у нее было письмо от самой леди Эйслинн, а паж уже забежал вперед, чтобы предупредить мэра Догерти о ее намерении прийти, но все равно тяжесть предстоящего шага легла ей на плечи.

Пора, первой мыслью, что пришла к ней этим утром, было именно это. Пора все исправить.

Положение ее кузин в таверне стало невыносимым. Молли хотела верить, что она достаточно хорошо справлялась с делами в доме дяди, но те дни остались позади. Как бы Бром ее ни подкалывал и как бы Нора ни давила на чувство вины, Молли не собиралась возвращаться.

Но это не означало, что она бросит девочек одних.

Ратуша была древним зданием, даже для такого места, как Дундуран. Раньше это был длинный дом, построенный для первой семьи вождей этих земель. Очень давно — что Алларион, по-видимому, хорошо помнил, хотя Молли старалась об этом не думать — Эйреан была просто землей, а не королевством. Десятки племен и кланов жили по всему континенту, и только после угроз со стороны орков с юго-запада и пирросси с юго-востока они объединились в единое королевство под одной властью. Большинство вождей все еще сохраняли контроль над своими наследственными землями, и именно здесь жили первые Дарроу.

Столетия назад, когда закладывались фундаменты замка Дундуран, Дарроу подарили это здание своему народу. С тех пор оно служило резиденцией мэра и центром городской политики. Большую часть первого этажа занимала базилика — широкий центральный неф, выложенный серым камнем, освещенный большими железными факелами. По обеим сторонам тянулись квадратные деревянные колонны в колоннадах, вырезанные с изысканной детальностью; их спирали, уходящие вверх, рассказывали мифические истории о землях и городе. Между колоннадами тянулись более узкие проходы с дверями в небольшие комнаты, большинство из которых за годы превратились в административные кабинеты.

На втором этаже располагалось больше офисов, включая кабинеты мэра и других ведущих городских чиновников, а также каждый из мастеров гильдий имел свой кабинет. Там же находился городской архив, хранивший множество учредительных и самых важных документов Дундурана. Третий этаж был резиденцией мэра, где Том Догерти и его большая семья жили с тех пор, как он впервые был избран около двадцати лет назад.

Молли заметила самого мэра на дальнем конце, у апсиды⁴ здания. Выпрямив плечи, она уверенной походкой пошла по нефу, проходя под тяжелыми железными люстрами, с которых капал воск, и обходя группы загруженных городских служащих, занятых тем или иным делом.

Сквозь окна второго этажа пробивался свет, освещая тех, кто ходил по галерее с перилами, и ложась узкими прямоугольными пятнами на каменный пол. Через один из этих лучей Молли поймала взгляд мэра.

Перекинувшись парой слов с двумя людьми, с которыми он говорил, мэр Догерти сделал шаг навстречу Молли. Его рука была теплой и сухой, когда она пожала ее, а дружелюбное похлопывание по ее ладони и улыбка слегка уняли ее нервозность.

— Добрый день, мисс Молли. Рад видеть вас снова в Дундуране.

— Спасибо, мэр. Приятно снова быть здесь.

Мэр махнул ей рукой, приглашая идти за ним, и Молли шагала рядом с ним в его медленном темпе. Почти семидесяти лет, мэр Догерти был любимцем всего города. Многие из его десяти детей выросли в резиденции мэра, а многочисленные внуки стали предметом шуток. За последние два выборных цикла несколько политических новичков пытались оспорить его власть, но вера в Тома Догерти оставалась непоколебимой.

— Я получил сообщение, что вы собираетесь меня навестить. Надеюсь, это никак не связано с вашим фэйри, — его кустистые белые брови приподнялись, и он посмотрел на нее через плечо.

— Нет, вовсе нет, — уверила она его.

— Он хорошо с вами обращается?

— Очень хорошо, да. Я счастлива в Скарборо.

— Ах да, — он усмехнулся, ведя ее в небольшой кабинет в углу апсиды. — Мне, пожалуй, следует теперь обращаться к вам как к леди Скарборо.

Молли зардевшись, села на стул, на который он ей указал. Мэр устроился за слишком большим для тесной комнаты столом.

— Вам совсем не нужно, — настаивала она, поспешив помочь собрать бумаги, которые он скинул своим округлым животом, продвигаясь вдоль края стола.

— Простите за тесноту, — сказал мэр, пока Молли старалась аккуратно сложить бумаги и пергаменты. — Колени уже не те, что прежде, а Маргарет хотела, чтобы я меньше поднимался по лестницам.

— У вас не было большего кабинета?

— Я не хотел никого выселять. Вы бы удивились, какой бюрократический кошмар устроился бы, если бы мы начали пересаживать людей.

Молли рассмеялась вместе с мэром, но вскоре пришло время переходить к делу. Стараясь не кусать губу, она достала из кармана письмо леди Эйслинн и положила его на стол.

— Ну-ну, это выглядит серьезно, — сказал Догерти, беря письмо в руки. — Что случилось, дорогая?

— Это мои кузины — девочки Данн.

Мэр поднял взгляд, разрывая печать, и его глаза вдруг стали острее. Стальной блеск в них — вот почему Том Догерти был так любим: веселый и добродушный, словно любящий дедушка, но все это держалось на прочном стальном каркасе. За время своей службы Догерти улучшил санитарные условия в беднейших районах, добился восстановления ветхих домов, создал пожарные дружины и заставил гильдии вносить средства на очистку реки Шанаго.

Несмотря на то, что Молли не хотела выносить семейные дела Даннов на свет, она понимала, что справиться с этим в одиночку не сможет. Ей нужен был союзник вроде самой леди Эйслинн, и она надеялась, что сможет довериться мэру, что он доведет дело до конца. Учитывая, что девочки были ровесницами внуков Догерти, она подозревала, что ее доверие окажется не напрасным.

— Я пришла дать показания против моего дяди. С разрешения леди Эйслинн и вашего, — сказала она, — я хочу, чтобы девочки были отняты из-под опеки Брома.

Слова соскользнули с ее губ, словно камни в реку, всплеснув ее, прежде чем утонуть, все глубже и глубже. Она задержала дыхание, сжав пальцы в кулаки, пока мэр пристально смотрел на нее. Несмотря на свою старость, с белыми кустистыми волосами, глаза Догерти были так же остро голубы и, казалось, пронизывали ее насквозь.

Наконец, на его лице расплылся улыбка.

— Благодарю судьбу, — сказал он. — Я так долго ждал, чтобы вы это сказали, мисс Молли. Скажите, что вам нужно.



Пока Молли была занята своим делом, Алларион решил прогуляться по владениям замка. Прогулка была отличной возможностью для размышлений и помогала навести порядок в мыслях, а если уж ему случайно встретится принцесса Изольда, что ж, тем лучше.

Проходя мимо розового сада леди Эйслинн, он заметил принцессу с ее охраной, которая неспешно прогуливалась по большим садовым участкам замка, рядом с огородами, где выращивались овощи для обитателей. Если принцесса побледнела при его приближении, он сделал вид, что не замечает этого.

— Добрый день, ваша светлость, — сказал Алларион, кланяясь в пояс, прежде чем сложить руки за спиной.

Он думал, что непринужденная поза успокоит ее стражу, но, напротив, они дернулись и напрягались, видя, что его руки скрыты из виду.

— Добрый день, — ответила принцесса, почти машинально. Алларион догадывался, что ее лицо напряглось не только из-за солнца, светящего в глаза.

— Я обдумал наш разговор вчера и пришел с ответом, — сказал он.

Девушка кивнула серьезно, словно он собирался вынести приговор.

— Прежде всего, — продолжил он, — я хотел бы услышать ваше честное мнение.

Глаза принцессы Изольды округлились, но она быстро зажмурилась, щурясь на полуденное солнце. Протягивая руку, Алларион повел их к уютной тенистой нише под разросшейся кленовой кроной. Дерево еще не сбросило все свои осенние листья, создавая прохладное место для разговоров о политике — несомненно, ниша была задумана именно для таких целей.

Хотя они оказались в тени, щеки принцессы все еще румянились, когда она взглянула на него.

— Вы хотите узнать мое мнение? Зачем? — спросила она.

Алларион слегка пожал плечами.

— Я не встречал ни вашего отца, ни вашу мать. Вы — единственная представительница семьи, с кем я имею честь быть знаком, и вы доказали, что мудры не по годам. К тому же именно вам предстоит однажды возглавить это королевство. Если чье-либо мнение должно иметь значение, так это ваше.

Ее глаза округлились от его слов.

— Такое мнение разделяют не все, даже при дворе моей матери, — ответила она.

— Тогда к счастью, вы здесь, а не там. Я понимаю, что ваш отец привнес с собой… новые традиции, а также несколько кузенов-пирросси. Но королевство — это не только Глеанна. В Дарроуленде вас и вашу мать любят, и любовь эта велика.

Неохотно на губах принцессы появилась улыбка.

— Я это заметила. Прекрасно было побывать на землях, которые однажды станут моими, а Дарроу были любезны принимать меня всю зиму.

Если Глеанна хоть немного походила на столицу фэйри Фаллориан, Алларион не сомневался, что сезон вдали от нее принес принцессе огромную пользу. Интриги и хитрости создают свой маленький мир, который искажает восприятие и размывает приоритеты.

Глубоко вздохнув, принцесса отвела взгляд, чтобы обдумать следующие слова.

Ее голос опустился до осторожной мягкости, когда она, наконец, сказала:

— Если бы я была на вашем месте… я бы отказала воле отца.

— Правда? — отозвался он.

Она кивнула в сторону сада.

— У моего отца много качеств, но, к сожалению, он человек ревнивый. Его кузен — император Пирросси. Его жена — королева Эйреана. В своих владениях он нигде не является полноправным правителем, — подняв на него глаза, принцесса Изольда добавила: — Я слышала, как он говорил о возвращении Каледона, что это принесло бы славу нашему имени — объединить всю Эйреан под одной властью.

— И поддерживает ли королева такие завоевания?

— Нет, конечно нет. Но ее здоровье… — принцесса сжала губы, глаза ее подернулись слезами. — Ее здоровье не сильно, и если она не может внимательно следить за делами, мой отец делает все, что пожелает.

— Понимаю. И он надеется однажды возглавить завоевательную армию в Каледон? Армию с участием народов иных?

Она серьезно кивнула.

— Да, именно это я и подозреваю.

И правда, серьезно.

Алларион вздохнул. Это не было чем-то полностью неожиданным или беспрецедентным. У людей всегда были натянутые отношения с иными народами. Меньшие по размеру и неспособные владеть магией, люди имели лишь численное превосходство в древних битвах с драконами, орками и мантикорами. Именно их численность привлекала народы иных в мирное время, и полукровок в мире было гораздо больше, чем кто-либо — будь то орки, люди или драконы — хотели бы признать.

Не то чтобы люди всегда были агрессорами или злодеями в этих историях, конечно нет. Была одна фэйри-королева много лет назад, которая задумала покорить человеческие земли ради служения фэйри. Отразить ее атаки удалось только совместными усилиями орков и людей, и многие воины фэйри и их скакуны ужаса были потеряны. С тех пор фэйри редко выходили за пределы своих границ.

Алларион предполагал, что в некотором роде требование короля имело смысл. Человеческая память была коротка, но чувство осторожности перед народами иных сохранялось. Реки их земель многократно окрашивались в красный, когда все боролись за место и власть, и люди нередко становились жертвами этих конфликтов.

Если уж иные народы должны жить в Эйреане, лучше сделать их лояльными подданными, теми, кто будет сражаться за вас.

И все же человеческая память была коротка. Люди пытались сделать подобное чуть менее века назад, сталкивая стаи гарпий с орочьими наемниками. Последовавшие битвы были столь кровавыми, столь ужасными, что в итоге покинули человеческие земли не только гарпии и орки. Сирены оставили свои бухты в поисках более спокойных вод; драконы исчезли на свои островные крепости; а мантикоры скрылись в самых отдаленных уголках степей.

— Я бы рекомендовал королю Мариусу самому перечитать историю, — сказал Алларион принцессе.

Ее брови взлетели почти к линии волос.

— Вы хотите, чтобы я сказала ему это?

— Да, — он подумал, что выразился достаточно ясно. — И надеюсь, что он прислушается к моему совету. Жизни не предназначены для легкомысленного использования как оружие, и я не единственный из народов иных, кто не прольет кровь ради его завоеваний.

Принцесса Изольда смотрела на него серьезно, с выражением, куда более зрелым, чем следовало бы для ее возраста.

— Я понимаю, лорд Алларион.

Взяв ее руку, Алларион поклонился, прикасаясь лбом к ее тыльной стороне.

— Я рад это слышать, Ваша Светлость. Я не буду вести войну вашего отца, моя верность принадлежит моей собственной королеве, моей любимой азай, но я могу предложить дружбу короне Эйреана, королеве Игрейн и ее истинной наследнице.

На щеках принцессы вспыхнул румянец, губы приоткрылись от удивления.

— Н-но вы сказали…

— Ваш отец не тот король, каким он себя считает, Ваша Светлость. Игрейн — королева, как и вы однажды станете. Я надеюсь стать другом для вас обеих.

Принцесса сглотнула, но Алларион с интересом наблюдал, как решимость озарила ее мягкое лицо. Это гораздо больше забот и обязанностей, чем следовало бы нести ребенку, но Алларион восхищался тем, как умело она с ними справлялась.

— Спасибо, мастер фэйри, — сказала она, задыхаясь. — Надеюсь заслужить эту дружбу.

— Уверен, что заслужите, — выпрямляясь, Алларион добавил: — И, пожалуйста, передайте вашему отцу, что угрозы мне, моей азай, моему дому или Дарроу не будут терпимы.

Принцесса Изольда действительно улыбнулась, когда сказала:

— Ему это вряд ли понравится.

— Полагаю, что нет, — улыбнувшись ей и взяв под руку, Алларион повел их обратно в сад. — А теперь, не могли бы вы прогуляться со мной по саду? Мне довольно скучно без моей Молли, и я был бы признателен вам за компанию.

23



Из четырех девочек труднее всего было упаковать вещи и увезти из трактира Рори. Она не закатывала истерик и не запиралась в своей комнате, но потребовались долгие часы уговоров, прежде чем ее удалось вывести и передать на попечение старшей дочери мэра Догерти — Гленды.

За три дня, пока девочек устраивали и расселяли, Молли плакала каждую ночь, сердце ее разрывалось от того, что приходилось делать. Пусть их отец и сам трактир были зачастую ужасны, но именно это было привычным для девочек. Молли слишком хорошо понимала, что страшнее всего — неизвестность. Когда она сама покинула свою деревню в десять лет, какая-то часть ее хотела броситься назад, в ту самую лачугу, где она была заперта вместе с умершими родителями, потому что это было единственное, что она знала. Мысль о том, чтобы отправиться в новое место, в город, где единственным знакомым человеком был Бром, пугала ее сильнее чумы.

Вырвать девочек из привычного мира было для них наилучшим решением, но Молли приходилось напоминать себе об этом почти каждую минуту.

Мать Брайана и Норы уже много лет не показывалась в Дундуране. После того как оставила Брома, она нанесла лишь несколько дежурных визитов детям и больше не вернулась. Молли просила навести справки, но в сущности это было нужно лишь для того, чтобы знать, где в итоге окажется Нора. Лучшее предположение было, что женщина живет в Глеанне, и потому Молли отправляла туда вести и для Брайана, рассказывая, что происходит.

Мать Мерри и Рори умерла от пьянства много лет назад, еще до того, как бедная Рори успела как следует ее запомнить. Но ее сестра, тетя девочек, всегда жила где-то поблизости, несколько раз связывалась с Молли по поводу племянниц. Молли позаботилась о том, чтобы тетя знала, где теперь будут девочки, и ободрила ее: без влияния Брома они, скорее всего, будут рады ее видеть.

Мать маленькой Уны годами пыталась вернуть себе дочь, а Бром, обладая и средствами, и связями, с особым злорадством удерживал девочку подальше от нее. Теперь же и она была с большим семейством Догерти, и план состоял в том, чтобы помочь ей встать на ноги, чтобы затем она смогла забрать всех девочек — при поддержке тети Мерри и Рори.

Было трудно объяснить девочкам все это — что целое сообщество сплотилось вокруг них. Десятки соседей пришли на помощь. В дом Гленды потоком шли готовые блюда, продукты, одежда, чтобы поддержать ее новых подопечных, и Молли испытывала огромное облегчение, видя, что все девочки сыты, чисты и одеты.

Возвращение в школу помогло восстановить распорядок: пока днем они сидели за уроками, Молли вместе с Глендой и другими женщинами занималась тем, чтобы все записи были сохранены, документы подписаны, уведомления разосланы. От бесконечных бумаг, на которых она спешно выводила подпись, у нее болела кисть. Среди них была и длинная письменная исповедь — рассказ о ее жизни с Бромом и обо всем, что она видела.

Подробно излагать жизнь в трактире не было мучительно само по себе, но и приятных воспоминаний Молли в них не находила. Бывали светлые мгновения, как у любого человека, но куда больше было случаев, когда Бром пренебрегал ею, оскорблял ее или иначе отравлял существование. Записывая все это, наблюдая, как список растет и растет, Молли испытывала сокрушение, от которого пыталась уберечься всю жизнь. Порой самое трудное в пережитой жестокости — признать ее вслух.

Возмущение подталкивало ее двигаться дальше, держало на плаву, раскаленный жар гнева делал ее несгибаемой перед лицом девичьей тоски. В отличие от ее обычного вспыльчивого нрава, горевшего яркими, скоротечными всполохами, этот гнев пылал холодно — синим пламенем ярости, закаляя и заостряя ее решимость. У этих девочек не будет списков, подобных ее.

И на этот раз именно Алларион оказался тем, кто не выдержал и взорвался. Она по ошибке забрала документ вечером с собой, чтобы дописать, и пока готовилась ко сну, он краем глаза взглянул на страницы.

Огонь в камине взревел и взметнулся, вспышка силы подняла покрывало и все мелкие вещи в комнате. Все с грохотом упало на пол, а огонь захрипел и зашипел.

— Скажи только слово, сладкое создание, — прошипел он обманчиво низким, спокойным тоном. — Скажи мне «да», и я сотру его с лица земли.

Наблюдать, как Алларион кипел из-за нее, как его магия вихрем клубилась невидимым ветром вокруг головы, наполняя воздух запахом дождя на сухой земле, — это принесло ей странное умиротворение. Спокойствие затаившейся змеи, готовой к броску.

Подойдя к нему, она обхватила его лицо ладонями.

— Он того не стоит, — прошептала она. — Больше не стоит.

И в целом Молли действительно так и чувствовала. В своей сути Бром был трусом. Разобрать его жизнь по кирпичику, лишить всяких признаков успеха и власти — вот что ранило бы его сильнее всего.

— Я плохая, если мне это нравится? — прошептала она позже, в самую темную пору ночи, когда Алларион обнимал ее в их общей постели.

— Ты слишком добрая. Ты готова сжечь его жизнь дотла, а я бы испепелил самого человека. Позволь — и я принесу тебе его пепел.

Эта жестокая клятва, сказанная с такой спокойной яростью, наконец убаюкала Молли. Было утешительно знать: если она и плоха за то, что находит удовольствие в чужой боли, то плоха она хотя бы вместе со своим фэйри.

Молли поставила себе цель сделать для своих двоюродных сестер то, чего сама всегда жаждала — чтобы кто-то когда-то сделал это для нее. То, на что у других ушли бы месяцы, если не годы, удалось завершить за считаные дни — благодаря полной поддержке семьи Дарроу, мэра и, что было важнее всего, самой общины, слишком хорошо знавшей, что за человек этот Бром Данн.

Но оставалось одно последнее дело, которое она должна была исполнить сама — даже несмотря на то, что ее фэйри, мэр и его дочь единогласно отговаривали ее. Ну ладно, не совсем уж одна. Она согласилась взять с собой Белларанда — после чего ее фэйри устроил, пожалуй, самую настоящую истерику, какую ей только доводилось у него видеть.

Девочки уже ходили в школу и чувствовали себя в безопасности, хоть и продолжали привыкать к жизни у Гленды. Все бумаги были подписаны, все письма разосланы. Молли оставалось лишь вручить Брому его экземпляры постановлений и охранных ордеров, где было прописано: право видеться с детьми у него отныне ограничено и только под надзором.

Молли вошла в тот трактир в последний раз — с папкой бумаг в одной руке и с холодной яростью в сердце, которая делала ее смелее.

Внутри царила тишина, каждый стул и стол пустовали. Хоть зимнее солнце стояло высоко, света в помещении почти не было — лишь несколько жаровен у стойки мерцали красноватым светом. Они высвечивали массивную фигуру Брома за баром, и Молли, даже на расстоянии, ощутила затхлый, въевшийся в него запах.

Он поднял голову, глаза мутные, налитые кровью, едва сфокусировались на двери. Увидев ее, он скривился в презрительной усмешке.

— Че тебе надо? — пробурчал он, запинаясь.

С отвращением Молли смотрела, как он делает жадный глоток прямо из открытой бутылки. Похоже, без клиентов, Бром решил пропивать собственные запасы. Один из помощников мэра, временно исполнявший обязанности казначея, уже предупреждал Молли: все это, скорее всего, приведет к краху дела Брома. Трактир разорится.

— Он потеряет все, — осторожно сказал ей казначей.

Молли это не тронуло.

— Может быть, если бы он не потерял семью, то не потерял бы и все остальное.

Но для этого Бром Данн должен был бы быть другим человеком — а Молли уже давно разучилась на это надеяться. Ее дядя слишком долго держался на своих скудных «чарующих» ухмылках, горстке приятелей и бесстыдном запугивании. Возможно, если бы он хоть когда-то получал по заслугам, нынешние меры и удар, который они нанесли, не выглядели бы столь сокрушительными. Но все сложилось иначе.

Пришло время ее дяде встретиться лицом к лицу с бумерангом судьбы. И то, что он сделает дальше с тем, что останется, определит, каким человеком он на самом деле является.

Бром махнул своей мясистой рукой, обводя пустой зал трактира:

— Ничего тебе тут больше не взять. Так что не заходи под мою крышу. Убирайся.

Выпрямив спину, Молли решительно пересекла зал и положила папку с бумагами прямо на стойку. Бром скривился, глядя на нее, но даже не потянулся открыть или прочитать.

— Это что еще? — оскалился он. — Забираешь у меня заведение? Продаешь меня с потрохами? Или это еще одно твое тупое вранье?

— Все написано здесь. Все официально, — ответила Молли, стараясь держать голос ровным. — Первая санкционированная встреча с девочками — на следующей неделе, в ратуше. За ней лично будет присматривать мэр, так что советую помыться и выглядеть прилично.

Бром презрительно фыркнул:

— Не нужен мне мэр, чтобы увидеться с собственными дочерьми.

— Теперь нужен. Вот что бывает, когда не заботишься о своих детях, — яд ее голоса был таким жгучим, что даже сквозь пьяное упрямство Бром его уловил.

— Они мои девчонки! Слышишь?! Мои! — взревел он ей прямо в лицо.

Молли едва не задохнулась от его гнилого перегара.

— Тогда поступи правильно и стань лучшим человеком, — прорычала она. — Это единственный способ остаться в их жизни.

Сделав все, ради чего пришла, Молли повернулась к двери. Она не ожидала, что при всей своей массивности и пьянстве Бром окажется быстрее ее. Она почувствовала его движение раньше, чем услышала, и потому, обернувшись, дала ему схватить себя за плечо, а не вцепиться в волосы.

Бром резко дернул ее, стиснув руку и тряхнув так, что Молли едва удержалась на ногах.

— Это моя таверна! — взревел он. — Я ее построил, я ей управлял — и ты ее у меня не отнимешь!

— Да сгори ты в ней, хоть живьем! — выкрикнула Молли, теряя остатки самообладания.

Чем сильнее она пыталась вырвать руку, тем сильнее сжимались его пальцы. Рванув ее вперед, прямо к себе на грудь, Бром сунул свое лицо в ее.

— Неблагодарная сука. Я тебя приютил — кормил, одевал. Тебя вместе с родителями надо было закопать.

Ладонь Молли с хлестким звуком припечатала его щеку. Кожа ее пальцев зажглась болью.

— Да, стоило, — прошипела она и ударила его еще раз.

Из груди Брома вырвался звериный рык. Она успела приготовиться к его кулаку, но когда удар обрушился на ее челюсть, сила и боль захлестнули ее, выбив почву из-под ног. Он снова рванул ее к себе, удерживая одной лапищей обе ее руки, словно вытащенную на крючок рыбу, только затем, чтобы ударить снова.

Бром был уже не способен говорить. Его лицо наливалось таким кровавым багровым цветом, что стало почти фиолетовым, сияя яростью. Лицо Молли горело и ныло от его ударов, но она просто подняла голову, чтобы огрызнуться и презрительно усмехнуться. Больно было, но видеть его в таком состоянии, видеть этого зверя, доставляло ей такую злорадную радость, что она даже не думала о собственной безопасности. Это было глупо, и она могла слышать шипение ужаса от своего фэйри, но в этом безумии она находила свое особое удовольствие — видеть, каким человеком на самом деле был Бром, — и теперь это увидят все.

Они боролись по всей таверне, Молли пыталась вырваться и направиться к двери. Она отталкивала его, заставляя потерять равновесие, но его большие потные руки все время хватали ее и удерживали.

Именно тогда, когда настоящий страх стал пробиваться сквозь ее браваду, — дверь, которую она оставила приоткрытой, с грохотом распахнулась. Звук прогремел по пустой таверне, настолько ошеломив Брома, что он поднял голову.

Зловещее цоканье копыт эхом разнеслось по таверне.

Ты просто не умеешь делать все просто, пробурчал Белларанд. Ты взяла и втянула меня в это.

Бром заметно дрогнул, когда единорог опустил голову, направив свой длинный острый рог прямо к его груди.

Позволь мне, прошептал Белларанд в ее сознание, голос почти умоляющий, гораздо мягче, чем она когда-либо слышала. Позволь мне покончить с ним. Его кровь будет такой теплой на моем роге.

Молли ударила ногой Брома по стопе, и наконец чудовище отпустило ее. Она споткнулась назад, поспешив встать рядом с единорогом.

Она плюнула ртом, полным крови, на его грязный пол.

— Соблюдай условия, или мы вернемся.

Бром издал звук недоверия, но побледнел, когда Белларанд провел копытом по половицам.

— Прощай, дядя, — сказала Молли, хватая клок гривы Белларанда, и повернулась, чтобы уйти.

Солнце снаружи било слишком ярко, и Молли на мгновение заморгала во дворе, давая глазам привыкнуть. Она протерла их, чтобы облегчить жжение, определенно не для того, чтобы стереть слезы, которых не было.

Теплая морда прижалась к ее плечу.

Ты в порядке? спросил Белларанд.

— Да, — Молли положила руки на бедра и подняла лицо к небу. — Спасибо, что пришел меня спасти.

Это не составило труда. Ты же знаешь, как мне нравится наводить ужас.

Она хотела улыбнуться, но вспомнила о разбитом подбородке. Застонав, Молли прикоснулась рукой к лицу, чувствуя, как постепенно возвращается чувствительность. Губа точно рассечена, а челюсть болит при прикосновении.

Белларанд опустил свою огромную голову, чтобы осмотреть ее, и фыркающий смешок, похожий на ржание лошади, дунул ей в лицо.

Ох, у тебя большие проблемы.

24



У Молли не просто были большие проблемы, но она наконец стала свидетелем того, что можно было бы назвать настоящим, полным, настоящим фэйри-взрывом гнева. Страшные угрозы в адрес ее дяди, длинные нотации и яростные «я же тебе говорил!» замечания, бешеная жестикуляция руками и внезапные вспышки магии. Понадобились часы, а иногда и приходилось буквально вставать у него на пути, чтобы остановить Аллариона, когда тот уже собрался мчаться к таверне, чтобы сжечь ее дотла, оставив дядю внутри.

— Он получит то, что заслужил, — настаивал ее фэйри.

— Я согласна, — ответила Молли, — но ты все равно не будешь этого делать.

Хотя вид сгорающей таверны мог быть для Молли катарсическим, она понимала, что девочки еще не готовы полностью проститься с этим местом и с своим отцом. Возможно, дядя мог бы устроиться, продав заведения, и действительно измениться — хотя она в этом сомневалась. И, кроме того, Молли не хотела быть той, кто подожжет весь квартал.

Она объяснила все эти причины, но ее бедный фэйри не внемлил доводам. Каждый раз, когда он видел ее отекшую челюсть, он становился больше фиолетовым, чем серым. Она никогда прежде не видела его по-настоящему взбешенным. Если бы она не знала, что это из-за нее, это могло бы быть пугающим, но поскольку так, она на самом деле находила его ярость возбуждающей.

В конце концов, Молли удалось использовать свое тело другими способами, чтобы удержать его в замке с собой. Хотя ее челюсть и лицо были слишком болезненными, чтобы принять его в свой рот, она была более чем счастлива помассировать его между своих сисек, что стало его стремительно вознесшимся в фавориты занятием. Ему было трудно продолжать спорить, когда она опускалась на колени и стягивала его брюки, чтобы поиграть с его членом.

— Молли… — предупредил он.

— Я думала, я получаю все, что захочу, — сказала она, строя жалостливую гримасу. — Я хочу доставить тебе удовольствие — а затем я хочу, чтобы ты ответил мне взаимностью.

По нему прокатился низкий рокочущий стон, и Алларион откинул голову назад, его сияющие, словно звездный свет, волосы ниспадали почти до округлых, мускулистых ягодиц.

— Близнецы, спасите меня от моей своевольной пары.

— А я думала, ты молил о своевольной паре, — напомнила она ему.

— Молил. Возможно, я теперь об этом сожалею.

