Коридор Особого управления при Министерстве внутренних дел Российской Федерации заливал мертвенный свет неоновых ламп. Тяжелые шторы на редких окнах были тщательно задернуты. Коридор тянулся, петлял, ветвился и переходил в узенький тупичок. Тут хозяйничал специальный отдел № 7. Ни одного окна здесь не было, только двери с прямоугольными пятнами табличек.

Матвей шагал по истертому линолеуму, и поступь его была тяжела. Застывшее лицо свидетельствовало об усталости, которая копится днями и неделями, с которой справляются силой воли, но стоит чуть-чуть расслабиться, она тут же превращает лицо в маску и непосильным грузом наваливается на плечи.

Двигался Быстров неторопливо, чуть вразвалочку. За ним семенили человек пять. Словно свита. По крайней мере, никто не пытался его опередить: еще толкнешь ненароком...

Нет, разумеется, никто из коллег не опасался, что Быстров отреагирует гневным словом или апперкотом. Хотя и тем и другим Матвей владел мастерски: обладал глубокими познаниями в ненормативной лексике и страшной силы ударом.

Как-то Быстров в приступе гнева проломил стол в кабинете. Случилось это два года назад, когда его непосредственный начальник полковник Ухов отправился в отпуск, а начальство еще более высокое, воспользовавшись этим, попыталось начать против Быстрова служебное расследование.

Вменялось Матвею в вину превышение полномочий, но подоплека была совсем иной. В ходе выполнения очередного задания Быстров задел интересы скромного серого человечка со Старой площади. По отношению к администрации Президента это было не принято, поэтому человечек возмутился, дал понять, что с ним так нельзя, ведь он только с виду скромный и серый, и возмутился еще больше, когда услышал, что только так и нужно.

Возразить на то, что «у нас один закон для всех», человечку было нечего, поэтому он решил напугать Быстрова грядущими карами. А тот не испугался. Обитатель Старой площади попытался нажать на кое-какие кнопки, подергать за привычные рычаги — и обнаружил, что апробированные методы не срабатывают. Полковник Ухов стоял за своего сотрудника горой. Но и «горе» надо отдохнуть...

Стоило начальству Матвея отбыть на дачу, как чиновник предпринял новую атаку. От Матвея потребовали объяснений, а строгие ребята из службы внутренней безопасности, явившиеся к нему в кабинет, вели себя откровенно по-хамски. Вот тогда-то Быстров и врезал кулаком по столу. Строгие ребята побледнели, глядя на обломки, и ретировались. А тут и Ухов подоспел — позвонили ему, предупредили. В общем, дело против сотрудника Особого управления закончилось ничем. Чего не скажешь о сером человечке из Администрации президента. Его, конечно, не уволили, не выгнали с позором, но энного количества левых доходов он лишился.

Что до стола, то завхоз дядя Вася — Василий Федорович Божичко, сам бывший оперативник, ушедший в завхозы по ранению, — из большого уважения к Матвею раскопал в министерском подвале стол времен оных. О, это таки был стол! Когда его водрузили в кабинете Быстрова, дядя Вася оглядел дубовые тумбы и столешницу, на которой вполне можно было сражаться в пинг-понг, потер руки и объявил:

— За этим столом, говорят, сам товарищ Абакумов сидел. Тоже горячий человек. Любил приложиться кулаком, а кулачище у него потяжелее твоего был. И ничего, в целости стол остался, умели мебель делать. Так что ломай на здоровье. А сукно мы тебе заменим, не беспокойся.

Матвей посмотрел на свой кулак и не стал спорить. Кто его знает, какой кулак был у сталинского министра, может, действительно побольше, а вот резкостью удара он бы с товарищем Абакумовым поспорил...

— Только обязательно замени, — сказал он, глядя на изъеденное молью зеленое сукно. — А, дядь Вась?

— Я тебя когда-нибудь обманывал? — оскорбился завхоз так артистично, что было понятно: ничего из своего оперативного прошлого он не забыл и не растерял. — Нет, ты скажи?

Быстров ничего не сказал, а дядя Вася, естественно, обманул — сколько времени прошло, а сукно так и зияло прорехами. При встречах Божичко только махал руками и отделывался «завтраками», ссылаясь на уважительную причину: дескать, такого сукна больше выпускают, не бильярдное же брать, там колер не тот.

Оправдываться, однако, Василий Федорович не любил, поэтому лишний раз на глаза Быстрову старался не попадаться. Вот и сейчас Божичко семенил в конце свиты, сопровождавшей Матвея в его дефиле по коридору Управления. А что делать, если ему нужно в ту же сторону? Позарез нужно!

Всем нужно, но никто Быстрова не обгонял. От греха...

Если бы Матвей знал, какие противоречивые чувства испытывают сослуживцы, шаркающие подошвами за его спиной, он бы удивился, а то и обиделся. Потому что человек он был мирный (во всяком случае, когда в противном не было нужды). И воспитанный в лучших гуманистических традициях, перенятых его мамой Ольгой Савельевной у классиков великой русской литературы девятнадцатого века. Много лет она проработала учителем словесности, и сын считался ее лучшим учеником.

Быстров остановился у одной из дверей, порылся в кармане, достал ключ. Кортеж растянулся цепочкой и стал по стеночке «обтекать» Матвея. Коллеги бросали на него быстрые взгляды, в которых сквозило сочувствие: «Вон как устал, кожа на скулах натянулась, веки покраснели».

Когда дверь за Быстровым закрылась, свита набрала скорость и помчалась по своим делам.

Из людской кутерьмы возникла уборщица в синем халате, хотя можно было голову дать на отсечение, что в кортеже она не шествовала. Но она возникла, подошла к двери и протерла тряпкой табличку, на которой значилось: «Матвей Быстров». Еще на ней имелся номер кабинета — 700. Рядом с табличкой кто-то нацарапал вкривь и вкось: «Спецагент». И это была чистая правда с намеком на профессиональное родство Матвея Быстрова с агентом на тайной службе Ее Величества коммандером Джеймсом Бондом. Тот — агент 007. Быстров — 700. Всего-то цифры поменять... И это помимо того, что Матвей, как и его литературный британский коллега, обладал правом применять оружие тогда, когда сочтет нужным, и против того, кто встанет у него на пути. Бонду такое право давали два нуля, а Матвею — сам факт пребывания в штате доблестной «семерки» — вот и вся разница. Не самая существенная.

— Хулиганы, — пробормотал притормозивший у двери Божичко и дал себе зарок распорядиться насчет покраски двери. Что касается хозяйственных забот, в этом дядя Вася обманывался еще легче, чем обманывал других.

...А кабинет заливало солнце.

Быстров подошел к столу, на котором не было ровным счетом ничего, кроме рваного «абакумовского» сукна. Только пыль на деревянной окантовке. Но это не запрещается.

Потянувшись так, что суставы хрустнули, спецагент скинул пиджак. Из наплечной кобуры он вынул «ТТ», понюхал дуло, скривился: «Надо почистить!» — и положил пистолет на стол. Из кобуры под другой подмышкой достал верный «Стечкин», тоже принюхался и тоже скривился.

К «ТТ» и «Стечкину» Матвей относился с равным уважением, хотя причины для того были разными. «Стечкин» он ценил за точность и увеличенный боезапас, а «ТТ» — за возможность всегда и везде достать к нему патроны, даже в самых глухих местах. Потому что не осталось на Руси мест, куда не дотянулись бы китайские торговцы с их «экономическим чудом». В Поднебесной выпускают «ТТ» столько лет, в таком количестве и так дешево, что пистолет, сконструированный русским оружейником Токаревым, давно стал весомой статьей китайского экспорта.

Из брючного кармана Быстров выудил нож — фирменный «спринг-найф». Он дважды нажал на кнопку — из стальной ручки выпрыгнуло и снова спряталось узкое злое лезвие, точно язычок ядовитой змеи.

Из заднего кармана достал наручники. Наши, отечественные, тонкие и надежные, из оксидированной стали.

Оставалась самая малость. Матвей опустился в кресло и приподнял брючину. Щиколотку обвивали ремешки, в которых, как муха в паутине, запутался пистолетик на пять мелкокалиберных патронов. С вполне достаточной, впрочем, убойной мощью. Созданный в Бельгии, имевший сложное название с переплетением букв и цифр, этот пистолетик среди знатоков получил простое и адекватное прозвище «лилипут».

Все.

Покончив с разоружением, Матвей осмотрел свой арсенал, опустился в кресло, на американский манер забросил ноги на стол и провел пальцами по щекам: надо побриться, а то совсем запустил себя.

Он закрыл глаза и уснул.

Матвей спал, и луч солнца играл с его волосами, не в силах разбудить спящего.

Что не удалось солнцу, получилось у телефона на стойке рядом со столом. Телефон надрывался пронзительной трелью до тех пор, пока Быстров не уронил руку на аппарат. Глаза он при этом так и не открыл.

— Матвей? — девичий голос полнился чувством, которое не могли затушевать ни провод, ни мембрана телефона. — Тебя Старик вызывает.

— Иду.

Быстров тряхнул головой, разгоняя остатки сна, и встал — резко, рывком. Он всегда, даже разбитый и вымотанный, был готов к работе. К новому заданию, которое для специального агента всегда начинается вот с такого телефонного звонка.

В годы развитого социалистического реализма в книжках про милицию любили писать: «Такая работа». Очень многозначительно. И в данном конкретном случае преувеличения не было. Да, такая работа. Опасная, нужная людям. И никто из этих людей, глядя сейчас на Быстрова, не поверил бы, что усталость несколько дней кралась за ним на мягких лапах и лишь минуту назад бог Морфей держал его в своих объятиях. Он был силен, этот бог древних эллинов, но не всесилен. Простой человек, не титан и не мифический герой, раз за разом одерживал над ним верх.

Быстров сгрузил оружие в сейф, клацнул дверцей, пробежался пальцами по панели электронного замка и вышел из кабинета.

— Привет, Любаш.

— Здравствуй, — улыбнулась секретарь.

— Замечательно выглядишь.

— Стараюсь. — Любаша залилась румянцем. — Ты извини, не хотела будить. Пришлось.

Быстров усмехнулся:

— И все-то у нас про всех известно! Дверь закрыта, камера видеонаблюдения месяц как не функционирует, откуда знаешь, что спал?

Лет десять назад кабинеты Управления, а также коридоры, буфет, все уголки и закоулки оборудовали видеокамерами. Народ возмутился. «Большой брат наблюдает за тобой!» — цитировали сотрудники бессмертные слова из романа Джорджа Оруэлла «1984». Пришлось полковнику Ухову собрать подчиненных и разъяснить.

— Тотальный контроль не был нашей задачей, — сказал Николай Семенович. — Но сами видите, что в стране происходит. Демократические веяния! Вместо помощи и содействия нас подозревают, нам не доверяют, нам ставят в вину. Мы вынуждены оправдываться.

Сотрудники закивали молча, а спецагент Быстров подал голос:

— Это унизительно и задевает офицерскую честь. За такое морду бьют.

Теперь кивнул Ухов:

— К сожалению, мы вынуждены учитывать реалии сегодняшнего дня. Так вот, убедить недоброжелателей, что мы действуем строго в рамках закона, можно, лишь представив доказательства. И лучше, если это будут видеодоказательства. Пусть убедятся, что мы никого не пытаем, а разговариваем с задержанными тихо и вежливо. И взяток не берем.

— Так не бывает у нас задержанных, товарищ полковник! Мы по-другому работаем. На месте разбираемся, в «поле». Мы же на особом счету.

— Да, Быстров, не бывает. На то мы и Особое управление. Однако есть приказ министра, и было бы непорядочно требовать льготных условий работы для нашего подразделения. Со своей стороны хочу заверить, что у меня претензий к личному составу нет. Более того, я уверен, что мне не придется предоставлять видеоматериалы даже самой представительной комиссии, будь она хоть из Госдумы или даже Совета безопасности. Ваш профессионализм и ваша порядочность — тому гарантия. И последнее. Картинки с видеокамер будут выведены на два компьютера — в моем кабинете и моей приемной. Таким образом, доступ к ним получат всего два человека. Архив будет храниться на электронных носителях в моем сейфе. Еще вопросы есть?

— Есть, — сказал Матвей.

— Ну?

— Товарищ полковник. Тут такое дело... — Быстров запнулся, подбирая слова. — В приемной у вас девушка.

— И что?

— Уберите видеокамеру из туалета!

Ухов улыбнулся:

— Справедливо. Принимается. Божичко... — обратился он к дяде Васе.

Завхоз вскинулся:

— Уберем.

— Нет, — остановил его полковник. — Не будем дразнить гусей. Пусть висит-отсвечивает. Ты, Василий Федорович, ее немножко поломай.

— Это запросто.

Сразу после совещания дядя Вася полил видеокамеру в туалете водой, и та приказала долго жить. А вскоре одна за другой стали выходить из строя и другие. Возможно, импортная техника не справлялась со своей задачей в прокуренных помещениях, но вероятнее другое — по примеру завхоза сотрудники путали видеокамеры с цветочными горшками. Не каждому безразлично, следит за тобой электронное око или нет, многих это нервирует.

Но только не Быстрова. Ему было все равно. Камера видеонаблюдения у него в кабинете отключилась сама собой, без постороннего вмешательства.

— Или починили «глаз»? — уточнил Матвей у Любы.

Девушка махнула рукой:

— Куда там! Ремонтники всю систему отрубили, говорят, какие-то чипы «сдохли», а на складе нет. Достать на стороне можно, но дядя Вася не чешется. Ему это надо? Да и кому это надо? Мне — точно ни к чему. То еще удовольствие на вас любоваться.

— Ой ли? — усомнился Матвей, приподняв бровь.

Щеки Любы опять зарозовели. Но лукавить она не стала:

— За незначительным исключением.

Быстров имел основания предполагать, что этим исключением был он, однако провоцировать девушку не стал и сменил тему:

— Так как узнала, что я спал?

— У тебя щека припухла.

— Когда спят в кресле, руку под щеку не подкладывают, — наставительно заметил Матвей. — Но мне нравится ход твоих мыслей.

— А я не только об этом думаю, — надула губы девушка. — Ты вот в Овражек ездил. Я знаю... Как живым-то остался?

Матвею показалось, что Люба сейчас расплачется; во всяком случае, на реснице у нее блеснула слезинка. Поэтому он сказал строго:

— Дела у нас, Любаша, обычные — серьезные. Других нет и не предвидится. Так что всяко бывает. Главное — вот он я, живой и здоровый.

Зазвучавшие было в его голосе стальные нотки тут же пропали, растворившись в дружеских интонациях. Он был благодарен за участие и не собирался это скрывать. Ну разве что разбавить иронией:

— Премного тебе благодарен.

— Господи, да за что?

— За заботу и внимание к ближнему.

— Что-то я особой близости не припомню, — окончательно осмелела девушка.

— Близость духа бесценна! — проговорил Быстров, поднимая вверх указующий перст. Этакий восклицательный знак в конце предложения.

— Но ею отношения не исчерпываются, — парировала девушка. — Ладно, иди уж. Старик в комнате отдыха. Ждет.

Матвей нахмурился. Личная комната отдыха — привилегия. А он против всех и всяческих привилегий!

Подобную нетерпимость следовало отнести к недостаткам и слабостям специального агента Быстрова. Потому что бывают исключения. Вернее так: не бывает без исключений. Вполне оправданных, разумных, особенно когда дело касается людей заслуженных, престарелых, ущербных, увечных и многодетных. И вообще, упертость — проявление гордыни. Низкое чувство. Но с другой стороны, Николай Семенович Ухов не был ни главой большого семейства, ни пенсионером. (Стариком его называла только Любаша, вкладывая в это все свое уважение и даже обожание; другие подчиненные таковой вольности себе не позволяли, хотя уважали не меньше, просто они считали себя мужчинами.) А вот заслуженным человеком полковник безусловно был.

Матвей почувствовал неуверенность, как бывает, когда человек сердится, и вроде бы оправданно, но в то же время подозревает, что злится напрасно. И все же он хотел повернуться и уйти, однако взыграло другое чувство — любопытство. Быстров слышал о «святая святых» руководства, но бывать в комнате отдыха Ухова ему не доводилось.

Он вздохнул и открыл высокую, обитую кожей и простеганную хромированными нитями дверь.

Самой важной деталью обстановки начальственного кабинета был стол совещаний, размеры имевший поболее «абаку-мовского». И сукно на нем отсутствовало — хоть рваное, хоть целое, хоть новое, хоть старое. Потому что ткань не требовалась. Столешница, изготовленная из карельской березы, с прихотливыми разводами и темными вкраплениями, смотрелась очень красиво.

Расставленные на столе керамические пепельницы-корабли могли принять в свои трюмы не одну сотню окурков. Помимо глиняных парусников, стол украшал букет цветов в хрустальной вазе. Живые цветы на рабочем месте — это была слабость полковника, безобидная, а значит, простительная прихоть. Быстров мог сколь угодно сурово относиться к привилегиям, но ими тут и не пахло. Пахло исключительно цветами. Их Любаша каждое утро покупала на выдаваемые полковником Уховым деньги. «Нежной души человек», — подумал Матвей, причем подумал без насмешки или, упаси боже, сарказма.

Дверь в комнату отдыха замаскировали под деревянную панель облицовки кабинета. Как Матвей и предполагал. Частенько, сидя на совещаниях, он гадал за какой из стенных панелей прячется вход. Оказалось, за второй от окна.

Сейчас дверь-панель была приотворена.

— Быстров?

— Я.

— Заходи.

Матвей направился через огромный кабинет, и каждый его шаг рождал тихое, какое-то скрипучее эхо, осторожно царапающее полированные стены. На пороге «святая святых» он замер. Следовало бы доложить, дескать, явился по вашему приказанию, соблюсти субординацию, а вместо этого стоял как вкопанный и только глаза пучил. Было с чего.

В крохотном помещении не имелось ни паласа, ни холодильника, ни бара с напитками. В этих стенах не предавались неге хотя бы потому, что не на чем. Чуть ли не половину комнатки занимал верстак, заваленный обрезками картона, листами мелованной бумаги, каким-то колющим и режущим инструментом. С одной стороны верстака громоздился винтовой пресс, к противоположному краю были прикручены тиски.

Полковник Ухов стоял у верстака, держа в руке кисть. Его начальственный живот охватывал заляпанный клеем клеенчатый фартук. Больше всего Николай Семенович напоминал сейчас мастерового-сапожника из старых фильмов «про революцию».

— Удивлен?

Матвей даже не ответил, настолько удивился.

— О пенсии мечтаю, — признался Ухов. — Книжки буду переплетать. Ни тебе бандитов с автоматами, ни олигархов с адвокатами. Славно-то как!

— Заждется вас собес, — сказал Быстров, наконец-то обретший голос.

— Это почему?

— Так ведь сами сколько раз говорили: покой нам только снится!

— Это раньше меня Блок написал.

— А еще говорили, что, пока страну от всякой дряни не расчистим, не будет нам ни сна, ни отдыха. Ведь говорили, Николай Семенович?

— Не отказываюсь. Придется попахать. Не государство — авгиевы конюшни, а мы не гераклы. Но мало ли чего в запале не скажешь!

— В запале?

— Ну, не в запале, а для поднятия духа на неизмеримую высоту. Устраивает?

— Не очень.

— Почему?

— Юмора не люблю. Такого.

Николай Семенович взглянул на него серьезно и строго и произнес то, чего спецагент Быстров никак не ожидал:

— Да, глупость сморозил. Вкалывать нам еще и вкалывать. А о пенсии я только мечтаю. Ну должна же быть у человека мечта! Без мечты и жизнь не в жизнь.