— Нет, не сожалеешь, — и, чтобы доказать это, она взяла его в руку и стала ласкать, добавляя в конце проворачивание запястьем.

Алларион захлебнулся собственным возражением.

К ее восторгу, он быстро подхватил ее и мягко уложил обратно на кровать. Их одежда вскоре исчезла, и Молли провела вечер, потерявшись в череде оргазмов, которые унесли ее боль. Он вымещал свою агрессию и разочарование языком, плетя и пронзая ее им, и Молли хотела только большего.

Он поглощал ее долго в ночи, пока она не взмолилась о пощаде, но даже тогда, когда она проснулась утром, это было от того, что его рот яростно сосал ее клитор. Ее фэйри был ненасытен, и он сделал ее расслабленной, бескостной и сонной еще до завтрака.

— Слишком устала, чтобы уйти? — произнес он, раскрывая свой замысел.

— Мммм. Сделай это снова.

Итак, в качестве компромисса, Молли провела их последний день в постели, отдыхая между сокрушительными оргазмами. Она пошутила, что при таком раскладе ему придется нести ее на плече, когда они уедут на следующий день.

Его фиолетовые глаза вспыхнули — он воспринял это как вызов.



Было уже позднее утро, когда они были готовы покинуть Дурдуран. Молли уже попрощалась с девочками, оставив им, Гленде и мэру Догерти четкие инструкции о том, как написать ей в поместье. Ей удалось вырвать обещания от всех девочек, кроме Норы, писать ей хотя бы раз в неделю, пусть даже для того, чтобы попрактиковаться в письме — и она умудрилась оставить худшие слезы на тот момент, когда собирала свои вещи в их комнате в замке.

День стал настоящим парадом: дворяне и землевладельцы в праздничных одеждах покидали город, торжественная процессия, на которую с терпением взирала леди Эйслинн. Хотя, если Молли не ошибалась, наследница наблюдала, как все покидают ее замок, с немалым удовольствием на лице.

В одном из своих новых платьев, темно-фиолетовом с прожилками сиреневых и розовых нитей, Молли держалась за руку Аллариона, спускаясь по каменным ступеням замка. Было удивительно подумать, что всего несколько дней назад она поднималась по этим же ступеням, неуверенная в своем месте рядом со своим фэйри. Она не могла сказать, что сейчас ей стало легче выносить внимание других землевладельцев, и не была увереннее в том, что ей место рядом с выдающейся фигурой Аллариона, но эти прошедшие дни доказали ей, по крайней мере, что она смела — а это уже что-то значило.

Белларанд буквально гарцевал на месте во дворе, нетерпеливо готовый покинуть город. Он весь утро подкалывал их насчет того, когда же они будут готовы отправиться в путь. Увидев их, выходящих из замка, он направился к лестнице, не обращая внимания на пажей, конюхов или чиновников, вставших у него на пути.

К сожалению для него — и для нее с Алларионом — на нижней ступени их встретили брат и сестра Фиона и Дугал Брейтуэйт. Они повернулись, чтобы взглянуть на них, приподняв брови, замечая Молли и ее фэйри.

— Мы с нетерпением ждем встречи с вами в следующем сезоне, — полусердечно улыбнулся лорд Дугал.

— В самом деле. По крайней мере в следующий раз мы уже будем представлены, — сказал Алларион, даже не глядя на них.

Молли скрыла свой смешок за рукой.

Звук привлек внимание леди Фионы, и она вытянула шею, чтобы взглянуть за Алларионом на Молли.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — сказала она. — Наша новая дружба сделала скучное путешествие в Дундуран по-настоящему стоящим.

Молли почувствовала, как ум Аллариона мгновенно уловил ее мысль о том, что между ними могла возникнуть дружба, но тут благородная дама ахнула:

— Господи, — захихикала леди Фиона, — что это у вас на лице? Вы… что, участвовали в драке в таверне?

Невольно вырвался звонкий смех из Молли. Она усмехнулась с вызовом, и леди Фиона отступила на шаг, смущенная и настороженная.

Но как только ее веселье угасло, рука Аллариона обвила талию Молли, и он ловко повернулся, усадив ее на спину Белларанда.

— Прекрасного дня, миледи, — сказал Алларион, сделав минимальный поклон, и вскочил рядом с Молли, оставив позади моргающую и озадаченную леди Фиону.

— Давай покинем город с хорошим впечатлением о нас, верно? — предложил он.

— Ха! — фыркнула Молли. — Я бы ее уложила!

— О, да, в этом я нисколько не сомневаюсь.

Я говорю, пусть дерутся, прокричал Белларанд у них в голове.

Ведите себя прилично, вы оба, строго произнес Алларион своим самым серьезным тоном, по крайней мере, пока мы не покинем город.



Разумеется, ни один из них не собирался вести себя прилично. Алларион пытался сохранять строгость, но это было почти невозможно, когда его бесконечно забавляли перепалки между его спутницей и его скакуном. Они могли спорить о самых пустяковых, нелепых вещах. Лишь недавно он понял — им это нравилось. Поддевать друг друга было для них формой дружбы и привязанности.

Хотя Алларион был достаточно мудр, чтобы не озвучивать этого ни одному из них.

Под палящим полуденным солнцем они обменивались то грубыми колкостями, то еще более грубыми шутками. И лишь когда они миновали пасторальную деревушку Гранах, Молли огляделась и вдруг заметила:

— Это не дорога в Скарборо.

— Дорога окольная, признаю, — сказал Алларион. — Я хочу переговорить с Баларом и еще кое с кем, чтобы передать это новое требование короля Мариуса.

Молли кивнула, и в ее глазах сверкнул зловещий огонек.

— Выходит, ты теперь почтовый пони, — торжествующе объявила она Беллараанду.

Единорог фыркнул и засопел, и новая волна взаимных оскорблений сопровождала их до самых окраин деревни иных.

Ее основали неподалеку от поместья Бредэй, куда Алларион и многие другие иные переселились, услышав о Дарроуленде.

По мере приближения Алларион без труда отмечал, сколько всего изменилось с его последнего визита. Выросли аккуратные ряды деревянных домов, а на центральной площади, обозначенной камнями и бревнами, кипела жизнь. Несколько человек, в том числе и люди, сновали по площади и меж домами.

Картина была идиллической, и Алларион с гордостью смотрел на то, как далеко продвинулись иные. Из разрозненного лагеря существ, отличавшихся друг от друга не меньше, чем от людей, они создали сообщество, способное поддерживать себя и свои мечты о мирной жизни в Дарроуленде.

Леди Эйслинн и ее отец не скупились на похвалы деревне, и Аллариону было приятно слышать, что Гранах и несколько других поселений вокруг Дундурана приняли мантикор, полукровок-орков, гарпий и драконов в свои трактиры, на рынки и даже на праздничные гуляния. Уже ходили слухи о том, что собираются открыть новую школу под руководством полу-драконихи Брисеи.

Глаза Молли округлились от изумления. Несколько жителей заметили их приближение: одни поспешили навстречу, другие разнесли весть по деревне.

Первым к ним подошел грозный мантикора Балар — старший в своей гордой стае братьев, своего рода деревенский староста. Алларион знал его как сурового, хоть и рассудительного по сравнению с остальными, но сейчас Балар сиял улыбкой, его золотистая грива сверкала на солнце, а хвост нетерпеливо хлестал по воздуху. Львиные глаза уставились на Молли.

— Ну что ж, — прогремел мантикора, — наконец-то ты представишь нам свою невесту!

Балар протянул лапу — пять пальцев, как у человека или фэйри, но с мягкими подушечками на стороне ладони и втянутыми когтями на концах. Его кошачий нос сморщился в широкой улыбке, и в ней блеснули длинные верхние клыки и острые передние зубы.

Алларион чувствовал, как сердце Молли гулко колотилось в груди, но она все же протянула руку, позволив Балару коснуться тыльной стороны ладони рассеченными губами. Алларион мрачно поморщился, когда мантикора щекотнул ее усами, вызвав у нее звонкий смех — и совсем скривился, вспомнив, что мантикоры метят запахом именно губами и языком.

— А ты кто такая, котенок? — пророкотал Балар.

— Молли Данн. А ты кто, котяра? — парировала она.

Золотые глаза Балара сверкнули, и он, глядя на них снизу вверх, произнес:

— Она прелестна, Алларион. Неудивительно, что ты ее украл.

Молли расхохоталась, Белларанд недовольно бил копытом и фыркал, а Алларион, нахмурившись, пробормотал:

— Это Балар.

Тем временем к ним начали стекаться и другие — кто-то, чтобы поздороваться, а кто-то просто взглянуть на азай Аллариона. Он узнал всех собратьев Балара по стае мантикор, нескольких полуорков, а также двух гарпий: старшую, Марицу, и Андрин.

— Пойдемте, присядьте у нашего костра, — предложил Балар. — Поделитесь всеми новостями.

— В другой раз, мой друг. Мы возвращаемся домой после долгих дней в дороге, и нам нужно поспешить, — сказал Алларион.

Балар кивнул с видимой готовностью.

— Пришел подразнить нас, значит?

— Предупредить.

Эти слова вызвали легкое волнение — несколько из собравшихся шагнули ближе. Закругленные уши Балара прижались к гриве.

— О чем?

Алларион вкратце объяснил содержание письма от короля Мариуса, а также свой ответ принцессе Изольде. Балар и остальные слушали с мрачными выражениями лиц, уголки губ опустились вниз вокруг клыков и бивней.

— Я советую вам всем встретиться с принцессой, — сказал он. — Она умное дитя. У меня есть надежда на будущее Эйреана.

— Звучит так, будто ее отец станет проблемой, — заметила Марица. Ее огромные фиолетовые глаза потемнели от упоминания возможной войны с Каледоном. Многие гарпии остались в северных фьордах даже после того, как другие покинули человеческие земли. Они до сих пор имели дела с людьми, но союз с ними в прошлых битвах обошелся им слишком дорого.

— Возможно. А возможно и нет. Он пока далеко, — попытался успокоить их Алларион, сам недовольный тем, что именно ему пришлось принести столь зловещие вести. — Может статься, ничего и не случится. Но я посчитал важным, чтобы вы знали. Король может попытаться обойти Дарроу и обратиться напрямую к вашей деревне. Я подумал, вам стоит быть готовыми.

Балар протянул свою лапу, и Алларион крепко пожал ее.

— Мы благодарны за предупреждение, друг мой.

— Если когда-либо окажетесь в нужде, стоит лишь послать весть в Скарборо. Там вам всегда будут рады.

Балар и остальные кивнули в знак благодарности.

Исполнив свою задачу и облегченный тем, что сбросил с плеч тяжелое бремя, Алларион ощутил, как тревога внутри него сменилась новым чувством гордости. Он гордился проделанной работой, благодаря которой возникла эта деревня. И хотя с ее жителями он никогда не был особенно близок, все же считал их союзниками, друзьями. Все они сражались бок о бок с леди Эйслинн и Хаконом, когда брат наследницы угрожал Дундурану, доказав и свою верность, и свою отвагу.

Когда дела в поместье будут завершены, Алларион твердо решил направить свою магию на юг, к этой деревне. Связь будет полезной — особенно если когда-нибудь деревня окажется в нужде, и ему придется прийти на помощь.

Они обменялись еще несколькими любезностями, пообещав вскоре навестить друг друга: Алларион пригласил Балара и всех желающих приехать весной в поместье, а сам обещал заглянуть в деревню. Он пожал руки Балару, его братьям, Марице и нескольким полуоркам, прежде чем настало время прощаться.

— Ступайте, — махнул им лапой Балар, — вези свою красивую новобрачную домой, — и, хохотнув, одарил Молли развязным подмигиванием. — До скорого, котенок.

— Было приятно познакомиться, котяра! — крикнула в ответ Молли, когда Белларанд повернул обратно к дороге.

Но вовсе не флирт Балара заставлял Аллариона гореть под высоким воротом оставшуюся дорогу до Скарборо, хотя, признаваясь себе в неблагородстве, он все же лелеял надежду, что когда Балар найдет себе пару, то в полной мере познает мучение — не прятать ее ото всех, а делить с чужими взглядами.

Нет, мучило Аллариона другое. Все его внимание — болезненно острое, жгучее — было приковано к одному: к Молли, к ее мягкому, пышному телу, прижатому к нему от бедра до плеча. И виновата в этом была двусмысленность в последней насмешке Балара.

Скоро они вернутся домой. Они будут одни.

Возможно, они… наконец…

Его руки сжали свою пару крепче, хотя он изо всех сил пытался успокоить свое желание. К счастью, Молли привыкла к тому, что он прижимается к ее пояснице — это случалось довольно часто, и она принимала это с доброй, порой игривой улыбкой.

Алларион был бесконечно благодарен за то, что его приветствовали в ее постели. Ночи, проведенные с ней, питали его душу так, как ничего до этого не делало. Это было больше, чем наслаждение ее телом. Лежать рядом, когда она спала, держать в объятьях то, что ему было дорого больше всего, слушать ее сердцебиение и тихие маленькие сопения — все это наполняло его миром и покоем, более глубоким, чем он когда-либо знал.

Здесь мое место, часто думал он про себя в эти ночи с ней. Он лениво проводил пальцами по ее волосам или мягко рисовал узоры на ее спине. Часть его нетерпеливо ждала, когда она проснется и снова к нему вернется, но другая часть наслаждалась тишиной и покоем, чувствуя, что она доверяет ему настолько, чтобы спать в его объятиях.

Надежда на то, что это продолжится, что он останется рядом с ней, жила в нем, как отдельное существо. Сильнее, чем желание наконец почувствовать горячую влажность ее пизды вокруг своего члена, было желание лежать рядом с ней каждую ночь.

Даже если это была самая сладкая пытка, клыки его болели всю ночь.

Темное желание только росло вместе с его любовью и преданностью ей. Хотя теперь он больше не боялся этого порыва, словно зудящей раны, его было трудно игнорировать. Он хотел, чтобы это чувство исчезло — или разрешилось.

Он так и не нашел в этом смысла, как и в первый раз, когда ощутил его. Алларион испытывал легкий страх, что когда наконец войдет в свою идеальную пару и почувствует, как она крепко сожмется вокруг него, он полностью потеряет контроль. Бывали даже моменты, когда, лаская ее языком, он боролся с желанием повернуть голову и вонзить клыки в мягкость ее бедра. Судьбы, когда она сжимала ноги вокруг его головы, расцветая от удовольствия на его языке, в нем зарождался такой глубокий голод, что он…

Белларанд остановился посреди дороги, его уши дергались. Птицы вспорхнули с соседних деревьев, издавая предупреждающие крики.

Здесь что-то…

Земля под ними начала колебаться. Почва дрожала и тряслась, а воздух искрил, словно над горизонтом собиралась буря.

Белларанд пошатнулся и споткнулся, пытаясь удержаться на ногах.

— Ай! — вскрикнула Молли, вцепившись пальцами в его предплечье, обхватывавшее ее талию.

Алларион крепко прижал ее к себе и держался за уздечку. Он сжал бедра и покачивался вместе с Белларандом, пока единорог боролся за равновесие.

Мучительно медленно тянулись секунды, земля гремела и дрожала. Деревья скрипели, камни вдоль дороги сыпались с мест.

И затем, так же внезапно, как все началось, это прекратилось.

Мир погрузился в неестественную тишину.

Белларанд стоял, расставив четыре ноги, тяжело дыша, его мощная грудь вздымалась. Уши вращались из стороны в сторону, улавливая каждый звук.

— Что, блядь, это было? — пронзительно вскрикнула Молли.

— Мы слишком далеко на севере для землетрясения, — заметил Алларион. Не зная причины и ее последствий, и не желая строить догадки при такой уязвимости своей пары, он погладил дрожащий бок Белларанда. — Домой, как можно скорее.

Да. Белларанд встряхнул гриву и рванул вперед, переходя в галоп. Земля взлетала из-под его копыт, а Алларион наклонился к Молли, прижимая их ниже к спине единорога, облегчая путь.

Белларанд мчался по сельской местности с открытым ртом, чтобы глотать воздух на бегу. Деревья мелькали зелеными размазанными полосами, но Алларион всматривался сквозь их тьму, ища… что-то.

В Эйреане землетрясения случались, но в северных землях вроде Дарроуленда были крайне редкими. Конечно, мир был дик и непредсказуем. Это могло быть случайностью, аномалией. Все остальное едва ли имело смысл.

И именно это «все остальное» заставляло мурашки ползти по спине Аллариона.

Тугое ощущение в груди немного ослабло только тогда, когда они пересекли границу имения. Они прошли сквозь охранные чары, защищающие его пределы, магия обволокла их теплой волной.

Алларион почувствовал, как лес оживает, замечая их возвращение. Деревья встряхнули ветви, папоротники развернули свои листья. Фонари вдоль аллеи вспыхнули, хотя был день, отбрасывая лишь скудный свет.

Когда они завернули за поворот, ведущий к дому, Алларион уже слышал, как черепица дребезжит, а ставни раскачиваются на петлях, словно приветствуя их. Дом как будто махал им, приветствуя, хотя Белларанд не остановился, пока они не достигли боковой двери кухни.

Он резко затормозил, земля взлетела из-под копыт. Алларион быстро слез и помог Молли. Она метнулась к голове Белларанда, осторожно обойдя рог, и положила руку на его дрожащую шею.

— Ты был быстрее ветра, — похвалила она.

Конечно… я был… всегда… быстр.

Алларион снял их сумки с спины Белларанда.

Спасибо, что нес нас так стремительно, мой друг.

Сложив сумки прямо у дверей кухни, Алларион приложил руку к стене дома. Открыв чувства, он искал… что-то.

Но дом не имел ничего примечательного, чтобы сообщить. Несколько вещей упало во время землетрясения, но фундамент остался крепким, а сам дом почти не обратил внимания на дрожь, слишком радостно встречая их возвращение.

Когда Белларанд перевел дыхание, а Молли, казалось, успокоилась, Алларион повел ее на кухню. Уже закипел чайник, а он достал маленький мешочек с провизией, которую приготовил для нее до прибытия следующей партии продуктов. Убедившись, что она в безопасности и накормлена, Алларион взял ее руки в свои.

— Я должен проверить охранные чары и границы. Землетрясения редки, но мощны, — сказал он.

Молли кивнула:

— Конечно. Я пока приготовлю себе ужин — и расскажу дому все сплетни.

Ставни кухонного окна весело хлопали.

Она улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. Аллариону не нравилось видеть напряжение на ее лице и тревогу, которая его исказила. Однако такие же заботы таились и в его груди. Лучше убедиться, что все в порядке. А затем…

— Я проверю лес и периметр. Потом… — он привел ее руки к губам и поцеловал каждую костяшку. — Могу я прийти к тебе сегодня вечером?

Тревога исчезла с ее лица, когда брови взметнулись в удивлении. Алларион смотрел, зачарованный, как ее зрачки расширились.

— Я буду ждать тебя, — сказала она, голос ее звучал, как дыхание сирены.

Застонав, Алларион не смог удержаться и поцеловал ее. Этот поцелуй должен был помочь ему продержаться еще один бесконечный вечер.

25



Молли не давала себе передышки весь этот тянущийся послеобеденный час, разбирая припасы, что они привезли с собой, включая и покупки, сделанные у портнихи в утро совета. Развешивая новые платья в гардеробе, она ощутила странное волнение.

Она отступила назад, чтобы окинуть взглядом свою пеструю коллекцию одежды, теперь аккуратно висящую в шкафу. Рядом соседствовали такие разные вещи: ее лучшее платье служанки, собственноручно вышитое, и роскошное кремово-белое творение портнихи. Молли радовали все эти цвета, ткани и фактуры, и, глядя на них, она вдруг поняла: как бы они ни отличались, каждому было место в этом гардеробе. Каждое платье, каждый лиф и даже каждая простая юбка имели свое предназначение.

Они отражали все грани ее новой, растущей жизни, все свежие вкусы и новые оттенки. Да, это ей очень нравилось.

Хотя было одно платье, которое она еще не примеряла. Особенное. О нем она шепотом договаривалась с портнихой, чтобы даже самые чуткие уши фэйри не услышали. Лиловое чудо из шелка и кружева она осторожно разложила на кровати, сердце затрепетало от одной мысли о том, как она наконец наденет его ради него. Ей нравились эти крошечные пуговки, тянущиеся по спине, и оттенок, почти совпадающий с его фэйри-цветом, — и вскоре он тоже сможет его оценить.

Она с легкостью справилась с приготовлением ужина, в компании дома и Белларанда. Дом проявил излишнее рвение, заставляя каждый котел закипать слишком быстро, так, что соусы сворачивались, но Молли не слишком расстроилась.

Белларанд уверял, что устал после дороги и тяжелой ноши, хотя, по мнению Молли, выглядел он вполне бодро. Все же она баловала его морковными очистками и ломтиками репы, благодарная за его присутствие. Землетрясение потрясло их куда сильнее, чем саму землю, и Молли не хотелось оставаться одной. Конечно, она слышала о подобном явлении, но землетрясения случались в Пирросе, особенно когда огромная огненная гора — вулкан Лупатиан — извергала пламя. Неужели вулкан пробудился и устроил такой мощный переполох, что его отголоски дошли даже сюда, на север?

Белларанд считал это возможным, и это было единственное объяснение, которое имело хоть какой-то смысл. И все же за ужином они наперебой придумывали все более нелепые причины землетрясения — ее любимой оказалась та, где, по его версии, все черви разом страдали от тяжелого метеоризма.

Когда сумерки легли на кромку леса, Молли сослалась на усталость и поспешила в свою спальню. Дыхание ее стало учащенным, а лицо разгорелось от теплого, взволнованного ожидания. Она быстро сдернула дневное платье и с улыбкой влезла в слои воздушного шелка.

Ей понадобилось больше времени, чем хотелось бы признать, чтобы разобраться со всеми пуговками и слоями, но к тому моменту, как тьма окончательно окутала дом, свечи и лампы в комнате уже горели мягким мерцающим светом, и Молли стояла перед высоким зеркалом в полный рост, любуясь результатом.

Тонкое неглиже, легкое, словно паутина, перехваченное на талии, ниспадало в роскошных складках до пола. Под ним угадывался атласный корсет, подчеркивавший грудь во всем ее совершенстве и изящно стягивавший талию. Подвязки соединяли кружевные чулки с нижним краем наряда, и Молли шевельнула пальцами ног просто ради удовольствия ощутить нежность ткани на коже.

Прежде она, возможно, и не подумала бы о таких нарядах — с ее шрамами и следами от оспы, проглядывающими между чулками и корсетом и под полупрозрачной тканью. Но, закружившись перед зеркалом, она не смогла сдержать улыбки, что озарила ее лицо. Она выглядела и ощущала себя облаком — полным красоты и утонченности. Идеальным для того, чтобы соблазнить одного фэйри.

Да, эта часть ее новой жизни ей нравилась. Очень.

Она была благодарна за то, что ее не торопили в постель — даже после того, как она уже успела узнать, каким искусным может быть язык Аллариона, — но это вовсе не значило, что она не была до мучительной дрожи готова, наконец, заняться с ним любовью.

Сердце подскочило к горлу, когда в дверь трижды постучали. Она распахнулась, и на пороге возник Алларион. Его пурпурные глаза поймали мягкое мерцание свечей и впились в ее шелковый облик.

Молли и представить не могла, как его грудь расправилась от неожиданности, а сама она чувствовала, как его жадный взгляд скользнул по ней сверху донизу — от макушки до самых кончиков пальцев в шелковых чулках.

— Входи, — пробормотала она.

Алларион прошел в комнату как хищник — то, что она иногда улавливала в глубине его глаз. Резкие черты лица придавали ему суровую, почти дикую красоту; тени ложились в впадинах скул и висков. Несколькими широкими шагами он оказался рядом и возвышался над ней, но руки держал за спиной, не касаясь.

Молли облизнула губы:

— Дом, мы хотим побыть одни этой ночью. Никакого подглядывания.

Ставни весело загремели, но тут же затихли.

Одна его бровь взметнулась, однако сам он остался недвижим.

— Все в порядке? — спросила Молли. — Все охранные чары, границы, деревья и… и все прочее?

Честно говоря, даже если новый толчок тряс бы землю всю ночь напролет, Молли знала — ей было бы все равно, лишь бы оказаться в объятиях ее прекрасного фэйри.

— Все под контролем. Поместье в полной безопасности.

— Хорошо.

Сердце бешено колотилось, дыхание никак не желало выравниваться — не с тем взглядом, каким он смотрел на нее. Так, словно каждое обещание, что он когда-либо давал, вот-вот должно было исполниться. О, судьбы… если бы в тот день, когда она только приехала сюда, Молли сказала самой себе, что будет до дрожи жаждать затащить Аллариона в постель… пожалуй, она бы в это поверила. Несмотря на все различия и странные обстоятельства, приведшие их вместе, она всегда тянулась к нему.

Может, в словах Аллариона о богинях, что находят своим детям идеальные пары, и вправду была доля истины.

Его кадык дернулся, губы приоткрылись, но слова дались лишь спустя мгновение — будто он и вовсе не мог их произнести.

— Когда я попросил позволения прийти к тебе… я лишь желал держать тебя в объятиях, пока ты спишь. Не смею предполагать большего.

— А я смею, — ответила Молли и сократила последний шаг между ними, проведя ладонями по его груди, ощущая, как тонкая ткань туники мягко скользит по стальным мускулам. — Я ведь не для сна такое надеваю.

На сей раз изумленно вскинулись обе его брови. Руки скользнули вокруг нее, безошибочно опустившись и обосновавшись на округлостях ее бедер.

— Ах вот как? — в его голосе прозвучал темный, бархатный оттенок. — И для чего же ты это надеваешь?

Молли потянула его за тунику, и он покорно склонил голову, чтобы она могла, привстав на цыпочки, одарить его кусающим поцелуем.

— Для того, чтобы мой возлюбленный фэйри трахнул меня до беспамятства, — прошептала она в его губы.

Звериный рык вырвался из его губ, заставив грудь под ладонями Молли вибрировать. Она восхищенно ахнула, когда его руки сжались, словно тиски, притягивая ее к себе. Его рот жадно захватил ее губы, вдавливая в них обжигающие обещания.

Молли вцепилась в его тунику, мир закружился вокруг. Ее стоны наслаждения эхом отдавались в его рту, пока его руки мяли ее ягодицы, плотно прижимая ее таз к своему. Она чувствовала твердый, пылающий ствол его члена, зажатый между ними, и ее лоно сжалось в ответ, ощущая, как он пульсирует под штанами.

Молли сражалась с пуговицами на тунике, отчаянно желая вновь ощутить его кожу под своими ладонями. Его поцелуи постоянно отвлекали ее — то карающие, заставляющие обоих ждать так долго, то кусающие и дразнящие, чтобы утешить. Когда она переводила дух, он проводил губами по ее щеке к челюсти и ниже, по шее.

Он задержался у ее горла, и Молли ощутила безошибочный укол его клыков о кожу. Ее пульс участился в этом месте, и он вздрогнул в ее объятиях.

Она издала жалобный звук, когда он выпрямился, отстранившись от нее, и его лицо исказилось от муки.

— Если мы займемся любовью, я боюсь… — с мощным, судорожным вздохом его плечи опустились, и Молли не нравилось видеть, как он пытается стать меньше, словно чувствуя необходимость казаться не таким грозным.

— Что? — прошептала она. — Скажи мне, любовь моя. Обещаю, все хорошо.

Его ноздри расширились, пока он изучал ее взгляд. Молли замерла, надеясь передать все, что ему нужно было в нем найти. Она отчаянно нуждалась в Алларионе, в страсти, что бушевала мгновением ранее, но она могла его успокоить. Все, что тревожило его сейчас, мучило его уже давно. Лучше выговориться, чтобы они могли сосредоточиться на вещах получше.

— Я не хочу тебя пугать, — пробормотал он.

Молли прикусила щеку, чтобы сдержать смешок.

— Мой дорогой, я видела, как тебя пожирают корни. Обещаю, ты не напугаешь меня.

Удивит — весьма вероятно. Возможно, даже слегка встревожит. Но испугать? Нет, больше нет.

— Они не пожирали меня, просто…

Она прикоснулась пальцем к его губам.

— Скажи мне.

Притянув ее снова к себе, он поцеловал ее кончики пальцев.

— С тех пор как я узнал тебя, я хотел… укусить тебя.

Теперь был черед Молли удивленно приподнять брови.

— Укусить? И это все?

Возможно, в первые дни такое заявление показалось бы ей ужасающим: его клыки были немаленькими. Она солгала бы, если бы сказала, что не испытывала легкой трепетной боязни перед болью от них, но сейчас это не казалось ей слишком большой просьбой. Не теперь, когда она точно знала, кого держит в своих объятиях.

Алларион сглотнул.

— Разве этого недостаточно? Я никогда прежде не желал вонзить свои клыки в другую любовницу.

— Что ж, теперь я чувствую себя особенной, — она улыбнулась ему, хотя и не думала, что ее попытка поднять настроение действительно успокоила его. Взяв его лицо в свои руки, Молли убедилась, что говорит четко, чтобы он понял ее: — Алларион, многим нравится небольшая грубость в любви. Если ты хочешь укусить меня — ты можешь сделать это.

Шок был очевиден в его глазах.

— Но… взять твою кровь…

— Все в порядке. Мне не особо нравится боль в постели, но если ты чувствуешь, что тебе это нужно… просто будь нежен — и компенсируй мне это.

Содрогающийся взрывной вздох вырвался из него, и Алларион прижал ее к себе, уткнувшись носом в впадину между шеей и плечом.

— Моя прекрасная, великодушная пара, — прошептал он, — ты слишком добра ко мне.

— Мм, это, вероятно, неправда. Тыв всегда был слишком добр ко мне. Это малая плата взамен.

Тот же гул вновь прокатился по нему, но на сей раз это был не взрывной ритм, как прежде, а почти что мурлыканье — соблазнительное и глубокое. Его руки сменили жесткую хватку на ласку, пальцы скользили вверх и вниз по ее изгибам.

— О, сладкое создание, клянусь тебе, когда я буду готов, ты сама будешь умолять меня укусить тебя.

Молли издала заинтересованное хмыканье, радуясь, что вопрос, кажется, улажен. Она с удовольствием погрузилась в его пламенные поцелуи, хотя теперь их страсть была более сдержанной, нарастающей, а не неистовой.

Она не могла честно сказать, что идея укуса — настоящего, разрывающего кожу, а не просто любовного покусывания — не вызывала в ней толику трепета. Однако оно того стоило. Алларион того стоил.

Это мучило его уже несколько недель, и если это была единственная преграда, мешавшая им наконец полностью насладиться друг другом, что ж, ответ был прост.

Его руки творили собственную магию вокруг нее, касаясь везде, куда могли дотянуться, разжигая пламя все выше с каждой лаской. Ловко перенеся ее через комнату к большой кровати, он не отрывал губ от ее кожи.

Когда же он приподнялся, то лишь чтобы вновь полюбоваться ее нарядом.

— Ты купила это специально для меня?

— Специально для тебя, — согласилась она, расстегивая последнюю пуговицу его туники.

— Ты планировала это? Свое соблазнение?

— Это едва ли можно было назвать планом, кроме самого факта его надеть, но да.

Пальцами Алларион развязал простой узел, скрепляющий неглиже. Скользкая завязка соскользнула к ее бедрам, и прозрачный халат распахнулся, обнажив полупрозрачную ткань под ним. Молли знала, что ее соски должны быть видны сквозь корсет — темные точки, умоляющие о внимании.

Его исследующие пальцы нашли один из них, описывая дразнящий круг вокруг вершины едва ощутимым прикосновением. Молли прикусила губу, сопротивляясь желанию прижаться к его руке.

— Я думаю, все это должно исчезнуть, — сказала она, дернув за его расстегнутую тунику.

Коварная улыбка изогнула его губы.

— Все, что пожелаешь.

— О, я очень многого желаю.

Она отступила на шаг, предаваясь любованию. Как и всегда, его движения были эффективными, экономными, грациозными, но ему каким-то образом удавалось сделать их соблазнительными. Соблазн был в том, как его взгляд почти не отрывался от нее, пока туника соскальзывала с его плеч, а нижняя рубашка расшнуровывалась. Он с легкостью танцора скинул сапоги и освободился от брюк, и к тому времени, когда он предстал перед ней обнаженным, во рту у Молли пересохло.

Он стоял перед ней с гордым видом, позволяя ей неспешно его рассмотреть. Она уже знала, что он прекрасно сложен, каждая мышца упругая и сильная, но вид его, стоящего там, с широко расставленными ногами и твердой позой, заставил ее сердце вновь трепетать. Его рельефный живот уходил вниз к узким бедрам с четким изгибом мышц, прямо к темно-фиолетовому члену, покачивающемуся у низа живота. Пирсинг отражал крошечную точку света, и воспоминания о том, как он цеплялся за ее язык, пронзили желанием местечко между ее бедер.

Когда она двинулась, чтобы снять неглиже, Алларион остановил ее нежным движением руки.

— О, нет, милая, оно должно оставаться на тебе как можно дольше.

Он притянул ее обратно к себе, сжимая в ладонях шелк и кружева. Молли трепетала, чувствуя каждый дюйм его обнаженной плоти, прижатой к ней. Осознание, что он полностью наг, в то время как она все еще одета — пусть и скудно, — заставляло ее руки и губы становиться жадными. Ей нужно было вкусить, ощутить и иметь его всего. Сейчас.

Почувствовав страсть ее прикосновений, Алларион ответил тем же: его язык обвился вокруг ее языка, а руки скользнули под белье, чтобы сжать ее ягодицы. Его дыхание прошипело меж ее губ, когда его член потерся о шелковистую ткань корсета.

Молли с наслаждением ощупывала каждую его частичку, до которой могла дотянуться, проводя руками от его широких плеч вниз по сильным, гибким рукам. Она проследовала по ложбинке его позвоночника к упругим ягодицам и очертила пальцами ямочки чуть выше них. Мурашки расцвели на его боках, когда она слегка провела по ним ногтями.

Алларион простонал ее имя, отстранившись, чтобы пронзить ее своим аметистовым взглядом. Голодная ухмылка подняла уголки его губ, когда он притянул ее к кровати.

Молли ожидала, что он попросит ее лечь на постель или сам бросит ее на одеяла, но вместо этого Алларион сел на край и протянул к ней руки. Схватив за талию, он втянул ее между своими ног, его руки жадно скользили по ее изгибам.

Единственным предупреждением была его все шире играющая улыбка, и вот Алларион уже резко повернул ее и втянул к себе на колени. Он аккуратно оодвинул длинные драпировки неглиже в сторону, и Молли ахнула, ощущая, как раскаленный стержень его члена устроился у промежности ее белья.

Удовлетворенное рычание пробежало по ее спине. Она затаила дыхание, пока он устраивал ее, прижимая спиной к своей груди. Он зацепил ее колени своими, приподнял ноги и широко их раздвинул. Она застонала, когда прохладный воздух коснулся ее разогретой кожи.

Все ее тело напряглось от потребности быть настолько обнаженной, настолько раскрытой. Он раздвинул ее безжалостно широко, почти растягивая ноги, и ей это безумно нравилось. Протянув руку назад, Молли вцепилась в его волосы цвета звездного света и держалась изо всех сил.

Алларион одобрительно протяжно загудел, руки обвили ее, схватив грудь и нырнув между дрожащими бедрами. Он издал еще один довольный звук, обнаружив, как легко расстегивается промежность ее белья.



Молли снова застонала, когда его пальцы нашли ее влажную, жаждущую плоть. Он зашипел ей в ухо, когда окунал пальцы. Большой палец другой руки играл с твердым соском, используя ткань корсета для дополнительного трения.

Он держал ее так, беззащитной и открытой, пока его пальцы поднимали ее все выше и выше. У нее не было никакой возможности опереться, сдвинуть бедра или усилить давление — и как бы она ни стонала, он не спешил.

Алларион ласкал, гладил и тер, ритм был нетороплив. Молли быстро почувствовала, как растворяется, разваливаясь на кусочки. Она вцепилась в его волосы и другой рукой сильнее прижала его ладонь на груди.

Неумолимое давление нарастало в низу ее живота, миллион маленьких искр удовольствия пробегали от головы до самых пальцев ног. Молли облокотилась головой на его плечо, прогибая спину и снова пытаясь найти хоть немного опоры.

— Подари мне свой взгляд, сладкое создание. Я хочу, чтобы ты видела все.

С трудом Молли подняла голову, не понимая, что он имел в виду.

Он поднял руку, которую она держала, и легким движением пальца массивное зеркало в позолоченой раме скользнуло по половицам через всю комнату. Оно остановилось в нескольких футах от них, обрамляя их отражение в золоте.

Молли уставилась на картину, которую они собой представляли, ее распухшие губы разомкнулись от возбужденного шока. Она чувствовала, как широко он раскрыл ее, но видеть себя столь непристойно обнаженной — ее взгляд резко перехватил движение вдоль ее розовой сердцевины. Ее плоть блестела в свете свечей, как и его пальцы, плавно скользящие по складкам. Они раздвигали ее складки для их зеркальных двойников, обнажая то место, где она истекала от желания к нему.

Его другая рука вернулась к ее груди, и она наблюдала, как его пальцы играют и перебирают плоть, прежде чем вонзились под чашечку лифа, высвобождая грудь. Она переполнила его ладонь, пальцы почти утонули в пышной податливости ее тела.

Молли смотрела на себя в зеркале, видя, как она распухла и стала податливой для него. Она почти не узнавала человека, смотрящего в ответ, с губами, приоткрытыми в стонах наслаждения, и глазами, полуприкрытыми и затуманенными желанием. Возлежа на своем фэйри, закутанная в прозрачную ткань, она выглядела как подношение древнему божеству, готовая быть принесенной в жертву его порочным желаниям.

Умелые пальцы выписывали идеальные круги на клиторе, но Молли ахнула не от этого. Легкое прикосновение его магии поползло по внутренней стороне ее бедер — невидимая тяжесть, что растекалась по ее коже, словно сироп. Молли содрогнулась, когда магия уперлась в ее вход, и она наблюдала, как раскрывается еще немного для этой незримой силы.

Его магия наполняла ее, и Молли не могла сдержаться — она выгнулась на его коленях, откинув голову на его плечо.

Магия, работающая в ее киске, словно член, пальцы, играющие с клитором и соском, — Молли не могла сосредоточиться. Ощущения прокатились через нее, как волна отлива, что увлекла ее на дно. Она ловила ртом воздух, но не получала его, легкие сжались, пока тело изгибалось, напряжение граничило с болью, становясь все туже.

Молли повернула голову в сторону, желая видеть.

Она встретила собственный взгляд в зеркале, и — острее, чем щелчок кнута, — ее накрыло оргазмом.

Алларион прильнул к ее плечу, а затем — вонзил клыки в ее шею.



Кровь Молли разлилась по языку Аллариона — металлический взрыв, пробившийся сквозь его чувства и плавно скользнувший вниз по горлу. Яркая и первозданная, более мощная, чем даже магия, она собралась в его центре.

Она захватила его чувства и внимание, даже когда он ощутил, как семя выплескивается из его напряженного члена, даже когда влага Молли пропитала его руку. То, что должно быть было его желудком, никогда прежде не использовавшимся, сжалось вокруг сладкого вторжения ее крови, и еще один оргазм прокатился по нему от того, что ее вкус был на его языке.

Он держал ее в безжалостной хватке, его инстинкты требовали схватить, обладать и не отпускать. Она так прекрасно рассыпалась в его объятиях, ее тело изогнулось, выставляя вперед тяжелую грудь и розовую киску. Ее соки переполняли его руки, капая на пол, где смешивались с жемчужными струями его семени.

Алларион провел языком по двум ранкам, которые оставил, запечатывая их, прежде чем взять слишком много. Он не мог сконцентрироваться ни на одной эмоции, пока Молли растекалась в его объятиях, ее ноги и руки обмякли, а голова откинулась на его плечо. Собственная кульминация заставила его тело дрожать, но он все еще не мог ослабить хватку.

Уткнувшись носом в ее шелковистую кожу, он ощутил всепоглощающее удовлетворение, пронизывающее до костей, — та жажда, что преследовала его так долго, наконец утихла. Он проглотил каждую каплю, которую взял, пораженный и безмерно благодарный за дар, который ему преподнесли.

Когда он убедился, что кровь остановилась, а его ноги не подкосятся, Алларион поднялся. Молли мягко обвисла в его руках, когда он повернулся, чтобы благоговейно уложить ее на кровать.

Она смотрела на него томными, влажными глазами, ее губы были раскрасневшимися и распухшими.

Хотя он только что вкусил ее крови и достиг своего освобождения, этого было недостаточно. Вид ее, распростертой перед ним словно пир, лишь подпитывал его голод. Он никогда не забудет, как наблюдал за ними в зеркале, видя, как Молли теряет контроль, глядя на собственное удовольствие. Его удовлетворение от того, что она видела, как хорошо он может ее ублажать, как ее наслаждение принадлежало ему, было порочным и всепоглощающим.

Алларион бережно развязал и расстегнул ее прекрасное нижнее белье, аккуратно сложив его на сундук у изножья кровати. Он хотел видеть ее в нем еще много раз, но знал, что не сможет ручаться, что не порвет или не запачкает его.

Молли откинулась на спину, покорная и полностью удовлетворенная, с легкой улыбкой, играющей на ее губах. Когда он наконец полностью обнажил ее, Алларион приник к ее губам, чтобы завладеть этой улыбкой, чтобы вкусить ее самому.

— Ты получил то, что тебе было нужно? — прошептала она, касаясь его губ своими.

Он опустился на нее, погрузившись в мягкость ее тела. Его дыхание прервалось, когда он ощутил, как идеально они подходят друг другу, как ее тело принимает его. Ее бедра приподнялись, обхватив его бока, а руки обвились вокруг него, укрывая его плечи. Его спина выгнулась от наслаждения, когда ее ногти нежно прошлись по его коже головы.

— Это и даже больше, — ответил он, требуя еще одного поцелуя. — Ты самая щедрая пара.

— Возможно, но я еще и жадная.

Она покачала бедрами под ним, наклоняя их так, что нижняя сторона члена скользнула вдоль ее лона.

— Ты сейчас…

Алларион просунул руку между ними, взявшись за влажный член, чтобы скользить им вверх и вниз по центру ее пизды. Молли застонала, ее ногти царапали его плечи. Чем больше он дразнил, тем острее становился укус ее ногтей, и Алларион подумал о том, чтобы продолжить, пока она не пустит кровь. Позволить ей оставить на нем свой след, как он оставил его на ней.

Богини знают, она уже оставила свой след внутри него. Не было ни единой части его тела, которая не принадлежала бы полностью ей, и носить ее алые отметины в качестве доказательства доставляло ему неистовое удовольствие.

Пятка Молли уперлась ему в поясницу.

— Ты слишком хорош в поддразнивании, — выдохнула она. — Войди в меня. Я хочу чувствовать тебя.

Удовлетворенно урча, Алларион приставил головку члена к ее истекающему входу. Он наблюдал, как его плоть исчезает внутри нее, а ее тело обхватывает его. Дрожь пробежала по его спине, и он рухнул на нее, завладевая ее ртом в яростном поцелуе, продвигаясь глубже и не останавливаясь, пока не найдет путь домой.

Тихие мяукающие стоны застряли у нее в горле, и Алларион жадно пил их все. Он не давал ей пощады, нуждаясь в этом, нуждаясь в ней с болью, которую только она могла унять. Столько лет, такая долгая жизнь, и все это привело к этому, к ней — это было почти слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Их бедра соприкоснулись, слившись воедино, когда он скользнул внутрь нее. Пальцы Молли, которые чуть не вцепились в него когтями, стали нежными, подушечки пробежались вверх и вниз по его спине легкими, как перо, ласками, от которых по коже бежали мурашки.

Ее киска сжалась вокруг него, шелковисто-горячая хватка, лишавшая его мыслей и чувств. Уткнувшись носом в ее шею, целуя оставленные им отметины, Алларион начал двигаться.

Молли задохнулась, откинув голову на подушки.

— Твой пирсинг, — прохрипела она.

Ах да. Он чувствовал, как он скользит по верхней стенке ее влагалища, задевая именно в тех нужных местах. Он нашел их пальцами, языком и магией, поэтому теперь точно знал, под каким углом нужно двигать бедрами, чтобы задевать эти места при каждом толчке.

Он нашел ритм, бедрами скользя в танце, более древнем, чем фэйри, леса и сама магия. Она отдавала ему всю себя так сладко, ее звуки и прикосновения наполняли его так же полно, как его член наполнял ее. Она приветствовала каждый его толчок, доила и сжимала его при каждом отступлении, словно умоляя не уходить. Но он всегда возвращался — он всегда возвращался к ней. Его дом. Его королева. Его Молли.

Она простонала его имя, мотая головой по подушке, ее бедра двигались в такт его ритму. Алларион приподнялся на руках, меняя угол и давая ей больше возможности. Его таз влажно соприкасался с ее плотью, звуки и аромат занятий любовью наполнили спальню.

Мягкие губы Молли растянулись в улыбке удовольствия, ее руки вцепились в его предплечья в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Его магия обвилась вокруг ее бедер, и он развел их так широко, как только мог, позволяя себе проникнуть еще глубже.

Когда его ритм обрел неистовую силу, он с восторгом наблюдал, как ее груди покачиваются в такт их движениям. Он сосредоточил свою магию на нижней части ее живота, где он мог видеть едва заметные очертания ее мышц, сжимающихся по всей его длине. Один завиток он направил вверх по ее животу, чтобы обвести вокруг грудей; он обвился вокруг пышных холмиков, прежде чем накрыть ее торчащие соски, пощипывая и перекатывая магическими прикосновениями. Другой скользнул вниз к ее лону, останавливаясь у клитора. Он мог просто чувствовать его теплое прикосновение, толкаясь внутрь.

Алларион отпустил себя на волю, и его магия двигалась с ним в унисон. Он вонзил свой член глубоко в тело Молли, желая соединиться с ней навсегда. Ее тело принимало и отдавало, и безмолвный крик раскрыл ее губы, когда она кончила. Влажный жар хлынул вокруг его члена, и Алларион потерял рассудок.

Опьяненный ее ощущением и ароматом, был не чем иным, как движением. Он пригвоздил ее к постели и прижался бедрами, жестокий оргазм прорвался сквозь ткань его существа. Его магия сомкнулась вокруг них, связывая их воедино во взрыве ощущений.

На мгновение его разум соприкоснулся с ее — золотой свет, окутавший его теплом.

Это был божественный свет, душа его собственной богини.

Их связь установилась, когда магия закружилась вокруг них в вихрях голубого и белого света. Его живот, наполненный кровью, пылал внутри него, тяжесть, которая привязывала его к этому месту, к ней. Когда он наполнил ее последними каплями своего семени, у Аллариона хватило сил только на то, чтобы улыбнуться ей сверху вниз.

— Моя, — подумал он. — Ты моя.

И в этом золотом сиянии он тоже услышал эхо ее разума.

— Твоя.

26



Молли проснулась от резкого толчка, ее глаза в полумраке беспомощно метались по слабо освещенной комнате. В дальнем углу все еще тлела одна жаровня, небольшой круг света от нее погружал большую часть помещения в чернильно-синюю тьму.

За ее спиной раздался хриплый стон, и Молли осознала, что тело, прижатое к ней, когда она засыпала, исчезло, утянув за собой одеяла и все тепло.

Она перевернулась на другой бок, сонная и растерянная, и ахнула от испуга.

Алларион лежал в центре кровати, запутавшись в простынях, его кожа лоснилась испариной. Хотя глаза его были плотно сжаты, одна рука сжималась в кулак у сердца, словно его грудь разрывала боль.

Еще один стон вырвался из его горла, и сердце Молли ответило мучительным толчком. Вскочив на четвереньки, она склонилась над ним и принялась трясти его за плечи.

— Алларион. Алларион!

Его голова бессильно откатилась в сторону, рот исказился оскалом, обнажая зубы.

Молли потрясла его сильнее, отчаянно желая увидеть его глаза. Она знала, что вскоре после возвращения домой ему потребуется долгий сон, но он ничего не сказал, а он всегда так старался предупреждать ее, когда подходило время.

Да и в своем долгом сне он всегда выглядел таким безмятежным. Он не должен причинять ему боль!

Белларанд! Позвала она мысленно. БЕЛЛАРАНД!

Что я говорил насчет крика?

Алларион не просыпается! Так должно быть?… Это нормально после того, как фэйри занимаются сексом?

Мучительно долгая пауза встретила ее.

Нет…

Но он же…

Алларион резко поднялся, словно на пружине, внезапно сев на кровати. Молли вскрикнула, откатившись в сторону от его движения. Его волосы разметались вокруг, и, хотя глаза его были открыты, он, казалось, не видел ее, а его рука вновь сжалась у груди.

— Алларион! — вскрикнула она, щелкая пальцами, чтобы привлечь его внимание.

Он дернулся, прежде чем его глаза сфокусировались на ее руке, а затем на ее лице. Дыхание вырвалось из него содроганием, рот безвольно распахнулся в прерывистых вздохах.

Молли замерла, не зная, как истолковать дикий блеск в его глазах. Те самые фиолетовые радужки смотрели на нее в полном шоке, поразительно яркие на фоне белых склер.

— Молли… — простонал он.

Он схватил ее руку и притянул к себе. Придвинувшись ближе, она нахмурилась, когда он прижал ее ладонь к своей груди. Еще один содрогающий вздох вырвался из его мощной груди. Его кожа горела и была влажной под ее рукой, а сердце отбивало дикую дробь…

Она ахнула, вскочив на колени и прижав обе руки к его груди.

— Твое сердце! У тебя есть сердцебиение!

Алларион уставился на нее, ошеломленный.

— Оно… оно стучит, — произнес он.

Слезы брызнули из ее глаз, даже когда она улыбалась.

— Да, именно так. Как и должно. Но я не знала…

Она никогда прежде не слышала у него сердцебиения и не видела пульса. Да, он дышал воздухом, как и она, а значит, у него были легкие. Время от времени он что-то проглатывал, а значит, должен был иметь и желудок. И у него определенно была кровь — черная кровь, которая должна была куда-то течь. Она просто никогда не задумывалась, куда именно, ведь его грудь всегда была безмолвна.

В своем изумлении Молли вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, что он чувствует. Никогда не ощущать биения собственного сердца — и вдруг обрести его… это должно было быть пугающе.

Но пока она смотрела…

— Не двигайся, — сказала она ему, наклоняясь к прикроватному столику, чтобы взять стоявшую там лампу. — Дом?

Лампа в ее руке зажглась, озарив их мягким желтым сиянием.

Она приблизила лампу к его лицу, приподняв за подбородок согнутым пальцем. Повернув голову Аллариона к свету, Молли увидела, почему он казался иным.

Белки его глаз были белыми — не черными.

— Твои глаза…

Схватив его руку, она перевернула ее, чтобы осмотреть запястье, где под бледной кожей проступали толстые вены. Даже в полумраке она видела, как чернота поблекла. Вена не была синей или зеленой, как ее собственная, но это уже не была та темная паутина, с которой он заснул.

Алларион молча поднес запястье ко рту, и прежде чем Молли успела остановить его, он прорезал кожу кончиком клыка. Темная кровь потекла по его руке, пока Молли быстро ставила лампу и хватала носовой платок.

Она промокнула кровавый след и прижала ткань к небольшой ране.

— Что происходит? — прошептала она.

Он мягко взял ее руку и убрал от раны. Платок отстался испачканным его кровью — густого темно-багрового цвета.

Молли снова прижала ткань, когда из раны выступила новая капля крови.

— Алларион? — сказала она настойчивее.

— Я не знал, как он это сделал, — наконец выговорил он.

— Кто что сделал? — схватив его за подбородок, она заставила его взглянуть на себя. — Пожалуйста, поговори со мной. Ты меня пугаешь.

Так же внезапно, как он сел, на его лице расплылась до смешного широкая улыбка. Он рассмеялся — диким, радостным смехом — и, подхватив ее, усадил к себе на колени.

— Твоя кровь… должно быть, это твоя кровь.

— Не вини в этом меня, — проворчала она.

— О, моя дивная азай, это целиком и полностью твоих рук дело. Я гадал, отчего Максим начал выглядеть иначе, но никогда не предполагал, что он вкушал ее кровь.

— Кто такой Максим?

Имя отрезвило его, и взгляд Аллариона опустился, чтобы встретиться с ее взором. Хотя он смотрел на нее, его мысли витали далеко в воспоминаниях.

— Пришло время рассказать тебе, сладкое создание…

Прижимая ее к себе, Алларион поведал ей историю — историю дружбы, любви и жертвы. Он говорил о своем дорогом друге Максиме, тоже фэйри и воине, с благоговейными интонациями, рассказывая о том, как он случайно обнаружил сокровенную тайну своего друга. Человеческую пару и дитя-полукровку.

Все могло бы быть хорошо — ребенок был не первым, рожденным от фэйри и человека — если бы не дар предвидения девочки. Как бы они ни скрывались, ничего могло и не произойти, но по мере того как девочка росла, росли и ее силы. Ее магия, дикая и необузданная, коснулась магии земель фэйри, а в мире фэйри почти ничто не происходило без ведома Королевы.

Вскоре шепоты поползли через деревья, проникая в земли фэйри. Они просачивались на каждую улицу, в каждый дом. О том, что девочка-полукровка предвидела смерть Амаранты.

Желая, чтобы этого не случилось, возжелав ребенка с таким даром, Королева Фэйри начала свою охоту — и Алларион, Максим и Эйн начали строить планы.

Алларион рассказал ей о жертве Максима и Эйн тихим, почти бесстрастным голосом. Воспоминания все еще были свежи и болезненны в нем, и Молли обвила его руками и плакала вместе с ним, пока он говорил о смерти своих друзей.

Его история завершилась поспешным бегством из земель фэйри, в укрытие, встроенное в холм. Шепотом он описал, как помог ей погрузиться в глубокий сон, чтобы приглушить ее силы, в ожидании того времени, когда снова будет безопасно.

Его последние слова прозвучали эхом в спальне, мрачным напоминанием об обещании, данном другу.

Молли подняла голову с его плеча.

— Та другая комната… Равенна — это та подруга, которую ты ждешь.

Алларион кивнул, его лицо застыло маской скорби.

Молли было больно за него — и за ту девочку, что и сейчас была там, спящая в своем укрытии, в ожидании лучших времен. Ее прежняя ревность к девушке теперь вызывала у Молли стыд. Она знала, каково это — остаться сиротой и покинуть все, что ты когда-либо знал.

— Я надеюсь, поместье скоро станет достаточно безопасным, — пробормотал он.

— Все это… все было ради нее. Ради Максима и Эйни.

Его губы дрогнули, но это была не совсем улыбка, ибо была она слишком печальной. Склонив лоб к ее лбу, он произнес:

— Поначалу — да. Но затем я увидел женщину у колодца — и она изменила все.

Ее сердце сжалось от боли, и на мгновение ей снова захотелось заплакать. Она позволила себе миг разочарования от того, что все это началось ради кого-то другого, но затем заставила себя двигаться дальше. Она должна была знать, что его причины были благородны и самоотверженны, ведь таков он и был — ее фэйри был добр до самого нутра. Слишком добр для нее, но теперь было уже поздно об этом думать.

Несмотря на то, каким образом он привел ее сюда, Алларион каждое мгновение доказывал ей свою искренность. То, что в отличие от любого другого мужчины, он говорит то, что думает. Он давал ей пространство и время. Он давал ей выбор. Он дал ей дом.

Неважно, как все это началось — ничто не совершенно, и жизнь не сказка. Важно то, что они здесь, вместе. Будь то божественное провидение, космическая сила или чистая случайность — неважно. Ничто не разлучит их теперь. Ни Королева Фэйри, ни вздорный дядя, ни даже ее собственное упрямство.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Эти прекрасные глаза изучали ее, столь изменившиеся и все же столь знакомые. Они были точно такого же оттенка, те же сверкающие самоцветы, что видели ее насквозь, просто помещенные в иную оправу.

— Я любил тебя с первой встречи. Возможно, я не осознавал этого, но я знал это, — взяв ее руку, он прижал ее к своей груди, где сердце билось ровно и уверенно. — Хранить тебя в своем сердце стало моей величайшей радостью. А теперь ты и есть биение моего сердца. Кровь моей жизни.

Молли хотелось бы быть хоть наполовину столь же романтичной в словах, как он, но все, что она могла, — это целовать его. Обвив его руками и ногами, она прижалась к своему фэйри, показывая каждым прикосновением, каждой лаской и поцелуем, что он — ее единственный. Он видел то, чего не видел никто другой, заботился, когда другим было все равно, был рядом, когда все остальные отсутствовали.

С ним Молли не была одинока.

Алларион принял ее неистовую любовь со всем терпением и благородством, которые, как она знала, были в его природе, крепко держа ее, пока она вплетала пальцы в его волосы и посасывала его нижнюю губу. И хотя она была чувствительной и липкой от их предыдущих занятий любовью, она начала двигать бедрами, новая волна желания сжалась у нее в животе.

Не сводя глаз с его преображенного взгляда, Молли просунула руку между ними, чтобы обхватить его твердеющий член. После нескольких уверенных движений она направила головку члена к своему лону и мягко опустилась. Он скользнул внутрь, слегка покачивая бедрами, толкая член глубже.

Обхватив его руками, перенеся вес тела на колени, Молли начала ритмично раскачивать бедрами, с каждым толчком вниз принимая его все глубже. Этот адский пирсинг скользил вверх и вниз, попадая как раз в нужное место с достаточным нажимом, чтобы заставить ее восхитительно содрогнуться.

Опустив голову к ее плечу, Алларион покрыл поцелуями нежный изгиб ее шеи.

— Ты удивительная девушка, — выдохнул он, щекоча ее кожу.

Молли рассмеялась, скрывая, насколько ей понравились эти слова.

— Я ничего не сделала. Не совсем. Это ты меня укусил.

Он поднял свою серебристую голову, чтобы устремить на нее взгляд, серьезный, как панихида.

— Ты сделала все, любовь моя. Все.

Его слова запали ей в душу, и в мягкой темноте их спальни, когда они тихо покачивались вместе, Молли начала верить в это.

27



Алларион никогда всерьез не задумывался о собственной смертности, да даже о своем здоровье. Будучи фэйри, живущим долго и незнакомым с болезнями, подобные вещи обычно были далеки не только от его сознания, но и от сознания всех фэйри. Это было тревожное осознание — что он, однако же, умирал.

Так было до тех пор, пока его умная, изумительная, прекрасная Молли не вернула его к жизни.

В течение нескольких дней Алларион стал свидетелем того, что было ничем иным, как чудом. После нескольких укусов, чтобы сделать глоток ее крови, его собственная кровь полностью обратилась в темно-красный цвет, прямо как у нее. Его склеры побелели, десны и язык порозовели. Кожа утратила часть своей серой бледности, ее оттенок приобрел более мягкий сиреневый тон с розоватым румянцем здоровья.

Он не мог с собой поделать — в те первые дни его часто можно было застать стоящим обнаженным перед зеркалом, с изумлением наблюдающим за происходящей трансформацией.

Раннее зимнее утро ярко сияло в окнах, озаряя его фигуру сзади. Алларион сгибал руки и шевелил пальцами ног, наблюдая, как двигаются сухожилия под его лиловатой кожей.