«Романтик!» — подумал Матвей. Впрочем, он и сам был идеалистом, иначе не служил бы в отделе № 7 Особого управления МВД РФ. Других людей «семерка» отторгала.

А еще он никак не мог совладать со своими чувствами. Чтобы начальник признал свою неправоту? Где найти такого начальника? Прошу любить и жаловать: Николай Семенович Ухов! Уникальный экземпляр. Ну как такого не любить, не уважать? Права Любаша. Вот он какой, наш Старик!

Полковник повернулся к верстаку, давая понять, что с шутками покончено и откровениями тоже. Мазнул кистью по лежащему на столе переплету, вставил в него книжный блок. Все у него получалось ловко, красиво.

— Как?

Быстров подошел поближе. Портрет Ленина на обложке сиял свежей позолотой.

— Номер тома плохо видно.

Матвей мог бы и промолчать, но лукавить было не в его правилах. Данное обстоятельство, к слову, пагубно сказывалось на его карьере до момента поступления под начало полковника Ухова, зато и прежде и теперь оказывало благотворное действие на состояние души.

— Подправим.

Начальник склонился над верстаком. Из спринцовки вырвалось желтое облачко, припудрило корешок. Пуховкой Старик смахнул лишнее. Там, где были полоски клея, ярче солнца засверкали римские цифры «XXVI».

— Теперь совсем хорошо, — признал Быстров.

Начальство сняло фартук, облачилось в китель, и мастеровой пропал: перед Матвеем был Николай Семенович Ухов, гроза уголовников, коррумпированных чиновников и прочего противоправного элемента.

— Хромого Хому ты лихо раскрутил, — сказал полковник. — Слышал, пострелять пришлось. Сколько на счету?

— Не я их, так они меня. Трое.

— Отчет напиши.

— Так ведь я только приехал!

— Вот садись и пиши. И чтобы со всеми подробностями. Как инструкция диктует. А вообще, молодец.

— Рад стараться!

Матвей вида не показал, но внутри у него все переворачивалось.

Во-первых, его задело многозначительное «слышал» в устах полковника. Это не означало, что Николай Семенович читал газетные статьи и смотрел телерепортажи, в которых комментировалось побоище в Овражске. Вернее, и читал, и смотрел, но этим не ограничивался. Фактов ни на грош, одни эмоции! На самом деле это означало, что недреманное око Ухова следовало за Матвеем до Овражска, побывало там и вернулось обратно. Конечно, учет и контроль, без них никуда. И Ухов был бы плохим оперативником, если бы доверил задание Быстрову и не подстраховался при этом. Даже опытным агентам свойственно ошибаться, оступаться и погибать, а дело страдать не должно. И все же Матвей испытывал неприятное чувство, что где-то рядом с ним присутствует незримый опекун, снабжающий московское начальство информацией о его действиях. Вместе с тем знать все детали происшедшего «опекун» не мог, поэтому Николай Семенович и требовал от подчиненного подробного доклада. Это несколько примиряло Матвея с ситуацией, но в то же время добавляло интенсивности внутреннему бурлению (вот оно — «во-вторых»). Это же сколько часов надо провести за столом, корпя над отчетом о миссии в Овражек? С ума сойти!

Дело оказалось сложным, многоступенчатым, многоходовым. Хромой Хома — это вам не фармазонщик дешевый, а мужчина серьезный, с сединою на висках, столько лет в клифту лагерном провел, сколько Быстров на свете не жил.

Занимался Хома делами паскуднейшими. Так и прежде было, до зари перестройки, однако лишь времена нынешние, закатные, позволили ему развернуться во всю ширь.

Начинал он еще при Советской власти форточником, за то и сидел. В конце 80-х переквалифицировался в рэкетиры — киоски с братками дербанил. Потом перевел на себя всю паленую водку в регионе. Не остановился: рынки подмял, «челноков» в артели свел, чтобы обирать было проще, а чеченцев с азербайджанцами от этого дела отстранил начисто. Занялся строительством, деревообработкой... Короче, пошел Хромой Хома в бизнес широким шагом!

Казалось бы, успокойся, мил человек, денег и без того куры не клюют, так нет же — надумал Хома в президенты податься. Добро еще — не России, а открытого акционерного общества «Овражский трубопрокатный завод».

Это ведь дилетанты считают, что раз производство сворачивается, рабочие разбегаются кто куда и подальше, а инженеры пьют горькую, то завод никому не нужен и ничего не стоит. Стоит! И очень нужен! Потому что загранице только подавай газ да нефть — по трубопроводам. А украинские трубы хоть и дешевле, зато там в политике полный раздрай, права качают, русский язык ни в грош не ставят. Поэтому, если по-простому, требуется периодически давать им под дых. Если интеллигентно — то надо иметь альтернативный источник обеспечения трубами. Теперь ответьте, кто такие трубы выпускает? Хорошо, выпускал? Овражек их выпускал! Поэтому, дай срок, будут и инвестиции, и милосердные налоги, и все прочие блага вплоть до политического веса. Вслед за трубами.

Все просчитал Хома. Причем задолго до того, как украсилась Украина оранжевыми флагами и взоры тамошних политиков на Запад стали любвеобильными, а в сторону России совсем наоборот. А как просчитал, то насоздавал кучу фирм-фирмочек, из воровского общака денег позаимствовал под честное бандитское слово, собственные счета обескровил и принялся скупать акции Овражского трубопрокатного.

Мало-помалу добрался Хома до контрольного пакета, и лишь тут власть очухалась, палки в колеса стала вставлять, кое-кого из подручных под суд отправила — так, мелкие сошки, не жалко, однако задевает.

Церемониться с властью местной, овражской, Хромой Хома не собирался: терпел, терпел, взятками подкармливал, разговоры разговаривал, а потом такой шмон устроил, куда там Чикаго 20-х годов. Кровь — рекой, трупы — поленницами, до того доходило, что в морге холодильные установки ломались, не справлялись с клиентурой. И вроде бы побеждать стал Хома — кого не купил, того убил. Вот как поставил!

Заодно решил «трубный кандидат» (так его пресса окрестила) в депутаты Госдумы выбиться, чтобы, значит, мало с презумпцией, а вообще вне закона оказаться. Этого уже федеральный центр стерпеть не мог: своевольничать у нас разрешается только с высочайшего дозволения. Однако подступиться к Хоме было мудрено. Не своими руками действовал — чужими. Официальным путем с таким умельцем не совладать. Попробовали все же — не получилось. Чист если не перед людьми и совестью, то перед законом. Тогда-то и решено было задействовать отдел № 7, там специалисты подходящего профиля.

Ухов отрядил в Овражек лучшего — Матвея Быстрова.

Тот огляделся сначала, а потом взял и перессорил Хому с корешами из блатного мира. Те ему — раз! — и предъяву: когда в общак деньги возвращать будешь, паскуда? Почему наших людей из своего окружения гонишь? Перекрасился, падла? На что понятия променял? Ну, и так далее.

Азербайджанцы и чеченцы, у которых к Хромому Хоме свой счет был, тоже обратно в Овражек потянулись. Этим разбираться, кто у гяуров за кого, было недосуг, они всех готовы были резать.

Матвей тем временем настроил против Хомы его коллег из бизнес-элиты овражского, областного и губернского розлива.

Короче, кончилось тем, что стравил он всех со всеми, войну развязал, а в финале сам на сцену выступил, пострелял малость. Не хотел, ему лучше было бы в тени остаться, но так получилось.

Почему не удалось, об этом Матвею тоже придется писать в отчете. Где оплошал, что не учел, какие уроки на будущее для себя и других из его оплошности можно извлечь. Поэтому как бы ни скрипел песок на зубах, а доклад он представит в лучшем виде. Как там? «Такая работа». Вот именно.

— Доклад докладом, этого удовольствия, — Ухов язвительно улыбнулся, — я тебя лишать не собираюсь, но параллельно, Матвей, надо еще кое-чем заняться. Или отдохнуть хочешь?

На спецагента было приятно взглянуть — подобрался, как фокстерьер, почуявший лису.

— Что за поручение?

— Посложнее предыдущих.

— Я готов! Вот только...

— Что «только»? — удивленно приподнял бровь Ухов.

— Если позволите, схожу к...

— Только, если позволите, схожу к стоматологу.

— То-то, я гляжу, у тебя щека припухла. Сходи, конечно. Дело серьезное. Это как беременность — само не рассосется. Вот, помню... — полковник прищурился, — удаляли мне «шестерку». Никак подобраться не могли. Полчелюсти разворотили. Я потом месяц на анальгине жил. — Ухов улыбнулся непонятно чему, и эта улыбка была сродни той, что появляется на лицах, опухших после вчерашнего перепоя, в ходе которого было совершено много геройского и нелепого. Вот же натура русская! Казалось бы, стыдиться надо, ан нет, вспоминаем с трепетной нежностью — и улыбаемся мечтательно и победно.

Быстров побледнел от таких откровений. Ему геройствовать в зубоврачебном кресле только предстояло. Николай Семенович заметил, что агент погружается явно не в свою тарелку, и спросил участливо:

— Ты чего с лица спал? Боишься?

— Страшновато, — не стал хитрить Быстров. — Это с детства. Мама к врачу отвела, я еще совсем маленький был. Врач говорит: «Я только посмотрю», — а сам вот такими клещами в рот лезет. И как дернет! С тех пор и комплексую. Взрослым, меня же до того никто не обманывал, снова верить научился, а от страха перед стоматологом так и не избавился.

— Не ты один. Этот страх внутри каждого. В подкорке. Никакие современные методики не помогают, обезболивание там разное, ничего. Я и сам как-то кресло сломал, так вцепился, а когда мне рванули, то и я рванул. Хотя на тебя это не похоже — чего-то бояться. К беспределыцикам на хазы ходишь, в притоны ныряешь, как в омут с головой, а тут...

— Я тоже человек, — напомнил Матвей.

— Да уж, не машина, — чуть ли не с сожалением покачал головой Ухов. — Ладно, пойдем поговорим.

И они покинули комнату, где приятно пахло клеем, а под ногами шуршали обрезки бумаги.

Николай Семенович прикрыл дверь-панель, и кабинет обрел тот вид, который предназначался для сторонних глаз. Однако ненадолго, потому что Ухов отодвинул панель соседнюю и явил взорам книжные полки, заставленные собраниями сочинений Маркса, Энгельса, Ленина и вишневыми томами резолюций партсъездов.

— Где спрячешь ветку? — требовательно вопросил полковник.

— В лесу, — ответствовал несколько ошалевший Быстров. Все-таки демократия на дворе, пусть худая, но демократия. А здесь прямо-таки «красный уголок». Изба-читальня.

— А камень?

— В горах.

— Хочешь утаить, где положишь?

— На виду.

— Молоток. Соображаешь.

— Ваша школа.

— Вот я и говорю — соображаешь.

— Не только ваша, — продолжил Быстров, опять же не в силах слукавить. — Еще Эдгара По, Конан Дойла, Агаты Кристи, Честертона...

— Достаточно, — остановил его Ухов. — Хорошо еще, не от Адама начал.

— Между прочим, Библия, Николай Семенович, это настоящий учебник криминалистики. Каин убил Авеля. Давид — Голиафа. Ирод избил младенцев — маньяк! Фараон изгнал евреев — антисемит! А те Христа распяли, хотя и по закону, а все-таки зря.

— Достаточно! — повторил, повышая голос, полковник. — Ишь, начитанный. Конан Дойл, Честертон, все у него в учителях. Так и до Марининой недалеко.

— До Марининой далеко, — не согласился Матвей.

Ухов протестующе поднял руку:

— Все, я сказал! Что с тобой сегодня? Недержание? Так ты прими какое-нибудь закрепляющее. Или лучше к делу?

Откровенную грубость Ухова специальный агент близко к сердцу не принял. Напротив, сам устыдился. Потому что была она своевременной и справедливой. Перечить руководству, раз уж решился, надо с толком и расстановкой, по сути, а не на пустом месте.

Полковник между тем достал с полки толстенный том Маркса-Энгельса:

— Полистай, интересно.

— Это приказ? — по инерции набычился Быстров.

— Ты еще письменного потребуй!

Матвей взял книгу, открыл и оторопел. Графики, схемы, копии донесений, справки, рапорты. А на первой странице каллиграфическим почерком выведено: «Динозавр».

— Вот так-то, — усмехнулся Ухов. — А ты меня, небось, за ретрограда-старогвардейца принял. Это, — полковник показал на стеллажи, — мой личный архив. Переплетаю потихоньку — и в рядок. Все на виду, а сохранность гарантирована. Кого нынче эти книги интересуют? Только крайних правых и левых, чтобы аргументированно мочить друг друга, а не просто так, дурнинкой. Ну, еще историков. И журналистов, но этим в мой кабинет путь заказан.

Матвей взвесил книгу на руке:

— Спасибо за доверие.

— Не благодари. Больно ситуация необычная, а то не открылся бы. Личный архив все-таки. А открылся я потому, что к делу одному хочу тебя подключить...

— Я готов, — поспешил спецагент, перебив начальство. Ухов поморщился и закончил:

—...но даже не знаю, справишься ли. Это ведь не Хромого Хому под микитки брать.

— Если я не справлюсь — кто справится?

— Я тоже голову ломал: кто? И получилось, если кто, так только ты.

Быстров приосанился:

— Да вы не волнуйтесь, Николай Семенович. Не впервой.

— Такое, пожалуй, впервые. Сядешь?

— Вроде не за что.

— Тогда присаживайся. И брось эти шуточки с уголовным акцентом. Негоже.

Ухов обошел стол совещаний и опустился в кресло за своим столом, маленькой черточкой буквы «Т» замыкавшей черточку длинную. На начальственном столе тоже было пустовато: компьютер, пяток телефонов с российским гербом и без оного, а также кое-какие канцелярские аксессуары.

— Ну, что стоишь?

Спецагент занял стул напротив.

— Значит, такое дело, Матвей. Можно сказать, украшение моей коллекции, в смысле — дело. Есть в нашем городе некая личность, Сидоров Иван Петрович, по профессии инженер-строитель. Ну ничем этот Сидоров не примечателен: холостяк, бездетен, живет в однокомнатной квартире на Октябрьском Поле, не пьет, не курит, до женского пола не падок, азартными играми не увлекается. И на работе тише тихого, потому что не новорусские коттеджи на Рублевке строит или небоскребы в Строгино, а командует молдаванами, которые подъезды в «хрущобах» красят. С такой работы не разжируешь, ни в своих, ни в чужих глазах не поднимешься. Короче, Иван Петрович — рядовой законопослушный гражданин. На первый взгляд! И на второй. Но не на третий. Потому что не прост Сидоров, ох, не прост. С двойным дном человек. — Ухов хлопнул рукой по книге-досье. — Пролистаешь — поймешь, что враг это, противник, какого у тебя еще не было. Хитрый, властный, сильный. Настоящий динозавр, тиранозавр-рекс! У меня по архиву он так и проходит — Динозавр. И не один он, Сидоров этот, а со стадом. Поверь чутью старого розыскника: возглавляет Иван Петрович таинственную и могущественную организацию.

— Все так серьезно? — спросил Быстров, потому что слово «организация» в их профессиональной среде употреблялось редко, не в пример «шайке», «банде» и «кодле».

— Более чем.

— И чем она знаменита, эта организация?

— Я же сказал — «таинственная». Никак она себя не проявляет! Ни одного сколько-нибудь стоящего факта. Порой кажется, будто нет ее вовсе. Но я-то знаю: есть она, действует, нюх меня никогда не подводил.

Матвею хотелось сказать, что надежда на нюх — последняя из надежд, так как всегда возможен насморк и воспаление гайморовых пазух, однако промолчал. Хватит, наляпал. К тому же (сначала это было подозрением, но быстро стало уверенностью) в игре, которую затеял с ним полковник, разумнее было выждать и подыграть. Потому что, лишь до конца уяснив правила, можно одержать победу. Иначе окажешься в дураках. Иногда, как в данном случае, в буквальном смысле слова.

— И ведь как хитер, подлец, — продолжал Ухов, — как ловок, осторожен. Не за что ухватить и привлечь. Представляешь, даже дорогу переходит исключительно в указанном месте и только на зеленый сигнал светофора.

— Да-а, — пробормотал спецагент, — та еще штучка.

— Лучших «топтунов» за ним посылал. Что характерно, Сидоров «хвост» даже не пытался оборвать. Дом — работа, работа — дом. В магазин еще ходит. На футбол раз в месяц. А так — ничего.

Полковник придвинул к себе канцелярское «блюдце» со скрепками. «Это еще зачем?» — удивился Быстров. Оказалось, вот зачем: Ухов брал скрепку и разгибал ее, потом опять сгибал и снова разгибал; он вертел и скручивал ее до тех пор, пока скрепка не ломалась, и тогда Николай Семенович брал следующую. Старик нервничал. Или делал вид, что тоже укладывалось в рамки игры.

— Да, Матвей, очень подозрительный тип этот Иван Петрович Сидоров. И чем больше я за ним наблюдаю, тем подозрительнее он мне кажется, тем опаснее. Потому что нет людей, которые были бы сплошь положительными, в каждом есть червоточинка. Все мы нарушаем закон, и все, по идее, должны нести ответственность за свои прегрешения. Разница лишь в том, по какому из кодексов — уголовному или административному. Хотя бывает, что довольно общественного порицания и нравственного осуждения. Но виноваты все! Я, когда домой иду, порой дорогу спрямляю, топаю по газону. Значит, и я виноват. Кто-то окурок мимо урны бросил — тоже виноват. И у тебя что-нибудь найдется, так ведь? (Быстров наклонил голову в знак согласия.) То-то и оно. Все мы немощны, ибо человецы суть! Так, кажется, в Писании? Ну, может, не в Писании, может, еще в какой книге. А тут — Сидоров! Прямо-таки агнец божий. Но ангелы в стройконторах не работают и сто пятьдесят граммов докторской колбасы в гастрономе нарезать кружочками не просят, им это без надобности, они святым духом питаются. Отсюда вывод: агнца Иван Петрович из себя строит, причем весьма успешно. А для чего строит? По какой причине выделывается? Что скрыть хочет? Очевидно, есть за ним что-то настолько наказуемое, что без маскировки никак. Понимаешь меня? Логика подсказывает: чем безупречнее человек и прозрачнее его существование, тем он подозрительнее. И Динозавр-Сидоров — самый подозрительный из всех.

— Глубоко, — сказал Быстров.

— Что? — Полковник бросил скрепку. — Ты о чем?

— Глубоко копаете, Николай Семенович. А вообще... Я, может, и не семи пядей во лбу, но с меня хватит. Не держите за идиота. Давайте без шуток!

Ухов усмехнулся:

— Ну, хватит так хватит. А складно, согласись.

— Соглашусь. С кем-то, возможно, и прокатило бы, только не со мной. Я такие пасьянсы тоже раскладывать умею.

— А знаешь, что самое замечательное? — все еще улыбаясь, сказал полковник. — Во всем этом очень много правды. Для обмана это самое лучшее: три четверти правды, остальное — твои навороты. Правда их массой давит, под себя перекраивает. Так они и принимаются легче. Все прожарено, посолено и даже разжевано — только проглотить.

— Я не голоден, — отрезал Быстров.

— Ладно, ладно, разобиделся. Как над начальством насмехаться, это — пожалуйста. А начальству, значит, нельзя?

— Не рекомендуется! Если подчиненный на крик срывается — это нервы, а когда руководство орет на подчиненного — это хамство. Здесь та же опера.

— Ничего общего! — помрачнел полковник. — Так что не хами.

— Я же не начальник...

— Не хами!

— Слушаюсь.

— Сюда слушай. Не слишком я тебя обманывал. Есть такой человек в Москве, инженер-строитель Сидоров. Одинокий как перст: ни родителей, ни супруги, ни детей. Как ни погляди, серая личность И никогда бы Иван Петрович не привлек к себе внимание наших органов, если бы не ряд загадочных совпадений.

«Вот и до сути добрались», — подумал Матвей.

— Началось все с того, что в наше ведомство поступила официальная бумага из посольства Китая. А в ней просьба вмешаться, оградить и уберечь репутацию тамошних производителей. Вот как меняется жизнь! Раньше было общим мнением: раз китайский товар — значит, барахло, качество ниже плинтуса. Куртки на рыбьем меху, жестяные термосы...

— У нас тоже дома такой есть, — встрепенулся Быстров. — С розами.

— И у меня есть. Но в последние годы мы узнали, что китайские товары тоже бывают разными, в том числе очень даже ничего и по цене, и по надежности.

— Пистолеты Токарева, например, — опять вставил лыко в строку спецагент.

— И они тоже. Молодцы китайцы! Скупают лицензии, заимствуют технологии. С другой стороны, не осталось ни одной солидной западной фирмы, которая не имела бы филиала в Поднебесной. А что? Дисциплина на высоте, рабочий день не чета западному, и зарплата не чета — только в противоположном направлении. Отсюда низкая себестоимость и высокие прибыли. Вот и весь секрет, так что нет никакого «китайского чуда», в наличии элементарный экономический расчет. Короче, не такая уж мутная товарная речка течет к нам через восточные рубежи. И с каждым годом водичка в ней все прозрачнее.

«Поэтично, — оценил Быстров. — Нашему полковнику пиаром заняться — цены бы ему не было. Вернее, была бы, но высокая. Уж всяко поболее его полковничьей зарплаты. Только кто же тогда преступников ловить будет? Рекламщики? Как же, так они и разбежались. У самих рыльце в пушку».

— Качественного товара все больше, китайцы этим гордятся, о реноме своем заботятся. И вдруг все их заботы о собственном чистом облике и честном имени летят кувырком. Пошел настоящий вал туфты под «made in China». У нас варганят — и в торговлю, сначала на вещевые рынки поступали, потом и до супермаркетов добрались. Вообще-то резон в этом есть: потребитель по привычке многого от товара не ждет, скандалить в случае чего не будет, в суд не побежит, потому что убыток не тот, к тому же у китайцев еще никто никогда суды не выигрывал. Те еще сутяги. Короче, пусть прибыль не зашкаливает, как от подделок под Европу и Америку, зато стабильная. Курочка по зернышку клюет и сыта! Вот и они так же, умельцы наши.

— А при чем здесь Динозавр?

— Не гони лошадей, я еще не рассказал, как это дело в моих руках оказалось. Значит, подали китайцы в наше министерство прошение о защите чести и достоинства. Его рассмотрели, наложили визу «Разобраться!» и спустили в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Там ребята не лохи какие-нибудь — расстарались, тем более начальство на них жало так, что не приведи господи. Через три месяца организовали облаву и накрыли целую сеть подпольных цехов, где эту халтуру штамповали. И наверх доклад: так, мол, и так, пресекли и порубали, готовы получать благодарности в приказе и ордена на грудь. Начальство в свою очередь поспешило успокоить высоких заявителей, ну а те рассыпались в благодарностях.

Быстров приподнял бровь, но ничего не сказал.

Сказал Ухов:

— Было во всем этом узкое место. Замели-то мелочь пузатую! А кто организатор аферы — это выяснить не удалось. Тем не менее на данное обстоятельство закрыли глаза, потому что подчиненные торопились отрапортовать, а руководство такими мелочами не заморачивается. В итоге подделки появились опять — в еще большем количестве и лучшего качества. Господа посольские опять пожаловали в министерство, ребята из ОБЭПА вновь взялись за дело и обнаружили новую сеть подпольных фабрик и сборочных мастерских. На сей раз сразу громить их не стали, решили докопаться, кто во главе, где у этой сети мозговой центр. И не смогли: оперативный опыт у наших «экономистов» иного профиля. А может, и смогли бы, да не успели. Поехал Путин в Китай. С официальным визитом. Там ему соответствующий вопросик и подбросили, разумеется, в личной беседе и со всяческими реверансами. Но какой уровень! И стыд какой! Владимир Владимирович виду не подал, что ничего об этом не знает, заверил, что ведется работа и уже есть обнадеживающие результаты. Понятно, что после рандеву он взгрел кого надо, а те взгрели наше руководство, а то уж нам так вставило, что мама не горюй. Сеть на следующий день прихлопнули, а ее организатор как был на свободе, там и остался.

— И тогда в высокий кабинет призвали вас, — сказал Матвей.

— Верно. — Полковник устремил взгляд на цветы, украшавшие и хрустальную вазу, и стол совещаний, и кабинет в целом. — Позвали и приказали найти «голову». Потому что сам президент слово дал! Потому что, в конце концов, кому решать вопросы государственной важности, как не Особому управлению в целом и специальному отделу № 7 в частности.

Оторвав взгляд от цветов, Ухов опустил его ниже, обнаружил непорядок на столе, смел обломки скрепок в ладонь и ссыпал их в мусорное ведро.

— Перво-наперво я затребовал материалы по делу. Несколько дней занимался отчетами, пытаясь нащупать нить, ведущую от исполнителей наверх. Они же марионетки, их дергают, так что нить должна быть! Однако нащупать не удавалось. Более того, ребята из ОБЭПА, как выяснилось, работали тщательно, отбивали все версии и ходы, поэтому какую строчку ни возьми, она уже рассмотрена, проверена и отброшена. Требовалась пауза, и я ее взял. Вдруг осенит? Пауза, конечно, была относительная. Я решил по второму заходу просмотреть оперативную видеосъемку. Занятие, сам знаешь, усыпляющее, но порой небесполезное. Уже ближе к вечеру почудилось мне знакомым одно лицо: вроде мелькало... Стал я гонять кассеты по новой и обнаружил, что не ошибся, и впрямь мелькало. Правда, всякий раз на периферии. Представь. Человек сидит на лавочке неподалеку от подвальных дверей, за которыми — пошивочная мастерская. Ну, спрашивается, что такого, уж посидеть нельзя? Но этот же человек двумя днями позже просит закурить у парня, который забивает кузов грузовика поддельным ширпотребом — и уже не в Москве, а на границе Московской области с Тверской. А через неделю он же стоит за желтой лентой в толпе, наблюдающей, как из взятых штурмом складов на окраине Ярославля выносят коробки с поддельными магнитофонами. Плюс еще два случая. Всего получается пять! А это уже не совпадения, пусть даже загадочные, это закономерность! Понятно, захотелось мне узнать, что это за «многостаночник» такой. Тут-то и началось самое сложное. Ничего, кроме лица, у меня не было. Пришлось задействовать всех имеющихся людей, подключить коллег. Не одну сотню свидетелей опросили, но уж больно личность невзрачная. В общем, неделю вкалывали как каторжные, не столько на себя — не тебе объяснять, как мала была вероятность удачи, — сколько на чудо надеясь, и все же вышли на Ивана Петровича Сидорова с Октябрьского Поля. Получить его отпечатки пальцев труда не составило. Эксперты сравнили их с имевшимися у нас дактилоскопическими картами. И выяснилось, что этих отпечатков у нас пруд пруди. Наследил Иван Петрович изрядно: в конторах при подпольных цехах, на складах, в мастерских. И что характерно, расположение отпечатков указывало на то, что он и есть руководитель. Согласись: если отпечатки всякий раз оказываются на столешнице там, где стоит кресло начальника, ведущего совещание, это о многом говорит. Отпечатки эти нас и прежде интересовали, но их не удавалось идентифицировать.

— Тут-то и начались непонятки, — догадался Быстров.

— Еще какие. Стали мы присматриваться к Сидорову, и чем пристальнее, тем больше ситуация казалась странной, какой-то даже инфернальной, фантастической. Не мог Иван Петрович быть организатором подпольной сети, никак не мог! Потому что обычный человек, нет у него для такого дела ни времени, ни опыта, ни таланта. Мышь серая! Но ведь отпечатки не врут! Это же наука! Значит, не мышь он — Динозавр! Двуликий Янус! И еще кое-что настораживало. Очень. «Топтуны» у нас классные, а все же несколько раз Сидоров от них уходил. В метро. Но всякий раз это было как бы случайно, с уверенностью не скажешь, специально он это делал или ненароком в толчее пропадал. А через полчаса-час как ни в чем не бывало опять на работе или дома. В случайности я, разумеется, не верю, посему пришлось сделать вывод: знает Иван Петрович о том, что на него «колпак» накинут, вот и затаился, лишь по крайней необходимости от наружки уходит. Но как узнал? Тут два варианта. Первый: засек «топтунов». Но это вряд ли, они у нас мастера. И вариант второй...

— Стучит кто-то, — мрачно проговорил Быстров.

Ухов тяжело вздохнул:

— Не хочется верить, а проверять надо. И что самое неприятное, Матвей, если и затаился где стукачок, то у нас, в «семерке». Я ведь, как на Сидорова вышли, никого со стороны не подключал. Так что... — Полковник вздохнул еще раз и еще тяжелее. — Вот не думал, что на старости лет придется с оборотнями столкнуться. И где? В своей вотчине!

Спецагент запротестовал:

— Какой же вы старый, Николай Семенович, никакой вы не старый. А оборотни... Они нынче везде кишмя кишат.

— Но не у нас, Матвей, не у нас!

— Товарищ полковник, раскручу я Динозавра, обещаю. И нашего перевертыша найду. Найду и покараю!

— Только не самосуд! — встрепенулся Ухов. — Его перед людьми поставить надо и судить! Или по крайне мере передо мной. В глаза ему посмотреть хочу.

— Посмотрите.

— Но не забывай, главное для тебя — Сидоров, остальное подождет. И еще имей в виду: дело я закрыл, в архив отправил как бесперспективное и тупиковое, короче, «глухарь». Это официально — закрыл, а что копия в мою коллекцию перекочевала, о том, кроме меня и тебя, никто не знает. В общем, пусть успокоятся — и Динозавр, и стукачок, авось ошибок наделают, уши покажут, а ты их за ушко да на солнышко.

— Значит, работать буду без прикрытия, в свободном полете?

— Именно. Никому ни полслова. Такие пироги.

— С котятами? — заинтересованно спросил Матвей. — Их едят, они пищат?

— Не знал, что ты кошек не любишь. Придется полюбить. У Ивана Петровича Сидорова кот есть сибирский. Он его по вечерам на поводке выгуливает.

— Я тоже перед сном променад делаю. Иногда. Теперь заведу кошечку — с ней к Сидорову и подкачусь. Кошатники всегда общий язык найдут.

Ухов кивнул:

— Стандартное начало, но хорошее. Может сработать. В доверие надо войти. А променад — он, между прочим, и для здоровья полезен. Тебе не помешает после Овражска-то. Накуролесил ты там...

— Не так чтобы очень, круче бывало.

— Ладно, оставим, а то на второй круг отправимся. Все в докладе напишешь. А что до Динозавра... Зубы подлечишь, и вперед. В курс я тебя ввел.

— Больно краткий курс, — хмыкнул Быстров.

— У меня и такая книга есть, — тонко улыбнулся полковник. — В коллекции. Люблю, знаешь, почитать на досуге про историю партии.

— А на самом деле?

— Что в «Курсе» спрятано? А вот это тебе знать необязательно.

На столе забился в судорогах телефон с гербом. Ухов вздрогнул, посмотрел на аппарат и протянул досье на Динозавра спецагенту:

— Возьми изучи. Но чтобы никому!

Быстров взял том и направился к выходу.

— Матвей, — окликнул его полковник, перекрывая голосом истошную правительственную трель и уже положив на трубку руку. — Надеюсь на тебя, сынок.

— Правильно делаете, Николай Семенович, — ответил Быстров и вышел из кабинета.

— Нагрузил? — спросила его Любаша.

— Если бы! Хуже! Благодарил! Даже, вот, книжку подарил.

— А что за книжка?

— Вот и я хочу узнать, что за книжка. Но радует, что полковник как минимум верит, что я умею читать.

Девушка засмеялась. Матвей подмигнул ей и покинул приемную.

В коридоре улыбка спорхнула с его губ. «Сынок, — повторял он про себя. — Сынок». Конечно, Ухов назвал его так от полноты чувств. Стареет, сентиментальным становится их Старик...

И не знает Николай Семенович и знать не может, что удачливый опер, ставший агентом специального отдела № 7, и впрямь его сын, его кровь. Об этом Матвею в день совершеннолетия рассказала его мать, Ольга Савельевна Быстрова, ныне учитель словесности, а в далеком прошлом представитель куда более дефицитной профессии — шифровальщица. До того Матвей думал, что его отец — летчик-испытатель, погибший, разумеется, в одном из рискованных полетов.

Мать объяснила: их грешная связь могла порушить карьеру Николая Семеновича. Тот был женат. Супруга его, сущая мегера, делала все, чтобы муж как можно быстрее занял солидное место в высших эшелонах власти. Для этого она не гнушалась ни лестью, ни интригами, считая лишь их надежным инструментом и начисто забывая о таланте Ухова. А тот был по-настоящему талантливым розыскником, — этим, а не стараниями супруги, стяжал он уважение коллег и суеверный ужас криминальных авторитетов.

Ухов быстро двигался вверх по служебной лестнице, и Ольга Савельевна предпочла отойти в сторону, чтобы не мешать восхождению, и даже подала рапорт с просьбой об увольнении из органов. Ей не стали чинить препятствий, а вот Николай Семенович недоумевал, злился, обрывал телефон, добиваясь встречи. И они встретились. «Как же так, Оленька?» — жалобно спрашивал Ухов. Но Ольга Савельевна была непреклонна: «Так надо, Коленька. Иначе съедят тебя партком с месткомом. Какие пятна на биографии и кителе! И жена не простит развода, отомстит, она такая. Поэтому не звони мне больше». Она ушла — от Ухова и со службы, а через восемь месяцев родился сын. Коленьке Оленька о Матвеюшке не сообщила. Не сказала и тогда, когда узнала, что супруга Ухова, страдавшая от уремии, отдала Богу душу, отравившись собственной мочой. Какая ужасная и постыдная смерть!

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — так рассудила Ольга Савельевна. — Видно, на роду у нас написано врозь быть, и куда нам против судьбы?»

Выслушав исповедь матери, Матвей не воспылал ненавистью к отцу, как то бывает не только в романах, но и в жизни. Напротив, он решил быть с ним рядом. Храня тайну, он должен стать лучшим. Вот тогда, может быть...

В том числе и об этом подумал Быстров, изучив досье на Динозавра и отодвинув том Маркса-Энгельса на край «абаку-мовского» стола. Однако он не был бы специалистом высшего из имеющихся классов, ну, вроде токаря седьмого разряда, если бы позволял себе надолго переносить центр тяжести размышлений на то, что не является первоочередным. Сейчас самым важным было дело, и Матвей сосредоточился на нем, хотя пока ни одной дельной мыслью похвастаться не мог.

Матвей потрогал языком больной зуб и, прикрыв веки, стал перебирать имевшиеся у него факты. Тренированная память услужливо переворачивала страницы досье. «Просмотрев» таким образом все шестьдесят семь страниц, Быстров вздохнул: прав отец, не прост этот Сидоров и тем опасен. А уж обезопасил себя Иван Петрович так, что и не подступишься.

Матвей встал и подошел к окну. У стекол был сероватый оттенок. После того как Чижик, правая рука Хромого Хомы, попытался достать спецагента из снайперской винтовки, в рамы вставили бронированные стекла.

Случилось это где-то посередке «овражского дела», когда Быстров уже разобрался, что к чему, организовал травлю Хомы, однако за дополнительной информацией периодически возвращался из Москву. Надо отдать должное, Хома быстро оценил степень нависшей над ним угрозы и захотел сыграть на опережение, устранив ее источник привычным для себя способом. Или, возможно, это был жест отчаяния: понимая, что обречен, Хома тем не менее без боя сдаваться не собирался. Как бы то ни было, Чижик промахнулся, угодив в лампу под потолком. А вот Матвей его потом достал и о разбитой лампе напомнил — зуботычиной. Другим подручным Хомы досталось поболе.

За окном кипела жизнь. Торопились пешеходы, сновали по эстакаде машины, подмигивали светофоры. «Не тому доверился, — подумал Быстров. — Надо было левой руке, она к сердцу ближе. Снегирь бы не промазал». Он вспомнил предсмертный взгляд Хромого Хомы. Даже покидая сей бренный мир, тот не желал мириться с поражением, все норовил дотянуться до валявшегося в углу «Ругера» сорок пятого калибра. Матвей не испытывал сострадания к умирающему, слишком много трупов оставил Хома позади себя. И не было в нем ничего человеческого. Впрочем, нет, одна человеческая страсть ему не была чужда. Такое случается и с самыми отпетыми негодяями. Тот же Гитлер, например, очень любил собак и живопись. А Хромой был страстным орнитологом. Он даже подельникам давал «пернатые» клички: Чижик, Снегирь, Зяблик... Хотя это у блатных не принято — «погоняло» менять, но Хромой, как под свою руку кого принимал, тут же новичка в какое-нибудь пернатое перекраивал. И соглашались бойцы, потому что выгодно было под Хромым ходить, сытно. А что опасно — это потом выяснилось, когда в Овражек спецагент из Москвы приехал. Вот каким человеком был Хромой Хома, сильным и неуступчивым даже на краю могилы. Когда Матвей узнал его ближе, у него сложилось впечатление, что, супротив законов Природы, «трубопрокатный кандидат» собирается жить вечно. Не вышло. Потому что в данном конкретном месте и в данном конкретном случае роль Природы исполнял Быстров. Он наложил свои ограничения, указал предел. И вот Хома умирал, шевелил пальцами в сантиметре от рубчатой рукоятки «Ругера», а Снегирь и Зяблик лежали, разбросанные выстрелами, в углах комнаты.

Дз-з-зынь!

В стекле перед глазами Быстрова возникла дырка. Обожгло щеку. За спиной зазвенело, но Матвей не оглянулся — он распахивал створки. Справившись, перевесился через подоконник, не думая, что являет собой отличную, уже ничем не защищенную мишень.

Он сразу определил, что стреляли из белого «Мерседеса», остановившегося на эстакаде якобы из-за поломки, а теперь рванувшего с места. Там же стояла и машина Чижика...

Быстров прищурился, максимально заостряя зрение, и различил за задним стеклом автомобиля что-то трепещущее и подпрыгивающее, желто-зеленое и лохматое. Какая-то игрушка-талисман на присоске, а какая именно — не разглядеть.

Матвей со свистом выругался сквозь зубы, отчего они заболели втрое сильнее, и не без труда вернул стальные рамы в исходное положение.

Пуля срезала шнур от лампы, и Быстров представил, какую физиономию скорчит Божичко, когда узнает, что ему вновь предстоит заниматься освещением кабинета № 700.

На противоположной от окна стене следа от пули не было. Но там стоял платяной шкаф с приоткрытыми дверцами, и резонно было предположить, что пуля влетела туда.