Богини, в некотором смысле он с трудом узнавал мужчину, смотрящего на него из зеркала. То же лицо, те же волосы, те же конечности. И все же… это был не он.

Не только кровь Молли заменила его собственную, но в нем пробудился аппетит. Он больше не смотрел на еду и питье с равнодушием. Ароматы, доносившиеся из кухни, заставляли его живот урчать — что в первый раз стало для него тревожным знаком. Он прижимал руки Молли к своему животу, чтобы она могла почувствовать, но это лишь вызывало у нее приступ смеха.

— Ты проголодался, — сказала она ему. — Иди сюда, я приготовила обед.

И так Алларион пробовал все — и открыл для себя новое любимое занятие. Он поедал все, что Молли ставила перед ним, нравилось ему это или нет. Большая часть пришлась ему по душе, он наслаждался вкусами и текстурой еды. Ему нравилось коротать послеполуденные часы, стоя с Белларандом у кухонного стола, пробуя угощения, которые предлагала Молли.

Белларанд, безусловно, был прав насчет моркови — она была восхитительна. Как и картофель, который любила готовить Молли, запеченный в масле с чесноком. И тушеная зеленая фасоль с кабачками. И хрустящий хлеб, который она пекла, и сладкие угощения, которые она называла пирогами. А потом он узнал, что пироги могут быть и несладкими, начиненными овощами и рыбой — совершенно потрясающе. И напитки, о, напитки… он нашел вино очаровательным и полюбил мед так же сильно, как и предполагал, — его вкус слегка напоминал ему вкус Молли.

Все это означало, что даже всего за несколько дней его лицо изменилось. Пока он вертелся и поворачивался перед зеркалом, его ребра уже не так выпирали, позвоночник не был так резко очерчен. Скулы и линия челюсти, хотя все еще оставались более резкими, чем у человека, начали округляться. Он начал набирать плоть, уже не будучи тощим, а… здоровым.

Это было странно волнующее зрелище в зеркале. Ему нужно было смотреть на себя, чтобы поверить, чтобы увидеть не только то, как быстро он меняется, но и как быстро он принимает эти изменения.

Его магия по-прежнему искрилась внутри него, все еще была связана частично сформированными узами с поместьем, но он чувствовал, как меняется ее ткань. Молли добавила свой собственную нить в узор, преобразуя саму структуру и текстуру его магии. С их растущей связью он ощущал, как меняется его магия, но с ее кровью, текущей в его жилах, казалось, словно он разорвал последние остатки своей прежней жизни и мира. Теперь они были сплетены в самой ткани земли и присущей ей магии.

Очень скоро он наберется сил, чтобы покинуть поместье и забрать Равенну.

А причина этих изменений обвила его сзади руками, положив ладони на его торс. Дыхание Молли щекотало его плечо, пока ее пальцы скользили вверх и вниз по рельефу его живота, вычерчивая таинственные узоры на его коже.

— Посмотри, каким красивым ты становишься, — сказала она, выглядывая из-за его спины. В зеркале он видел лишь ее глаза и уголок озорного рта.

— Я всегда был красив, — ответил он ей, — я просто становлюсь еще прекраснее.

Он почувствовал улыбку на ее лице, прижавшемся к его спине.

— Согласна.

В зеркале он наблюдал, как эти стройные руки скользят вниз по его телу, едва касаясь плоскости живота над растущим возбуждением.

— Что же я совершила хорошего, чтобы заслужить такого красивого мужа? — прошептала она, принимая его в свою мягкую ладонь.

— Бесовка, — выдохнул он, внимание прикованное к двойственному ощущению: ее мягкое тело прижато к его спине, а руки ловко сжимают возбужденный член. — Мы оба знаем, что это мне повезло.

Она издала восхитительный вздох-гудение, ее дыхание опалило его позвоночник, пока руки слаженно двигались вверх-вниз по его стволу. Он не мог устоять перед ее ласками, особенно зная, какой страстной она бывает по утрам. Вскоре она довела его до полного возбуждения, ее движения были идеальны и точны, и его член истекал возбуждением.

Он восхищался ее эффективностью и не мог сдержать улыбки, видя, как успешно она научилась управлять его телом.

Голод к пище был не единственным аппетитом, что вырос в нем за эти дни.

О, нет. Как бы он ни желал еды, свою пару он жаждал куда больше. Она насыщала его так, как ничто иное прежде, наполняя его теперь бьющееся сердце потребностью столь жгучей, что он не желал отдаляться от нее более чем на несколько шагов. Если прежде он считал себя увлеченным или преданным, то это ничто по сравнению с тем, как он одержим теперь каждым ее чувством, мыслью и капризом.

Он наслаждался, наблюдая, как она играет с ним, но вскоре настало время насытиться.

Взяв ее руки в свои, он повернулся в кольце объятий, с улыбкой глядя на яркий румянец, заливший ее милые щеки. Подняв ее руки к своим плечам, он притянул ее к себе, наслаждаясь легким трением ее сосков о свою кожу. Они прочертили две линии по его телу, когда он опустился на колени и обхватил ее за ноги.

Она прыгнула в его объятия — оба они были уже более чем знакомы с этим движением. Алларион понял, что он счастливей всего, когда его пара в его руках, и он несет ее к постели.

Он опустил ее на уже смятые одеяла, перенеся на нее часть своего веса, когда их губы слились в этом совершенном танце. Это было столь же волнующе, как когда они танцевали по вечерам в гостиной, а клавесин играл веселую джигу. Их губы и языки двигались в унисон, покусывая и посасывая, пока Алларион не растворился в ней — именно так, как он хотел.

Когда он перекатился на бок и его рука начала скользить по ее мягкому телу, Молли раздвинула для него ноги. Она прикусила его нижнюю губу, когда его пальцы нашли ее теплую, влажную пизду, уже пульсирующую и готовую для него.

— Ты проснулась в таком состоянии? — спросил он ее.

— Мммм, — промурлыкала она, двигая бедрами под его пальцами. — Мне снился ты.

Алларион заурчал у ее губ, довольный этим. Он тоже видел ее во сне, желая всегда быть рядом с ней.

Сколько бы он ни вложил в это поместье, в этот дом, теперь его домом была его азай, его Молли. Он хотел быть только с ней. Она была его домом, его опорой, самым его сердцем.

Когда его губы скользнули вниз по ее шее, Молли повернула голову, предлагая лучший доступ к своему горлу. Алларион провел кончиком языка по покрытым коркой укусам, но двинулся дальше. Кожа была слишком воспаленной и красной, ей требовалось время, чтобы зажить.

Она издала звук замешательства, затем резко вдохнула, когда он наклонился, чтобы обвести языком ее левую грудь. Ее пристальный взгляд обжигал его своим жаром, когда он дразнил кончиком своего клыка ее набухший сосок.

У Молли перехватило дыхание, она прикусила губу, прежде чем кивнуть.

— Моя сладкая пара, — похвалил он.

Он наполнил рот ее грудью, в то время как его магия сконцентрировалась вокруг другой. Его язык щелкал и теребил сосок в противоположном ритме магии, и вскоре она уже извивалась на кровати под ним, двигая бедрами, чтобы ощутить больше давления его пальцев.

Тепло его магии сгустилось вокруг пальцев, полностью захватив их, когда он начал наполнять ее сначала двумя, затем тремя пальцами. Он слегка изогнул их, отыскивая и находя ту самую текстурированную область на верхней стенке.

Спина Молли выгнулась, ее ноги раздвинулись, в то время как лоно сжалось вокруг него. Ее пальцы зарылись в его волосы, и Аллариону не понадобилось дальнейших подсказок — он вонзил клыки в нежную плоть ее груди, продолжая ласкать языком сосок.

Потекла маленькая струйка крови, и он стал посасывать ее и сосок, яростными тягучими движения, заставлявшими ее стонать и хныкать Ее влагалище снова сжалось вокруг него, второй оргазм захлестнул ее волной.

Он никогда не устанет от ее тела. Его Молли была восхитительна во всех отношениях — не в последнюю очередь из-за того, что она могла испытывать оргазм многократно и почти без перерыва. Богини, он был самым удачливым фэйри на свете, и его долгом и удовольствием было выжать из нее как можно больше, прежде чем получить свое.

Пока он успокаивал языком проколы, а его магия собиралась вокруг них, чтобы убедиться, что кровотечение остановилось, он заменил пальцы членом. Он зашипел сквозь окровавленные клыки, входя внутрь, а отголоски ее оргазма волнами пробегали по ее телу.

Входя все глубже, он неумолимо двигался вперед до тех пор, пока не оказался полностью внутри нее. Окруженный своей Молли, Алларион склонил голову, чтобы завладеть этими пухлыми губами, покрывая ее нежными поцелуями, наслаждаясь блаженством ее тела. Он оставался бы так целый день, если бы мог — погребенный внутри своей пары, целуя ее нежно, пока солнце пересекает небосвод.

Однако из них двоих он был терпеливее.

В конце концов, ее маленькая пятка уперлась ему в поясницу.

— Хоть когда-нибудь сегодня, — поддразнила она его над ухом.

— Тогда позже, — прошептал он в ответ, приподнимаясь на локтях.

Молли рассмеялась, в ее глазах заплясали искорки веселья и утреннего солнца.

Прикусив губу, Молли игриво приподняла брови, сжав вокруг него мышцы. Богини, он был бессилен против нее, когда она делала это.

Он какое-то время сопротивлялся, каким бы храбрым воином-фэйри он ни был, но небольшие покачивания ее бедер и пульсирующая хватка влагалища одержали победу.

Напрягая ягодицы, Алларион задал неспешный ритм. Каждый толчок и отступление были даром, каждый звук, сорвавшийся с ее губ, — благословением. Он брал свою драгоценную пару лениво, жадно, ибо что знал так же уверенно, как знал, что его сердце бьется для нее, что он никогда не пресытится ею. Она была голодом, который невозможно утолить, потребностью, что никогда не притупится.

Поэтому, несмотря на то, что она ткнула его пяткой в спину и прорычала что-то распутное, он не торопился. Он наслаждался. Каждый день она возвращала его к жизни, и ему хотелось смаковать каждое мгновение.



На протяжении всей своей трансформации Алларион ловил себя на горько-сладком желании еще раз поговорить с Максимом. Он скучал по своему другу, и горечь утраты будет ношей, которую Алларион пронесет через все свои дни — но теперь, даже больше того, он чувствовал себя связанным с другом так, как не мог бы быть связан ни с одним другим живым фэйри.

Только Максим знал, что значит иметь человеческую пару. Биение сердца.

И принести это в жертву ради их ребенка…

Его уважение к другу лишь возросло. Зная теперь, что значит иметь азай, чувствуя, насколько глубоки его любовь и преданность к ней, он не знал, смог бы он позволить Молли сделать то, что сделала Эйн. Даже ради спасения их ребенка. Возможно, однажды Алларион познает глубинную радость иметь собственную дочь, которую можно лелеять и защищать, и тогда его взгляд и мнение изменятся, но сейчас он не думал, что есть что-то на этом свете, что он ценил бы больше жизни своей Молли.

Его драгоценная пара возлежала на его груди в их ванне, и он не мог удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать ее макушку. Ее мокрые, благоухающие волосы скользнули по его губам, дополняя шелковистую кожу под его руками.

Послеполуденный свет озарял их руки белым сиянием, пока они сидели, погрузившись в большую медную ванну. Утро, проведенное в любви и выпечке ягодных пирогов, заставило их остро нуждаться в мытье, и мало что доставляло ему большее удовольствие, чем купание с его Молли.

Сидеть с ней между своих ног, обладая доверием и привилегией мыть ее волосы, спину, руки и ноги, — все это наполняло его неизгладимым чувством покоя. Теплый пар, клубившийся вокруг них, ощущение ее гибких конечностей под его руками, мягкая, податливая манера, с которой она позволяла ему заботиться о себе, пропитывали его душу тем счастьем, о котором некоторые могут только мечтать.

Вымытые и чистые, они лежали вместе, пока их пальцы на руках и ногах не сморщились, наслаждаясь последним теплом воды. Снаружи сквозь окна сиял ясный, но холодный день, но внутри дымка ароматной воды и опьяняющего пара казалась отдельным миром.

Он наблюдал, как Молли нежно провела пальцем по внутренней стороне его руки, следуя за толстой веной к запястью.

— Ощущения сильно изменились? — тихо спросила она.

— И да, и нет, — он раскрыл ладонь, пока ее меньшая рука исследовала впадины между его пальцами. — Так многое меняется, и все же кое-что остается прежним.

Она задумчиво протянула:

— Только не расти выше. Мне нравится твой рост.

Алларион тихо рассмеялся, поджимая ноги, чтобы прижать ее ближе. Да, он тоже считал этот рост идеальным: таким, при котором удобно укрыть ее под подбородком, когда они лежали вместе, и таким, что позволял ей зарываться лицом в его грудь, когда они стояли рядом.

— Я никогда не думал… — он переплел их руки и с изумлением смотрел на кристальные капли, застывшие на их коже и отражавшие солнечные искры. — Я не думаю, что у фэйри всегда была черная кровь.

— Нет? — она приподняла голову, заглядывая ему в глаза. — Ты не думаешь, что это побочный эффект от того, что у тебя жена-человек?

— О, это безусловно так, — он поцеловал ее висок. — Максим тоже потерял черный цвет крови после свадьбы с Эйн. Я не знал как, он не говорил. Но… я не думаю, что вы с ней изменили нас. Скорее, вы восстановили нас.

— Разве ты не помнишь, что у тебя была красная кровь и сердце билось?

Алларион тоже так думал, но жизнь его была уже слишком долгой. Если он был таким с самого детства, то воспоминаний об ином у него не осталось. Его мать и другие фэйри, что были еше старше ее, хотя их и было мало, никогда не упоминали времени, когда фэйри жили с биением сердца. Он припоминал лишь редкие упоминания в древних сказаниях и текстах — о том, как сердце у фэйри «взлетало» или «колотилось». Но он всегда считал это метафорой, поэтической вольностью.

— Я не знаю. Не уверен, что вообще кто-то живой помнит такое. Но ведь наши сердца и желудки должны быть чем-то большим, чем просто рудиментами. Думаю, когда наша связь с землями фэйри и их магией укрепилась, мы забыли, как жить без магии.

Брови и губы Молли сомкнулись в задумчивости.

— Ты думаешь, чернота в твоей крови — это магия?

— Да.

— Но у тебя все еще есть твоя магия, верно?

— Есть. Она течет во мне, как и всегда, и все же… ощущается освобожденной. Это больше не моя жизненная сила, нет, но она по-прежнему неотъемлема.

Она медленно кивнула.

— Твой род — единственный, о котором я слышала, кто не ест. Все остальные должны есть хоть иногда. Я знаю, что ваш вид уникален, но это кажется нелогичным — быть настолько иными, если можно так сказать.

— Нелогично, — заверил он ее. — Чувствовать голод… это естественное состояние всей жизни. По какой-то причине, думаю, мой народ слишком полагался на магию. Возможно, все началось постепенно — использовать магию, чтобы утолить голод в тяжелые времена, чтобы поддержать движение крови во время болезни. Магия может так много, и мало кто устоит перед искушением применить ее, чтобы спасти себя или того, кого любит.

Не было ничего, чего бы он не сделал, чтобы уберечь Молли — с магией или без нее. Несчетное множество фэйри до него, вероятно, чувствовали то же самое к своим азай и семьям.

— Быть может, они даже использовали ее, чтобы продлить свои жизни, — задумчиво произнес Алларион.

Молли напряглась в его руках.

— Ты думаешь, без…?

— Со мной все будет в порядке, — сказал он. — Обещаю. Мы всегда жили куда дольше других существ. И хотя магия может продлевать жизнь, думаю, в конечном счете, за столь многие столетия, она убивает нас.

Не могло быть естественным — жить так долго, не питаясь, не имея сердцебиения. Вспоминая, как выглядел всего несколько дней назад, он казался почти скелетоподобным по сравнению со своим нынешним обликом.

Фэйри всегда были стройным, гибким народом, но, возможно, не настолько. По крайней мере, не до такой степени, в какой предстали теперь. Так многие были болезненно худыми, с выдающимися ребрами и впалыми щеками. В землях фэйри это считалось нормой, самой сутью их существа. Но, быть может… в течении жизни фэйри попросту умирали с голоду.

— Как Амаранта, — прошептала Молли.

Алларион глубоко вдохнул.

— Да.

Она использовала извращенную магию, чтобы продлить свою жизнь, чтобы разорвать цикл смены королев, — но, возможно, она была не первой. Быть может, ее поступки лишь обнажили гниль, копившуюся так давно.

Повернувшись на живот, Молли улеглась на него, обвив руками его талию. Он подтянул ноги, словно заключая ее тело в колыбель.

Фэйри были больны — отравлены собственной магией и королевой, отказавшейся уступить место в вечном круговороте. От величия этого осознания его пробрала дрожь, и он еще глубже соскользнул в воду купели.

— Не отчаивайся, — шепнула Молли ему в шею, чувствуя, куда уносятся его мысли. — Для твоего народа еще есть время. Один шаг за раз.

Алларион втянул в грудь глубокий вдох, обретая равновесие.

Да, только так и можно было двигаться. Шаг за шагом. Все не случилось в один катаклизм, но росло медленно, постепенно. И исцеление должно было быть таким же.

Пока же было достаточно просто быть здесь, исцеляясь в объятиях своей пары.



Их существование могло бы быть совершенным — если бы не землетрясения. Алларион слышал о афтершоках, что следуют за большими подземными ударами, и подумал, что, возможно, именно они сотрясают теперь эту землю. Вот только каждый из них становился все сильнее предыдущего.

Следующий толчок произошел среди ночи, когда он, дремавший, держал в объятиях спящую пару. Все мелкие вещи в комнате задрожали, а рев, словно катящийся из самой глубины, заставил кровать ходить ходуном.

Алларион накрыл Молли своим телом, укрыв от всего, пока тряска бесконечно долго не утихала. Она вскрикнула, когда предметы с грохотом попадали на пол, а дом жалобно затряс ставнями от страха.

Алларион направил свою магию в землю, ощущая основу и изгибы исконной магии, переплетенной с его собственной. Лес дрожал, сбитый с толку и испуганный происходящим. Все, что он знал — толчки приходили с юга.

Когда тряска наконец прекратилась, потребовалось время, чтобы успокоить Молли, а затем еще дольше — чтобы умиротворить сам дом. Черепица позвякивала в раздражении, и пока Молли убаюкивающе шептала ему, Алларион заново расставлял все упавшее, разбитое или сдвинутое.

На следующий день он обошел все поместье, и, кроме нескольких поваленных деревьев и рассерженной семьи бобров, у которых развалило плотину, повреждений оказалось мало. И за это следовало быть благодарным. Но все же холодок подозрения пробежал по его спине.

Второй толчок пришел через два дня, примерно через час после обеда.

Алларион поспешил в сад, спотыкаясь на дрожащей земле. Он нашел Молли на земле, упавшую на спину, с широко раскрытыми от изумления глазами.

Он хотел поднять ее, но она вместо этого потянула его к себе. И так, лежа на земле, они пережидали очередной удар.

Вокруг них кричали птицы, а кроны деревьев ходили ходуном. Те, что еще держали листву, сбрасывали ее разом, и тяжелые шишки сыпались сверху, словно колючие снаряды.

Воздух пронзил громкий треск, и они обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромная сосна задрожала, пока ее корни не сдались под натиском толчков. Ствол рухнул с оглушительным грохотом, ветви разлетелись, а в сад брызнуло облако земли.

Этот толчок длился мучительные двадцать ударов сердца, прежде чем отступить.

Сначала Алларион не сразу понял, дрожит ли еще мир — или только его собственное тело.

Затем вокруг воцарилась тишина.

Довольно! Белларанд обошел дом, тяжело ступая. Он царапнул землю рогом и забил копытами. Прекрати эти толчки!

Алларион был с ним полностью согласен. Только вот не знал, как это сделать. Все, что он понимал — толчки становились все сильнее. И все чаще.

— Такого никогда не бывало в Дарроуленде, — прошептала Молли, ее лицо побледнело.

Он ненавидел этот страх в ее глазах.

И еще сильнее ненавидел то, что не мог его остановить.

28



Молли спешила по дорожке, чувствуя, как острое лезвие ожидания врезается ей в грудь. Алларион уверял ее, что письма сами доберутся до дома, деревья заботливо передадут их друг другу, но она не могла ждать. А после недавнего дождя ей совсем не хотелось, чтобы чернила расплылись на мокрой бумаге.

Она заставила девочек пообещать, что те непременно напишут, но с той поры прошло уже два дня — и все еще ни весточки. С каждым новым утром ее тревога только крепла, и потому, хоть утренний туман еще не рассеялся, она уже шагала в своих самых прочных сапогах к границе поместья.

Разумеется, ее заботливый фэйри не отпустил ее просто так — без целого вороха одежды. Под всеми этими вязанными и меховыми слоями, под промасленным плащом ей стало жарко уже через пару шагов. Смотря со стороны, любой бы решил, что она собралась не пройтись полмили по гравийной дороге до восточной границы, а отправиться в многодневный поход по снежной буре.

И все же, когда она обогнула поворот дороги у выступающей рощи, вид открылся совершенно неожиданный.

Целая процессия мебели, бочек и ящиков медленно двигалась по дороге, покачиваясь на широких деревянных поддонах. Большинство вещей было укрыто брезентом, надежно привязанным веревками, чтобы уберечь их от сырости.

Молли моргнула, а затем разразилась изумленным смехом.

Оказалось, что покупки Аллариона из Дундурана наконец прибыли.

Хихикая про себя, она поспешила навстречу этой странной караванной процессии. Шла рядом с мебелью, двигающейся не быстрее улитки, и то и дело заглядывала под брезенты. Алларион говорил, что сделал пару приобретений, пока она была в таверне у дяди или в ратуше у мэра. Но она и представить не могла, что он скупил едва ли не весь рынок! Неудивительно, что горожане вышли проводить их, когда они покидал столицу.

Двое старинных напольных часов, кресла с бархатными подушками, комоды, кресельные носилки, сундуки, мраморная умывальная тумба, складной письменный стол, прикроватные столики и пустые позолоченные рамы — это лишь то, что она сразу разглядела. А еще больше богатств хранилось в ящиках, набитых соломой, и в закрытых бочках.

Молли вприпрыжку догнала переднюю часть каравана, все еще дивясь множеству вещей. Этого хватило бы, чтобы обставить как минимум еще три комнаты — она сразу узнала некоторые предметы, о которых они с Алларионом говорили, как о подходящих для парадной столовой, атриума и зимнего сада. Другие оказались для нее неожиданностью, и Молли с нетерпением ждала его объяснений, куда он мыслит их поставить.

На первом поддоне стоял крепкий шкаф из темного дерева. Сверху к нему был прикреплен кожаный тубус.

Она извлекла его из-под веревок, развязала кожаные завязки. Среди бумаг внутри попадались квитанции и прочая переписка с торговцами, но в самом конце оказались ее настоящие сокровища.

Сияя улыбкой, Молли вытащила три письма.

Сняв восковые печати, она нисколько не удивилась и не огорчилась, что Нора не написала, а письма Рори и Уны вышли короткими. Она ценила каждое слово, каким бы оно ни было.

Отойдя в сторону от шествия поддонов, Молли жадно пробежала глазами все письма сразу, а потом перечитала их вновь, медленнее.

Уна, самая младшая и самая милая, легче всех восприняла новые порядки. Она радовалась тому, что проводит больше времени с матерью, и писала, что ей нравится теперь регулярно ходить в школу.

Рори была куда сдержаннее — ее письмо представляло собой сухой отчет о новом расписании и том, чему она успела научиться. Девочке не нравилась стряпня Гленды, как и дополнительные уроки, на которые та ее отправляла, чтобы подтянуть до уровня остальных детей. Молли могла бы встревожиться, но строки письма завершались коротким рассказом о том, как Рори выиграла игру в мяч против внуков мэра Догерти. А если Рори снова играла и соревновалась, значит, скоро с ней все будет в порядке.

Письмо Мерри оказалось самым длинным: в нем подробно рассказывалось про Уну, Рори и Нору. Молли с благодарностью впитывала каждую строчку, особенно там, где речь шла о Норе. Старшей из девочек Данн требовалось больше времени, чтобы исцелиться, но Молли надеялась — Нора достаточно умна, чтобы воспользоваться выпавшей ей возможностью.

Что до самой Мерри, то вторая половина ее письма целиком была посвящена книгам, которые ей удалось одолжить у мэра. Доступ к его библиотеке явно приносил девочке огромную радость, и Молли смеялась, читая названия и сюжеты, о которых никогда прежде не слышала. Счастье Мерри словно прыгало со страниц, и это принесло Молли немного спокойствия.

Это было правильно.

Она надеялась в следующем году пригласить девочек в Скарборо на лето, а может, и на праздники, но изолированное поместье не было местом, где им следовало расти. Им нужно было быть среди сверстников, ходить в школу, оставаться ближе к знакомому и поддерживать привычный распорядок.

Алларион был многими вещами, но рабом рутины — уж точно нет. Каждый день приносил что-то новое: небольшое задание или проект. Молли обожала наблюдать, как работает его ум, видеть, как он справляется с проблемами и принимает решения.

Особенно ей нравилось помогать ему пробовать новое и открывать его вкусы и предпочтения. К счастью, она скоро собиралась в Маллон за новыми припасами — он почти что съел все, что было дома. Казалось, он полон решимости наверстать за целую жизнь — жизнь фэйри — лишений всего за две недели.

Молли не жаловалась. Она могла пробовать новые рецепты и идеи и, что еще лучше, наблюдать за его реакцией на них. И дело было не только в еде, к которой он испытывал голод.

Румянец вспыхнул на ее щеках, и дело было не только в многочисленных слоях одежды. Судьбы, они уже трахались дважды этим утром, и она провела в разлуке с ним меньше часа — и уже скучала. Если бы она не была так увлечена им, это могло бы показаться жалким.

Да, девочкам лучше было оставаться рядом с теми, кто был для них семьей и друзьями — и подальше от выходок их кузины и ее возлюбленного-фэйри. Дело было не в том, что Молли намеренно соблазняла или давала соблазнить себя Аллариону в каждой комнате на каждой поверхности дома — это просто случалось. И ей не нужно было шокировать девочек.

Пряча письма между слоями одежды, чтобы они не промокли еще больше, Молли подняла взгляд. Караван уже оставил ее позади, хотя догнать его было не сложно, настолько медленно он двигался.

Но прежде чем она успела снова отправиться в путь, что-то привлекло ее внимание.

Повернувшись к деревьям, Молли прищурилась, вглядываясь в сумрачное пространство между их стволами.

Возле того места, где ей казалось, проходит граница, пара красных глаз, светящихся, словно тлеющие угли, глядела на нее. Они исчезли в медленном моргании, но все равно оставались в сумраке, неподвижные.

Тяжело вздохнув, Молли уперла руки в бедра.

— Ну и? — позвала она прячущегося единорога. — Собираешься помочь?

Еще одно моргание, угли мигнули, исчезнув и снова появившись.

Когда Белларанд не ответил, она обратилась к нему мысленно:

Что, ты хочешь, чтобы я шла обратно сама?

Прошел долгий миг, прежде чем он ответил:

Да? Ты сама дошла сюда — сама можешь вернуться.

Молли закатила глаза и с явным недовольством повернулась обратно к дороге, чтобы следовать за караваном. Типично.

К тому времени, как она вернулась к дому, она сильно опередила караван, желая скрыться от моросящего дождя. Молли поспешила на кухню, стряхивая капли с плеч.

Она подняла взгляд и увидела своего красивого фэйри, который делил морковь со своим пони-переростком. Он буквально откусывал кусок и издавал звуки восторга, прежде чем протянуть морковь Белларанду, чтобы тот сделал сочный укус. Затем снова кусал сам.

Молли захлебнулась от смеха, согнувшись пополам. Они смотрели на нее: Белларанд тянулся к оставшемуся кончику своими лошадинными губами, а Алларион выглядел очаровательно озадаченным. Он был еще более смущен, когда Молли увернулась, когда он попытался поцеловать ее в приветствие.

Прошло долгое время, прежде чем Молли смогла перевести дыхание — настолько долго, что она даже не стала ругать Белларанда за то, что тот не только не привез ее обратно, но и сам оказался дома раньше.



На следующее утро Молли проснулась от стука дождя по оконным стеклам. Потянувшись, похрустев пальцами рук и ног, она перевернулась, чтобы полюбоваться своим прекрасным, спящим фэйри.

Он выглядел совершенно безмятежным в своем долгом сне, как всегда.

С тех пор как он взял ее кровь и вновь ощутил свое сердцебиение, Алларион начал придерживаться чуть более человеческого распорядка. Он дремал ночью, лежа рядом с ней — особенно после того, как она изрядно его утомляла их ночными играми. Несмотря на это, ему все еще требовался долгий сон, хотя теперь он был не таким долгим, как прежде. Обычно ночь и утро.

Поначалу Алларион возвращался в свою спальню, чтобы предаться долгому сну, не желая нарушать ее отдых. Однако Молли ворочалась под одеялами, чувствуя себя неуютно и несчастно. Взяв подушку, она перебиралась к нему и устраивалась рядом, наконец обретая покой.

Теперь же он укладывался на долгий сон в ее спальне — или, скорее, в их спальне. Большую часть своей одежды он по-прежнему держал в другой комнате, ведь ее у него было куда больше, чем у нее, но каждую ночь он был именно здесь, в их постели.

Погруженный в глубокий сон, он и не подозревал, что Молли прижалась к его боку, не боясь его потревожить. Его грудь размеренно поднималась и опускалась, и ей нравилось класть щеку туда, где билось сердце — сердце, которое принадлежало только ей.