Хрустя ботинками по осколкам лампы, Быстров пересек кабинет и открыл дверцы шкафа. Парадная шинель была продырявлена. Матвей запустил руку в ее шершавые складки, покопался там и достал конический кусочек металла. Нечто подобное он и ожидал увидеть. Это была тяжелая пуля с титано-во-кадмиевой оболочкой и ртутным наполнением. Никакая броня не устоит! А стреляли, конечно, из «Ремингтона», такая мощь — только у него.

Матвей взглянул в зеркало, врезанное в дверцу. На его щеке алело маленькое пятнышко. На сантиметр левее — и он остался бы без челюсти, на два сантиметра — без головы.

В отсутствие Хомы оставалось строить версии, кому до такой степени понадобилась жизнь спецагента, что была забыта осторожность и открыта стрельба среди белого дня в самом центре Москвы. Вообще-то, список был изрядный и выбор богатый. Но что-то подсказывало Быстрову — может быть, тот самый нюх сыщика, которым гордился полковник Ухов и которому никогда особенно не доверял Матвей, — так вот, что-то подсказывало: это Динозавр сделал свой первый ход. Что ж, теперь его, Быстрова, очередь.

— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его...

— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его, папа.

Матвей покатал на ладони пулю. Достойный экземпляр для его собрания.

Кто собирает марки, кто — карандаши, кто — водочные этикетки, кто — лимузины, у всех свои предпочтения, цели и финансовые возможности.

В Особом управлении МВД РФ коллекционеры тоже имелись. Любаша, к примеру, хранила в ящике стола пару сотен заколок для волос. Полковник Ухов, как стало известно Быстрову, собирал особо значимые дела, переплетая их в обложки трудов классиков марксизма-ленинизма. А дядя Вася Божичко коллекционировал шпионские прибамбасы, вроде «жучков» для прослушки, стреляющих портсигаров и зонтиков с отравленным жалом. Бывало даже, Василий Федорович в порыве безумной страсти, а истинные коллекционеры все немного или откровенно сумасшедшие, решался на должностное преступление, объявляя бракованным вполне работоспособный приборчик, списывая и переправляя его в свою коллекцию. Об этом знали многие, но никто не возражал, потому что дядя Вася знал меру и следил, чтобы его увлечение не сказалось ненароком на оперативной работе. Допустим, понадобится кому-нибудь из сотрудников контейнер в виде булыжника с крышкой на пружине, а булыжника и нет, он у Божичко в коллекции. Так вот, подобных казусов дядя Вася не допускал. Понимал отставной опер, чем чревато, ведь подчас жизнь агента на кону!

Была своя коллекция и у Матвея. Специальный агент Быстров собирал пули, причем лишь те, что предназначались ему лично. Пули конические и «тупорылые», примитивные жаканы и последние достижения оружейной мысли, созданные в секретных лабораториях по типу запрещенных всеми конвенциями «дум-дум». Большинство пуль были сплющенными, деформированными, но попадались и целехонькие, как та, которую он держал сейчас в руке. Эти последние были особенно дороги. Впрочем, по-своему дороги были все, так как заплатить за них агент должен был по самой высокой ставке. Пока смерть обходила его стороной: или кевларовый бронежилет спасал, или киллеры промахивались, или их оружие давало осечку.

До поры до времени? Об этом не хотелось думать, однако и зарекаться не следовало. Сотрудники отдела № 7 лишь казались неуязвимыми, на самом деле они были людьми из плоти и крови. Быстров не был исключением, что не мешало ему, пополняя коллекцию, с вызывающим упорством играть в орлянку с косорукой старухой в саване. Пока он выигрывал, хотя отдавал себе отчет, что наступит день, когда старая карга явится за ним. И с этим ничего не поделаешь, работа такая, всяко может случиться. Но если уж суждено сложить голову на боевом посту, то желательно — попозже. Ему еще много чего надо сделать: дом построить, лес посадить, а может, и сына родить, вон всего сколько!

Матвей полюбовался безупречной формой пули, которая чуть не раскроила ему голову, и убрал кусочек сложнометаллического сплава в карман. Дома он положит пулю в футляр, обитый изнутри бархатом, и спрячет коробку за собранием сочинений господина Гегеля. Труды немецкого философа, купленные по случаю на заре перестройки, занимали целую полку и никогда не доставались. Поэтому была стопроцентная гарантия, что мама не обнаружит футляр, не откроет его, не придет в ужас и сбережет нервы. Близких мало любить, близких надо оберегать, Матвей всегда исходил из этого.

Отношение к другим людям может быть разным. Должно быть! Потому что все люди — разные. Попадаются среди них и такие выродки, как Динозавр.

Ага, Динозавр.

Мысли Матвея вернулись к исходной точке. Чутье, конечно, чутьем, но как Сидоров узнал, что полковник Ухов подключил к делу спецагента Быстрова? Вероятностный ответ: кто-то подслушал, он же и настучал. Значит, «крот» на посту и бдит... А еще любопытно знать, как Ивану Петровичу удалось так быстро организовать покушение? Сколько времени заняло изучение досье? Час. Так что же, за час все успел? Трудно. Почти невозможно. Тогда не Динозавр. Но как же чутье?

Матвей задумался: «Кто у нас главный по интуиции?» — и снял трубку телефона.

— Любаша?

— Матвей?

— Николай Семенович у себя?

— Уехал. Вызвали на совещание. Будет к вечеру.

— Понял.

Быстров дал отбой. Не будем поднимать волну. Вечер — не утро, хотя то и мудреней. Вернется полковник — и поговорим. Гипотетические «жучки» из его кабинета до той поры никуда не денутся. Поэтому подождем. А пока смотаемся к зубному врачу и кое-что обмозгуем по дороге. Скажем, на какой козе подъехать к псевдостроителю и квазиинженеру Сидорову. Кошечка уже не поможет. Если допустить, что Динозавр в курсе, о чем говорили спецагент и начальник «семерки», то ему известно и то, каким образом Быстров хотел к нему подкатиться. Даже если Иван Петрович не откажется от привычки выгуливать вечерами своего кота, на всякого встречного кошатника он будет взирать с недоверием.

К черту кошек! Но что тогда? Или кто?

Матвей наморщил лоб, но голова работала с перебоями, а зубная боль не позволяла мыслям собираться в группы более трех единиц. Следовательно, надо устранить боль, вот тогда, глядишь, в голове прояснится и ее что-нибудь посетит — пусть не вечное, но обязательно разумное.

Матвей перешагнул через остатки лампы и отомкнул сейф. Когда несколько часов назад он разоружался, то полагал, что ближайшие дни будет передвигаться по столице, как говорили у них в отделе, «голеньким». Но ситуация изменилась, поэтому «ТТ» отправился в кобуру; «Стечкин» — в другую; «лилипут» — в третью, на щиколотке; спринг-найф — в карман; наручники — в карман задний. Полный набор. Закончив экипировку, спецагент позвонил в поликлинику, подтвердил свой визит, получил встречное подтверждение, что его ждут, после чего во всеоружии вышел из кабинета.

Коридор был пуст. В лифте у него тоже не оказалось попутчиков. А вот в самом низу, на подземном этаже, он нос к носу столкнулся с Божичко. Тот дернулся было в сторону, но бежать было некуда, скрыться негде.

— Опять мурыжить будешь? — ершисто начал завхоз, пряча руки за спину. — Мне повторять не надо. Я на память не жалуюсь, просто у меня дел невпроворот. И никакого тебе сочувствия! Знай дергают, зудят, и то надо, и это надо. А у меня, между прочим, не десять рук. И ног не десять! Я сказал, будет сделано, значит, будет сделано.

— Когда? — спокойно и вежливо полюбопытствовал Матвей.

— Как только, так сразу.

— Договорились. Насчет стола. А еще лампу заменить надо.

— Какую лампу?

— А ты, дядь Вась, загляни ко мне в кабинет, сам увидишь.

— Разбил?! — Боджичко покраснел от возмущения.

— Разбили, — поправил спецагент.

— Кто?

— Я бы это тоже хотел знать.

Озадаченный завхоз вывел руку из-за спины, приподнял ее, явно для того, чтобы почесать в затылке, и Быстров увидел, что в пальцах у него эбонитовая коробочка размером меньше спичечного коробка. Такими подслушивающими устройствами пользовались лет сорок назад, Матвей о них только в учебниках читал — специальных, «огрифованных» учебниках, естественно.

Руку до затылка Божичко не донес, спохватился и снова убрал за спину. Ясное дело, надыбал очередной экспонат для своей коллекции. И конечно же, не совсем праведным путем.

Теперь стесняется. А Быстрову — что? Ему все равно, пускай. Можно не стесняться. Кому нужна эта рухлядь? Только коллекционерам.

— Ты за машиной? — неожиданно миролюбиво произнес Божичко. — Какую возьмешь?

— «Ласточку».

Завхоз хмыкнул:

— Вот она, любовь. А то, может, «порш» обновишь, только-только пригнали?

— Я лучше на «ласточке».

— Одобряю. Ты пока в командировке был, я распорядился ей профилактику сделать. Мотор, электрика, то, се. Вылизали, одним словом.

— Спасибо,

— Да не за что, — буркнул Божичко и шагнул к лифту.

А Матвей шагнул в противоположном направлении — к железной, с заклепками двери, которая, однако, открылась легко, будто из картона. Гидравлические, сделанные в Германии доводчики тоже были в ведении Василия Федоровича Божичко и никогда не ломались. Завхоз ставил это себе в заслугу, на взгляд же Быстрова тут была или случайность, или отменное немецкое качество.

За дверью располагался гараж. В гараже стояли машины. Машин было сотни полторы. Наличествовали здесь «жигули», «москвичи», «таврии», «уазики», черные «волги» с мигалками и синими милицейскими номерами; в достатке было иномарок разных фирм, лет выпуска, престижа и цены. Все эти машины были служебными, и если «волги» со спецсигналами использовались для официальных выездов, то остальные — для выездов оперативных. Иногда агенту требовался навороченный «Хаммер» в пятнистой раскраске, иногда скромный «Пежо-207», а порой «Ламборджини» с зализанными обводами. Выбирали исходя из особенностей задания. И чаще выбирали отечественное. Не потому что качественное, а по причинам вполне прозаическим. Как говорил полковник Ухов: «Где спрячешь лист?» Быстров тогда ответил: «В лесу». Тут то же самое: сотрудникам Управления редко требовалось выделиться из массы, зато затеряться в толпе — сплошь и рядом, и самое подходящее для этого — что-нибудь вроде замурзанной «шестерки», их по-прежнему что грязи.

Кстати, о качестве. С этим у образчиков советского и российского автопрома, находившихся на балансе Особого управления, проблем не возникало. Во-первых, техники обихаживали их с тем же рвением, что и какой-нибудь «Мазератти». А во-вторых, как правило, у этих «копеек», «четверок», «ижей-каблуков» и прочего из доморощенного оставался только фантик, а подкапотная начинка была от «опелей», «тойот» и «мерседесов».

К примеру, на «ласточке» Быстрова стоял форсированный фордовский движок, гидроусилитель от «БМВ» и передняя подвеска от «Ситроена». И это не все! Это только по-крупному! А вот салон остался без изменений — из соображений конспирации. И Матвей этому был чрезвычайно рад, потому что от анатомических заграничных сидений у него почему-то вскоре начинало отчаянно ломить поясницу.

Он прошел мимо последних поступлений, не обратив на их лаковую красоту никакого внимания, ну, разве что бросив оценивающий взгляд на новенький «Рэндж-ровер». Оказавшись в дальнем углу гаража, он сказал:

— Привет, «ласточка».

Ему почудилось, что «ВАЗ-21013» улыбнулся ему в ответ: углы бампера приподнялись, а фары лукаво прищурились.

Специальный агент Быстров был настоящим мужчиной, а настоящие мужчины удивительно сентиментальны с общении с машинами — своими, естественно, не чужими, — относятся к ним с нежностью, как к женщинам, давая ласковые имена. «Козочки», «птички», «вишенки» — и ничего смешного!

Свою «птичку» Матвей называл «ласточкой». И цвет подходящий — голубенький с сероватым отливом.

Двигатель завелся с полтычка, по-другому и быть не могло. Проехав длинным туннелем, Быстров остановился у ворот. Нажал на неприметную кнопку на торпеде «ласточки». Стальные полосы, из которых состояли ворота, стали накладываться друг на друга, поднимаясь к потолку. Когда проход открылся, Быстров включил передачу и по наклонному пандусу вырулил в пустынный переулок.

Спланировано здание, в котором базировалось Управление, было толково — в общем и целом. Оговорка необходима, потому что имелись кое-какие недостатки, В частности, переулок на самом деле был не переулком, а тупиком, и попасть в город иначе, как выехав на одну из главных его площадей, было невозможно.

Так, спрашивается, на хрена все эти ухищрения: подземный гараж, туннель, пандус?! Когда налицо такая все сводящая к нулю недоработка!

А как было бы славно нырнуть в подворотню, прокрасться проходным двором, потом еще одним, и еще, и через другую подворотню вынырнуть на проезжую часть в паре километров к югу или, например, к северу от Управления.

Но не было у Матвея другого пути, только на площадь.

Отличное место для засады. Там она его и поджидала в виде неприметной серой «девятки».

Нет, конечно, стрелять не будут: слишком много людей, машин — запросто не скроешься, а может, сидевшим в «девятке» известно о снайпере за окном второго этажа углового здания, готового прикрыть агента. О снайпере позаботился полковник Ухов, чтобы как-то компенсировать архитектурно-топографический идиотизм вверенного ему объекта.

Быстров втиснулся в автомобильный поток, и «девятка» тут же последовала за ним. Матвей не показал вида, что засек «хвост». Он вообще не стал дергаться, потому что сейчас у него были иные заботы — очень дергало зуб!

Конечно, Быстров мог без труда оторваться от преследования — на «ласточке»-то! — но в том не было нужды. Если это посланцы Динозавра, пусть пасут до поликлиники и кукуют там. А он, когда полегчает и отпустит, сам пристроится им в кильватер. Адрес Ивана Петровича Сидорова ему известен, но не исключено, что есть у Динозавра схрон, тайное убежище, командный пункт. Вдруг «девятка» туда направится? При отсутствии какого бы то ни было плана оперативных действий такая возможность представлялась привлекательной, а дальнейший ход событий — перспективным.

Промчавшись по странно пустынному третьему кольцу, Матвей по развязке спустился на Хорошевское шоссе. Здесь затор подпирал затор. На проспекте Маршала Жукова стало посвободнее. На улице Паршина — еще свободнее. Улица Гамалеи была пустынна.

Припарковавшись, Матвей помедлил у дверей поликлиники, следя за своими опекунами. Те остановились неподалеку с очевидным намерением ждать подопечного столько, сколько потребуется.

Когда «девятка» медленно проезжала мимо, бровь Матвея приподнялась — не в удивлении, а как бы сама собой. За задним стеклом машины на присоске висел смешной осьминожек. И можно было не сомневаться, что точно такой же осьминог болтался за стеклом «Мерседеса», в котором удрал стрелявший в него снайпер. Просто расстояние было великовато, и Быстров не разглядел детали. Ему показалось, что игрушка пушистая и лохматая, а это были щупальца.

Получается, одна компания. Одна шайка. Одна банда! И это хорошо. С владельцем «Ремингтона» Матвею очень хотелось познакомиться поближе.

В регистратуре он получил карту. На ней были написаны его фамилия-имя-отчество и профессия — инженер. Поликлиника обслуживала сотрудников института имени Курчатова, и никакого права лечиться здесь, по крайней мере бесплатно, у Матвея не было. А он лечился, и уже не первый год. Потому что наконец-то нашел врача, который делал его страх перед бормашиной не столь всеобъемлющим. Врача этого присоветовала матери подруга, а Ольга Савельевна тут же проинформировала сына: есть, дескать, кудесник. Так и оказалось, руки у врача были и впрямь золотые. Как Матвею удалось встать на учет, кто поверил, что он — инженер, отдельный разговор. Главное в другом: Быстров ни разу не пожалел о своем давнишнем лукавстве. И это несмотря на то, что врать не любил, хотя умел, профессия обязывала.

У кабинетов сидели измученные страданиями люди. Договоренность договоренностью, а придется подождать. Тут, по «закону подлости», боль стала утихать, и спецагент малодушно подумал, что поспешил с визитом. С другой стороны, ведь не рассосется! Лучше не будет, хуже — обязательно.

Из кабинета вышел просветленный человек, прижимающий к углу рта носовой платок. Мученики, у которых счастье было еще впереди, проводили его завистливыми взглядами.

Через полчаса Быстров понял, что еще пять минут, и он возненавидит окружающих — всех, скопом, а заодно и мир как таковой. Чтобы не допустить такой слабости, он отправился побродить по поликлинике, благо коридоры были увешаны офортами какого-то художника, так что поглазеть было на что.

Экскурсия продлилась минут тридцать, и когда Матвей вновь очутился у кабинета, перед ним никого не было. Непостижимым образом очередь успела рассосаться. Быстров коротко стукнул в дверь, дернул ее на себя и сунул в щель голову:

— Разрешите?

Незнакомая медсестра глядела букой.

— Удалять?

— Наверное, — обреченно проговорил Матвей. — А где доктор?

— На консультации. Сейчас вернется. Дайте-ка я посмотрю. Если и вправду удалять, сделаю укол. Пока заморозка подействует, и врач придет. Садитесь.

Ощущая предательскую дрожь в коленях, Быстров подошел к креслу, сел и, не дожидаясь приказа, открыл рот.

— Шире!

Секунды спустя, поводив зеркальцем «на ножке» в ротовой полости пациента, «бука» вынесла вердикт:

— Надо рвать.

— Может, не надо? — жалобно спросил Быстров, не надеясь, впрочем, размягчить гранитный камушек, заменявший женщине сердце.

— Надо! — «Бука» с садистским спокойствием втянула из ампулы в шприц прозрачную, маслянистую на вид жидкость и произнесла сакраментальное: — Шире!

Быстров вцепился в подлокотники кресла и подумал, как было бы замечательно, если бы можно было вынимать челюсть и отдавать для ремонта врачу, а потом вставлять ее обратно. И никаких страхов, комплексов. Возможно, когда-нибудь наука до этого дойдет, а пока...

Игла вонзилась в десну.

Матвей почувствовал жжение, потом свет в его глазах померк, и он провалился в небытие.

Как долго длилось беспамятство, он не знал. Приходил в себя спецагент трудно, плутая по бесконечным тропинкам пробуждающегося сознания. Под веками кружился хоровод лиц — живых: мама, отец, «бука», дядя Вася Божичко, и мертвых — Хромой Хома, Снегирь, Чижик... А вот протопал тиранозавр-рекс, и у него было не лицо, а морда в роговых пластинах, с красными горящими глазками; из ноздрей динозавра валил дым.

Быстров открыл глаза. И тут же зажмурился из-за остро жалящего, безжалостного электрического света. Матвей попытался подняться, но тут же со стоном расслабил мышцы. Ну и порядочки в этой поликлинике, прежде такого не было. Не было...

Не было!

Он пошевелился.

— Гляди-ка, очухался, — прогнусавил кто-то. — Слушай, паря, лежи и не рыпайся.

Матвей не принял совета и рыпнулся. Бесполезно. Спеленали! Он чуть приоткрыл глаза, чтобы зрачки попривыкли к свету, а когда это произошло, скосил их. Вокруг были кирпичные стены с влажными потеками, над ними — серый потолок. У стены на табурете сидел мордатый мужик. Мужик держал на коленях поднос, заваленный жратвой, и чавкал. Мало того, он еще хлюпал, когда прикладывался к бутылке со «спрайтом».

Быстрову показалось, что морда мужика покрыта хитиновыми пластинами, почище чем у того динозавра из бреда, но это был лишь морок, игра света на лоснящейся бугристой коже.

— Ты посмотри! — Мужик обидчиво потянул носом, издав еще один непотребный звук. — А вроде ясно было сказано, как человеку. Потому как рыпайся не рыпайся, а все равно будешь лежать и ждать, что мы с тобой делать будем. Нет, не понимает, свободы хочет. Тоже мне... этот... ну, как его?., красавчик... — Мордатый нахмурился в попытке вспомнить и вдруг осклабился, показывая желтые от никотина зубы: — Дэвид Копперфильд. Во!

Дэвидом Копперфильдом Матвей Быстров не был. Правда, выпутываться из цепей, ремней и. веревок, выщелкивая суставы, подобно великому чародею Гарри Гудини или менее великому Давиду Коткину, взявшему сценический псевдоним Копперфильд, спецагент умел. Но тут ведь что важно? Напрячь мускулы, увеличивая их объем в момент связывания. Тогда можно вывернуться, и это даже не очень трудно. А он в тот момент находился в бессознательном состоянии, посему упаковали его так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть, образно, конечно, говоря. Тут бы и американские фокусники не справились, со всем своим мастерством.

И все же Быстров предпринял третью попытку — рванулся.

— Я кому сказал! — угрожающе произнес мужик.

Быстров притих. Обидно было до слез. Но он, естественно, не заплакал. Мужчины не плачут! Впору было взвыть по-волчьи от досады и беспомощности. Но он молчал, поскольку не зверь он — человек. И только чисто по-человечески клял себя про себя последними и предпоследними словами. Надо же так лопухнуться! Как он мог забыть, что анестезию имеют право делать только врачи, а никак не медсестры. И еще деталь — очередь, которая исчезла самым загадочным образом. Это для него, Быстрова, готовили территорию, чтобы никто не помешал захвату. Вот сколько зацепок, которые должны были его насторожить. Не насторожили! Видимо, и впрямь перед кабинетом зубного врача человек теряет львиную долю интеллекта. Да-а, провели его, как слепого кутенка провели.

Минуту спустя, справившись с обидой, а вернее, смирившись с ней и сделав выводы на будущее, Матвей разлепил запекшиеся губы:

— Где я?

— В санатории! — прошамкал Мордатый, отправляя в рот белую тирольскую булочку с толстым-толстым слоем масла и таким же толстым слоем колбасных кружков. Хохотнул, чуть не подавился, прокашлялся и доверительно сообщил: — У нас своя специфика. Мы пальчиками занимаемся. И горлом. После нашего маникюра все говорят, и ты заговоришь. Да что там, соловьем зачирикаешь!

— Чирикают воробьи, — поправил Матвей.

— Это как с ними обходиться. Ты мне воробья дай, он через пять минут канарейкой зальется.

Мордатый отправил в рот следующую булочку — целиком заглотил, пасть позволяла — и принялся с аппетитом жевать. Быстров ощутил спазм в желудке. У него появилось предчувствие, что ничего хорошего его впереди не ждет.

— Зачем я вам понадобился? — прохрипел он.

— Чего? — проглотив непрожеванное, изумился охранник. — Чего балакаешь?

— Зачем я вам нужен?

— A-а... Так мелешь, ничего не разобрать. Но ты, паря, не беспокойся, мы... эту... дикцию тоже исправляем. — Мордатый запустил руку в карман и вытащил пассатижи. — Во! Универсальный инструмент. Для начала вырвем ноготки...

Есть такие цветы, но цветы были ни при чем. Быстров на этот счет не заблуждался. Желудок опять дал о себе знать. Предчувствие мало-помалу превращалось в уверенность.

—...потом пару косточек расплющим. Запоешь, как соловей. Не остановишь. Будешь петь с утра до вечера и с вечера до утра.

«Дались ему соловьи!» — подумал Матвей, после чего процитировал Льва Толстого, сочинения которого Ольга Савельевна с раннего детства подсовывала сыну, и они ему в конце концов даже понравились:

— Я не соловей, чтобы каждый день петь одним голосом.

— Чего?

— Это не я, это Лев Николаевич. Но я с ним согласен.

— Какой Лев Николаевич?

— Толстой.

— Это который «Война и мир»?

— И пастушок. Кричал: «Волки! Волки!», — а потом его самого съели.

Мордатый взял с подноса очередную булку и стал намазывать ее маслом. Вид у него был озадаченный, потом стал суровым.

— Шуткуешь, — бесцветным голосом проговорил он, запихивая булку в рот, и закончил, шамкая: — Вот намотаем...

Но закончить ему не дали, и специальный агент не смог уяснить, что именно и на что конкретно собирается намотать Мордатый. Возможно, кишки, не исключено — на вертел. Но раздался скрип петель, и мужик вскочил, едва не опрокинув поднос. Страж стоял и ел не только то, что в данный момент находилось у него во рту, он ел кого-то, пока невидимого Быстрову. Ел глазами.

— Все в порядке? — спросил показавшийся Матвею знакомым женский голос.

— Оклемался, — отрапортовал Мордатый, проталкивая остатки пищи по пищеводу и не решаясь помочь себе в этом «спрайтом». — Суетится.

— Это понятно, — голос зазвучал ближе. — Так проколоться!

Цок, цок.

По звуку, который извлекали из кафельных плиток пола каблуки, Быстров определил: вес средний, спортивная, возраст в районе тридцати. Похоже, давешняя «бука». И голос похож.

И действительно, через мгновение в поле зрения появилась «бука». Она была во все том же светло-зеленом халатике медсестры, и Матвей вдруг понял, кого она ему напоминает. Безжалостную блондинистую убийцу по прозвищу Калифорнийская Горная Гадюка из «Убить Билла» Квентина Тарантино. И халатик маловат, а также коротковат, и кривая улыбочка на подколотых пластическими хирургами пухлых губах. Не хватало сущей мелочи — повязки наискосок лица, Гадюка была одноглазая. А так — копия!

Очевидно, для «буки» не была секретом ее схожесть с актрисой Дерил Ханной, исполнившей роль «киллера в белом»; более того, она ее всячески подчеркивала. Во всяком случае, халатик она затянула до такой степени, что все ее прелести так и выпирали — и те, что пониже талии сзади, и те, что выше спереди.

— Вот вы и попались, — приветливо улыбнулась Гадюка № 2. — Совсем по-русски, как кур в ощип.

Матвей хотел гордо отвернуться, но путы не позволили даже такой малости.

— А раз попались, так молчите. Впрочем, от вас требуется противоположное. Говорите! Что вы знаете о кальмаре?

— То есть? — от удивления Быстров забыл об избранной было тактике немого сопротивления. — Нет, мадам, если вы настаиваете, пожалуйста: «Морской моллюск из класса головоногих...» — Спецагент неплохо помнил энциклопедический словарь.

— Глупости говорите, — оборвала его Гадюка Вторая. — Недальновидно, но воля ваша. Однако мы имеем на этот счет ясные указания. Вас будут пытать. Долго и сладострастно. Степан!

— Туточки я, — отозвался мужик.

Матвей взглянул на Мордатого, слизывающего крошки с губ. Сейчас и он бы не отказался от...

Матвей взглянул на Мордатого, слизывающего крошки с губ. Сейчас и он бы не отказался от бутерброда.

«Ур-р-р», — заурчал желудок.

Пришлось его пристыдить, а когда тот не послушался, продолжив выводить голодные рулады, и цыкнуть. Желудок осознал всю бестактность своего поведения и умолк.

В том, что Матвей так хотел есть, не было ничего удивительного: с утра маковой росинки во рту не было. Вернее, корочки хлеба.

«Вернее» — потому что к маку и его производным спец-агент относился с профессиональным предубеждением. Даже к песне «Красные маки» в исполнении Юрия Антонова! Даже к любимому лакомству «Соломке маковой», которой Быстров предпочитал «Соломку ароматную», пусть и не такую вкусную. Что уж говорить о том, что изъясняться он тоже старался соответственно.

Матвей с завистью смотрел на Степана, представляя, как вырывает поднос, подхватывает булочку с прикипевшим к маслу лепестком колбасы и...

Прожорливый садист по-своему истолковал взгляд пленника.

— Че зыришь? — осклабился он. — Боисся? Это правильно, что боисся. Ща мы тебя маненько мучить будем.

Из кармана широких клетчатых штанов, некогда любимых подмосковными ребятами из Люберец, вновь появились пассатижи. Матвея они не заинтересовали. Он опустил глаза ниже, однако на ногах Мордатого были вполне приличные туфли с узкими и загнутыми по моде носками, а не растоптанные кроссовки. По причине лета и комфортной комнатной температуры не было на мужике бушлатика из грубого драпа и кепки-малокозырки с пуговкой на темечке — не исключено, их у него вообще не водилось. Да и помещение, в котором оказался Быстров, ничем не напоминало пропахшую потом «качалку» — ни штанги, ни гирь с гантелями. Из всего этого Матвей заключил, что к «люберам» старой формации Мордатый не принадлежит. А о новых «люберах» что-то не слыхать. Похоже, миновало их время, превратившись в миф и зарастая легендами, как огород чертополохом. А штаны клетчатые... А что штаны клетчатые? У нас свобода вкуса: что хочешь, то и носишь. И пожалуйста, без поспешных выводов.

Между тем физиономия заплечных дел мастера озарилась улыбкой предвкушения. Он пару раз клацнул пассатижами и спросил:

— Не жалко ноготков-то? Больно будет...

Угроза никак не подействовала на Быстрова: за свои ногти он не переживал — они уже давно были накладными. Из особопрочного кевлара, того самого материала, что идет на бронежилеты для бойцов СОБРа и подобных ему подразделений. С собственными ногтями Матвей расстался еще на заре работы в «семерке». Из-за собственной нерасторопности попал в лапы торговцев алюминиевыми отходами. Те мастера пассатижам предпочитали клещи, причем ржавые. Возможно, это было не без умысла: заплечники рассчитывали еще и на заражение крови. А может, никакого умысла не было, просто бесхозяйственность. Помнится, начинающего агента Быстрова особенно оскорбили эти рыжие пятна на металле. Все у нас, в России, не тик-так, ничего в порядке содержать не можем!

Да, досталось ему тогда. Если бы не уроки спецшколы, где перво-наперво учат переносить боль (любую, кроме зубной, но это уже тайны психики), если бы не сданные на отлично зачеты, то не выдержал бы! А так — нормально перенес, глазом не моргнул. Подумал еще: если б знали садюги, что не ногти с пальцев у него надо выковыривать, а зубы из челюсти тянуть, начал бы он болтать или устоял, о долге помня? Матвей и сейчас сомневался.

Мордатый, по неведению, готовился совершить ту же ошибку, поэтому Быстров был спокоен. И вообще, его больше занимала Гадюка. Про какого кальмара она толковала?

— Степа, только не перестарайся! — предупредила мадам в тесном халатике.

— Что вы от меня хотите? — Матвей пошевелился.

— Дрейфит, — авторитетно заявил Степан.

— Помилуйте, господин Быстров, — утомленно вздохнула Гадюка Вторая, отчего грудь ее заходила волнами под белой тканью. — Я задала конкретный вопрос. Вы же делаете вид, будто не понимаете, о чем речь. Может, повторить? Я не гордая, хотя и гордая, я повторю. Что вам известно о кальмаре?

— «Моллюск из класса головоногих...» — снова стал цитировать Быстров, удивляясь короткой женской памяти. — «Ареал обитания...»

— Умри, урод! — взревел Мордатый. — Все понятия растерял. Кальмара моллюском назвать!

— Спокойно, Степа, не шуми, — осадила подручного Гадюка и обратилась к пленнику, демонстрируя поддельное участие: — Зря вы упорствуете. Честь блюсти, разумеется, должно, но в данных обстоятельствах — не нужно. И вообще, плохо без ногтей-то!

— Зато пальцы врастопырку, — не согласился Быстров. — Очень современно.

— Ошибаетесь, дорогой. Ныне растопырок не уважают, заметны слишком. И девушки таких накрученных не любят — боятся.

— Перебьюсь как-нибудь.

— Ну, глядите, — поджала губы лжемедсестра. — Степа, приступай.

Гадюка Вторая сделала шаг в сторону, и ноздрей Матвея коснулся изысканный аромат ее косметики. «Мери Кей», а впрочем, возможно, и другой фирмы, более престижной. Признаться, к занятиям по определению и классификации запахов, которые входили в курс подготовки агентурных работников отдела № 7, Быстров относился без воодушевления. Был грех. Хотя «отлично» Матвей получил, но все было как у нерадивого студента, который, как жонглер, доносит знания до экзаменационного стола, вываливает их и, получив у преподавателя свое, удаляется, оставив знания в пыли на полу. Ну не лежала у него душа к этому предмету, причем без внятных причин и разумных объяснений! Вот пострелять — это да, или боевые дисциплины, а парфюм — не солидно это, как юношеские прыщи. Дурак был! Но что теперь сожалеть и зарекаться на будущее? Сейчас вряд ли имеет смысл загадывать не только на годы, но и на месяцы, на недели вперед. С ближайшими часами проблема.

Мордатый клацнул инструментом, и хотя Быстров опять не испугался, подвергаться истязаниям ему, естественно, не хотелось.

— Вот что я скажу, драгоценная моя, — начал он, поступаясь принципом, что разговор с преступниками должен быть простым и коротким. — В силу чудовищного стечения обстоятельств, поразительного недоразумения, достойного «мыльного» сериала, но не жизни при всем ее многообразии, вы пытаетесь получить от меня сведения, носителем коих я не являюсь. Заявляю ответственно, а при наличии Библии и освобождении рук готов клятвенно возложить на нее длань: кальмары меня ни в малейшей степени не интересуют. Более того, я категорически не приемлю их в качестве новейшего ингредиента салата «оливье», поклонником классического рецепта которого являюсь. Рябчики — да, кальмары — нет. На том стоял и стоять буду! В связи с вышеизложенным вынужден с прискорбием констатировать, что мои знания о головоногих ограничиваются статьей Большого советского энциклопедического словаря 1979 года издания и беллетристическими преувеличениями французского романиста Виктора Гюго в его книге «Труженики моря». Там, позвольте напомнить, чудовищный кальмар потопил лодку и чуть не утянул в пучину ее владельца. Очень занимательно и, увы, совершенно неправдоподобно.

Быстров нес околесицу, одновременно напрягая и расслабляя мускулы. Усилия пропадали втуне: ремни не поддавались. Будь они из кожи или брезента, на что-то можно было рассчитывать — капля, известно, камень точит, — но спеца-гент уже понял, что это синтетика, армированная стальными нитями. Такие ленточки не разорвешь и не растянешь. И все же он не оставлял попыток: действие, даже бессмысленное, всегда лучше покорного ожидания удара судьбы.

— А посему...

Красноречие пленника не очаровало Гадюку Вторую. Напротив, по мере того как Быстров все глубже забирался в словесные дебри, она все больше мрачнела. В конце концов лже-медсестра утомленно прикрыла глаза.

— Довольно, — прервала она вербальное извержение. — Меньше слов, больше дела. А дела ваши, господин пленник, аховые. Ноя добрая, есть у меня такая слабость. Даю пятнадцать минут на размышление и еще раз советую поразмыслить о незавидной судьбе российского инвалида. Стоит ли молчание здоровья? Не уверена. Жизни? Убеждена, что нет. Поэтому хорошенько подумайте! — Гадюка Вторая повернулась к томящемуся в ожидании палачу: — Присмотри тут, Степушка.

Она исчезла из поля зрения спецагента и, судя по скрипу дверных петель, из подвала тоже.

— Ну, погоди! — проговорил Мордатый с интонациями ребенка, обидевшегося на телевизор за то, что тот не показывает любимый мультфильм. Время вышло, а вместо волка с зайцем какие-то дядьки все говорят, говорят...

Степан взглянул на свои часы. Быстров тоже посмотрел на свои часы. Это были одни и те же часы, только теперь его часы украшали волосатую бандитскую руку. Было досадно, потому что этот псевдо-«Ролекс» Матвей год назад получил из рук Василия Федоровича Божичко. Часы были не обычные, а с секретом. Даже с несколькими секретами. И ни один из этих секретов за истекший год спецагента не подвел. Было досадно видеть такую тонкую штучку на толстой руке охранника. Обидно и горько. Ненароком сломать может!

Мордатый засек время.

— Ужо я до тебя доберусь.

Матвей усмехнулся, выказывая презрение. Обрюзгшая физиономия мужика пошла пятнами — там, где была свободна от хитиновых пластинок, снова привидевшихся Быстрову.

Степан что-то проворчал под нос, придвинул ногой стул, сел и зачавкал с утроенным усердием. Булочки с невероятной быстротой исчезали в бездонном колодце, окруженном многодневной щетиной. Туда же лился «спрайт».

Спецагент отвел глаза. Зрелище набивающего утробу тюремщика было неудобоваримым. Агента замутило, но он вырвался из состояния физического неудобства, ибо другие у него были задачи. Первая из первых: как обрести свободу, что делать?

Матвей мысленно пролистал одноименный роман Чернышевского. Ах, какой замечательный ответ — пускай наивный, но все равно замечательный — дал автор на поставленный вопрос. К сожалению, Быстрову сейчас надо думать не о свободе духа, а о свободе тела. Иные времена, иные нравы! И жанры иные.

Глаза спецагента бесцельно шарили по потолку, точно ожидая, что на нем вдруг возникнут письмена, указующие путь к спасению. Опять-таки тела.

Вместо строк потолок расчертила узкая черная полоска, будто консервный нож взрезал банку. Спецагент затаил дыхание, что с учетом перетянувших грудь ремней сделать было легче легкого. Щель медленно расширялась, и Быстров понял, что кто-то осторожно открывает давно примеченный им люк, с которым Матвей никаких планов не связывал из-за его абсолютной недостижимости.

Щель беззвучно увеличилась настолько, что вместила предмет изящной формы, отточенной опытом и промышленным дизайном. Шампанское? Быстров отказывался верить своим глазам. Пришлось поверить.

Бутылка покачалась у края люка и отправилась в полет. Бросавший точно рассчитал траекторию, имея в виду конкретную цель. Целью оказалась голова тюремщика.

Когда на воду спускают корабль, к веревке привязывают бутылку шампанского и вручают ее дамочке или высокому чину, в симпатиях которого заинтересован судовладелец. Улыбнувшись в объективы, дамочка или чиновник разжимают руки, и бутылка отправляется в недолгий смертельный полет. И разбивается о борт судна. Значит, все будет хорошо! Или не разбивается. Это к беде, а то и к кораблекрушению. Последнее — когда не разбивается — случается не так уж редко, оттого-то так много морских катастроф, а эфир полнится сигналами «SOS». Ну, казалось бы, стеклу никак не устоять против железа, а поди ж ты...

Череп Степана был крепче стали. На сей счет подозрения у Быстрова и прежде имелись, а теперь появилась уверенность, основанная на эмпирическом опыте. Бутылка раскололась, забрызгав палача благородной пеной. Эго к удаче. Вог только чьей?

В отличие от черепного свода, за сохранность содержимого головы Мордатого спецагент ручаться не мог, хотя с первой минуты предположил, что умом тюремщик не блещет, имея, должно быть, мозг маленький, как у ящера. Попробуй такой повреди! Очевидно, создавая Мордатого, природа так увлеклась лепкой костей, что на другое у нее не осталось ни желания, ни сил.