Молли улыбнулась сама себе, немного самодовольно. Это было лучшее, самое красивое сердце на свете, если уж на то пошло.

Она еще долго слушала этот ритм, лениво лежа в постели. Ливень за окном означал еще один день без поездки в Маллон, но ее это мало тревожило, даже с учетом новых ртов за столом. У нее хватало всего, чтобы приготовить наваристое рагу, которого должно было хватить на весь день — если только Белларанд не наведался ночью в кладовую.

Пока ему это ни разу не удалось, что не мешало ему пытаться.

— Черный рогатый домовой, — пробормотала Молли, поднимаясь с кровати.

Она надела шерстяное платье потеплее, поверх накинула мягкую шаль, что Алларион купил ей в Дундуране, и завязала ее на спине.

Прежде чем оставить его спать дальше, Молли наклонилась и коснулась губами его гладкой щеки.

— Пусть тебе приснятся сны обо мне, — прошептала она, — и приходи искать меня, когда проснешься.

Он всегда был нежен, но особенно после долгого сна. Пусть они проводили его вместе, свернувшись в объятиях друг друга, для него это все равно было разлукой, которую потом нужно восполнить. И Молли это нравилось.

Предвкушая их встречу и жаждая услышать о тех порочных вещах, что ему приснились, Молли направилась на кухню.

К ее облегчению, Белларанда там не оказалось — его огромная голова не рылась в холодном ящике, как бывало не раз. Но из-за этого завтрак показался немного одиноким, и Молли торопливо нарезала остатки мяса и овощей для рагу, чтобы скорее взяться за следующее дело.

Пока большой котел тихо побулькивал под бдительным присмотром дома, Молли вполголоса напевала одну из своих любимых песен, направляясь к парадной части особняка.

В атриуме, занимая почти все пространство и даже часть лестницы, громоздились вещи из каравана. Добирались они до дома почти целый день и успели въехать внутрь лишь к вечеру, когда дождь разразился особенно лютый.

В камине парадной столовой и гостиной тлели огни, придавая немного тепла и помогая прогнать остаточную сырость. Брезент сняли и аккуратно сложили в сторону, все бочки и ящики были раскрыты.

Молли заглядывала в каждый, поражаясь тому, сколько всего Алларион умудрился накупить всего за несколько дней.

С шумным выдохом она указала на самые очевидные решения. Длинный обеденный стол, дюжина стульев и два ковра соскользнули с поддонов и послушно последовали за ней в столовую. Выбрав ковер, который ей понравился больше, Молли направила стол и стулья, а затем принялась за другую мебель, чтобы украсить комнату.

Скоро она обернула все в игру, напевая рифмы, пока дом заставлял стулья отплясывать. Ковер скользил по полу, подправляя положение стола, а антикварный шкаф и умывальная тумба топали через комнату в неуклюжем танце. Молли смеялась и хлопала в ладоши, кружась в такт своей песне и уворачиваясь от чрезмерно ретивых стульев, указывая, где именно должен встать каждый предмет мебели.

На то, чтобы обставить лишь одну столовую, ушло все утро, и при этом казалось, будто она едва коснулась кучи мебели, все еще толпившейся в атриуме.

Из кухни тянулись сытные запахи — ее рагу почти дошло до готовности, и это значило, что пора садиться обедать.

Молли потянулась, прогибая спину, сделала пару кругов и покачиваний взад-вперед. Хотя она почти ничего сама не поднимала — дом помогал, — но сделать столько выборов до полудня оказалось непросто!

Подойдя к одному из огромных окон в резных рамах, что тянулись вдоль стены столовой, Молли выглянула во двор поместья. Дождь лил сплошной стеной, собираясь в водостоках и срываясь водопадами вниз. Почти ничего нельзя было разглядеть сквозь эту водяную завесу, и все же…

Прищурившись и наклонившись ближе к стеклу, Молли пыталась рассмотреть, не показалось ли ей, будто что-то движется меж деревьев. В такую погоду, конечно, там никого не могло быть. Да и расстояние было слишком велико, чтобы заметить хоть малейшее движение. Но чем дольше она вглядывалась, тем сильнее чувствовала — за ней тоже кто-то наблюдает.

Выглядит неплохо.

Молли взвизгнула и резко обернулась. В проеме стояла черная громада.

Белларанд, облепленный водой и грязью, с гривой, прилипшей к шее, топтался прямо на пороге, и у его копыт уже разрасталась огромная лужа.

Молли ойкнула в ужасе:

— Только не на ковры!



Между пони-переростком, ее страстным фэйри, горой новой мебели, товарами, что нужно было рассортировать, и письмами девочек, которые ждали ответа, Молли напрочь забыла о странностях вокруг поместья. О тени, которую она будто бы видела. О светящихся глазах, когда знала, что Белларанд в это время был на кухне. О временами ощутимом давящем присутствии. Все это появлялось и исчезало вновь, и в итоге казалось лишь плодом ее воображения.

Молли даже отодвинула воспоминания о землетрясениях — по крайней мере, до того дня, пока не услышала, как Лорна, портниха из Маллона, жаловалась одной из покупательниц.

— Мне повезло, — говорила портниха, — только пара витрин упала. Бедняги Мина и Рено — у них кирпичная печь треснула. А с учетом всего другого ущерба в городе каменщики до них пока так и не добрались.

— Вот почему они все еще закрыты, — откликнулась другая женщина.

Они еще немного поговорили, пока Молли томилась в стороне, едва не подпрыгивая от нетерпения заговорить с Лорной. Наконец ее мысленное «уйди же, уйди» сработало, и собеседница попрощалась.

Подскочив вперед с рулонами тканей и катушками нитей, которые собиралась купить, Молли спросила:

— Вы тоже чувствовали землетрясения здесь?

— О да, — вздохнула Лорна, — еще как чувствовали. Я глазам своим не верила — никогда прежде такого не испытывала. Думаю, только миссис Хэтти, знаешь, что травами торгует неподалеку, видала подобное. Она ведь раньше жила у старой границы с Пирросом. Говорит, там иногда земля раскалывалась, и дома ходили ходуном. Некоторые даже рушились. Слава небесам, что у нас было не так плохо.

— Я рада слышать, что ущерб оказался не слишком велик, — сказала Молли.

— Ничего серьезного, просто хлопоты. У некоторых фундаменты треснули. Каменщики и кирпичники вынуждены звать на помощь цеха из Дундурана, чтобы все исправить.

— Дарроу уведомили о повреждениях?

— Уверена, мэр что-то сказал.

Лорна звучала не слишком уверенно, и Молли тут же пометила себе в мыслях: добавить письмо леди Эйслинн к тем, что собиралась отправить девочкам. Мысль об этом казалась странной — письмо от нее дойдет до самой наследницы престола. К этому она все еще не привыкла.

— Уверена, и афтершоки добавили проблем, — заметила Молли. — Удалось ли укрепить фундаменты до того, как они начались?

Портниха подняла взгляд от сворачиваемых тканей, нахмурилась:

— Мы почувствовали только один толчок.

Молли застыла.

— Только один? Но…

У них в поместье сотрясений было не меньше трех.

— Одного было более чем достаточно. Мы и афтершоки должны были ощутить?

Молли покачала головой, не желая пугать женщину. Ее собственного страха хватало на двоих.

Разговор оборвался. Молли смотрела поверх плеча портнихи на ряды тканей, а мысли ее закрутились вихрем — вопросы, догадки, тревога. Почему в их поместье трясло не раз, а здесь, в Маллоне, ощутили только один толчок? Дорога занимала всего два часа, даже если бы здесь колебания были слабее, хоть что-то они должны были почувствовать.

Когда Лорна закончила упаковывать покупки, Молли поспешила поблагодарить и расплатиться, не желая задерживаться ни на минуту. Нужно было найти Аларриона и все ему рассказать.

Что-то странное происходило — и, похоже, прямо вокруг Скарборо.

29



Стоило Алариону услышать от Молли новости о том, что афтершоки после землетрясения ощущались лишь в окрестностях Скарборо, как он закутал свою пару, усадил ее на спину Белларанда и направил их домой. Одно дело — самому замечать странные, едва уловимые особенности и списывать их на мнительность спарившегося самца, чья природа требует оберегать дом и азай. Но совсем другое — услышать подтверждение того, что эта странность существует и вне его собственного разума. С безопасностью Молли он не собирался рисковать — домой, только домой, где он знал, что сможет ее защитить. Все, что они не успели купить в Маллоне — хороший сыр и новые сорта вина для его экспериментов, — могло подождать.

Одной рукой он обхватил Молли за талию, другой держал рукоять меча, взглядом выискивая врагов за каждым деревом.

Он не мог сказать, что именно тревожило его так сильно — лишь то, что эта странность витала в воздухе уже несколько дней. Игнорирование не заставило ее исчезнуть, а теперь, вдали от их земли, от убежища, уязвимость словно грызла его изнутри.

Если бы только у него было больше времени. Если бы он лишь начал расширять свой надзор за пределы Скарборо. На юг, к соседней деревне. На северо-восток, к Маллону.

Неспособность гарантировать безопасность Молли впивалась между ребер острым клином, раня его теперь бьющееся сердце. Это причиняло ему боль — недоверие к открытому миру. Они проделывали этот путь уже не раз и никогда не чувствовали опасности, но теперь, хотя пейзаж был привычен, доверия к нему не осталось.

Белларанд шел легкой рысью по дороге, и они никого не встретили на своем пути. Это не было необычным: мало кто отваживался ехать в сторону Скарборо, ведь существовала более широкая и наезженная дорога, ведущая через южные города к Дундурану. И все же, пустынность дороги только усиливала его тревогу.

На этом пути обратно в Скарборо Алларион терзался каждую милю. Он думал, что уединение — лучшая стратегия, что в одиночестве у него будет больше свободы и возможностей делать с землей и магией то, что требуется. Возможно, так и было. Но на этом пути, когда предчувствие тревожно ползло вверх по его спине, пробуждая воинские инстинкты, он понял: что бы это ни было — что бы ни сотрясало землю и ни пряталось меж деревьев, встретить это придется ему одному.

Союзников рядом не было — ни боевых братьев по оружию, ни братьев и сестер, ни Максима, никого.

Настолько старый и могущественный, каким он был, Алларион редко задумывался о том, что это может иметь значение. Он знал, что способен справиться сам — с любым врагом.

Но теперь он не был один.

Не сейчас.

В его руках было нечто несравненно более ценное, чем вся магия всего мира. Алларион чувствовал, как сердце Молли бешено колотилось под его предплечьем, прижатым к ее груди. Она вцепилась в него, губы сжаты в упрямую линию.

Алларион гордился своей смелой парой: она не медлила, не металась, не поддавалась панике, а сидела прямо, тело ее двигалось в унисон с ним и Белларандом.

Он был готов на все ради этой женщины.

Поэтому, когда из-за деревьев позади них вырвались не один, а сразу два рыцаря-фэйри, а третий выехал на дорогу впереди, Алларион выхватил меч.

Держитесь! взвился Белларанд, взмахнув рогом в угрожающей дуге.

Вместо того чтобы остановиться или замедлиться, боевой единорог лишь прибавил ходу, его рог со звоном скрестился с рогом соперника, вставшего у них на пути. Меч Аллариона взвился, рассек воздух и ударил по доспехам рыцаря. Этот удар не мог ранить, но этого и не требовалось — лишь заставить противника и его единорога отступить.

Молли приглушенно охнула и прижалась к спине Белларанда, стараясь сделаться как можно меньше, пока Алларион вновь наносил удар. На этот раз рыцарь встретил его клинок своим, и кони начали кружить, когда сталь зазвенела о сталь, визжа в воздухе.

— Стой! — выкрикнул другой воин на фаэтлинге. — Остановись именем Королевы!

Алларион даже не повернул головы. Пока Белларанд сражался с другим единорогом, их рога скользили и били, целясь в уязвимые глаза и мягкие губы, он всем телом и клинком прикрывал Молли.

Не одинокий рыцарь тревожил его — куда опаснее было оказаться в меньшинстве, когда двое других уже спешили сомкнуть кольцо вокруг него.

Вперед, Белларанд!

Алларион поймал меч рыцаря своим клинком, выбив оружие из рук воина и отправив его в полет. Белларанд резко вывернул, уходя от удара рога противника, и рыцарь-фэйри вместе со своим боевым жеребцом рухнули в грязь.

Они мчались по дороге, клубы пыли взлетали за ними. Черная шерсть Белларанда волнами перекатывалась на его могучем теле, мышцы несли их вперед с яростью бури. Но Алларион знал — погоня не отступит. Триада рыцарей-фэйри не знала ни пощады, ни сдачи. Здесь было только два исхода: победа или смерть.

Он припал к холке Белларанда, вжимая Молли под себя. Он ощущал, как бешено колотилось ее сердце у него под грудью, видел, как белеют костяшки ее пальцев, сжимающих гриву.

Взрывы магии с шипением врезались в землю вокруг, разрывая дорогу, и Белларанд взревел от ярости, резко уходя в сторону от дымящихся воронок. Двое рыцарей настигали их, протягивая руки, чтобы схватить Аллариона за плащ.

Он расстегнул застежку-брошь, удерживавшую ткань, и тяжелый бархат соскользнул с его плеч. Легким рывком магии он распахнул плащ, превратив его в парус, который со шлепком ударил по морде одного из боевых единорогов, ослепив его.

Когда второй рыцарь снова попытался схватить его, Алларион развязал седельную суму и со всей силы метнул ее в живот врагу. Вторая сумка осталась позади, и груз Белларанда стал легче.

Ветер хлестал по лицам, когда Белларанд нес их прочь, но рыцари все не отставали. До северной границы поместья было еще много миль. Слишком много.

Я смогу, рваным дыханием бросил Белларанд.

Аллариону стоило боли, но он открыл новый путь в их связи, вбросив туда магию, чтобы выковать ее заново. Неловкая, хрупкая, она скрежетала в его разуме, словно тупой нож по кости, но Молли не слышала того, что он сказал Белларанду:

Один всадник легче двух.

Единорог фыркнул, неохотно соглашаясь, и Алларион ощутил его недовольство этим замыслом. Но пусть — недовольство можно было стерпеть. Главное, чтобы Молли была в безопасности. Она была всем.

Им нужен я, а не вы.

Ты не можешь знать этого! возразил Белларанд.

Но он знал. С той же ясностью, с какой когда-то понял, что Молли предназначена ему. С той же уверенностью, с какой выбрал Белларанда из всего табуна, с какой ступил на земли Скарборо и ощутил их своим домом. Он знал — триада пришла за ним. Это он восстал против Амаранты. Это он знал, где скрывается Равенна.

Алларион поклялся Максиму, что доведет все до конца — какой бы ни была цена. И как ее спутник, он имел долг — защитить свою азай.

Позаботься о ней, друг мой.

Выживи сам, проворчал Белларанд. Иначе она сведет всех с ума своей тоской.

Я и не намерен умирать.

Собрав поводья, он быстро обмотал их вокруг запястий Молли, завязав неплотный узел. Она легко могла бы освободиться, но это помешало бы ей соскочить раньше, чем он успеет уйти.

— Что ты делаешь?! — пронзительно закричала она.

Алларион коснулся губами ее щеки — короткий, отчаянный поцелуй.

— Беги изо всех сил и не оборачивайся.

— Алларион, нет!..

Он спрыгнул с Белларанда, на миг повиснув в воздухе, пока единорог с Молли продолжали нестись по дороге. Ее крик, разрывающий ветер, звучал, будто сама боль воплотилась в звук. Но он сделал себя глухим к ее мольбам.

Алларион скользнул по земле, вставая в облаке пыли. Выхватив кинжал с пояса, он развернулся и побежал навстречу триаде, ноги гулко били по дороге.

Пусть идут.

Пусть узнают, что значит бросить вызов Аллариону Мерингору.



— Белларанд! Белларанд, СТОЙ! Нам нужно вернуться!

Слезы текли по щекам Молли, превращаясь в ледяные уколы от ветра, что бил ее в лицо. Она изо всех сил пыталась вырвать руку из кожаного узла поводьев, крутясь и дергая, но сколько бы она ни тянула и ни вертела, единорог не слушал.

Белларанд!

Нет, отвечал он односложно.

Молли кричала и всхлипывала, ярость ее темперамента смешивалась со страхом за своего фэйри.

— Мы должны ему помочь!

Она вновь дернула поводья, но они лишь запутались в гриве Белларанда, развеваясь за ним, как знамена, пока они мчались по просторам.

Ветер бил по лицу, жалил глаза, и поток слез не прекращался. Молли не могла перестать плакать и умолять, но все было напрасно. Даже когда она втыкала пятки в бока единорога, как видела у других наездников, это не останавливало его.

Нет, повторил он, и Молли ощутила легкую грусть в его тоне.

Он не сбавлял скорости, даже на поворотах, так что безопасного места, где можно было бы соскочить, не было. Она не знала, что сделает, когда придется это сделать — свернется, перекатится и побежит туда. Аллариону нужна их помощь, убегать нельзя!

Даже не думай! прогремел Белларанд. Просто держись!

— Мы должны вернуться! — всхлипнула Молли, больше плача, чем говоря.

Но Белларанд продолжал нестись галопом, и не к поместью.

Молли застонала, когда он сорвался с дороги, срезая через луг и взбираясь на холм. Копыта Белларанда разрезали высокую траву, стебли били ее, словно осколки. Она пригнулась, пряча лицо в его гриве. Рядом с ее губами она чувствовала, как его тело дрожит от усилия, а темп его шагов был беспощаден.

Пригнись, приказал он, и Молли подумала, что услышала еще один стук копыт.

Взглянув назад из-под локтя, она заметила еще одного большого единорога, гнедого, с сияющей золотой кирасой на груди.

С сердцем, застрявшим в горле, Молли прижалась к холке Белларанда и дала ему свободу движений.

ПЕйзажи проносились мимо в размытом калейдоскопе цветов, почти неразличимом из-за скорости и слез Молли. Тело ныло от тряски и подпрыгиваний, но она делала все возможное, чтобы двигаться в ритме с единорогом и быть как можно меньше.

Белларанд лавировал между деревьями, перепрыгивал через корни и поваленные стволы, поднимая за собой гнилые обломки. Воздух был ощутимо влажным и прохладным на ее пылающих щеках, и Молли дрожала.

Когда они вырвались из лесной полосы, перед ними открылась другая дорога, шире, с мощеной брусчаткой по бокам. Копыта Белларанда зазвенели на свободном пути, и Молли поняла, где они — дорога на юг, в Дундуран.

Нет, нет, нет!

Нам нужно в Скарборо! — закричала она. Она не знала, что сможет там сделать, только понимала, что это дом — и место, куда пойдет Алларион. Напоенный его магией, он был крепостью. Она и дом могли — она не знала, бросить черепицу, сгнившие доски пола, что угодно, чтобы помочь ему!

Но Белларанд не откликнулся, даже чтобы сказать «нет». Он рванул вперед каждым шагом, быстрее, чем Молли когда-либо видела, чтобы мчалось существо.

Даже другой единорог с фэйри отстали, не в силах поспеть за стремительным галопом Белларанда.

Молли знала, что это бесполезно, но на протяжении миль и часов она пыталась заставить его повернуть назад. Она умоляла, просила, угрожала.

Когда пейзаж стал узнаваемым, она начала волноваться и за Белларанда. Пот смачивал ее руки, где она держалась за него, и его грива слиплась от влаги, с которой стекали капли, пока он мчался. Его черная шерсть переливалась под бледным зимним небом, но сколько бы она ни говорила, сколько ни умоляла, он не останавливался.

Солнце опережало их, опускаясь на запад, пока они мчались на юг. Оно только коснулось линии деревьев, когда они огибали поворот, а Дундуран появился на горизонте.

Белларанд ни на мгновение не сбавил скорости и не остановился, пролетев через северные городские ворота прямо на мостовую. Копыта стучали, искры летели из-под них, пока он мчался во весь опор. Горожане глазели и вскрикивали, кому-то приходилось бросаться в сторону, спасаясь от безумного единорога.

Они пронеслись по городу, все и все расступались — люди, экипажи, телеги — все уступали путь Белларанду Черному.

Когда они промчались через ворота замка, Белларанд издал оглушительный вопль. Он эхом разнесся по двору, вселяя страх в сердца всех, кто его услышал.

С последним рывком он пересек двор и достиг широких лестниц, ведущих к замку. У их подножия он, наконец, резко затормозил, скользя по камню.

Молли соскользнула с него, тело дрожало после часов долгого пути. Колени не выдерживали, и она осела на первую ступень, одна из ее рук все еще была поймана в поводья. Она глупо уставилась на единорога, задыхаясь и дрожа.

Белларанд стоял, расставив ноги и напрягая мускулы, едва держась на ногах. Пена обрамляла его губы, с вывалившегося изо рта языка свисала толстая нить слюны. Грива, слипшаяся от пота, прилипла к шее, и он опустил свою огромную голову — совершенно изможденный.

Она не знала почему, но вид того, как он истощен, дрожит после того, как доставил ее так далеко в безопасное место, вызвал новые слезы. Она думала, что больше плакать не сможет, но все же рыдала за Белларанда.

Вставай.

Это был не его голос и не голос Аллариона — это был ее собственный.

Ты должна встать.

Алларион пожертвовал собой.

Белларанд сделал свое дело.

Пришло время для нее сделать то, что нужно.

Собрав воздух в легкие, Молли откинулась назад и закричала:

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ НАМ!

И она продолжала кричать, иногда без слов, лишь издавая отчаянный вопль женщины, испуганной за своего мужчину. Она кричала и кричала, пока вокруг нее не появились руки, подхватившие ее.

Эти руки были зелеными.

Она удивленно посмотрела вверх и увидела, как встревоженный лорд Хакон смотрит на нее. Рядом с его локтем стояла леди Эйслинн, лицо которой исказилось от беспокойства.

— Молли! — вскрикнула она. — Что случилось?

— Алларион… — прошептала Молли, голос дрожал.

30



К тому времени, как ночь опустилась на лес, Алларион успел продвинуться ближе к поместью, хотя не настолько, как ему хотелось бы. Передвигаться по верхушкам деревьев было делом медленным и опасным, но даже вдали от Скарборо Алларион ощущал, что лес помогает ему.

Ветви вытягивались навстречу, когда расстояние между деревьями становилось слишком велико для прыжка, а те, что еще не сбросили листву, заслоняли его от острого взгляда врагов. Упавшие стволы и ветки катились на пути врагов, корни поднимались, чтобы сбить с ног их скакунов ужаса.

Но все же триада продолжала преследовать его.

Сначала это были лишь двое, с кем он сошелся на дороге, но с некоторым облегчением Алларион заметил к сумеркам, что их вновь стало трое. По обрывкам слов на фаэтлинге, доносившейся снизу, он с яростным удовлетворением понял — Белларанд и Молли сумели уйти.

Триада обратила все свое внимание на него одного, и потому началась изнурительная игра в кошки-мышки. Алларион шаг за шагом продвигался к юго-западу, к границе поместья. Он чувствовал ее близость — его магия отзывалась на зов, как сирена. За чертой он сможет активировать чары защиты. Защитная оболочка магии не пустит воинов внутрь, и он сможет возвести надежную оборону.

Добраться туда — вот что было труднее всего.

Голод мучил его внутри, пустой желудок протестовал. Алларион не смел использовать магию, чтобы заглушить его. С этого, вероятно, его предки все и начали — понемногу, тут и там, решая мелочи силой чар. Но Молли разорвала этот порочный круг, и он не собирался перечеркнуть ее дар. Даже если придется жевать древесную кору.

А вот раны — это другое дело.

На время оторвавшись от преследователей, Алларион нашел прочную ветвь и прислонился спиной к толстому стволу, готовясь к боли.

Обломанное древко стрелы, торчавшее из его плеча, разливало по телу огненную муку, когда он сжал его ладонью. Лучше бы оставить наконечник внутри, но он уже терял силу в левой руке — а сила эта была необходима для лазанья по ветвям.

Лучше покончить с этим сразу.

В одно стремительное движение он выдернул древко вместе с наконечником из плеча. Магия рванула в рану, заполняя зияющую дыру, останавливая кровь и смягчая рваные края плоти. Она заглушила худшую боль, пока принималась сращивать плоть заново.

Алларион откинулся головой к стволу, позволяя магии делать свое дело. Она уже успела залечить множество мелких порезов и ссадин на руках, локтях и коленях от лазанья по лесу, а также более глубокий разрез, оставленный клинком одного из триады. Удачный удар, который досаждал ему даже спустя часы.

Будь он умнее, осторожнее — носил бы доспех всякий раз, покидая земли Скарборо. И для Молли сделал бы что-то подобное.

Он не позволил магии убрать всю боль — не тогда, когда она держала его настороже и… когда он считал, что заслужил ее. Он был небрежен, самодоволен в том единственном, что имело значение, — в безопасности его пары. Единственное, что хоть немного утешало уязвленную гордость, — это знание, что их целью была не она, что он может отвлечь врагов, уведя их за собой.

Богини, все равно это не снимало жгучего стыда. Жизнь была слишком хороша, слишком легка. Знаки были налицо. Землетрясения — слишком странные, и он должен был расспросить о них в Маллоне раньше. Но, опьяненный Молли и своим преображением, Алларион позволил обороне дать слабину.

И все же он скорее погибнет, чем позволит кому-то другому расплачиваться за его ошибки.

Прижав ладонь к ране, чтобы добавить давления, он находил хоть малое утешение в том, что Молли и Белларанд были в безопасности. Как бы он ни недооценивал злобу и размах Амаранты, даже она не осмелилась бы ударить по крупной человеческой крепости.

Ей не нужна была война — или Молли. Ее цель — Равенна.

— Она ее не получит, — прозвучали в ушах слова Максима. — Пообещай мне.

— Клянусь.

Гнев, горячее крови, струившейся из раны, обжег его изнутри. Как смеет Амаранта рушить все, что было хорошим? Как смеет осквернять то, что обязана была оберегать? Развращать свой собственный народ, убивать свою семью, топтать собственную линию — ради чего? Ради власти? Ради еще пары веков разврата? Все это казалось таким… жалким.

Не будет ей прощения. Ни за то, что сделала с Максимом и Эйн. Ни за то, что отняла у Равенны. Ни за нападение на его дом.

Без повода, без оправдания. Ее гнилые пальцы тянулись по земле, разыскивая его, как чума — неудивительно, что сама исконная магия земли содрогалась, ощущая ее омерзительное прикосновение.

И все же, как бы ни терзала его ярость от того, что триада здесь, сам факт, что Амаранта вообще удосужилась выследить его, давал некое облегчение. Значит, она не нашла Равенну. То, что она охотилась за ним спустя годы тишины, лишь подтверждало: ее поиски Равенны были безуспешны. И в том, что замысел Максима и его чары сработали так хорошо, Алларион находил жестокое, темное удовлетворение.

Внезапно его уши пронзил резкий звон тетивы, и миг спустя осколки древесины брызнули по бедру, когда стрела срикошетила от толстой ветви, на которой он сидел.

Ах вот они.

— Сдавайся, рыцарь, присягнувший мечом! — крикнул один из триады снизу. — Мы знаем, что ты ранен.

— Чтобы вернуть меня к той древней карге, понадобится больше, чем царапины.

— Ты смеешь оскорблять Королеву?

Алларион рассмеялся без тени веселья:

— Она не моя Королева.

И ничто в сравнении с женщиной, которой он поклонялся.

— Вы знаете в своих сердцах так же ясно, как и я, что она всего лишь узурпаторша. Она травит наш народ своим гниением.

— Ты порочишь ее имя и собственную честь!

— Уверяю, моя честь здорова и крепка.

Гордость — несколько меньше, но об этом он подумает в другой день, когда воссоединится со своей парой и принесет извинения ей поцелуями и ласками. Он знал: ее дерзкий рот исцелит его лучше любой магии или снадобья.

— Сдавайся, — крикнули они снова. — В этом нет чести.

— Согласен, нет чести в том, чтобы гнаться за мужчиной и его парой и угрожать его дому.

— Ты беглец, осужденный по нашим законам, по приказу нашей Королевы.

— Без суда, полагаю? А мы не во владениях фэйри — законы вашей Королевы здесь ничего не значат.

Наклонившись влево, Алларион взглянул вниз, на лесной полог. Рыцарь, с которым он говорил, сидел верхом у самого основания его дерева; двое других рассредоточились поодаль. Они пытались окружить его — хитро, хоть и не слишком оригинально. Пришло время двигаться.

И все же Алларион решил предпринять последнюю попытку вразумить их:

— Вы видели мое лицо, рыцари, присягнувшие мечом, — громко возгласил он так, чтобы слышали все. — Видели красный цвет моей крови. Разве вы не задаетесь вопросом, отчего так? Я избавился от проклятия нашего народа. Амаранта убивает нас своей гнилью.

— Долгое пребывание вне земель фэйри затуманило твой разум, Мерингор. Ты болен.

Одинокий, резкий смешок сорвался с уст Аллариона, когда он рывком поднялся на ноги.

— Я прав, рыцарь, присягнувший мечом. И ты узнаешь это со своей смертью. Ну что, продолжим?

Мимо свистнула еще одна стрела, но Алларион уже перемахнул на соседнее дерево.

Лес огласился громким треском, и он обернулся, чтобы увидеть, как ветка, на которой он только что сидел, обрушилась вниз. Скакуны ужаса взвизгнули и бросились врассыпную, а Алларион рванул вперед, к своей цели — к Скарборо.

Еще чуть-чуть. Еще немного. И тогда он снова увидит ее.



И все же, несмотря на комнату, которую она совсем недавно делила с Алларионом, Молли так и не сомкнула глаз. Не могла.

Странно было находиться здесь без него. Здесь он впервые раздел ее. Здесь он держал ее в объятиях всю ночь. Здесь она брала его в рот, а там он разбил лампу магией, увидев синяк на ее челюсти.