Все это порождало опасения за жизнь Мордатого, которые, однако, не оправдались. Метательный снаряд всего лишь лишил тюремщика возможности двигаться, говорить и соображать. Последовав на пол вслед за подносом, Степан застыл пенной неподвижной грудой, усыпанной осколками, хлебом и колбасой. Из небольшой раны потихоньку сочилась, темнея и свертываясь, кровь. «Спрайт» из опрокинутой бутылки насыщал ее углекислотой.

— Вы живы? — донеслось сверху.

— Конечно, — заверил Быстров.

— Как себя чувствуете?

— Превосходно.

— Сомневаюсь.

— Напрасно. Хотя... Лежу, как осетр на обеденном столе. Тоскую.

— Не зазнавайтесь. Осетр! Вы его когда-нибудь видели?

Быстров покопался в памяти и выудил оттуда дело об астраханских браконьерах, промышлявших черной икрой. Потом всплыли кадры документальных фильмов из цикла «В мире животных». Потом кадры из кулинарной передачи для особо выдающихся гурманов.

— Видел, — сказал он.

— А пробовали?

Успешное окончание дела о браконьерах местные милиционеры увенчали обедом в честь столичного гостя, прошерстившего всю волжскую пойму. Стол украшал огромный осетр — из конфискованных стараниями Быстрова. Определенная двусмысленность в этом была, но Матвей успокоил себя тем, что все окрестные детские дома сейчас завалены «его» рыбой, и отведал угощения.

— Пробовал, доводилось.

— Принимается.

Человек наверху с акробатической ловкостью свесился из люка, прыгнул, выпрямился и сорвал с головы лыжную шапочку с прорезями для глаз, но не для рта — видимо, человек хотел, чтобы плетеная шерсть искажала голос. Теперь, на его взгляд, в том необходимости не было.

— Здравствуйте, — прозвучало ясно и звонко.

Человек оказался девушкой!

— Кто вы? — только и смог спросить Быстров.

— Об этом позже.

Незнакомка отвела со лба русые, с заметной рыжиной волосы, и Матвей увидел, что она красива, очень красива. Ей бы очень пошло вечернее платье, но и в черном комбинезоне она была чудо как хороша.

— Сначала займемся вами.

Девушка подняла с пола пассатижи Мордатого, которые можно было использовать и как бокорезы. И тут Быстров подумал: а с чего он, собственно, взял, что это небесное создание озабочено его спасением? Может, тут свои разборки, вот сейчас вскроет вены...

Девушка быстро расправилась с ремнями, только стальные жилы захрустели.

— Встать сможете?

Матвей сел. Затекшие мышцы ныли и стонали, что, очевидно, отразилось на его лице.

— Больно?

Было совестно. Быстров заподозрил девушку черт знает в чем и теперь раскаивался. А что до боли... Мускулы сигнализировали, что попытки избавиться от пут не прошли бесследно. Требовалось размять их, и Матвей приступил к комплексу упражнений, которые за минуту-другую должны были вернуть мышцам эластичность. Внешне это никак не проявлялось. Методика не требовала энергичных вращений или чего-то подобного, все происходило втайне — под покровом кожи и одежды. Процедура была довольно неприятной, но Быстров не позволил себе новой гримасы — держал лицо под контролем. Достаточно, что один раз не сдержался. Позорник несчастный!

Это, впрочем, было не совсем справедливо, поскольку несчастным себя Быстров не считал. Нечаянное знакомство с такой привлекательной и отважной девушкой — это ли не удача? Впрочем, знакомство еще не состоялось.

— Как вас зовут?

— Марина.

— Морская... — сказал Матвей, блистая знанием латыни.

— Лисичкина моя фамилия.

— Очень приятно. Матвей Быстров.

— Я знаю.

— Знаете?

— Если бы не знала, меня бы здесь не было.

Матвей сполз со стола. Ноги подкашивались, кирпичные стены подземелья качались. Но он заставил себя держаться с должной выправкой.

— Благодарю за спасение. Только... Чем обязан?

— Вы мне ничего не должны, — отрезала девушка, сверкнув зелеными глазами. — И за спасение рано благодарите.

Быстров шагнул к двери подвала и задвинул тяжелый засов.

— Выломают, — девушка смотрела с иронией. — Что будете делать?

Матвей охлопал себя — по груди, по карманам. «Стечкин» и «ТТ» исчезли. Ножа и наручников тоже не было. Как и портмоне с документами и деньгами. Как и мобильного телефона.

Он нагнулся, приподнял брючину и вытащил из кобуры «лилипут», не замеченный тюремщиками.

— А это на что? — он подбросил пистолетик на ладони. — Посмотреть — игрушка, а работает как большой. Так что проникнуть сюда без моего на то позволения будет затруднительно.

— А отсюда?

— То есть?

— Как выбираться будете?

— Я?

— Вы.

— А вы?

— Я первая спросила.

— И все-таки?

Лисичкина саркастически усмехнулась:

— А может, мне это подземелье нравится.

— Мы под землей? — встрепенулся Быстров.

— Еще как! И мне тут нравится, поэтому я остаюсь. До конца жизни!

— Я не про то... — Матвей смутился. — Вы хотите уйти одна? Зачем тогда меня спасали?

— Да я с вами уйти хочу!

— Со мной? Куда?

— Не под венец — на волю!

Матвей покраснел. Видно, у него не только мышцы затекли, но и мозги. Туго доходит.

— Поняли наконец, тупица вы эдакий?

Быстров склонил голову и сжал в руке пистолет. Ну вот, приехали, раньше он отвечал только за себя, а теперь на его попечении еще эта девушка.

Кто-то толкнул дверь, но та, разумеется, не шелохнулась.

— Степан! Ты почему заперся?

Матвей и девушка молчали.

— Степан! Ты что, приказ нарушил? Замучил насмерть?

Матвей склонился над Мордатым и сорвал с его запястья псевдо-«Ролекс». Пошарил по карманам, но другого принадлежащего спецагенту имущества у Степана не оказалось. Так как в помещении не было ничего, где могла бы находиться собственность спецагента, — даже захудалый шкафчик и тот отсутствовал, — оставалось предположить, что оружие и документы с телефоном находятся по ту сторону двери. С этим непросто было смириться, но это следовало принять как данность. Так Матвей и поступил.

Надев часы, он вновь наклонился, возложил руку на бычью шею Мордатого и озабоченно нахмурил брови. Не скоро, но оклемается.

— Да живой он, живой, — сказала девушка. — Если бы я его «советским полусладким» угостила, а то — «спуманте». Дешевка. Ничего с этим быком не сделается.

— Вообще-то пульс нитевидный... — заметил Матвей.

Лисичкина отмахнулась:

— Негодяи живут долго!

— Вам эта личность знакома?

— Слышала кое-что. Мерзавец! Без таких воздух чище.

— Вы из «зеленых»? — живо и не без подначки поинтересовался Быстров. — Из экологов? Радеете за чистоту?

— Не совсем. Я против грязи.

— Ясно, боретесь за экологию.

— Не совсем. Воюю с хищниками!

— Они тоже нужны природе.

Слова Матвея потонули в грохоте ударов, обрушившихся на дверь.

— Открывай, Быстров! — усердствовал мужской голос.

«Сообразили, — подумал спецагент. — Сообразительные!» Мужскому голосу вторил женский — гадючий:

— Открывай, не то хуже будет.

— Что так вопите, любезная? — громко спросил спецагент. — С чего нервничаете? Клятва Гиппократа покоя не дает? Нарушили вы ее, так ведь сами нарушили, никто не принуждал. Или не ошибся я, и никакой вы не медик? Где только уколы делать намастырились...

— Она когда-то ветеринаром работала, — сказала Лисичкина. — Ее тут за глаза Скотницей кличут.

— А я Гадюкой прозвал.

— Тоже подходит. Она доверенное лицо Кальмара.

Матвей чуть не поперхнулся:

— Опять? Здесь что, все с ума посходили? При чем тут кальмары?

— При всем. А вы действительно ничего о нем не знаете? — удивилась Марина. — Они же вас пытать собирались!

Быстров приложил руку к сердцу:

— Клянусь! Только энциклопедия и Гюго — и ни слова больше. Нет, вру, еще «Спрут» с Микеле Плачидо по телевизору смотрел. Но только третью часть.

— А о Динозавре слышали? Ваши его так величают.

Щелк!

Быстров вспомнил игрушечного осьминога за задним стеклом «Мерседеса» и серой «девятки». Что осьминог, что кальмар — одна сатана!

— Так это один человек?

Лисичкина блеснула глазами:

— Не слишком вы... Ладно, оставим. Как вы считаете, господин агент, не пора ли нам отсюда убираться?

— Я вас подсажу, — сказал Матвей, имея в виду люк в потолке, через который Лисичкина проникла в подвал.

— Нет, эта дорога нам заказана. Я протиснусь, а у вас габариты не те. Мы пойдем другим путем. — Девушка прошлась вдоль стены, потом надавила на один из кирпичей, и часть стены со скрежетом ушла в сторону.

Матвей восхитился. Лабиринт! Как в романах! Дюма! Эжен Сю!

— За мной! — приказала девушка и скрылась в темноте лаза.

Прежде чем последовать за Лисичкиной, Быстров не отказал себе в удовольствии подойти к двери. От ударов она ходила ходуном, и засов готов был в любое мгновение выскочить из прогибавшихся скоб.

— Эй, граждане, поберегите связки.

Вопли ярости были ему ответом. А он не унимался:

— Зачем надрываетесь? Не на митинге.

В проеме лаза появилось сердитое лицо девушки:

— Развлекаетесь?

— Немножко.

— А если поторопиться?

— Бегу!

Точнее было бы сказать «прыгаю». В два прыжка спецагент преодолел необходимое расстояние и, пригнув голову, нырнул под низкий свод. Лисичкина вжалась в стену, пропуская его, потом ухватилась за змеящуюся по полу цепь — конечно, Дюма! — рванула раз, другой, и кусок стены стал медленно возвращаться на место, замуровывая вход.

В этот момент страшный силы удар сорвал дверь с петель. В комнату влетела тумбочка, которую использовали как таран. За тумбочкой в подвал ввалились Гадюка-Скотница — в этот момент в ней не было ничего тарантино-элегантного, лахудра и лахудра, — а также два гориллоподобных субъекта с револьверами в руках. Пули, вылетевшие из их стволов, застучали по краю лаза, обдав лицо Матвея кирпичной пылью.

Спецагент припал к стене и поднял «лилипут». Однако ситуация была вовсе не безнадежной, так что можно было обойтись и подручными средствами. Быстров перебросил пистолетик в левую руку, схватил камень, валявшийся под ногами, и метнул в бандита, казавшегося расторопнее «коллеги». Камень попал в руку, полицейский «Кольт» вывалился, однако еще в полете был подхвачен Гадюкой Второй, тут же продемонстрировавшей, что огнестрельным оружием она пользуется так же умело, как ее двойник в исполнении Дерил Ханны.

Скотница выстрелила не целясь, прямо от крутого бедра, и пуля просвистела в считанных миллиметрах от щеки Быстрова.

Коря себя за излишнее человеколюбие, Матвей снова поднял «лилипут», но тут кирпичный блок закупорил проем, став непреодолимой преградой для пуль и людей.

Насчет последнего у Лисичкиной было собственное мнение. Кромешную тьму прорезал луч фонарика, и Быстров увидел, что девушка склонилась над пластиковой коробкой, из-под которой выползала цепь.

Откинутая крышка явила взорам сплетение проводов, никелированные детали непонятного назначения. В отличие от спецагента, девушка знала, что здесь к чему. Она запустила руку в свои роскошные волосы и вытащила шпильку. Незатейливый предмет женского обихода упал на сверкающие медью клеммы. Посыпались искры, запахло горелой изоляцией.

Матвей напряг слух. Еле слышное гудение сервомоторов, приводящих в движение кирпичный блок, истончилось и пропало.

— Теперь точно не доберутся, — удовлетворенно произнесла Марина.

— Это радует.

— Рано радуетесь! Еще не все позади.

Быстров оглянулся. Позади никого не было. Только мокрые, словно в испарине, кирпичи, разделившие преследователей и беглецов.

— Спасибо вам, Марина. Если бы не вы...

Его оборвали резко и непреклонно:

— Хватит!

Матвей насупился:

— Вот так всегда.

— Что вы дуетесь, как маленький? — тут же засмеялась девушка, и Матвей подивился, как она разглядела, что он надул щеки — в шутку, конечно. Ведь луч фонаря узкий, он направлен в пол и очерчивает круг размером с блюдце. А сантиметр в сторону — ни зги не видно!

...Четверть часа спустя они сидели у завала, преградившего им путь к свободе и свету. Матвей посоветовал девушке погасить фонарь — надо экономить батарейки. Неожиданно растерявшая былую уверенность Марина не прореагировала на его слова. Тогда Быстров взял фонарик из безвольных пальцев и, положив руку на плечо Марины, заставил ее опуститься на каменную глыбу, сорвавшуюся со свода туннеля. Сел и сам. И только потом передвинул выключатель, отдавая себя и спутницу во власть мрака.

— Я не знала, что свод обрушился, — всхлипнула девушка. — А еще я шапочку потеряла...

— Успокойтесь, от неожиданностей никто не застрахован.

Успокаиваться Лисичкина не спешила. Исходя из своего не только жизненного, но и агентурного опыта Быстров знал, что любые слова сейчас будут лишними. Лучше молчать, гладить женскую руку, обозначая свое присутствие в этой абсолютной темноте, и ждать.

Когда всхлипы смолкли, Матвей попросил:

— Расскажите мне о Динозавре. То есть о Кальмаре. Что за фигура?

Голос девушки был подобен шепоту ветра в ветвях:

— Зачем это вам? К чему это сейчас?

— А что случилось? Вот передохнем немного и будем выбираться отсюда.

— Отсюда нет выхода! — Лисичкина вырвала свою руку из его пальцев, шмыгнула носом и заплакала.

— Выход есть всегда. Так что без паники. От голода пока не умираем, от жажды тоже, дышится легко.

Быстров достал из кармана зажигалку, на которую не покусились тюремщики. Вообще-то спецагент не курил, но, согласно инструкциям, ему полагалось иметь с собой источник открытого огня. Матвей крутанул колесико. Из кулака выскочило пламя. Он затаил дыхание. Огонек задрожал, потом уверенно качнулся влево.

— Ну, что я говорил?!

Поднявшись и, следуя направлению, указанному пламенем, они пошли обратно по туннелю. Метров через двадцать огонек затрепетал и чуть не погас на сквозняке. Быстров включил фонарик и увидел пролом в стене.

— Нам сюда, — сказал он Лисичкиной.

— Я боюсь, — прошептала она. — Там могут быть... — Девушка не договорила.

— Кто? А-а... — Быстров расхохотался (будучи воспитанным человеком, расхохотался он про себя). — Мыши, крысы, да? Странные вы люди, женщины. Коня на скаку остановите, в горящую избу войдете, а мышей боитесь до обморока.

— Я боюсь... боюсь существ противоположных.

Специальный агент хотел спросить, что это за существа такие страшные, но тут его обостренные многолетними тренировками чувства предупредили о грозящем нападении. Но либо легкое колебание воздуха, схожее с тем, что бывает при замахе ножом, было совсем уж легчайшим, либо дало о себе знать напряжение последних часов, как бы то ни было, Матвей не успел подготовиться к отражению атаки. Правда, он уберег горло и глаза, однако мерзкая тварь сумела вскочить ему на плечи и теперь пыталась дотянуться до глаз.

Фонарик выскользнул из его руки.

Быстров изловчился, схватил отвратительное существо одной рукой за голову, другой за туловище, повернул... Затрещали позвонки.

Отбросив дергающийся в предсмертных конвульсиях полутруп, Матвей сказал:

— Вот и порядок.

И тут от пролома донеслось злобное...

И тут от пролома донеслось злобное мяуканье.

— Что за дьявол?

Быстров нагнулся за фонариком, повел им и увидел у стены богомерзкую тварь, истинно дьявольское отродье, исторгающую из усыпанной зубами пасти рвущие душу и барабанные перепонки звуки.

— О господи!

Никогда спецагент не встречал ничего подобного. И не слышал ни о чем похожем. И не читал. Отдыхали все: Стивен Кинг, Дин Кунц, Боб Грей, Лавкрафт, Лукьяненко... Ну, может, Кунц отдыхал меньше остальных: то ли с головой у него и впрямь неладно, то ли платят больше, чем остальным, — за выдумку. И тем не менее самые смелые фантазии и самые кошмарные видения создателей триллеров бледнели перед открывшимся зрелищем.

Быстров почувствовал, что бледнеет.

Это была кошка. Но что это была за кошка! Раза в два больше обычной. С огромными, налитыми кровью глазами. С выгнутой спиной, мощными лапами, выпирающими челюстями. И все-таки это животное не было бы столь отталкивающим, если бы не еще одна — самая отвратительная! — деталь. На кошке не было шерсти! Тело ее было молочно-белым, с толстыми синими венами, проглядывающими сквозь полупрозрачную кожу. По какой-то странной прихоти ассоциаций Быстров вспомнил рекламный ролик фирмы «Жиллет». Впрочем, почему странной? Кожу существа будто выбрили «плавающей головкой», такая она была лоснящаяся, гладкая, точно полированная.

Кошка стегала себя по ребристым бокам хвостом, напоминающим тонкую ливерную колбасу, и переводила взгляд с Быстрова на свою подыхающую товарку и снова на Быстрова.

— Мутакот! — раздался за спиной спецагента голос Марины.

— Что? — Посчитав, что не расслышал, Матвей чуть повернул голову, и в ту же секунду чудовище кинулось на него.

Этой твари был неведом страх. Вытянувшись в струну, выбросив увенчанные длинными когтями лапы, она летела на человека, имея четкую цель — его лицо, сгорая одной, но пламенной страстью — располосовать его до костей и тем утолить свою ненависть.

На сей раз реакция не подвела спецагента. Он легко отклонился в сторону и ребром ладони перерубил позвоночник злобного существа. Упав на землю, оно заверещало, все еще пытаясь ползти к противнику, дотянуться до него своими серповидными когтями. Горящие адским пламенем глаза кошки словно гипнотизировали Быстрова, призывая не двигаться, покориться.

Спецагент медленно поднял ногу. Чуть повернув стопу, он согнул пальцы, а потом резко распрямил их, приводя в действие спрятанную в подошве титановую пластинку, — и та выдвинулась, сверкнув остро заточенным краем. Это оружие было всегда при нем.

Замах! Нога врезалась в череп чудовища и раскроила его почти надвое.

В наступившей тишине Матвей тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения. Уф-ф! Что это было? Затмение какое-то.

Он вовремя пришел в себя. Опасность была еще на пороге. О ней предупредила Лисичкина.

— Берегись!

Поберечься действительно стоило. Из пролома, от которого на Матвея пахнуло гниющими водорослями, выскользнули четыре тени, за ними еще три. Кошки мяукали, урчали и угрожающе шипели. Припадая голыми животами к земле, еще больше горбатя спины, они сначала крались вдоль стены, а потом, изменив тактику, стали охватывать Быстрова и Лисичкину полукольцом.

Внимательно следя за маневрами существ, Матвей посетовал на неправоту книг, авторы которых, вторя Редьярду Киплингу, уверяют, что кошки — индивидуалистки, они «гуляют сами по себе», им чужд стайный инстинкт. То, что происходило на его глазах, в пух и прах разбивало эти теории. Это была стая! Впрочем, это были уже не кошки...

Бестии замерли, завозили хвостами по усыпанному каменной крошкой полу туннеля. «Сейчас бросятся, — подумал Матвей, подкручивая диафрагму фонарика так, чтобы луч стал шире, пусть и менее ярким. — Разом кинутся. Скопом». И оказался прав: кошки бросились одновременно, будто повинуясь услышанной лишь ими команде.

Спецагент загодя решил, что пистолет применять не будет. Пули «лилипута» — для людей. Как ни страшны существа, обитающие в этом подземном лабиринте, люди все равно страшнее и опаснее. Нет, он будет действовать руками.

Двух тварей Матвей, сделав выпад, убил еще на подлете: одной уже апробированным приемом проломил хребет, другой размозжил голову фонариком, благо тот был металлическим, изготовленным в соответствии с пожеланиями полицейских, то есть годился и для использования в роли микродубинки.

Смерть товарок не остановила остальных кошек: две запрыгнули спецагенту на спину, две занялись его ногами, а последняя вцепилась в лацканы и без того потрепанного предыдущими приключениями пиджака.

Быстров плюнул прямо в вонючую разверстую пасть чудовища и повалился наземь, подминая тех кошек, что карабкались по спине. Своим неожиданным маневром, совсем по-суворовски, он внес сумятицу в боевые порядки нападающих и перехватил инициативу.

Вновь заняв вертикальное положение, Быстров оценил диспозицию, расклад сил и понял, что поторопился. Без «лилипута» было не обойтись! Надо заметить, что всех сотрудников «семерки», прошедших школу полковника Ухова, отличали способность признавать свои ошибки, искреннее покаяние в самонадеянности и умение совершенные ошибки исправлять.

Матвей выхватил пистолет. Выстрелы «лилипута», обычно чуть слышные из-за его мелкокалиберности, под низкими сводами лабиринта были подобны грому.

Две корчащиеся в агонии твари покатились в темноту. Висящие на ногах оставили в покое икры Матвея и шмыгнули обратно в пролом. А та кошка, что почти добралась до его лица, замерла, точно размышляя, последовать примеру удирающих или все же разорвать когтями такую соблазнительную, такую аппетитную человеческую плоть. Этой заминки Быстрову хватило, чтобы сунуть «лилипут» обратно в карман и ухватить кошку за горло. Та завизжала, обнажая желтые клыки в хлопьях пены, но пальцы Матвея сжимались до тех пор, пока чудовище не испустило дух.

Твид пиджака трещал и рвался, когда Быстров отдирал от себя мертвое существо; на хищно искривленных когтях оставались клочья ткани.

— Вы их убили! — тихо проговорила Лисичкина, и, ей-богу, это не прозвучало напыщенно.

Матвей обернулся и сказал спокойно:

— Да, я их убил.

Девушку колотила заметная дрожь.

— Успокойтесь, Марина, все позади.

— Это кошки-мутанты, — бесцветным голосом сообщила Лисичкина. — Мутакоты. Их тут много. Вы их не знаете.

— Уже познакомился.

— Кальмар запрещает их убивать.

— Зачем они ему?

— Мутакоты охраняют его сокровища.

— Достойная охрана.

Кошка в руках спецагента вздрогнула и засучила лапами. Вот живучая! Размахнувшись, Быстров швырнул кошку в стену.

Зря он так поступил. После громоподобных выстрелов «лилипута», когда замерли раскаты и стихло эхо, Матвею послышалось потрескивание, как бывает у реки по весне перед ледоходом, и легкий шелест, как бывает на Куршской косе, у подножия песчаной дюны, гребня которой коснулся порыв свежего балтийского ветра. Быстров не обратил внимания ни на треск, ни на шелест, и совершенно напрасно. Очевидно, удар кошкой о стену оказался последней каплей: со свода туннеля заструился песок — и шелест стал набирать силу, а под ноги вывалились несколько камней — и треск стал стуком.

Все могло рухнуть в одно мгновение, и они с девушкой на веки вечные останутся под завалом — родным братом того, который недавно заставил их повернуть вспять.

Медлить нельзя было ни секунды. Быстров схватил Марину за руку и потащил за собой — в пролом.

Треск и стук за их спинами превратились в грохот, и свод осел, завалив туннель тоннами камней и наполнив пролом пылью.

Лисичкина громко чихнула, а затем расчихалась неудержимо.

Быстров закашлялся, непроизвольно наклонился и врезался головой во что-то настолько твердое, вышибающее искры, что на мгновение потерял контроль над собой.

Когда контроль был обретен вновь, Матвей обнаружил себя в коленопреклоненном состоянии. Его окатило волной ужаса: еще не бывало такого, чтобы сотрудник отдела № 7 выю гнул, следы лизал, челом бил. Потребовалось несколько секунд, прежде чем Быстров осознал: не виноватый он, просто резкий очень, а камень больно твердый.

Девушка отчихалась и принялась всхлипывать. На это надо было как-то реагировать. Матвей раскрыл непроизвольно сомкнувшиеся при ударе и падении веки и ничего не увидел. Черно, как у негра в желудке. Там он, правда, не бывал, но сравнение приличнее, чем когда сзади и повыше коленей. Удачное сравнение, заставляет задуматься, в том числе о бремени белого человека, о котором с таким упоением вещал тот же Киплинг.

Марина зарыдала — интеллигентно, вполголоса.

Именно в этот момент спецагент понял, что казавшаяся поначалу могильной темнота отнюдь не непроглядная. Что-то светится...

Это был фонарик, выпавший из его руки. Фонарь запорошило пылью.

Матвей поднял фонарь и обтер его о рукав пиджака. Да, не денди лондонский, отнюдь, но что пыль, когда речь идет о жизни?

Свет стал насыщеннее, ярче. На сколько хватит батареек? Есть еще зажигалка, — как источник света она стоит немного, зато колебанием пламени может указать путь к свободе. Посему зажигалку лучше поберечь.

Марина уже не плакала — притомилась. Густые тени располосовали ее лицо, как ритуальные черные линии из сажи — лицо индейца на тропе войны. Только, в отличие от воинственного краснокожего, Лисичкина ни на что сейчас не годилась. Такое бывает и с самыми сильными людьми: держатся, крепятся, переносят тяготы и невзгоды, а потом в один миг ломаются. Кто их осудит? Лишь те, кто не знает, что такое настоящая опасность и настоящая усталость. Однако мнение этих лежебок в расчет можно не принимать.

Матвей крутанул диафрагму, сужая и удлиняя луч, и направил его в самую черноту прохода. Луч вонзился в нее и растворился в ней. Что ждет их за этим плотным бархатным покрывалом? Какие неожиданности, какие опасности? Что ж, пойдем и выясним.

Быстров втянул в себя воздух. Крылья носа затрепетали, различив среди миазмов пыли и плесени знакомую ниточку йода.

Совсем некстати он вспомнил свой последний отпуск. Десять дней блаженного безделья в жемчужине Крыма, санатории «Меллас». Сосны, галька, фрукты. А еще отдыхающие — преимущественно женщины, и преимущественно одинокие, либо ощущающие себя таковыми под солнцем юга. Они улыбались, одаривали намеками, поигрывали бровями и бедрами. Быстров оставался глух и слеп. Его дни были заполнены исключительно любованием вечно изменчивым морем! Равнодушный к пересудам и подозрениям в нетрадиционной ориентации, он бродил по берегу и... Вот так же пахли выброшенные на берег водоросли.

Отдых был прерван срочной депешей из Москвы: ему приказывали «разобраться» с бандой Хромого Хомы. Ознакомившись с посланием, Матвей надорвал листок в том месте, где находилась черная пиротехническая метка. Бумага стала сворачиваться, крошиться, пока не обратилась в пепел. Собрав вещи, Матвей вышел на пирс, чтобы попрощаться с волнами и горизонтом, постоял, напитываясь красотой и волей, и отправился к административному корпусу, где ждала машина с гонцом от полковника Ухова. Встречные дамы провожали его взглядами, полными облегчения. Этот странный молодой человек раздражал их, поскольку нарушал правила поведения на курорте. С его отъездом все покатится по накатанной колее. Им так этого хотелось!

Час спустя Матвей был на аэродроме, а ближе к вечеру — в Овражске. И закрутилось... Трудное было задание, да только — прав Ухов — нынешнее, похоже, посложнее будет. Во всяком случае, если в Овражске ему и встречались кошки, это были миролюбивые Мурки и Васьки. А тут такие твари...

Отчаявшись разглядеть, что впереди, Быстров перевел луч фонаря на лицо девушки — осторожно перевел, чтобы не ударить по глазам, остановив световое пятно в районе виска, около маленького аккуратного ушка.

Лисичкина уже не плакала. На ее припорошенных пылью щеках слезы проторили извилистые дорожки. «Сад расходящихся тропок» — опять-таки не ко времени и не к месту вспомнил Матвей название знаменитого рассказа Борхеса.

Хороший рассказ, очень хороший, приятно будет перечитать. Но это потом, а пока — делом надо заниматься, делом!

— Вы как, Марина?

— Ничего, — срывающимся голосом произнесла девушка.

— Тогда в путь? Помнится, вы что-то говорили о сокровищах. С детства люблю весь этот набор: Карибское море, сундуки с дублонами, пираты, пиастры, пиастры! А вдруг они — там? — Матвей указал свободной от фонарика рукой на черный занавес. — Не пиастры, конечно, не та территория, а... что? Страсть как интересно! Наверное, это что-то вроде пещеры Али-бабы. Жемчуг, яхонты, золотые слитки...

Девушка через силу улыбнулась, но глаза ее тут же снова заволокло слезами.

— А мутакоты?

— Сколько их тут? Ну не тысячи же. Справимся.

— Не тысячи, но — много.

— Знаете, — уже серьезно, не играя попеременно в супермена и юного поклонника книжек Стивенсона, сказал спецагент, — другого варианта все равно нет. Не помирать же тут! А мутанты... Здесь они могут напасть на нас с тем же успехом.

Быстров помог Лисичкиной подняться.

— Пойдемте. И ничего не бойтесь.

Через пять-шесть метров они натолкнулись на мутакота с развороченным пулей брюхом. Чуть живое чудовище поводило огненно-красными глазами и угрожающе хрипело. Тратить на дохлятину патрон было бы верхом расточительства — сколько им еще встретится вполне здоровых тварей? — и агент просто перешагнул через издыхающее существо. Когда маневр попыталась повторить его спутница, кошка-мутант вытянула лапу, стараясь дотянуться до ноги девушки. Лисичкина вскрикнула и потеряла равновесие. Матвей подхватил Марину и поверх ее вздрагивающего плеча направил на мутакота луч фонаря. Попытка атаки отняла у кошки последние силы. Она завалилась на бок. Голый, будто маслянистый живот опал, и полупрозрачная кожа облепила ребра. Последняя судорога, и кошка замерла, оскалив острые, как бритва, клыки. Быстрову показалось, что мутакот усмехается, отказываясь и после смерти признавать свое поражение. Это впечатление было настолько сильным, что Матвей не сразу осознал, что продолжает сжимать девушку в объятиях. Он отстранился и сказал, сглаживая неловкость:

— Что же мы стоим?

И они пошли дальше, то и дело задевая плечами стены.

Этот проход не шел ни в какое сравнение с туннелем, которым они шли раньше. Там было где развернуться, а тут...

Хотя обе «норы» являлись, безусловно, делом рук человеческих, но задачи у них были разные, ну, как у автобана и проселочной грунтовки. Скорее всего, этот извилистый и узкий проход выполнял какую-то вспомогательную функцию при создании лабиринта. По окончании строительства его входной проем заложили кирпичами и покрыли тонким слоем бетона. Однако сделано это было без рвения и старания, для проформы, поэтому цементный панцирь пошел трещинами, кладка осыпалась, и эта давняя небрежность каменщиков указала Матвею и Марине путь к спасению.

Иллюзорному?

Там же мутакоты!

Или они везде?

По всему лабиринту?

И что это за лабиринт?

Какой Дюма ответит?

Быстрову было отлично известно, насколько изрезаны и продырявлены столичные недра. Причем комсомольцам-метростроевцам они были обязаны этим в очень небольшой степени. А прежде всего — коммунальщикам, как нынешним, так и тем, что копали безразмерные выгребные ямы еще при царе Горохе. А еще — купцам, прятавшим товар в глубочайших подвалах. А еще — монастырским сидельцам, что по ночам тайными лазами выбирались за пределы обителей. А еще — людям благородного сословия, по распоряжению которых создавались разветвленные лабиринты, где укрывалось нажитое добро при обычных для Москвы пожарах и по которым можно было без особых проблем убраться из разоряемого огнем или взбунтовавшейся чернью родового гнезда. Наконец, не будем забывать о камнедобытчиках. Действительно, зачем посылать обозы на заокраинные карьеры, если вполне приличный известняк можно извлекать прямо из-под ног?

Агенту Быстрову это было не просто известно. Знание под-

земной Москвы было факультативным курсом в спецшколе. С изучением карт и занятиями на местности.

Интересные были занятия!

Матвей спускался в лабиринт, один из ходов которого вел от Пашкова дома к Водовзводной башне Кремля. По преданию, где-то здесь, в тайной каморке, в неподъемных сундуках заховал свою библиотеку великий государь Иоанн Васильевич, прозванный Грозным. Увы, никакой Либерии Быстров не обнаружил. Видно, не в стольном граде спрятал свои рукописные сокровища царь, а в Александровской слободе. Или еще в каком укромном месте. Страна-то большая.

Облаченный в костюм аквалангиста и сопровождаемый бойцами «подводного» подразделения ФСБ, Матвей плавал в туннелях, затопленных водами Москвы-реки и Неглинки. И даже перебирался на другой берег — к Дому на набережной — по ходу, отрытому по приказу Кагановича в 30-х годах прошлого века, и к усадьбе боярина Кучки по ходу, выкопанному несколькими столетиями ранее.

Разумеется, не обошлось без экскурсий по многоэтажным складам под Красной и Манежной площадями, а также поездок на дрезине по линиям «второго метро». В первый день Быстров побывал на Кунцевской даче Сталина, в подземном городе в Раменках и в «спецнакопителе» правительственного аэропорта Внуково-2. На следующий день прокатился на юг параллельно Варшавскому шоссе до Видного, где расположен элитный пансионат «Бор» и запасной КП Генштаба. На третий день уже вдоль шоссе Энтузиастов добрался до бункера Иосифа Виссарионовича в районе станции метро «Измайловский парк», но этим не ограничился и покатил далее — к поселку Заря Балашихинского района и Центральному командному пункту войск ПВО. Наконец, на четвертый день от «Смоленской» через «Парк Победы» и «Крылатское» Матвей доехал до поселка Барвиха, где его вежливо завернули обратно, поскольку на поверхности в тот момент изволило находиться Первое Лицо государства. Спорить с ребятами в камуфляже со скорострельными «кедрами» в руках Быстров и его «экскурсовод» не стали. У всех своя работа. У этих парней — стоять и не пущать, и стрелять при необходимости.

Короче, с подземной топографией Москвы спецагент был знаком, причем не поверхностно (каламбур), а достаточно глубоко (еще один). Тем не менее он совершенно не представлял, где сейчас находится. В какой части Москвы, да и в Москве ли? Гадюка-Скотница с Мордатым Степаном могли увезти его за кудыкину гору, времени на это у них было по крайней мере несколько часов. Но если учесть наличие в туннелях мутировавших до форменного безобразия кошек, а значит радиации, можно предположить, что это или Обнинск, или Дубна, или на худой конец Зеленоград, а если все же Москва, то район института имени Курчатова. А этот центр атомной науки расположен недалеко от улицы Гамалеи...

Однако зачем гадать?

— Марина, а что там, наверху?

— Улица Гамалеи, — сказала Лисичкина. — Устраивает?

— Вполне.

Быстров похвалил себя за стройность логических построений и тут же обругал за напрасный труд, поскольку без этих построений можно было обойтись. Но каков Динозавр! Каким подземельем обзавелся! И ведь как удачно все для него сложилось: «курчатовская» поликлиника оказалась рядышком с его берлогой, так что пленника даже не пришлось никуда везти. Хотя, может, таких убежищ у него по всей Москве понатыкано. К этому надо быть готовым, что по всей, но по всей ли?

Вообще-то, ответы на многие вопросы имелись у Лисичкиной, однако спецагент не спешил с расспросами. Вот спросил о местонахождении лабиринта, и хватит пока. Потому что лучшая, самая ценная информация — та, которую предлагают добровольно. К тому же вся полнота сведений о том же Динозавре ему в данный конкретный момент и не нужна. Это же не поможет им выбраться на поверхность!

Проход между тем становился все уже, а потолок опускался все ниже. Под ногами чавкала грязь. Метров пятьдесят беглецам пришлось преодолеть на четвереньках. Фонарик Быстров держал в зубах.

Кстати, чудны дела твои, Господи, но зуб, который ныл, простреливал, не давал жизни последние дни, сейчас Матвея совершенно не беспокоил. Нелепостью было бы думать, что Гадюка Вторая не только впрыснула ему в десну какую-то отраву, но из милосердия заодно удалила и нерв. Это с ее-то ветеринарными знаниями и садистскими наклонностями! Однако же факт оставался фактом — зуб не болел.

Осознав это, Матвей подивился резервным возможностям организма, но додумать эту мысль до конца не успел, потому что «нора» закончилась кирпичной перемычкой.

— Приплыли, — проговорила Лисичкина, приваливаясь к стене.

Матвей мазнул по девушке лучом фонаря. Выглядела Марина, сказать по правде, так себе. Вся в грязи. Волосы спутаны. Глаза ввалились от усталости и отчаяния.

Хотя сам он вряд ли смотрелся лучше. Грязь, она для всех одна. Но было и отличие: отчаиваться спецагент не собирался.

Вместо того чтобы начать осыпать голову пеплом, Быстров исследовал кладку. В самом низу ее была дыра, достаточно большая для кошки, но не для человека.

— Надо немного расширить, — возвестил он бодро. — Передохнем малость и приступим. Не знаете, что там?

— Догадываюсь.

— Сокровища, да?

— И да и нет.

— Не понял.

— Там хранилище.

— Сокровищница?

— Хранилище!

— Кальмара? — спецагент выбрал из двух кличек Ивана Петровича Сидорова ту, которая была Лисичкиной привычнее. Про себя он произнес: «Динозавра».

— Радиоактивных отходов.

— Что?!

— Радиоактивных отходов, — повторила девушка. — Что вы так на меня смотрите? А как, по-вашему, кошки стали мутантами?

Быстров нахмурился:

— Я, конечно, допускал, что без радиации здесь не обошлось, но откуда они здесь взялись?

— Мутакоты?

— Отходы.

— Над нами куча заводов и институтов. В сороковые и пятидесятые годы там разрабатывалось атомное оружие. Тогда еще не было толком ясно, чем опасна радиация, и потому отходы сбрасывались в смонтированные под землей металлические цистерны. Когда же стало понятно, что держать здесь эту дрянь нельзя, отходы вывезли под Загорск на специальный полигон для утилизации. Но не все, кое-что осталось. Контейнеры для отходов делали с многократным запасом прочности, и все же начались утечки. А с ними и мутации живности, которая жила в подземелье. Сначала мутации затронули крыс, но грызуны ушли ниже, в метро.

— Да, — сказал спецагент. — Я слышал эти истории про гигантских крыс, которые грызут силовые кабели и нападают на обходчиков. Но я думал — байки.