На самом деле, все это было странно.

Молли шагала по комнате взад-вперед, крепко обхватив себя руками за талию — ей нужно было хоть что-то, чтобы не рассыпаться окончательно.

О сне не могло быть и речи, когда единственное, что занимало ее мысли, — где сейчас Алларион, в безопасности ли он, удалось ли ему оторваться от тех фэйри. Она бы, пожалуй, осталась в конюшне с Белларандом, если бы тот не отправил ее вместе с леди Эйслинн и лордом Хаконом. Слишком уж мягко для него он сказал:

Придумай хороший план и потом постарайся отдохнуть, синичка. Не тревожься, Алларион умеет о себе позаботиться.

Именно это заботливое слово в устах пони-переростка тревожило ее еще больше.

За несколько часов спешных обсуждений она ободрала всю кожу на губах и сгрызла ногти до крови.

То, что Белларанд ведет себя так ласково, и мысли о плане, который вступал в силу лишь утром, не позволяли ей остановиться — Молли все шагала и шагала по комнате. Леди Эйслинн и принцесса Изольда пытались уговорить ее поесть легкий ужин, но она не могла заставить себя проглотить хоть кусочек.

Был ли голоден Алларион? Они ведь так и не пообедали в Маллоне, как планировали перед дорогой. Он всегда хотел есть к ужину. Но чем он мог питаться в лесу? Он ведь не знал, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Что если его свалит не клинок фэйри, а дурной гриб? Что если…

Резкий стук прервал ее отчаянные мысли. В дверь просунулась золотоголовая леди Эйслинн, улыбнувшись едва заметно, и то улыбкой, что не достигла глаз.

Тихо войдя, она положила на кровать изящную льняную ночную рубашку, разглаживая на ходу несуществующие складки:

— Эта должна подойти.

Горло Молли перехватило от этой простой доброты. Она хотела поблагодарить леди Эйслинн. Хотела сказать, что это не имеет значения, ведь все равно спать она не будет. Хотела потребовать, чтобы они отправились немедленно.

Но то, что удалось выдавить сквозь сжатые зубы, было:

— Все готово?

Леди Эйслинн кивнула, ее взгляд был полон сочувствия, когда она посмотрела на Молли:

— Хакон только что вернулся вместе с Баларом, Тероном и несколькими иными из деревни. Капитан Аодан уже собрал дюжину добровольцев, которые завтра поедут с тобой.

Молли с трудом сглотнула, надеясь, что эти вести успокоят ее бурлящий живот. Напрасно, конечно, но рассудком она понимала — новости хорошие.

Если бы она решала сама, то взяла бы весь гарнизон замка, но Молли прекрасно понимала, в какое опасное положение все это ставит леди Эйслинн. Подтверждения не было, но не оставалось сомнений, что рыцари-фэйри были посланы Королевой Фэйри. Сразиться с воинами чужой королевы значило почти объявить войну, чего леди Эйслинн допустить не могла.

Однако, как она выразилась:

— Иные — это совсем другое дело. Как узнал твой Алларион, они живут в серой зоне верности. К ним относится и мой муж, а я, разумеется, не отпущу его без должной защиты.

Сначала она и слышать не хотела о том, что нельзя выехать немедленно со всеми доступными рыцарями, чтобы помочь Аллариону. Целый час понадобился леди Эйслинн и лорду Хакону, чтобы мягкими, здравыми доводами сломить ее сопротивление: нужно собрать союзников, солнце уже клонится к закату, нельзя бросаться в опасное неизвестное вслепую.

— Есть еще кое-что… — леди Эйслинн осторожно прочистила горло. — Мэр Догерти прислал весть, что твои кузины спрашивали о тебе. Город уже гудит о твоем безумном проезде сквозь улицы. Надеюсь, я не перешла границы дозволенного, но я ответила, что с тобой все в порядке, и ты сама дашь знать, когда сможешь.

У Молли перехватило дыхание, и она кивнула:

— Спасибо, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы девочки видели меня такой.

Она и не собиралась произносить это вслух, но такова была правда. Увидеть девочек, почувствовать их тревогу и заботу — это могло ее окончательно сломать.

Леди Эйслинн склонила голову в понимании. Они долго смотрели друг на друга, и Молли почти физически ощущала, что наследница хотела сказать еще что-то.

— Знаю, эта ночь покажется тебе самой длинной в жизни, — мягко сказала леди Эйслинн, чем удивила Молли, — но постарайся отдохнуть. Алларион силен и искусен, он справится, я уверена.

По щеке Молли скатилась еще одна слеза.

— Спасибо, — сорвалось у нее хриплым шепотом, — за все это.

— Разумеется. Алларион — друг. Вы оба — друзья. Угроза вам — угроза нам всем, — даря ей еще один теплый, хоть и чуть усталый взгляд, она спросила: — Хочешь, я останусь с тобой сегодня? Или предпочитаешь побыть одна?

Глаза Молли вновь наполнились слезами, нос защипало. В одно мгновение ее метало из стороны в сторону — от желания остаться одной до жгучей потребности в отвлечении — и обратно.

— Я справлюсь, — сказала она, скорее убеждая саму себя, чем собеседницу. — Но спасибо.

Кивнув, леди Эйслинн направилась к двери.

— Хорошо. Постарайся отдохнуть. На рассвете Хакон и остальные отправятся вместе с тобой.

Молли поблагодарила ее еще раз и сумела сдержать слезы лишь до того момента, как дверь мягко закрылась за ней. День, бешеная скачка верхом на Белларанде, план помощи, доброта окружающих — все это навалилось на нее волной душевной боли.

В их крошечном мирке, защищенном магией, внешний мир казался далеким и нереальным. Алларион говорил с такой уверенностью, что ни один фэйри не сможет достать их здесь.

Она злилась, что он ошибся.

Злилась на него.

Злилась на Амаранту — безымянную ведьму, решившую уничтожить ту маленькую жизнь, которую Молли только-только начала строить.

Ну нет. Она ничего не получит. Это не ее право.

Завтра Молли выедет с подкреплением — и уж тогда наорет на Аллариона как следует, когда представится шанс. А он представится, другого варианта Молли не принимала.

Она не знала, куда деть всю эту злость и боль. Им не находилось выхода, не было им применения. Остались лишь долгие ночные часы, и единственное, что можно было сделать — ждать.

Это было мучение. Она ходила по комнате, она строила планы — ничего не помогало.

Разве чувства должны быть такими огромными? Такими беспощадными? Ее страх за него, за Аллариона, грозил разорвать ее изнутри. Сгрызенные ногти и ободранные губы были только началом — дальше оставалось лишь рвать на себе волосы. Молли в отчаянии спрятала руки под мышки, удерживая их. Все это нужно было выплеснуть, но выхода не было — кроме как принять.

Горький вкус этого осознания сидел на языке.

Обессиленная слезами, надломленная тревогой, Молли наконец расшнуровала сапоги и легла в постель. Ночную рубашку она так и не надела — хотела быть готовой вскочить в любую минуту.

Свернувшись калачиком на первой их общей постели, она представила, что в ней еще хранится его запах, его присутствие. Сжимая подушку, она обвила ее руками и ногами. За закрытыми веками можно было вообразить, что это он.

— Просто держись, — прошептала она в пух. — Продержись еще чуть-чуть.

31



Слабые лучи рассвета просачивались во двор, а их отряд уже седлал коней, готовясь к выезду. Молли сидела верхом на Белларанде, стараясь не ерзать. За это она уже однажды получила предупреждающий щипок и второй раз нарываться не хотела. Поэтому теперь она просто кусала щеки, нетерпеливо дожидаясь, пока остальные будут готовы отправиться в путь.

Крупная лапа протянулась к ней.

Молли вздрогнула и посмотрела вниз — прямо в золотистую, львиную морду Балара. Он явился вместе со всеми своими братьями, с драконом Тероном, с Марицей и ее сестрами-гарпиями, а также с горсткой полуорков. Казалось, сюда вышла почти вся деревня инаков.

От вида всей этой поддержки, от их решимости и солидарности у нее к горлу подкатила новая волна эмоций.

— Не отчаивайся, милая, — мягко сказал Балар. — Мы вытащим твоего мужчину еще до полудня.

Молли заставила себя выдавить натянутую улыбку:

— Спасибо.

Она приняла протянутую лапу — шероховатые подушечки его пальцев терлись о ее кожу. В его глазах стояла теплая жалость, выражение было искренним, но золотые крылья дрожали от нетерпения, а чешуйчатый хвост как хлыст извивался позади, выдавая возбуждение. Молли знала, что он хочет помочь — но еще больше он жаждал хорошего боя.

Что ж, ей это было неважно — лишь бы он сражался с врагами Аллариона.

Наконец лорд Хакон вскарабкался в открытый возок, полный полуорков, увешанных оружием.

— Мы спешим к поместью Скарборо, — сказал Хакон, — чтобы прийти на помощь нашему другу Аллариону.

Капитан замка, Аодан, подъехал рядом на своем коне:

— По нашим сведениям, вражеских фэйри трое, и все они верхом на единорогах, — объявил он собравшейся силе. — Так что будьте начеку и держите строй.

И с громким Хо! они тронулись вперед, оставив позади машущих с замковых ступеней леди Эйслинн и принцессу Изольду.

Ты уверен, что справишься? спросила Молли у Белларанда, уже не в первый раз.

Она вовсе не хотела его донимать, но забыть вчерашнее зрелище не могла — он был совершенно измотан, в мыле и пене, дрожал, будто готов рухнуть прямо на булыжники. Видеть его, такого могучего, в подобном состоянии, потрясло ее до глубины души.

Да, проворчал он, перестань спрашивать.

Ну, значит, с ним не так все плохо, если в нем вновь проснулся характер. Для нее это было облегчением — еще в конюшне, когда она пришла за ним, он встретил ее ворчливым:

Где тебя носило? Пора выезжать.

Их отряд вытянулся в ровную колонну и двинулся по городу куда более приличной рысью, чем вчерашний грохочущий бег Молли и Белларанда. Несмотря на ранний час, любопытные головы уже выглядывали из дверей и окон, провожая их взглядом.

Пройдя под северными воротами, они перешли на галоп. Молли натянула на лицо шарф, наброшенный на плечи, чтобы укрыться от пыли и утреннего холода.

Они мчались по сельским просторам строем: одинокие всадники прикрывали фланги, а два возка с воинами гремели позади. Над ними легко держали темп мантикоры, гарпии и Терон. Молли приходилось прикусывать язык, чтобы не подгонять их двигаться еще быстрее, лишь бы добраться как можно раньше.

Это было несправедливо — они не знали, куда именно мчались, лишь то, что спешат на помощь. Молли была благодарна им, каждому из них, но все же не могла подавить желание — скорее, скорее добраться до Аллариона.

Ты сделала свою часть, синичка, отозвался Белларанд. Теперь позволь им сделать свою.

Перестань быть со мной таким милым, это тревожит.

Знаю. Мне самому это не по душе.

Хмурое ворчание единорога в ее голове странным образом успокоило, и потому Молли сделала единственное, что могла: прижалась к его холке и отдалась его галопу.

Их путь занял вечность — и не занял времени вовсе. Деревья проносились зеленым размытым коридором, дорожная пыль клубилась змейкой, но Молли почувствовала, когда они приблизились к поместью Скарборо. Волоски на руках встали дыбом, и ей почудилось, будто деревья склоняются над ними, шепча вести.

Сердце подскочило к горлу. Молли припала еще ниже к холке Белларанда, и тот вырвался из строя, громовым вихрем пронесясь прямо к дому. Кто-то выкрикнул им вслед — вероятно, капитан Аодан, приказывающий держать строй, — но ни Молли, ни Белларанд не обратили внимания.

Черные копыта выбивали гравий, разметая щебенку из-под себя, и они взлетели по подъездной аллее к дому. Несмотря на холодный и ясный зимний день, фонари вспыхнули вдоль дороги, загораясь странным синим пламенем.

Белларанд ворвался на передний двор, гравий градом ударил по ступеням у входа. Его ноздри раздувались, он тяжело дышал и резко вскинул гриву.

Алларион не встречал их.

Он должен был быть здесь.

Поднявшись в стременах, Молли стянула шарф с лица, сложила ладони рупором и закричала:

— АЛЛАРИОН!

Ее мольба эхом прокатилась сквозь тихий лес, растворяясь в пустом небе.

Дом вздрогнул, черепица с лязгом зазвенела.

Скоро до слуха донеслись шаги остальных, но Молли едва это заметила. Она металась глазами по двору в поисках своего фэйри, словно он мог вынырнуть из теней или, небрежно усмехнувшись, выйти из парадной двери.

— Алларион здесь? — в отчаянии крикнула Молли дому.

Тишина.

Желудок сжался в холодный ком.

— Он хотя бы возвращался?

Молчание.

— Леди Молли, с кем вы говорите? — спросил лорд Хакон.

— С домом, — ответила она, не останавливаясь на объяснениях. Времени не было. — Он на территории поместья?

Черепица клацнула мягко, неуверенно.

Ты чувствуешь его?

Молли нахмурилась, глядя на затылок Белларанда, и уже собиралась буркнуть, что нет, раз его здесь нет, — но вовремя остановилась, чтобы действительно почувствовать.

Она глубоко вдохнула, сосредоточившись на ощущениях воздуха вокруг себя — как он шелестит в хвое и в листьях кедров. Ветки качались, кусты с ягодами шуршали… все — на север.

И Молли знала. Знала так же твердо, как не знала никогда прежде, и неважно было, откуда это знание взялось:

Он — на севере.

Белларанд резко встряхнул гривой, и Молли могла поклясться, что его рог начал светиться фиолетовым.

Так я и думал. Держись!

Она успела лишь вцепиться в его гриву, прежде чем тот сорвался с места.

— Он здесь! — крикнула Молли через плечо.

Белларанд повел их в обход дома, по проторенной тропинке вдоль сада, уводя отряд в дикую чащу северной части поместья. Молли видела это место всего однажды, когда они с Алларионом ходили туда пешком прогуляться и из любопытства — хотелось взглянуть на все уголки Скарборо.

Заросли ягодных кустов, журчащий ручей, исполинские старые деревья, чаща, прорезанная оленьими тропами. Самая дикая часть поместья — и самая темная. Алларион признавался, что и сам сюда заглядывает нечасто.

Тропа на север сужалась, и Молли услышала, как позади с визгом встали повозки. Раздались крики — остановиться, ждать. Но Белларанд и не думал слушать. Ни колючие заросли, ни упавшие стволы не могли его замедлить. Он шел напролом, властитель этих лесов.

Молли не показалось: рог единорога и вправду засиял в тьме, струился мягкий фиолетовый свет. Витые бороздки спиралей на роге налились огненно-аметистовым свечением, отбрасывая причудливые тени на тяжелые ветви над головой.

Молли пригибалась и извивалась, чтобы удержаться в седле и увернуться от ветвей. Листья царапали щеки, прутья путались в волосах, но она только подгоняла единорога вперед.

Белларанд перемахнул через ручей, и впереди блеснул просвет — граница поместья.

Там они его и нашли.

Воздух застрял в горле у Молли, оборвавшись на хриплом вскрике.

Алларион лежал на земле, грудь его стягивали два витых кнута. На другом конце — двое фэйри-всадников, яростно тянувших его за собой, прочь за границу. Клыки Аллариона оскалились в решимости, он тянулся руками вперед, когтями вгрызаясь в землю.

Корни деревьев вились вокруг его предплечий, держали, тянули обратно. Кнуты — в одну сторону, корни — в другую. Напряжение выпирало жилы на его лбу и натягивало сухожилия на шее.

Одежда была разодрана и в грязи, темное пятно крови расползалось на тунике — и только это успела разглядеть Молли, прежде чем Белларанд ринулся на врагов, испустив пронзительное, яростное ржание.

Молли оставалось лишь держаться, когда рог Белларанда с лязгом столкнулся с рогом другого единорога. Звук был глухой, не стальной, но от удара рассыпались фиолетовые искры. Противник взвился назад, ошарашенный, а Белларанд ударом рога рассек оба кнута.

Алларион рухнул вперед с глухим уф.

Фэйри закричали друг другу, один спрыгнул с коня и бросился к ногам Аллариона.

Молли попыталась крикнуть — ему, Белларанду, хоть кому-нибудь, — но все силы ушли на то, чтобы не вылететь из седла, когда единорог встал на дыбы, оскалив ужасные заостренные зубы.

Он снова рухнул на землю, яростно храпя и хлеща копытами, вырывая комья земли.

Единороги сцепились в ожесточенной схватке, их рога — как клинки, удар за ударом, укол за уколом.

Прижавшись к спине Белларда, Молли встретилась взглядом с фэйри, сидевшим на другом единороге. Тот оскалился, обнажив клыки, и процедил что-то на своем языке — что-то низкое и, вероятно, оскорбительное.

Молли показала ему самый грубый жест, какой знала:

— Свали на хрен с моей земли, ублюдок!

Единороги снова встали на дыбы, рога и клыки сошлись в жутком столкновении.

Молли вскрикнула, ногтями впиваясь в шерсть Белларда.

Она должна была уйти с пути единорога.

Когда Белларанд рванул вправо, выискивая удобный момент для атаки, Молли поднялась в стременах и прыгнула к низкой ветке. Уцепилась, подтянулась, вскарабкалась выше. Еще, еще — пока не ощутила чью-то хватку на носке сапога.

Перевесившись через ветку, Молли увидела — еще один всадник тянулся к ней из стремян.

Она ударила его ногой, вырываясь, карабкаясь, чтобы забросить вторую ногу на ветку.

Треск заставил ее замереть — но это был не ломающийся сук. Щиколотка хрустнула, когда кнут обвился вокруг нее, и сильный рывок едва не сбросил на землю. Стон боли вырвался из груди, когда мягкий живот Молли прижался к ветке.

— Нет! — услышала она крик Аллариона. — Молли!

Вцепившись ногтями в кору, Молли держалась изо всех сил, брыкаясь и вырываясь, стараясь освободиться от хватки кнута.

Фэйри потянул еще раз, почти вывернув ногу из сустава. Молли вскрикнула, цепляясь за ветку.

Она почувствовала, как сук под ее руками шевельнулся. С замиранием сердца Молли наблюдала, как он выгибается вверх, поднимая ее вместе с собой. Кнут натянулся, затем раздался тяжелый удар коры о металл. Издав глухой стон, она ослабила хватку и вскарабкалась выше, кнут больше не держал ее.

Взобравшись на более высокую ветку, Молли прижалась спиной к стволу, тяжело дыша. Она рискнула взглянуть вниз и широко распахнула глаза: фэйри, который пытался ее схватить, теперь сражался с нижними ветвями.

Он бросил кнут ради меча, но все, что мог сделать, — это хаотично размахивать им, пока ветви хлестали и били его, листья царапали лицо. Корни вспрыгнули из земли, обвивая ноги его единорога. Скакун вскинулся на дыбы в тревоге, рог рассекал ветви, а всадник глухо рухнул на землю.

Согнув ноги перед собой, Молли пыталась перевести дыхание — и заметила Аллариона.

Ее взгляд уцепился за его серебристую голову, качающуюся, пока двое фэйри, уже на ногах, пытались схватить его.

Они хотят его живым, поняла Молли. Только он знает, где скрыта Равенна.

Внизу в животе Молли все сжалось от ужаса, когда она наблюдала со своей высоты. Алларион мастерски уклонялся, отражал удары и избегал захватов, но все равно против него были двое.

Другие два единорога сумели загнать Белларанда дальше в заросли, по очереди тыча в него рогами.

Отчаяние застряло в горле Молли, и она в панике искала что-нибудь, что можно бросить. Но вокруг не было ничего — ни шишек, ни камней.

Стон разочарования сорвался с ее губ — как раз перед тем, как земля начала дрожать.

Наконец, подкрепление ворвалось через ручей. Балар и Терон повели атаку, подняв боевые топоры высоко над головой.

Маленькая поляна наполнилась телами и превратилась в полный хаос. В этой схватке Молли потеряла из виду своего фэйри.

32



Когда представился подходящий момент, Алларион ударил левым плечом о дерево — и сустав встал на место. Его облегченный стон был глубоким; еще несколько мгновений, пока его тянули плети и корни, он бы разорвался пополам.

Тело его было усеяно множеством мелких, изолированных болей, но все они сливались, заставляя его чувствовать себя одним большим оголенным нервом.

Впрочем, сейчас это не имело значения.

Выпрямив ноги, Алларион повернулся обратно в гущу боя.

Он не понимал, как и почему его земля вдруг оказалась усеяна полуорками, мантикорами, гарпиями и закованными в латы человеческими рыцарями, но знал одно — это все из-за нее. Он пытался разглядеть ее в суматохе, острая тревога, пронзившая его, когда он видел, как она мчится верхом на Белларанде прямо на его противников-фэйри, все еще жгла его.

Еще один укол почти повалил его, когда он увидел Белларанда, сражающегося с двумя единорогами без всадников.

Он схватил первого попавшегося человека — Хакона. Отлично.

— Алларион! — вскрикнул полуорк. — Ты сильно ранен?

— Где Молли? — прогремел он.

Зеленое лицо полукровки побледнело.

Времени шипеть на лорда было мало — последний фэйри все еще на своем скакуне мчался к ним. Хакон поднял боевой топор, когда ужасный рог опустился вниз.

Аллариону не было времени на смелость полуорка и даже на сам бой. Ему нужно было найти Молли.

Здоровой рукой он оттолкнул Хакона с пути летящего единорога и принял на себя основной удар. Он скривился, оголяя клыки в агонии, когда рог проткнул плоть его левого плеча над ключицей.

Схватив рог, Алларион уставился на скакуна ужаса. Глаза пылали, как раскаленные угли, а рог искрил горячей магией под его ладонью.

Выдернув рог из плоти, он потянул единорога в сторону. Грозный конь яростно взвыл, болезненно изогнув шею. Алларион держался, несмотря на ожог ладони и попытки копыт скакуна сбить его с ног. Рыцарь-фэйри замахнулся мечом, но Алларион был слишком близко, тянул единорога за рог, пока у того не осталось другого выбора, кроме как упасть вместе со своим всадником, чтобы не сломать шею.

Оба они рухнули на землю в лязг металла. На них обрушился шквал рыжих мантикор, когти и клыки сверкали, и Алларион отвернулся.

Он поднял брошенный меч — идеально сбалансированный, словно созданный для его руки.

Граница поместья погрузилась в хаос, участки боя орошали корни деревьев кровью. Два других ужасающих скакуна сражались спина к спине, отбивая удары Белларанда, пока гарпии пикировали сверху. Один рыцарь-фэйри оказался в кольце полуорков и человеческих рыцарей, все пытались нанести удар. Он держался, но численный перевес была слишком велик.

Последний фэйри-рыцарь сумел опереться спиной на дерево, сражаясь с драконом Тероном и тремя полуорками.

Нигде Алларион не видел Молли.

Пора было положить этому конец.

Несмотря на хлещущую кровь и боль, разлившуюся по всему телу, Алларион бросился на фэйри, прижав его спиной к дереву. Прорываясь сквозь союзников, собравшихся вокруг, он замахнулся мечом. Воин дернулся в последний момент, чтобы не быть пригвожденным к коре, а клинок вонзился в дерево прямо у его челюсти.

— Сдавайся! — потребовал Алларион на фаэтлинге.

— Нет, — пробурчал воин в ответ. Его рука рванулась к поясу, но Терон был быстрее, выбив кинжал из его руки.

— Сдавайся, — снова сказал Алларион. — Ты можешь быть свободен от нее — просто сложи оружие.

— Ты знаешь, что мы не можем.

— Хватит, — прогремел Терон, — нам не нужно играть с добычей.

Фэйри-воин презрительно посмотрел на дракона.

— Я выжму твое сердце изнутри, чешуйчатая гниль.

Алларион почувствовал движение прежде, чем оно произошло, увидел вызов в глазах своего соплеменника — но был слишком медлителен, чтобы остановить его.

Воин ударил по колену Терона, подкосив дракона. Самец издал оглушительный рев, сгибаясь, оставив уязвимым свой бок. Схватив клинок, который Алларион воткнул в дерево, фэйри рванул вперед, щепки разлетались, когда лезвие вырвалось. Оно замерцало в идеальной дуге, направляясь к голове Терона.

Алларион бросился на своего соплеменника, оттолкнув рыцаря обратно к стволу дерева.

Лицом к лицу рыцарь печально улыбнулся ему — прежде чем воткнуть нож в его бок.

Печаль проскочила между ними, понимание между сородичами. В другой жизни они могли бы сражаться бок о бок, быть братьями по оружию, связаными верностью и честью. Но это была не та жизнь, и у обоих были обязанности перед своими королевами.

Алларион не испытывал ни злости, ни неприязни. Он почти ничего не чувствовал, когда зеленая рука оттянула его назад, с пути разъяренного дракона.

Красная морда Терона удлинилась в частичной трансформации, и он распахнул пасть, обнажив все свои острые зубы, извергая рев прямо в лицо фэйри. С яростной скоростью он провел когтями по лицу и шее врага, прорезав четыре черные линии на плоти. Черная кровь хлынула из шеи фэйри, но прежде чем он упал, другой удар с противоположной стороны чуть не лишил его головы.

Алларион отвернулся, испытывая облегчение от того, что рыцарь пал мертвым еще до того, как дракон обрушился на него в звериной ярости.

Кто-то что-то сказал, возможно, ему, но Алларион не услышал. Прикрывая порезанный бок рукой, он почувствовал, как теплая липкая кровь собирается там.

Черт, как же это больно.

Он согнул колени, чтобы удержаться на ногах, осматривая остатки поля боя.

Единороги блестели от пота и крови, их спины и бока исцарапаны когтями. Другой воин-фэйри сдался, осев на колени, пока собравшаяся вокруг группа по очереди наносила смертельные удары.

Оцепенение пыталось окутать его чувства, но не могло полностью заглушить то тошнотворное ощущение в животе.

— Орек, дай нам свой топор — может, им удастся перерубить этот чертов рог.

Алларион обернулся к мантикорам, весь прайд собрался вокруг павшего единорога и его всадника. Лапы и морды были залиты кровью, один из братьев стоял, прижав голову единорога ногой, когти обхватили рог. Вокруг валялись несколько мечей, согнутых или сломанных.

Верхняя губа Аллариона отодвинулась, обнажив клыки.

— Ты этого не сделаешь.

Волосы на плечах мантикор зашевелились, их львиные глаза округлились от ярости в его голосе.

Алларион встретил взгляд Балара и удерживал его. Скакуны ужаса никогда не становились трофеями — им полагалось величайшее уважение. Вся триада, возможно, была его врагами, но они все равно заслуживали чести в смерти.

Наконец Балар кивнул. Взмахнув лапой, он велел младшему брату отойти от единорога, позволив голове упасть на землю.

Убедившись, что мантикоры прислушаются к нему, Алларион повернулся к остальным.

— Хватит! — прокричал он. — Хватит!

Его крик разнесся по деревьям, останавливая каждый взмах и удар, даже Терон замер, с залитым черной кровью лицом.

— Благодарю вас за помощь, друзья мои, — сказал Алларион, — но сегодня пролито достаточно крови фэйри.

Гарпии приземлились, а полуорки отошли от изуродованного тела последнего рыцаря-фэйри. С кивком рога Белларанда два единорога, дрожащие и залитые кровью, опустились на колени, а затем на землю, положив головы на утоптанную землю в знак покорности.

— Где моя азай?

Чья-то рука легла ему на плечо, и Алларион зашипел от боли. Перед глазами все поплыло, и когда он зашатался, эта рука поддержала его за локоть, не давая упасть.

— Спокойно, — мягко сказал Хакон.

— Где Молли?

Можешь спускаться теперь, синичка, позвал Белларанд.

Хруст ломающихся веток эхом разнесся по полю боя, и Алларион сумел повернуть голову, чтобы увидеть, как Молли слезает с высокого липового дерева.

Моя умная девочка.

— Молли.

Она спрыгнула с последней ветки и помчалась по рассыпанной земле к нему, кудри в беспорядке, глаза сверкают слезами.

— Алларион! — взвизгнула она.

Она обвила его руками, и Алларион осел в ее объятия от облегчения. И от потери крови. Голова казалась слишком тяжелой, и он положил ее на ее плечо, пытаясь удержаться на ногах.

— Моя Молли, я так тебя люблю, — пробормотал он.

— Не смей! — вскрикнула она.

Потребовалась секунда, чтобы моргнув, снова увидеть ее лицо, и его тревожило, что оно было таким испуганным. Он попытался обнять ее, о у него не хватило сил держать так крепко, как ему хотелось.

— Почему ты плачешь? Мы победили.

— Ты истекаешь кровью, — вскрикнула она, голос все еще неприятно пронзительный.

— О, — он скривился, вспомнив, что ладонь вся в его собственной крови. — Точно, это. Ну, было и хуже.

Она с недоверием фыркнула, почти заставив его улыбнуться.

— Ты теряешь так много крови. Слишком много, — прижавшись губами к его уху, прошептала: — Возьми мою. Возьми столько, сколько нужно.

Ее слова пробудили его настолько, что он покачал головой.

— Не могу. Не буду. Мне нужно… — вздохнул он, думая, что, возможно, стоит беспокоиться о том, что он не чувствует рук и ног. — Луг… отведи меня туда, сладкое создание.



Молли подставила плечо под руку Аллариона и уперлась ногами, чтобы не дать ему упасть. Она вскрикнула его имя, когда его голова покатилась на ее плечо, и беззвучный стон зазвучал у нее на коже.

Но когда лорд Хакон протянул руку, чтобы помочь, она отмахнулась от него.

— Нет! Не трогай его! — сказала она.

— Мисс Молли…

— Мне просто… мне нужно отвести его на луг. Белларанд. Где Белларанд? Белларанд!

Я здесь. Единорог тихо подошел, опустив голову, чтобы Алларион смог перебросить другую руку через его мощную шею.

Хотя глаза Аллариона были закрыты, он скривился от боли.

Молли всхлипнула, увидев это.

— Белларанд… — прохрипела она.

Я знаю. Мы можем его вылечить. Давай отведем его на луг. Лес поможет.

Она не знала, как он может помочь, но Молли сейчас было все равно. Она понимала, что это неразумно — отгонять Хакона и других и полагаться на лес, но она сейчас была совершенно неразумна — ее фэйри был ранен.

Она видела его только мельком с противоположного края временного поля боя, но Молли чувствовала, когда ее фэйри был ранен. Это рвало ее душу, и только красочные угрозы Белларанда удерживали ее на дереве.

— Мисс Молли, мы должны обработать его раны в доме, — сказал лорд Хакон.

— Вы все возвращайтесь в дом, — сказала она, пока она и Белларанд помогали Аллариону идти. — Дом позаботится о вас. Я скоро буду. Просто… просто идите в дом.

Остальные смотрели на них с недоумением, когда она и Белларанд уводили раненого фэйри прочь, но Молли было все равно. После недель и месяцев с этим фэйри и его ворчливым единорогом, она привыкла к странностям. Теперь она была частью этого. Они могли обойтись без нее час, пока она отведет Аллариона на луг.

Это была медленная, изнурительная прогулка. Не раз Молли умоляла его сесть на Белларанда, чтобы единорог понес их быстрее, но Алларион настаивал, что может идти пешком. Единственная причина, почему она и Белларанд не заставляли его, была в том, что без его помощи им потребовалось бы слишком много времени и усилий, чтобы безопасно посадить его верхом на единорога.

Деревья, папоротники и колючие кусты расступались, прокладывая им путь и облегчая путь. Ветви поднимались в стороны, а корни опускались, чтобы они не споткнулись. Все же Молли следила за каждым шагом так тщательно, что сначала не заметила, как они добрались до луга.

— Здесь, — пробормотал Алларион.

Они опустили его на землю так осторожно, как только могли. Мох поднимался, подушкой смягчая путь, и он удобно устроился на земле.

Молли рухнула рядом с ним, слезы стекали по щекам.

— Что теперь? — спросила она. — Что тебе нужно?

— Сон, — ответил он и замер.

В горле Молли застрял испуганный звук.

— Алларион, подожди…!

Пусть, предостерег Белларанд. Долгий сон пойдет ему на пользу.

Молли пыталась проглотить свою тревогу, но ей не нравилось видеть его необычно неподвижным. Долгий сон уносил его на день, иногда дольше. Вероятно, еще дольше с его ранами.

Еще один звук застрял у нее в горле, когда она увидела, как корни и лианы начали обвивать его конечности.

— Нет! — воскликнула она. — Вы не можете ничего у него забрать!

Белларанд прикоснулся мягкой мордой к ее руке.

Все в порядке, синичка. Смотри.

С усилием Молли села на корточки, наблюдая сквозь слезящиеся, мутные глаза. Пока лианы ползли по нему, с их кончиков исходило мягкое свечение, теплый золотой свет, напоминавший летнее солнце. Растительность аккуратно обходила его раны, но, сплетаясь в одеяло, остановила кровь.

Алларион облегченно вздохнул, линии вокруг его рта разгладились.

Откинувшись назад, Молли стала свидетельницей настоящего чуда.

Лес возвращал Аллариону то, что он сам дарил. Она не знала, откуда понимала это, но наблюдала, как это происходит. И дело было не только в магии Аллариона. Это было комбинация, нити его магии переплетались с магией земли. Его окутал мягкий ореол света, крошечные сверкающие нити, словно паутина, опутывали его.

Теплое сияние исходило от фракталов света. Молли чувствовала его на руках и щеках, где оно высушивало ее слезы.

Сияние, омывающее его, отражалось в десятках точек по лугу. Молли подняла глаза с изумлением, когда из леса начали появляться животные. Стадо оленей. Семья кроликов. Еноты пищали на ветках, а кроты выходили из нор. Круглые уши черного медведя подрагивали у дерева, хотя Молли не испытывала страха.

Из леса к ним выскочила рыжая белка. Хвост дергался, влажные черные глаза на мгновение встретились с ее взглядом, а затем белка положила желудь возле Аллариона. С легким щелканьем в сторону Белларанда, она поспешила обратно в лес.

Только для того, чтобы пришла другая, и еще одна, принося желуди. Олени несли ветки, еноты — сосновые шишки. Черный медведь оставил полный рот поздней ежевики. Один за другим они оставили свои подарки.

Сердце Молли разрывалось от восторга. Это была своего рода дань уважения. И все больше существ собиралось на краю луга, наблюдая за ее фэйри.

Глядя на всех них, слезы снова покатились по ее щекам.

— Спасибо, — прошептала она.

Рядом Белларанд сложил ноги под собой и лег. Он позволил ей прислониться к его могучему телу, и вся Молли задрожала от облегчения.

— Лес исцеляет его, — сказала она, едва веря своим словам.

Он помогает ему исцелиться, сказал Белларанд.

Молли не стала думать о разнице. Главное то, что ее фэйри будет жить.

Конечно, он будет жить, фыркнул Белларанд. Мы оба куда крепче, чтобы умереть от пары жалких ударов ножом.

Она невольно поморщилась от его бесцеремонной попытки подбодрить. Молли никогда больше не хотела пережить ничего подобного сегодняшнему дню.

— Просто исцелите его, — умоляла она деревья, животных и землю. — Верните его ко мне.

33



Прежде чем тьма ночи смогла полностью воцариться, Молли обшарила свои покои, покои Аллариона и даже Равенны в поисках покрывал. Огромные шкафы с бельем были забиты запасами, часть она оставила для гостей, но на эту ночь… Молли хотела забрать их с собой.

Тяжелая ткань, брошенная через плечо, тянула ее вниз, и после того, как она дважды чуть не упала лицом вниз, она прислушалась к недовольным скрипам дома и внимательнее следила за каждым шагом.

Когда она снова вошла в кухню, волоча за собой покрывала, то почувствовала на себе тяжесть множества взглядов.

Это было странное ощущение — видеть здесь столько людей. Они перемещались по атриуму, столовой и зимнему саду. Несколько спустились на кухню, где в ее самых больших кастрюлях дымилась кипящая вода для промывания ран. К счастью, никто не пострадал окончательно, но нападавшие фэйри, без сомнения, успели нанести ущерб, прежде чем уступить численному превосходству.

Скрип пола под ногами и приглушенные голоса более десятка людей раздражали ее слух. Это было ничто по сравнению с гулом полной таверны, конечно, но дом и лес обычно были так тихи. Их покой был нарушен, и, хотя она бесконечно благодарна за помощь, столько чужих людей, теснившихся в ее пространстве, вызывало зуд под кожей.

Тем больше причин поспешить обратно к Аллариону и Белларанду на луг.

Убрав мокрую тряпку со своего покрытого синяками лица, Балар встал, когда заметил ее своим незаплывшим глазом.

— Давай, котенок, я понесу это за тебя.

— Нет, — ответила она слишком резко.

Мантикора смотрел на нее с сочувствием, но это ее не смягчило. Логически она понимала, что они здесь, чтобы помочь. Они уже помогли. Они не причинят Аллариону вреда.

Но мысль позволить им приблизиться к нему, увидеть его в самом уязвимом состоянии, жгла кислой желчью в горле.

Что бы он ни увидел в ее глазах, мантикора, казалось, понимал часть ее чувств. Подняв лапы, он медленно приблизился, прежде чем наклонился, чтобы схватить свисающие концы покрывал.

Он осторожно накинул покрывало на другое ее плечо, превратив его в нечто вроде громоздкого шарфа.

— Спасибо, — сумела сказать Молли. Она не была хорошей хозяйкой, но, с другой стороны, ей было все равно на комфорт других. Они не были Алларионом.

Подойдя ближе, лорд Хакон тихо спросил:

— Как он, мисс Молли?

Светится. Покрыт корнями. Все еще спит.

Она моргнула, горло перехватило, когда она проглотила слова — он, вероятно, не должен знать всего этого.

— Он отдыхает, — наконец сказала она, — и Белларанд думает, что он поправится.

Конечно, Белларанд был известен тем, что мог лгать ей, но на этот раз она не думала, что это ложь.

Лорд Хакон с облегчением вздохнул:

— Рад это слышать. Мы пришли, чтобы помочь ему, а в итоге именно он принял на себя самые тяжелые удары, — на его зеленом лице обозначились резкие морщины. — Он спас меня.

Жгучая потребность вернуться к своему фэйри пульсировала в венах, но Молли все же сумела кивнуть лорду-консорту:

— Он невыносимо благороден. Я люблю его за это… но выговор ему все равно устрою.

Лорд Хакон печально улыбнулся:

— На его месте я поступил бы так же ради моей Эйслинн. Передайте ему наши наилучшие пожелания. Мы останемся столько, сколько понадобится. Я послал разведчиков проверить, не осталось ли еще угроз на ваших землях.

— Спасибо, — сказала Молли, и на этот раз это было искренне, а не только лишь желание закончить разговор. То, что лорд Хакон и другие столь охотно и быстро сплотились ради Аллариона, то, что они до сих пор оставались здесь, готовые помочь чем угодно, наполнило ее благодарностью острой, словно игла, пронзающая оцепенение и панику.

Все будет хорошо.

— Мы не будем вас задерживать. Просто знайте — наши мысли и надежды этой ночью с вами и Алларионом.

Молли прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживая слезы, и резко кивнула на добрые слова полуорка.

— Простите, что я не слишком хорошая хозяйка. В доме есть все необходимое, просто попросите.

Его брови нахмурились на точеном лице.

— Я хотел спросить… дом…?

— Живой, да. Это магия. Он понимает вас, когда вы говорите, — подняв взгляд и голос, она позвала: — Дом, помоги им во всем, что потребуется, хорошо? Все здесь — друзья.

Ставни кухонного окна задребезжали, заставив нескольких полуорков подпрыгнуть. Даже сквозь рыжеватый мех Молли показалось, что Балар побледнел, озираясь на балки, — до него дошла реальность разумного дома.

Его ответ, похоже, не прибавил уверенности лорду Хакону, но, когда она спросила, не нужно ли еще что-то, он покачал головой:

— Мы справимся. Будьте рядом с вашей парой.

— Я вернусь утром, — сказала Молли, больше дому, чем собеседникам.

Она вышла из дома под хор прощаний и щебет черепицы. Завернувшись в покрывала, она направилась прямо в лес, где кусты и ежевика раздвигались с ее пути. В сгущающихся сумерках она едва различала дорогу, но шагала вперед, доверяя лесу — он не даст ей упасть.



К тому времени, как Молли добралась до луга, ночь успела стать густой и холодной. В небе висел лишь тонкий серп луны, дававший едва заметный свет. Но его хватило, чтобы увидеть, как впереди открылся луг. Темнеющая фигура Белларанда стала для нее ориентиром, и, когда она приблизилась, он поднял свою темную голову. Его бездонные, влажные глаза следили за ней, пока Молли расправляла покрывало и укрывала им Аллариона — вместе со светящимися корнями, оплетающими его.

Затем она накрыла другим покрывалом Белларанда. Тот молчал, не бросив ни одной колкой реплики, пока Молли не забралась под свое одеяло и не устроилась рядом с Алларионом.

Ты поела и попила дома?

Нет. В спешке она совершенно забыла.

Он будет недоволен, когда проснется и узнает.

Что ж, а я недовольна тем, что его пырнули ножом, так что нам обоим придется какое-то время быть недовольными друг другом.

Белларанд фыркнул, издав конский смешок, и опустил свою длинную голову на них обоих, накрыв и ее, и Аллариона. Его тяжесть была надежной и успокаивающей, а тепло от его огромного тела пробивалось сквозь покрывала, защищая от ночной прохлады.

И все же Молли не могла унять дрожь.

— Он просыпался, пока меня не было?

Нет. Он еще какое-то время не проснется. Долгий сон займет столько времени, сколько потребуется.

Заглянув под одеяло, накрывавшее Аллариона, Молли увидела сияние корней. Приподняв рваный рукав его туники, она заметила кожу, уже сомкнувшуюся в розовый шрам. Рана затянулась быстро, хоть и оставалась розовой и нежной.

Но прежде чем она смогла стянуть ткань дальше, чтобы проверить рану на боку, Белларанд поднял голову и прижал ее.

Спи, синичка, велел он. Сон — лучшее лекарство для вас обоих.

Молли не могла понять, как вообще сможет уснуть после всего, что случилось, но, оказавшись в маленьком коконе, который составили они втроем, согретая и прижатая к своему фэйри, она почувствовала, как ее веки становятся все тяжелее. Тяжесть дня, тревога за Аллариона будто одновременно и спадали с нее, и давили сильнее, чем даже голова Белларанда.

Уткнувшись лицом в руку Аллариона, Молли сделала долгий, глубокий вдох.

Ты разбудишь меня, если что-нибудь случится?

Обещаю. Я позабочусь о вас обоих.

Она хотела было сказать, чтобы он не вздумал выкинуть чего-нибудь глупого, пока она спит — вроде того, чтобы завалить ее шишками или стащить одеяло, — но сон уже охватил ее.

Проснись завтра, прошептала она своему фэйри и магии, струившейся сквозь него.



Когда Молли открыла глаза, Алларион был все таким же. Он выглядел умиротворенным, как обычно в долгом сне, и это хоть немного ее успокоило. Боль не омрачала его лица, а корни продолжали мягко светиться.

Она отряхнула росу с покрывал, пока Белларанд ушел в лес облегчиться. Вернувшись, единорог сменил ее, и Молли отправилась за ягодами, чтобы хоть как-то унять голод и жажду.

Утро встретило облачностью и легким ветерком, пробиравшимся под ее плащ. Молли снова укуталась в покрывало, потом поправила другое — на Алларионе.

И тогда она заметила: корни медленно втягивались обратно в землю.

У нее в горле застрял испуганный звук:

— Постойте! — она попыталась удержать их, снова укрыть ими Аллариона, но корни продолжали уходить в почву.

Лес сделал все, что мог.

Молли не удержалась и всхлипнула, когда корни полностью исчезли. Она вгляделась в лицо Аллариона, выискивая хоть малейший признак, но он оставался неподвижен. Спокоен — и неподвижен.

Она снова укрыла его, заботливо заправив края покрывала, чтобы он не замерз.

Прошел почти час, и Молли больше не могла сдерживать тревогу.

— Если лес закончил, разве он не должен проснуться?

Исцеление требует времени, напомнил ей Белларанд. Его спокойный, мудрый тон начинал ее раздражать. Но… разговор с ним ему не повредит.

Она не знала, что сказать — все казалось пустым или неуместным. И тогда Молли начала петь.

Она пела ему каждую из своих любимых баллад, потом все его любимые песни. Она пела все, что знала, кроме погребальных песнопений — те были слишком печальны. Иногда вместе с пением текли ее слезы, и иногда Белларанд кивал в такт, хотя потом все отрицал. И все же, пока солнце медленно вставало за облаками, Молли продолжала петь.

Ее горло саднило, ноги затекли от долгого сидения, но ей было все равно.

Она пропела все утро, и когда начала последнюю песню, которую знала, к ее голосу присоединилось низкое, глубокое гудение.

Молли вскрикнула, и в ее голосе слышалась глубокая, отчаянная надежда.

Брови Аллариона нахмурились.

— Почему ты остановилась? — пробормотал он.

Она осела рядом с ним, горячие слезы обрушились потоком — омывая ее лицо и его, пока она рыдала от облегчения. Не смея броситься на него всем телом, Молли все же обняла его и прижалась к нему влажным лицом.

Она повторяла его имя, бессвязные слова — все ее беспокойство, вся ее любовь и облегчение хлынули наружу. Его руки сомкнулись вокруг нее, притягивая ближе. Она на миг сопротивлялась, думая о его заживающих ранах, но уже через мгновение не смогла отказать ни себе, ни ему.

— Ты проснулся, ты проснулся, ты проснулся!

Бархатная морда взъерошила ей волосы и легонько ткнулась Аллариону в лицо.

Я говорил ей, чтобы она не волновалась, сказал Белларанд. Ты слишком упрям, чтобы умереть от одного маленького удара ножом.

— Действительно, — согласился он. — Бывало и похуже.

Молли застонала, но тут же из ее груди прорвался смех. Безумный смешок, но такой легкий — и такой же легкой насмешкой звучали их подшучивания. Пусть она и никогда не призналась бы в том, что они ее утешили.

— Больше никаких проклятых ударов ножом, — потребовала Молли, садясь и сверкая глазами на своего фэйри. — Я не вынесу этого снова.

Лицо Аллариона смягчилось, в аметистовых глазах заискрился свет. Его ладонь с длинными изящными пальцами легла ей на щеку, большой палец нежно провел по нижней губе.

— Прости меня, сладкое создание, — хрипло вымолвил он. — Боюсь, я тебя напугал.

— Ты напугал меня до самой преисподней и обратно!

Он тихо рассмеялся, услышав ее слова, и Молли, пожалуй, шлепнула бы его по руке за это, если бы не видела, как вчера эта самая рука была пронзена клинком.

Когда он посмотрел на нее снизу, с лесной подстилки, веселье исчезло из его лица, сменившись серьезностью. У Молли сжалось все внутри, и она потянулась разгладить складку на его лбу.

Алларион поймал ее руку и коснулся губами ее ладони.

— Я и вправду должен просить у тебя прощения, — пробормотал он в ее руку. — Я был небрежен. Никогда нельзя было позволить триаде подойти так близко. Так близко к тебе…

— Я ведь не та, кого они хотели.

Но Алларион покачал головой, не принимая ее доводов.

— Ты моя азай, мое сердце. Твоя безопасность — мое главное желание и долг, — его брови снова сошлись, и у Молли сердце болезненно сжалось, когда она увидела, как вдоль его густых ресниц собираются слезы. — Я подвел тебя.

— Никогда, — твердо ответила она и, наклонившись, запечатлела яростный поцелуй на его губах. — Ты не смог бы подвести меня, даже если бы попытался.

Он издал глухой звук несогласия, но Молли заглушила его новым поцелуем.

— Я всегда получаю то, что хочу, помнишь? — прошептала она. — И я не хочу твоей вины. Я хочу только тебя.

— Моя нежная пара. Ты даруешь мне честь.

Молли была убеждена, что эта честь принадлежит только ей. Как мужчина вроде него, благородный до самой глубины души и куда добрее, чем следовало бы, обратил на нее внимание — она никогда не поймет. Но не собиралась сомневаться в нем. Неважно, что утверждали он и Белларанд, она была близка к тому, чтобы потерять его. Насколько близка… об этом не стоит и думать.

Неважно, что еще замыслит Королева Фэйри, что сулит будущее. Важно лишь то, что он вернулся к ней. Как и обещал.

— Ты сможешь встать? — спросила она. Лес сделал свое, но теперь ей хотелось уложить его в постель, где она сама могла бы о нем позаботиться.

— Стоит попробовать.

Молли откинула покрывала, и Белларанд склонился, позволяя Аллариону перекинуть руку ему через холку. Вместе они подняли его на ноги.

Встав, Алларион втянул в грудь огромный глоток воздуха, а Молли обвила его руками за талию.

— Спасибо, — прошептала она — ему, лесу, всему миру.

Алларион был фэйри. Он был странным. И он был полностью ее. Молли никогда не станет воспринимать как должное ни его, ни их необыкновенную, волшебную жизнь в этом месте.

Он мягко улыбнулся ей, затем коснулся губами ее лба.

— Ты ведь знаешь, сладкое создание, — сказал он, — я живу лишь для того, чтобы радовать тебя.

34



Несколько месяцев спустя

Молли проснулась от легких касаний теплых поцелуев и горячего члена, скользнувшего по изгибу ее ягодиц. Улыбаясь в подушку, она еще несколько мгновений притворялась спящей, наслаждаясь тем, как нежно ее фэйри ласкал и обнимал ее. Это был ее любимый способ просыпаться — и его любимый способ ее разбудить.

Она уже чувствовала, какая она теплая и влажная между ног; очевидно, он занимался этим уже некоторое время. Молли почувствовала, как магия заискрилась на ее коже под одеялом, дразня внутреннюю поверхность бедер и лона. Одна из его рук нежно коснулась ее груди, в то время как его магия совершала мягкие движения прямо над клитором.

Его губы порхали по ее обнаженному плечу, и он пробормотал с низким рыком:

— Молли, ты не спишь?

— Может быть, — протянула она.

Он зарычал снова, куда более довольным тоном:

— Я разбудил тебя? Прости, сладкое создание.

Она фыркнула, сдерживая смех:

— На самом деле тебе вовсе не жаль.

И действительно, как можно верить в его извинения, если он делал это почти каждое утро — и явно намеренно.

— Нет, не жаль.

Его широкая ладонь скользнула под нее, чтобы поддержать голову, и он повернул ее лицо к себе для поцелуя. Молли вздохнула ему в губы, позволяя себя вести и подстраиваясь под его движения. Другая рука обхватила ее за колено, поднимая и укладывая его на бедро Аллариона. Она снова выдохнула — от сладкого растяжения в бедре, в спине… и глубже, когда он вошел в нее.

— Доброе утро, мой дорогой, — прошептала она ему.

Не было лучшего зрелища ни в этом мире, ни в следующем, чем ее красивый фэйри, фиолетовые глаза которого сверкали перед ней в утреннем свете. Эта решительная, почти самодовольная усмешка, игравшая на его губах, очаровала ее, и она провела большим пальцем по его губам, когда он вошел глубже. Его серебристые волосы рассыпались по плечам, когда он наклонился, чтобы поцеловать каждую веснушку на ее щеке.

— Моя сладкая пара, — напевал он, — солнце встает все позже и позже из-за зависти к твоей красоте.

Молли, раздвинувшая бедра под одеялом, могла бы снова рассмеяться, если бы его магия не начала кружиться вокруг ее клитора. Глубокий, удовлетворенный стон вырвался из ее горла, и Молли лежала неподвижно, позволяя ему делать все, что ему заблагорассудится, потому что больше всего ему нравилось заставлять ее стонать от удовольствия.

Его толчки были ленивыми, неспешное вторжение и отступление, мягкое покачивание.

Утро пролетело не в минутах, а в поцелуях, мягкий свет из окон становился ярче по мере того, как движения его бедер начинали набирать скорость. Он толкался размеренно, не торопясь, даже когда она почувствовала нужду в большем. Ее бедра отодвигались назад, чтобы встретиться с его бедрами, стремясь к следующему уровню трения, когда давление в ее животе нарастало.

— Алларион… — простонала она, протягивая руку назад, чтобы зарыться в его шелковистые волосы.

Его рот опустился к чувствительному изгибу между ее плечом и шеей, и он провел клыком по круглым шрамам.

Ему уже давно не нужно было пить ее кровь, но воспоминание о том, как он это сделал, об уникальном экстазе его укуса заставили ее сжаться вокруг его члена.

— Ты хочешь мои клыки? — прошептал он ей в ухо. — Я чувствую, как ты сжимаешь меня, сладкое создание. Тебе нужен мой укус?

У нее вырвался жалобный звук, ногти впились в кожу его головы.

— В следующий раз, — сказала она, задыхаясь. — Когда все гости разъедутся.

Всего через несколько часов начнут прибывать их первые настоящие гости в Скарборо. Леди Эйслинн и лорд Хакон и их свита, Балар и его братья, Марица и ее сестры, Орек и Сорча Брэдей и их клан, ее маленькие кузины и их опекуны, мэр Догерти и его семья, друзья из Дундурана, друзья из Маллона и многие другие. Вероятно, ей не нужен был новый след от укуса, которые нужно было скрывать или объяснять в течение следующих нескольких дней.

Что ей действительно было нужно, так это чтобы он двигался.

Однако, как всегда неумолимый, Алларион не поддавался на уговоры. Ни когда она просила, ни когда угрожала. Просунув руку под одеяло, она обхватила его упругий зад и сжала, но он по-прежнему слишком медленно увеличивал темп или силу толчков.

Большая теплая рука схватила ее за грудь и сжала, заставив Молли застонать.

— Я получу все, любовь моя, — промурлыкал он. — Я должен сделать так, чтобы этого хватило надолго, ведь в ближайшие дни будет так много гостей.

Молли рассмеялась, хотя в ее смехе было больше отчаяния, чем в чем-либо другом.

— Здесь их с нами не будет.

— Нет, но они будут в доме. Это мои последние часы наедине с тобой, и я намерен побаловать себя.

Он сказал это так, как будто они не баловались этим каждый день. Единственный раз, когда они этого не сделали, были дни сразу после его битвы с рыцарями-фэйри и во время его выздоровления.

После нескольких коротких снов и пары дней, проведенных в постели, Алларион объявил себя исцеленным. Молли, однако, все же надавила на него — настояла, чтобы он остался в кровати еще день, и он уступил только тогда, когда она легла рядом. Она не верила, что он уже готов к чему-то большему, даже если он упрямо утверждал обратное и хотя бы руками и губами пытался восполнить потерянное время.

Вконец устав, он провалился в двухдневный сон, и тогда уж Молли взяла верх — настояла на отдыхе. Несколько недель он почти ничего не делал, лишь лежал или сидел рядом: читал, смотрел, как она готовит, или перебирал клавиши клавесина.

Силы постепенно возвращались, а следы ран стали едва заметными лиловыми шрамами на груди. Он сам заставил ее коснуться их — чтобы убедилась, что он цел и невредим. Но всякий раз, когда глаза Молли падали на эти следы, сердце ее сжималось. Что бы ни говорили он или Белларанд, эти шрамы оставались доказательством: она чуть не потеряла его. Будь воля Королевы Фэйри, Алларион либо оказался бы узником в землях фэйри, либо лежал бы в могиле — и Молли ненавидела ее за это.

Прошли месяцы, ненависть жила в ней по-прежнему, но она прятала ее под радостью повседневности. Постепенно жизнь возвращалась в свое русло. Он снова взялся за работу над домом. Белларанд возобновил войну с белками, их временное перемирие давно кануло в прошлое. Молли вернулась к своим проектам и затеяла новые.

Зима ушла, весна начала теплеть и сменяться летом. И наконец, не только ее фэйри вновь стал самим собой, но и дом был завершен. Каждая черепица и каждая доска пола сияли. Каждая комната была обставлена по их вкусу, новые обои и краска добавляли всплески цвета на стены.

Позволив лесу исцелить себя, Алларион установил между ними связь, которой у него никогда бы не было. Он был этой землей, а земля была им. С помощью Молли ему не составило труда завязать последние узлы, объединив свою магию с магией Скарборо.

Алларион был жив и здоров. Дом был достроен. Весеннее цветение было пышным и ярким. Пришло время праздновать.

Сразу после того, как она получит желаемый оргазм.

На этот раз его имя прозвучало шипением сквозь зубы, когда ее бедра качнулись сильнее, чем волна о скалы. Сочный, низкий смешок эхом отозвался в его горле, возбуждая ее, воспламеняя.

— Хорошо, сладкое создание, — прошептал он ей на ухо.

Его талантливая рука заменила магию между ее бедер, подушечки двух пальцев нашли клитор, описывая твердые круги.

Спина Молли выгнулась, беззвучный крик широко раскрыл ее рот. Она распалась на части, тело сотрясалось от напряжения, накопившегося за утро. Наслаждение опалило ее, как солнечный луч, горячий и интенсивный. Ее бедра сомкнулись на его руке и члене, когда ее захлестнуло наслаждение, еще одна волна прокатилась по ней, и Молли почувствовала, как он наполняет ее семенем.

Зарывшись лицом в ее волосы, Алларион толкался в нее, их бедра шлепались друг о друга во влажном танце, приглушенном постельным бельем. Его мощная грудь вздрагивала у нее за спиной, руки обхватили ее, чтобы крепче прижать к себе.

Наслаждение стерло все мысли из головы Молли, и она долго лежала так, переводя дыхание. К ней медленно возвращались чувства, каждый его вид, звук и запах.

Так осторожно, он опустил свою ногу, чтобы освободить ее, укладывая навзничь на кровать. Молли прижалась к нему, приглашая его в колыбель своего тела, когда они погрузились в новые нежные поцелуи.

Им нужно было вставать.

Конечно, дом мог бы справиться со всем, но как новые лорд и леди Скарборо, они действительно должны быть хорошими хозяевами на своей первой встрече.

Но Молли ничего не могла с собой поделать, желая еще немного побыть с ним. Годом раньше она и подумать не могла, что можно быть с человеком столько времени и при этом хотеть большего. Они проводили вместе почти каждый час, зачастую только вдвоем, и все же она никогда не уставала от него. В нем всегда было что-то новое или очаровательное, что-то, что заставляло ее так сильно любить своего странного фэйри.

Она не могла бы толком объяснить, что именно было в нем таким особенным — да и не хотела. Тайна была частью его очарования. И дело было вовсе не в какой-то одной черте. А во всем — в каждой его части, в каждой крупице того, что делало его Алларионом.

Она любила его сострадание и доброту, любила его сухую иронию и колкое остроумие, любила его ворчливость, угрюмость и властность. Любила то, как он заботился о ней — и любила заботиться о нем сама. Прижимать его к себе, держать в своих объятиях и в своем сердце было величайшей честью ее жизни, и даже если ей не хватало слов, чтобы выразить это вслух, она знала: он все понимает. И это она тоже любила.

Их животы заурчали в ожидании завтрака, и они были липкими от утренних и вчерашних занятий любовью, и их гости прибудут через несколько коротких часов, но ничто из этого не помешало Молли прижать своего фэйри спиной к кровати. Алларион подчинился охотно, приподняв одну из изящных бровей с игривым интересом.

Перекинув ногу через его бедра, Молли оседлала своего красивого фэйри, взяв его член в руку. Он был все еще влажным от их выделений, и ее рука скользила вверх и вниз, вверх и вниз с легкостью.

Молли прикусила нижнюю губу и направила его внутрь. Его ладони легли ей на бедра, удерживая, пока она опускалась, и они оба застонали от облегчения, вновь слившись воедино.

Положив руки на его великолепную грудь, она начала двигаться. За прошедшие месяцы он обрел силу: плоть и мускулы наложились на прежнюю худобу, острые ребра и выступающие тазовые кости скрылись с хорошей едой и тяжелым трудом. Он всегда был прекрасен, но теперь, вот так, Алларион был великолепен. И он был ее.

Молли прижалась бедрами к его бедрам, оседлав его так, как ей хотелось: яростно, неистово, с хмельной, жестокой сладостью. Он улыбнулся своей свирепой улыбкой, клыки блеснули на солнце, длинные волосы растрепались и разметались по подушкам.

Он притянул ее к себе, когда она двигалась на его члене, удерживая ее, когда она остановилась, чтобы покрутить бедрами. Сухожилия на его шее натянулись, и Молли наклонилась, чтобы лизнуть горячую кожу там. Его большие руки сомкнулись на ее ягодицах, и их ритм стал неистовым, жестоким.

Молли наслаждалась каждой секундой.

Ее оргазм накрыл почти мгновенно: раздвинутые бедра задрожали, волна удовольствия прошла от головы до пят и обратно. Но он не позволил ей потеряться в послевкусии удовольствия — сжал ее за талию и начал вбиваться снизу, властно, без передышки. Их влага стекала по его бедрам, сверкая в утреннем свете.

Молли держалась за него в безумном ритме, улыбка расплылась так широко, что почти болела, когда ее снова накрыл оргазм. Схватив его руку, она прижала ее к своей груди и сжалась вокруг его члена, выжимая из него удовольствие, вытягивая последние всплески горячего семени.

И когда она вырвала из него каждую каплю, каждую крошку наслаждения — и его, и своего — Молли рухнула на его грудь, готовая уснуть прямо так. Он заключил ее в свои объятия и поцеловал ее влажные от пота волосы.

— Моя Королева, — пробормотал он с довольным рыком.



Алларион застегнул жесткий воротник, после чего отступил назад, чтобы окинуть взглядом свое отражение в зеркале. За прошедшие месяцы многой его одежде потребовалась переделка, но его Молли оказалась умелой, особенно с иглой в руках.

Черная туника вновь сидела на его груди так, как и должна, швы были безупречны, а покрой подчеркивал фигуру. Больше всего ему нравилась новая вышивка на рукавах и плечах. Наряду с семейным гербом и воинскими знаками там теперь были узоры с их земель: деревья, олени и даже несколько единорогов. Все было выполнено блестящей темно-синей нитью, и узоры проступали лишь тогда, когда свет скользил по стежкам.

Волосы, стянутые бархатной лентой, короткий плащ, перекинутый через левое плечо — он выглядел в точности как аристократ-фэйри, каким его воспитывала мать, готовый встречать гостей в своем доме. Но все же чего-то не хватало.

Пройдя через свою старую спальню и войдя в ту, что теперь принадлежала им обоим, он нашел Молли почти готовой. Ее платье переливалось мягкими сиреневыми и голубыми тонами. Оно было куда более женственным, чем ее обычные наряды, хотя Молли добавила собственные вышивки и переделки. Она сказала ему, что любит этот цвет — он напоминал ей оттенок его щек, когда он краснел.

Подойдя к ней, он сказал:

— Позволь мне.

Молли надула губы, глянув через плечо:

— Никогда не понимала, зачем делать шнуровку сзади.

Он пробурчал в знак согласия, хотя втайне наслаждался тем, что именно ему выпадала честь затягивать и завязывать ее корсет. Было в этом что-то бесконечно манящее — проводить пальцами по лентам, закреплять узлы… особенно зная, что вечером ему предстоит их развязать.

Вырез на спине платья уходил чуть ниже лопаток, открывая веснушки на ее коже и пряди волос, которые отросли и теперь спускались мягкими волнами. Половина локонов была собрана в изящную прическу, вторая же струилась по плечам. Когда она попыталась обернуться, он положил ладонь ей на плечо, удерживая лицом к зеркалу. Из кармана он вытащил белую коробочку.

Ее прическа подчеркивала серебряные серьги-гвоздики, и Алларион с особым удовольствием застегнул на ее шее подходящее ожерелье. Он услышал ее резкий вдох, когда прохладный металл коснулся кожи. Пальцем Молли скользнула по жемчужине, свисающей с серебряной филиграни, в то время как он закреплял ленты у ее затылка.

Она скользнула к высокому зеркалу и осмотрела украшение. Оно было красивым, созданным по заказу одной из его бабушек. Неброское, но филигрань была изысканна, жемчуг — идеально круглым. Алларион ухмыльнулся ей в отражении, когда вместо возражений, что ожерелье слишком дорогое, Молли просто улыбнулась. Его улыбка стала шире, когда она закружилась, подол ее юбки взлетел, а выдвижные ящики комода лязгнули в восторге. Она хихикнула, возвращаясь к нему и принимая предложенную руку.

— Посмотри на меня, настоящая леди, — сказала она.

Ее сияющая улыбка озарила его изнутри. Наклонившись, он коснулся ее щеки поцелуем:

— Ты такая, какой и должна быть.

На ее щеках появился приятный румянец.

— Мне нравится быть леди Скарборо.

— Нет никого другого, кто мог бы стать хозяйкой Скарборо.

Это принесло ему еще одну улыбку, и он охотно ответил, когда она откинула голову, прося поцелуя.

Держа под руку свою прекрасную азай и ощущая ее вкус на губах, Алларион повел их вниз, чтобы дождаться гостей.



День выдался приятным, в меру теплым, на небе ни облачка. Гости бродили по территории и первому этажу, восхищаясь недавно отделанными комнатами и угощаясь блюдами, над приготовлением которых Молли усердно трудилась последние дни.

Он все еще учился понимать людей — и полуорков, мантикор, гарпий и драконов — но Аллариону казалось, что всем здесь нравилось. Особенно дому, который развлекал небольшую толпу гостей музыкой и сопровождал их в разные комнаты веселыми стуками ставен.

Даже Белларанд и его маленькое стадо единорогов — два выживших скакуна ужаса из триады, гнедой жеребец по имени Ахайос и серый в яблоках жеребец Тулар — присоединились к празднеству, позволяя детям и женщинам любоваться ими. Два единорога были гораздо дружелюбнее Белларанда, хотя всем троим нравилось внимание тех, кто осмеливался подойти.

Еще одним сюрпризом стало то, что Молли удалось установить связь с обоими единорогами, и через нее все обитатели усадьбы Скарборо могли общаться друг с другом. Это создавало громкую ментальную бурю, особенно когда поступала свежая партия моркови, но с практикой Алларион и Молли научились блокировать худшее из споров единорогов.

Возможно, потому что Молли не была фэйри, ей удалось наладить эту связь. Возможно, уникальность Скарборо сыграла роль. Алларион не был уверен, хотя догадывался, что это лишь первая из множества неожиданностей, которые ждут его, когда он узнает больше о последствиях того, что одинокий фэйри вплетает свою магию в новую землю и берет в пару человеческую азай.

Ахайос и Тулар предложили Белларандy компанию — и, честно говоря, кого-то, кем можно командовать — а Молли давали защиту. В целом это радовало Аллариона.

Маленькое добро, которое получилось из атаки триады.

Шрамы на его теле и единороги были единственным доказательством того, что нападение когда-либо произошло. Проснувшись после долгого сна, он узнал от Хакона, что остальные тела уже исчезли, поглощенные самой землей. Это напоминало, что лес — по сути, дикий, независимый мир, который не признает мораль ни людей, ни фэйри. Лес давал, но мог и забирать.

Хотя ему хотелось бы, чтобы честь была соблюдена, и похоронить триаду традиционным образом, совершив обряды и сжигая сладкий шалфей для очищения их духа, Алларион понимал, что лес сам пожертвовал ради его исцеления. Он забрал тела и их магию, и Алларион мог лишь надеяться, что в какой-то малой степени это значит, что фэйри и единорог продолжат жить, свободные от Амаранты.

То, чего он однажды желал для всех сородичей.

И этот день стал ближе теперь, когда дом был завершен, а связь с поместьем закреплена.

Сегодняшний день был посвящен повторному представлению Скарборо друзьям и союзникам. Это был день, когда Молли заняла свое место как хозяйка поместья. Но также это был день, когда Алларион должен был наконец решить, кого он назначит управляющим усадьбой, пока они с Молли будут отсутствовать.

Он недооценил размах и злобу Амаранты, что лишь усиливало его желание выполнить обещание Максимy. С магией, вплетенной в землю, и связью, созданной с усадьбой, Алларион почувствовал, что пришло время вернуть Равенну домой. Он должен был надеяться, что, несмотря на отсутствие новых признаков или угроз со стороны земель фэйри, она все еще в безопасности в своем убежище. Алларион больше не мог оставлять это на волю случая.

Сильный удар по плечу вырвал его из раздумий, и Алларион повернулся, чтобы взглянуть на Балара, который усмехался в своем львином стиле. Рукава его туники были укорочены, чтобы показать загорелые, рельефные руки, а швы натягивались от того, как ткань плотно облегала широкую грудь. Грива и крылья были тщательно ухожены, как и чешуя на хвосте, и кожа сапог блестела на свету.

Весь прайд мантикор шествовал по усадьбе, стараясь поймать взгляд каждой присутствующей женщины. Когда Молли это увидела, она лишь закатила глаза.

— Просто держи их подальше от девочек. Нора как раз в том возрасте, когда можно принимать неправильные решения.

К счастью, мантикоры были добры и дружелюбны с детьми, оставляя свои похотливые взгляды для любой взрослой женщины, что встречалась им на пути — даже с седыми волосами.

Может, им спать на улице? подумал Алларион.

И пусть они воняют весь лес своими феромонами? Не думаю, фыркнул Белларанд.

— Прекрасное собрание, друг мой, — сказал Балар, снова хлопнув Аллариона по плечу.

— Спасибо, что пришли. Мне приятно, что вы наконец навестили нас.

Изначально Алларион думал о Баларе и его братьях, чтобы присматривать за усадьбой, но теперь он считал, что Терон и его сводная сестра Брисеида были бы более безопасным вариантом. Он опасался, что под присмотром мантикор Скарборо превратится лишь в логово разврата.

Белларанд фыркнул.

Как будто вы сами не способны на немалый разврат.

Ты просто ревнуешь, съязвила Молли.

Алларион сдержал улыбку, умиротворенный голосом своей азай. Последний раз он видел ее, когда она вела своих маленьких кузин в библиотеку. Мерри, образованная девочка, практически подпрыгивала от радости, пока Молли показывала путь в дом.

— Рад видеть тебя на ногах, — продолжил Балар. — Ты здорово напугал свою женщину.

— Она хорошо заботится обо мне.

Балар согласно фыркнул.

— Кстати, как часто ты бывал в этом городе, Маллон, о котором я все время слышу? Там много незамужних женщин?

Алларион моргнул, пытаясь сообразить.

— Я не уверен…

Каким-то образом мантикора вынудил его дать оценку, но, к счастью, разговор в конечном итоге перешел к тому, как деревня иных продолжала расти. Балар с тоской рассказал о том, как еще два полуорка нашли себе пару-человека.

— Возможно, люди более неравнодушны к зеленому цвету? — Балар задумался.

Алларион дал столько советов, сколько мог, хотя не знал, насколько они будут полезны. Ему не нужно было, чтобы Молли была рядом, чтобы помнить, что уводить или покупать человеческую пару — невозможные варианты. Как бы ни было заманчиво и удобно, он всегда с дрожью ужаса будет вспоминать, как близок был к тому, чтобы полностью потерять Молли.

Он терпеливо слушал мантикору, понимая, что под бахвальством и неистовством Балар и его братья были в конечном счете одиноки. Они бежали от жестокой войны прайдов в южных степях, желая мира и хорошей жизни — желательно с человеческой парой. Алларион не мог их осуждать, когда сам каждый день испытывал благодарность богиням за то, что они привели его к его королеве.

Хлопнув своей рукой по мощному плечу мантикоры в ответ, Алларион сказал:

— В Дарроуленде много прекрасных человеческих женщин. Я уверен, что одна из них сделает тебя очень счастливым.

Балар рассмеялся, его улыбка была кривой.

— Ну, хотелось бы, чтобы она поторопилась с этим!

Алларион почувствовал Молли раньше, чем увидел ее, повернув взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как она выходит из дома. Сейчас с ней была лишь одна из ее кузин, но девочка быстро умчалась искать новые удовольствия, оставив Молли вернуться к нему.

Его душа воспарила, когда он увидел, как она идет к нему с сияющими глазами и блаженной улыбкой. Волосы слегка растрепались за день, платье помялось в нескольких местах, но она была воплощением красоты и грации, каждой клеточкой являлась леди, которой ей суждено было быть.

Он протянул руки к ней, желая притянуть к себе как можно скорее. Алларион прижал ее к своему боку, сердце билось чуть сильнее оттого, что она была рядом.

— В следующий раз, когда мы будем в Дундуране, тебе следует найти повод, чтобы тоже побывать там. Я уверена, я смогу устроить несколько знакомств, — предложила Молли.

Взгляд Балара заблестел интересом, настолько, что он, казалось, даже не задавался вопросом, откуда она знает их разговор, не слышав его. Он внимательно слушал, пока Молли давала свои советы: немного снизить напор мантикор и не помечать дом женщины как территорию, пока она явно не проявила интерес.

Алларион тоже слушал, очарованный советами.

Вот так мне следовало ухаживать за тобой, сладкое создание? подумал он.

Разговаривая с Баларом, она обняла его за талию.

Ты справился отлично, подумала она, подмигивая ему. Даже если твои методы… странные.

Для нее — возможно. Для него это была лишь малая часть того, что он готов был сделать, чтобы завоевать ее. Он мог сожалеть, что говорил не с ней напрямую раньше, а с ее дядей, но никогда не пожалел о том, что взял то, что знал, было его.

На протяжении всех долгих дней своей жизни он всегда будет помнить тот момент, что привел его к ней. Каждый день с ней делал его все более благодарным за тот день в Дундуране, когда он услышал красивый смех, который привлек его внимание к колодцу. Он был похож на любой другой колодец на любой другой городской площади. Но в тот день, в том месте его существование изменилось навсегда.

Скользнув рукой к ее талии, Алларион притянул ее к себе и поцеловал в макушку, вдыхая аромат ее волос.

Мое сердце.

Она ответила не словами, а потоком любви, проходящим по многочисленным нитям магии, что связывали их. Ее любовь отразилась по всей магической сети, резонируя в каждом дереве и звере, связанном с этой землей, заявляя, что она едина с ним всем сердцем и душой.

Знать, что он получил любовь такой женщины, было силой сильнее любой магии, шире любого океана и глубже любой горы.

Она была его азай, его гордостью, его жизнью. Она была самим биением его сердца. Сюрприз и благословение, никогда не подлежащее пренебрежению.

Алларион был готов на все ради такой любви. Переделать мир, низложить тирана, пересечь неизвестные земли и моря — даже жить простой, скрытой и счастливой жизнью. Ему не нужна была слава или почет, честь или власть. Все, что ему нужно, — это она и ее счастье.

И мое счастье, сказал Белларанд.

Эпилог



Месяц Спустя

Уже несколько дней надежды Аллариона играли с его разумом, заставляя его видеть то, чего нет. Когда вокруг них катился пейзаж, он убеждал себя, что узнает его, что знакомый холмик или ручей означают — ложе Равенны совсем рядом.

Он помнил тропу, по которой он и Белларанд шли на север, когда впервые оставили ее в глубоком сне. Яркая память служила им проводником на юг, но с каждым днем, что проходил без того, чтобы наконец найти ложе, страхи Аллариона лишь росли.

Молли была бальзамом для его встревоженной души, успокаивая его, что все будет хорошо.

С их маленьким стадом из трех единорогов она была в безопасности, достаточно, чтобы Алларион смог позволить себе взять ее с собой. Не раз он подумывал оставить ее в безопасности Скарборо. Но он не мог предать ее доверие.

И он был более чем уверен, что она последовала бы за ним с Ахайосом и Туларом. И тогда ему пришлось бы взять ее с собой, и она была бы в ярости.

В конце концов, хотя он не погружался в долгий сон и охранял свою драгоценную азай с скакунами ужаса каждую ночь, они встретили мало опасностей. Бурная река, разлившаяся от талого снега, и осторожная группа путников, испуганная рогом Белларанда, были худшими препятствиями. Помимо того, что Молли приходилось спать на земле и питаться скромно, путь их был легким.

Никаких землетрясений. Никаких рыцарей-фэйри. Ничего.

Это могло бы быть утешением, если бы Алларион не недооценил Амаранту уже однажды. Чем скорее они найдут Равенну и вернутся в безопасный Скарборо, тем спокойнее будет его душа.

День прошел в туманных воспоминаниях и ужасной надежде, сжимавшей горло. Сюрреализм того, что он наконец выполняет свое обещание, что видит конец своей миссии, добавлял новый слой тревоги. Разум не мог поверить, что они близки к завершению, что при всей силе Амаранты Максим оказался умнее ее.

Когда деревья впереди показались знакомыми, Алларион поначалу отогнал это чувство.

Затем Белларанд навострил уши.

Я думаю…

Молли повернулась, чтобы посмотреть на него, а затем на Белларанда. Верхом на Туларе она смотрела вперед, закусив нижнюю губу.

— Мы приближаемся?

Алларион не мог выдавить ни слова из своего сдавленного горла.

Да, кричали его сердце и душа.

Он знал эти деревья. И когда они продолжили приближаться, безошибочно узнаваемая искра магии вспыхнула мелкими уколами на его щеке.

Дрожь облегчения пробежала по его спине, когда Алларион проходил через защиту Максима.

Его сердце дрогнуло от радости, лишь чтобы тревога снова туго сжала его, когда он обернулся и увидел Молли и двух единорогов, оставшихся по другую сторону. Ее голова металась, глаза белели от напряжения, ищущие его вслепую.

Она нас не видит, понял Белларанд.

— Куда ты пошел? — позвала Молли, в ее голосе нарастала паника. — Алларион?

— Не бойся, сладкое создание, — сказал он ей, но она изогнулась в седле, сжимая поводья.

И она не слышит нас.

Я здесь, Молли.

Она ахнула, снова устремив взгляд вперед.

— Где ты? Я тебя не вижу? — пронзительная паника в ее голосе задела его.

Это охранные чары. Максим установил множество, чтобы защитить Равенну, пока она спит. Я не думал…

В спешке он не учел, что Максим, конечно, не настроил чары так, чтобы позволить человеку войти, кем бы он ни был.

Вид его обеспокоенной пары расстроил его, и он почти потащил Белларанда обратно через защиту, когда увидел, как она сделала долгий, глубокий вдох.

Ты в порядке? Не ранен? — спросила она, пытаясь успокоиться.

С нами все в порядке, сладкое создание, клянусь. Защита должна была оградить всех остальных, но не нас.

Молли неуверенно кивнула.

Хорошо. Хорошо. Я останусь здесь с мальчиками.

Из горла Аллариона вырвался стон. Он не хотел оставлять ее; он никогда не хотел выпускать Молли из виду, особенно за пределами поместья. И все же его обещание было тяжестью в груди, и так близко к завершению…

Ты уверена? Может потребоваться некоторое время, чтобы должным образом разбудить Равенну и подготовить ее к путешествию.

Я уверена. Молли кивнула, решительно бросив хмурый взгляд в том направлении, где, как она, вероятно, думала, стояли он и Белларанд. Иди за нашей девочкой.

Богини, он не заслуживал ее. Его гордость болезненно сжалась в груди от того, что она назвала Равенну нашей. Хотя Молли никогда с ней не встречалась, с тех пор как узнала о ее бедственном положении, она говорила о Равенне только с сочувствием. Алларион знал, что они быстро подружатся, и это было именно то, в чем нуждалась Равенна после ее утраты.

Спасибо тебе, Молли.

Иди.

Белларанд рысцой повернул к роще, уводя их все глубже под защиту. Магия Максима висела над рощей, как густой туман, почти удушающий. Внутри воздух был неестественно спокоен, ни малейшего дуновения ветерка не шелестело в листве. Ни птицы, ни другие мелкие существа не прыгали между ветвями, никакой шум от протекающего поблизости ручья не проникал в пределы охранных чар.

Следуя за изгибом рощи, они вскоре оказались перед беседкой.

Она была такой же, какой Алларион ее помнил, мрачным зрелищем, вызывающим все воспоминания о его друге. Беседка была покрыта годами сосновой и лиственной подстилки, сладкий запах разложения был единственным ароматом.

Мох и травы, что когда-то покрывали крышу, были коричневыми и увядшими, сухими и мертвыми. Все выглядело на месте: все бочки и горшки стояли там, где он их оставил. Ничто не было нарушено, ни следов в земле, ни признаков вторжения.

И все же…

— Что-то не так, — пробормотал он Белларанду.

Единорог опустил голову, принюхиваясь к земле.

Где Оберон и стадо? Их ароматы стертые и старые.

Ужас сжал горло Аллариона, и он спрыгнул со спины Белларанда, устремляясь к двери в беседку.

Тяжелая дубовая дверь скрипнула на несмазанных петлях, не открывая… ничего.

Беседка была пуста, кровать не занята.

Алларион застыл, не веря своим глазам, разум отказывался думать о том, чего он не видел. Онемение охватило его конечности, надежды рухнули на землю.

Равенны не было.

Глоссарий

Ахайос — грозный единорог

Эйн — человеческая пара Максима, мать Равенны

Алларион Мерингор — воин-фэйри-одиночка, всадник Белларанда, наш герой

Амаранта — королева фэйри, ведьма

Эйслинн Дарроу — будущая сеньора Дарроу, наследница Дарроуленда, жена Хакона Зеленого Кулака

Андрин — гарпия, обитающая в Дарроулендс

Аодан — капитан стражи замка Дундуран

азай — подруга сердца, соулмейт, суженый судьбой

Балар — мантикора, живущая в Дарроуленде

барон — в книге дворянское звание выше графа и маркграфа, но ниже сеньора

Белларанд — черный единорог, ворчун, позволил Аллариону оседлать его

Брисеида — полудракон, живущая в Дарроуленде, сводная сестра Терона

Бром Данн — дядя Молли по материнской линии, владелец таверны

Брайан Данн — старший ребенок и единственный сын Брома, двоюродный брат Молли, ученик кузнеца

Каледон — самое северное королевство людей, отделившееся от Эйрена сотни лет назад

Близнецы — две богини фэйри, олицетворяющие солнце и луну, жизнь и смерть, войну и любовь, а также всю двойственность, считается, что они даруют азай в знак благосклонности; также связаны с двумя островами у побережья земель фэйри

глубокий сон — для фэйри уровень сна, подобный оцепенению, когда телесные и магические функции почти полностью отключаются, может длиться годами

длительный сон — для фэйри обычный тип сна каждые несколько дней, а не ночной отдых; может длиться целый день или больше, если фэйри восстанавливается после травмы

каменный сон — для фэйри, разновидность вечного сна, в который погружаются старшие фэйри, когда им приходит время отправляться в загробный мир; обычно применяется к Близнецам

вотчина — похожи по значению и произношению на домен; исторически земля, присоединенная к дворянскому поместью; в книге означает региональные земли, находящиеся под контролем сеньоров (например, Дарроуленд)

скакун ужаса — жеребец-единорог, связанный узами с воином-фэйри

Дугал Брейтуэйт — неразумный дворянин, брат Фионы, граф Лонгмер

Дундуран — столица Дарроуленда; может означать город или сам замок

граф — в книге дворянский чин ниже сеньора и барона, но выше маркграфа

Эйреан — центральное королевство людей, все еще восстанавливающееся после жестоких войн за наследство

земли фэйри (Фэйрилэнд) — территория, на которую претендуют и которую населяют фэйри; на протяжении тысячелетий пропитанная их магией

фаэлинг — родной язык фэйри

Фаллориан — столица Фэйрилэнда

Фиа — сенешаль Эйслинн

Финн— бывший любовник Молли, ходячий мертвец, по словам Аллариона

Фиона Брейтуэйт — любопытная дворянка, сестра лорда Дугала

Глеанна — столица Эйреана

гильдия — объединение ремесленников или торговцев, которые контролируют этапы производства своего изделия (например, каменщиков)

Хакон Зеленый Кулак — кузнец-полуорк из замка Дундуран, будущий лорд-консорт Дарроуленда, муж леди Эйслинн

Изольда Монаган — наследная принцесса Эйреана

Дженнет — подруга Молли, коллега-барменша

сеньор — исторически высший сеньор/авторитет по отношению к другим; в книге высший дворянский чин ниже королевской семьи, правит и контролирует все владения

лорд/леди — в книге почетное наименование любого благородного человека любого ранга, обычно прилагаемое к имени человека

Лорна — портниха в Маллоне

маркграф — исторически дворянское звание, контролировавшее земли вдоль границ королевства; в книге низшее дворянское звание после сеньора, барона и графа

Марица — гарпия, обитающая в Дарроуленде

Мариус Келлус — король-консорт Эйреана, наполовину пирросси

Максим — воин-фэйри, старейший друг Аллариона, женат на Эйн, отец Равенны

Меррик Дарроу — лорд Дарроуленда, отец Эйслинн

Мерри Данн — третий ребенок Брома, двоюродная сестра Молли, абсолютно гениальная

Молли Данн — барменша-человек, сирота, наша героиня

Маллон — рыночный городок примерно в двух часах езды от Скарборо

Нора Данн — старшая дочь Брома, двоюродная сестра Молли, любительница таблеток

Оберон — единорог Максима

Уна Данн — младшая дочь Брома, двоюродная сестра Молли, признанная милашка

Орек Каменная Кожа — охотник-полуорк, живущий в Дарроуленде, женат на Сорче

Пиррос — южное королевство людей, завоевавшее другие земли, страны и племена к югу

Равенна — наполовину фэйри, наполовину человек, дочь Максима и Эйн, одаренная предвидением

Рори Данн — четвертый ребенок Брома, двоюродный брат Молли, очень хорошо умеет выводить из себя ее и сестру Нору

Скарборо — заброшенное поместье, купленное и находящееся под контролем Аллариона

сенешаль — исторически управляющий поместьем или высокопоставленный чиновник; в книге прямой помощник лорда / леди

Сорча Брэдей — тренер лошадей, жена Орека, подруга Эйслинн, старшая из многих братьев и сестер

Терон — красный дракон, живущий в Дарроуленде, сводный брат Брисеиды

Тулар — грозный конь-единорог

вассал — исторически землевладелец, присягнувший на верность вышестоящему лорду / власти в обмен на эту землю; в книге все благородные землевладельцы, присягнувшие Дарроу как сеньору

йомен — исторически свободный, но не благородный человек, владевший земельным участком; в книге все землевладельцы, не принадлежащие к знати

Игрейна Монаган — королева Эйреана

Примечание автора

Привет! Большое спасибо за чтение «Сладкого создания»! Надеюсь, вам понравилась история Молли и Аллариона и их возвращение в Мир Монстров!

Как только Алларион и Белларанд появились, я поняла, что их история должна быть следующей. Я также знала, что их героиня должна быть женщиной определенного типа. Я всегда думала, что было бы забавно иметь героиню-барменшу, и я думаю, что Молли была идеальным отражением Аллариона. Женщина должна быть смелой, чтобы столкнуться со всеми этими странностями и принять их как должное!

Основывать свою историю на «Красавице и чудовище» тоже было очень весело! Было приятной головоломкой решить, какие грани любимой сказки нужно постараться сохранить. Некоторые из них так хорошо вписываются в историю и помогают развивать сюжет, так что победа за победой. Мне понравилась идея красивого зверя, а также разумного дома. Дом сам по себе был персонажем, и было так забавно думать о шумах и действиях, которые дом мог бы произвести, чтобы выразить эмоции.

Теперь я знаю, о чем вы думаете. А как же Равенна???

Ее история будет следующей! Я планировала это некоторое время, зная, что за историей Аллариона последует история Равенны. Я знаю, у нас много незаконченных дел в землях Фэйри, и нашей девушке нужно серьезно отомстить. Хорошо, что ее герой будет более чем на высоте. (Его имя уже названо, я с нетерпением жду ваших догадок;).)

История Равенны будет называться Феечка, и я не могу дождаться, когда расскажу больше и начну дразнить вас ее историей. Продолжайте следить за мной в ближайшее время!

Большое спасибо!

С. И.

Благодарности

Я также хотела бы воспользоваться моментом и поблагодарить некоторых людей, благодаря которым эта книга стала возможной!

Огромное спасибо Мите и Эбигейл, моим лучшим писательницам и бета-читателям!

Спасибо Ли, моему потрясающему помощнику, который помог мне пройти путь от любителя до взрослой девочки-автора с моим собственным сайтом и всем остальным.

Я также очень благодарна моей замечательной команде ARC, вы все потрясающие!

И я должна также упомянуть удивительных художников, которые помогли воплотить Молли и Аллариона в жизнь. Огромное спасибо Бет Гилберт, потрясающе талантливой художнице, которая проиллюстрировала обложку. Я также хочу поблагодарить Милен, Марианну, Джилию, Жаннин и многих других, вы все такие замечательные, и я так благодарна вам за заботу о моей книге «Сладкое создание»!

² Свинцовые окна — это исторический тип остекления, где небольшие стекла (часто ромбовидные или квадратные) соединяются между собой свинцовыми переплетами (тонкими полосами мягкого свинца Н-образного сечения).