— Про кабели — байки. Про людоедство — наверняка тоже. Но крысы-мутанты существуют. Просто про них не распространяются, чтобы не волновать пассажиров. Метрополитену паника не нужна. И городу. И стране. И бюджету. Вы только представьте, что начнется, если люди перестанут пользоваться метро! Коллапс! Жизнь остановится!

— Представил, — содрогнулся Матвей.

Он лишь потому позволил себе содрогнуться, что луч фонаря выхватывал из темноты только девушку, и та не могла заметить, как передернуло его плечи.

— Крысы ушли, а кошки остались, — продолжила Лисичкина. — Вы видели, что с ними стало.

— Чем они питаются?

— Мутакоты не переносят солнечного света и выбираются на поверхность глубокой ночью, чтобы начать охоту на обычных кошек и собак. Вы знаете, что в районе между «Щукинской» и «Октябрьским полем» почти нет бездомных дворняжек? Это их работа, мутантов. Иногда они нападают на бомжей. Ну и, конечно, помойки. Задолго до рассвета они уже здесь, под землей, в этих катакомбах.

— А почему ничего не делают власти?

— Если молчишь о проблеме, то ее вроде и нет.

— Марина, вы говорили, что мутакоты для Кальмара вместо охраны. Но они безмозглые твари! Кошек невозможно приручить, а этих, уверен, тем более. Как же Динозавр и его подручные рискуют спускаться сюда?

— К его убежищу, а это лишь малая часть лабиринта, ведет бронированный и освинцованный ход. Так что им нечего и некого бояться. Радиация не страшна, а мутакотам броня не по зубам.

— Вы воспользовались другим ходом...

— Запасным. Аварийным. Я надеялась, все пройдет быстро, ну, ваше освобождение, и мутакоты меня не учуют.

— А кто-нибудь еще здесь бывает? — спросил Матвей. — Не из банды Динозавра? Да и как он узнал об этом лабиринте?

— Он много знает. Он умный. А что знает, себе на пользу поворачивает. Что до посторонних... Кто сюда сунется? Кому из «курчатовцев» за контейнерами следить положено, те датчиками обходятся. Откуда им знать, что умельцы Кальмара их за нос водят, благополучные цифры подсовывают, дескать, все в хранилище нормально, беспокоиться не о чем. Слышала, пару раз диггеры пытались сюда пройти, интереса ради, так их мутакоты загрызли. И нас...

Марина снова заплакала.

Слезы женщины — сущее наказание для мужчины. Но именно они побудили Быстрова, форсируя события, в ярости ударить кулаком по кирпичной перегородке. И та покачнулась!

Матвей провел по кирпичам рукой. Как и ожидалось, раствор был сырым, рыхлым. Спецагент лег на спину, уперся ногами в перемычку и надавил так, что запросили пощады мышцы.

Под ногами зашевелилось, подалось — и стена рухнула!

Отплевываясь и перхая, Быстров встал на колени, поднял фонарь, посветил — и метрах в двух увидел округлый бок какой-то емкости; посветил вверх — и не увидел ничего, луч фонаря не достигал сводов.

— Вот и пещера с сокровищами, — сказал он. — Не хватает только...

— Вот и пещера с сокровищами, — сказал Матвей. — Не хватает только разбойников.

— Здесь нет ни золота, ни алмазов, ни разбойников, — с не очень понятной горечью произнесла Лисичкина. — Отхожее место.

— Отходное, — поправил агент. Точности в определениях требовали от него всегда — сначала мать, для которой служба шифровальщицей, а затем работа в общеобразовательной школе не прошли даром. Такую же, если не большую требовательность проявляли педагоги Матвея из школы с приставкой «спец». А Николай Семенович Ухов — так тот и вовсе изводил подчиненного по отделу № 7, заставляя по нескольку раз переписывать отчеты о завершенных делах, добиваясь ясности формулировок и максимальной прорисовки деталей.

— Какая разница? — девушка разбавила горечь едкой насмешкой. — Это контейнеры. Я о них говорила.

Быстров подумал о кошках, которых радиация превратила в алчущих крови чудовищ, и у него тотчас разыгралось воображение. Вот он, с седыми космами, на полусогнутых ногах, нагой, с прозрачной кожей и налитыми влагой глазными впадинами, в которых перекатываются желтые в крапинку зрачки... На губах язвы, под обломанными ногтями черная кайма. Он крадется вдоль стены, прекрасно ориентируясь во тьме. Он охотится! Вот из-за контейнера появляется мутакот. Кошка движется не спеша и не чуя опасности, с натугой волоча по грязному полу раздувшееся брюхо, набитое помоями. Он прижимается к стене, чувствуя ее шероховатость и не ощущая холода. Когда кошка оказывается на расстоянии прыжка, он отталкивается лопатками и прыгает. Руки впиваются в шею животного. Мутакот издает жалобный писк и умирает. Кричит и он — победно, торжествующе. Потом зубами разрывает горло мутакота и, захлебываясь, глотает горячую кровь. Насытившись, он издает еще один полукрик-полурык и несет добычу в дальний угол зала, где между двумя контейнерами с радиоактивными отходами находится его логово. На подстилке из полуистлевших шкур мутакотов его ждет супруга. Она почти обнажена, остатки комбинезона прикрывают лишь грудь и низ живота. Она расчесывает русые в желтизну волосы и смотрит на него жадно и восхищенно. Он мимоходом треплет ее по щеке, и жена откликается довольным горловым урчанием...

Чур меня, чур!

Быстров посмотрел на Марину, чтобы понять, сколько он отсутствовал в этом мире. Судя по тому, что Лисичкина продолжала зачарованно взирать на контейнеры и поза у нее не претерпела никаких изменений, можно было заключить, что отсутствовал Матвей лишь несколько секунд. А сколько всего успел навоображать!

Пустого...

Потому что им с Мариной излучения и последствий оного можно не опасаться. Только Лисичкина этого пока не знает. Оттого и продолжает плакаться:

— Волосы выпадут. Не хочу! Представляете, какой я буду? Никто не взглянет.

Матвей вынужден был вновь отпустить воображение на свободу и представил свою спасительницу с головой, свободной от золотисто-белокурой растительности. Что правда, то правда, отворотясь не налюбуешься. Быстров в принципе не понимал и не принимал этих модных штучек, когда молодые женщины щеголяли головами, пустыми и гладкими, как коленка. Какое издевательство над естеством! За что их любить — таких? Разве что за душу.

— Не горюйте, все ваше при вас останется, — сказал он, доставая из потайного кармашка пиджака прозрачный пакетик с коричневым порошком. — Это универсальный антидот. Нейтрализует действие любых ядов, в том числе кураре и цианидов. Хорош также в загазованной и зараженной радиацией местности. Так что за волосы, как и за общее состояние организма можете не волноваться. Изготавливают его из задних лапок жуков-водомерок. Между прочим, один грамм этого вещества стоит семьсот тысяч долларов.

— А сколько стоите вы, господин Быстров? — с неожиданной резкостью спросила девушка.

— Я?

— Вы. Не у каждого встречного в кармане такой пакетик имеется!

— Меня ценят, — с достоинством ответствовал Матвей.

— Ах, це-е-нят. Да, конечно, вы же из тех, кого под ружейные залпы хоронят.

— Не накаркайте, — насупился спецагент, вспомнив предупреждение полковника Ухова, что в данном деле конфиденциальность превыше всего. Так что похороны с почестями, как погибшему при выполнении особого задания, ему не грозят. Придется оставаться в живых.

— Боитесь? А я уж подумала, вам сам черт не брат. Ванька-встанька — его бьют, и хоть бы хны. Но сейчас не выйдет, тут останетесь!

Это уже не тихие слезы, это была злая истерика, и ее следовало прекратить. Спецагент испытывал сильное желание применить самый радикальный способ — пощечину. На женщин действует безотказно, тут же вправляет мозги. Или повременить?

— Марина, успокойтесь. Все пройдет, все образуется.

— И я с вами... В этом склепе...

— Молчать! — рявкнул Быстров.

Лисичкина захлебнулась словами. Захлопала глазами, тряхнула головой и прошептала после долгой, томительной паузы:

— Простите. Сама не знаю, что говорю.

Быстров перевел дух. Руки в ход пускать не придется. Это радовало.

— Ничего, пустяки.

— Нет, не пустяки, — вдруг заупрямилась Лисичкина. — Не пустяки, не пустяки».

Истерика возвращалась. Быстров огорчился и стал примериваться, как половчее и не слишком больно приложиться к щеке девушки. И вдруг Лисичкина спросила совершенно нормальным голосом:

— Ну, где ваше снадобье?

Быстров облегченно выдохнул — второй раз за последние минуты, разорвал на две части пакетик с порошком, одну половинку протянул Лисичкиной, содержимое другой высыпал себе в рот. Девушка последовала его примеру.

— Вкусно. На бергамот похоже.

— Отдушка, — объяснил Матвей, довольный, что Лисичкина не поинтересовалась, как долго действует антидот. Стоило ли ее просвещать на сей счет? Вряд ли. Зачем ей знать, что в запасе у них двенадцать часов?

Или меньше?

Быстров взглянул на часы и нажал на еле заметную кнопку у верхней дужки. Потайная пружинка сдвинула циферблат, открыв жидкокристаллический экранчик. Матвей нажал на ту же кнопку еще три раза, и на экранчике появились цифры — уровень радиационного заражения. Естественный фон был значительно превышен, однако двенадцать часов им гарантированы. За это время надо выбраться из этого проклятого места. Иначе... Иначе будет плохо.

— Пора трогаться, — сказал он и протиснулся сквозь ощетинившуюся осколками кирпичей дыру в хранилище.

— Мне чудится или здесь есть свет? — спросила из-за спины Лисичкина, пробудив своими словами недовольное ворчливое эхо.

— Есть немного, — сказал Быстров, первым обогнувший ближайшую цистерну и различивший вдали цепочку огоньков.

Они были такими слабенькими, что без фонаря Матвей или Марина обязательно расшибли бы себе лбы о железные бока цистерн, однако на огоньки можно было ориентироваться, как на маяки.

Так они и поступили.

Через двадцать метров света стало достаточно, и Быстров тут же выключил фонарь.

Огоньки оказались слабосильными лампочками, забранными в металлические сетки. Зачем они горели, было неясно. Если для обеспечения видеонаблюдения, то должны быть и видеокамеры. Но ничего похожего на стенах Быстров не обнаружил. Правда, камеры могут быть микроскопическими, современными, но такая техника способна работать в инфракрасном режиме, внешние источники света им не нужны. К тому же, если говорить о современных системах, в подобных помещениях разумнее использовать емкостные и динамические датчики, реагирующие на возникновение в охраняемом пространстве чужеродной массы и ее перемещение. А чтобы датчики не сработали на мутакотов, можно задать параметры массы, взяв усредненный вес человека.

Однако — тихо вокруг. Ни сирены, ни тревоги, и это недвусмысленно говорит о том, что емкостными датчиками хранилище не оборудовано. Как и видеокамерами, тут Матвей готов был голову дать на заклад.

Оставались лампочки и тот же вопрос: кто их зажег и зачем? А впрочем, при нашей «фирменной» российской халатности, когда электричество не берегут, воду транжирят, землю не ценят, подобным загадкам несть числа. И не в скромных силах агента Быстрова одолеть даже одну из них. Да и не с руки сейчас, оглядеться надо.

Матвей огляделся.

Слева и справа дыбились огромные контейнеры. Он подошел к одному из них, ударил ногой — цистерна отозвалась глухим утробным звуком.

— Что это? — воскликнула девушка.

Матвей обернулся. На рукаве комбинезона Марины вспух белый желвак. Быстров наклонился и тут же отпрянул, увернувшись от струи едко пахнущей жидкости, выпущенной гигантским, сантиметров восемь длиной и сантиметра два в диаметре, слизняком.

Внешне он напоминал тех слизняков, что прилипают к топлякам, навсегда упокоившимся на дне речных заводей. Но было и отличие — коричневая, матово блестящая головка, покрытая чешуйками. Довершали картину выступающие в сторону жвала. Пожалуй, слизняк все же не был слизняком, он больше напоминал личинку майского жука. Но и тут сходство было неполным. Мутации при благоприятных условиях и наличии времени способны не только изуродовать известный науке вид, но и создать нечто совершенно новое, небывалое в природе. Очевидно, в данном случае так и произошло.

— Не двигайтесь!

В предупреждении спецагента не было нужды. Девушка замерла, как библейский соляной столп. Ужас сковал ее.

Матвей достал пистолет и собрался было стволом «лилипута» сковырнуть личинку, но та вдруг зашевелила жвалами, изогнула спину стала резво перемещаться к запястью девушки, оставляя за собой мокрый след.

Запахло паленым. Спецагент взглянул на отворот пиджака, куда угодили несколько капель от выпущенной в него струйки. Материя была прожжена насквозь.

Слизняк тем временем подобрался совсем близко к незащищенной коже. Матвей изловчился и сбросил личинку на пол. Наступил на нее, и она лопнула, разбросав вокруг белые дымящиеся кляксы.

— Снимайте! Скорее!

Лисичкина вздрогнула и рванула шнур, соединяющий брюки и куртку в одно целое. Под курткой оказалась легкомысленная футболка с мультяшным мышонком.

Девушка смотрела на спутника совершенно сумасшедшими глазами. Матвей не выдержал этого взгляда и возвел очи горе — куда и требовалось:

— Вот они!

Бок одного из контейнеров был усеян слизняками. Они жались друг к другу, образуя шевелящийся ковер. Вот один из слизняков сорвался и полетел вниз. Ударившись о пол, он несколько секунд лежал неподвижно, потом зашевелился, заворочался и стал продвигаться к контейнеру. Уткнувшись в станину, приподнял коричневую головку, уцепился жвалами за незаметную человеческому глазу неровность, подтянулся и начал взбираться наверх.

— Сколько же их здесь!

Как и в случае с кошками-мутантами, ничего подобного Быстрову видеть не доводилось. Он был не просто удивлен, он был ошарашен и потрясен. Возможно, тут сказывалась неистребимая и свойственная почти всем людям брезгливость по отношению к такого рода созданиям — скользким, липким, гадким.

— В карманах что-нибудь есть? — Матвей кивнул на валяющуюся на полу куртку.

Лисичкина покачала головой.

И тогда Матвей сделал то, что противоречило здравому смыслу, что не красило его как сотрудника отдела № 7 Особого управления МВД РФ и что заставило бы нахмурить брови полковника Ухова, но что ему нестерпимо захотелось сделать. Обычно Быстров не потакал подобным действиям, законно считая их проявлением слабости. Но сейчас желание было очень сильным, и он не устоял.

Матвей нагнулся, схватил куртку, скомкал ее и швырнул в самый центр живого ковра. Последствия не заставили себя ждать. Слизняки посыпались на пол. Струйки огненной жидкости разрезали на части тела сородичей, упавших первыми. Личинки корчились, из них вытекала клейкая масса. Смрад наполнил неподвижный воздух подземелья.

Быстрова затошнило, но он смог загнать вонючий комок обратно в желудок.

Лисичкина надсаживалась в кашле.

Спецагент схватил ее за руку:

— Бежим!

Они побежали вдоль контейнеров, которые и по прошествии десятилетий после того, как их наполнили отходами, таили в себе смертельную угрозу. Причем, памятуя о коррозии металла, даже большую, чем прежде. А с учетом мутировавшей живности, расплодившейся вокруг них, много-много большую.

Ряды цистерн казались бесконечными. Матвей обшаривал взглядом стенки гигантских баков, но других колоний слизняков больше не заметил.

Они перешли на шаг. Внезапно девушка остановилась:

— Свет!

Речь шла не о тусклых лампадах на стенах, Лисичкина говорила о другом.

Метрах в двадцати от них горело окошко. По сравнению с прочими источниками света, оно пылало ярче напалма. Такое впечатление создавалось из-за того, что вставлено в раму было не обычное стекло, не автомобильный триплекс, не оргстекло или плексиглас, а пластина искусственного хрусталя, на гранях которого свет дробился и переливался всеми цветами радуги. Само окошко было врезано в стальную дверь с винтовым запором.

Быстров, первым оказавшийся у двери, за которой были свет, жизнь, люди, взялся за железное кольцо, чтобы повернуть его и отомкнуть запоры, но Лисичкина остановила его:

— А вдруг там Кальмар?

Быстров опустил руку. Девушка стала осторожно исследовать сверкающий овал. Куда, казалось, проще — заглянуть в его отполированный центр, но Марина этого не сделала. Она искала в граненой кайме окна место, через которое можно было бы заглянуть внутрь, самой оставаясь невидимой. И такое место нашлось. Лисичкина присела, чуть повернула голову, прильнула глазницей к хрусталю — и отшатнулась. Она упала бы, не поддержи ее Матвей.

В голове его вихрем пронеслась несвоевременная мысль...

За последние часы с Быстровым такое случалось неоднократно, что было нетипично и подозрительно. Но отчего-то не расстраивало. Видимо потому, что мысли эти были хотя и не ко времени, но на редкость приятными. За исключением, разумеется, дикой картины превращения цивилизованного индивида Быстрова в светящегося от радиации подземного охотника на мутакотов.

На этот раз Матвей подумал о том, сколь многого лишал себя, гордясь тем, что не обременен семьей. Потому что плакать будет некому, если что. Мама не в счет... Звучит жестоко, но мать не выбирают, она просто существует. А вот жен выбирают. С ними связывают судьбу. Их берут под крыло и одновременно им же вручают ответственность за себя. Жены тоже плачут, теряя мужей. А чтобы они не плакали, они не должны быть женами. Логично! По крайней мере, что касается специальных агентов, чья планида — ходить по лезвию бритвы, не зная порой, переживешь ты этот день или не увидеть тебе рассвета.

Так Быстров считал раньше, в этом был уверен — и вдруг усомнился. А почему, собственно, он решает за других? Может, женщина готова жить в страхе и с надеждой, что все обойдется. Потому что любит! Это во-первых. А во-вторых, он тоже человек, и на самом деле ему тоже хочется безоглядно любить и быть любимым, причем законной супругой! А там и о детишках подумать можно... На радость маме и полковнику Ухову, который, естественно, будет доволен, что его подчиненный наконец-то устроил свою личную жизнь. Интересно, что почувствует Николай Семенович, если узнает, что он не только заботливый начальник, но еще и отец для сына и дед для внука? В том, что будет мальчик, Матвей был уверен. Наследник нужен!

— Там, — только и сказала Марина Лисичкина.

Спецагент качнул головой и подумал напоследок, что именно в таких ситуациях, когда опасность сгущается настолько, что ее, кажется, можно потрогать, к человеку приходят озарения, кардинально меняющие его жизнь. Если, конечно, она не оборвется в ближайшие минуты.

— Что — «там»? — спросил он.

— Там, — повторила девушка.

Спецагент опустился на корточки и тоже чуть вывернул голову. Только так можно было что-то разглядеть сквозь крошечный пятачок, затерявшийся среди сверкающих граней.

Увиденного было достаточно, чтобы выругаться сквозь зубы.

— Что? — не расслышала Лисичкина.

— Ничего, — буркнул Матвей. — Вырвалось.

А выругаться действительно стоило. По ту сторону окна он увидел заставленные компьютерами столы, ряды файловых шкафов и изрядную толпу народа. И все бы ничего, если бы этот народ не был вооружен до зубов современным стрелковым оружием, в том числе излюбленными киллерами автоматами «Аграм». Но и это было бы ничего, если бы в самом центре толпы, в кожаном кресле с высокой спинкой не восседала Гадюка Вторая.

Скотница вещала, так же наставительно покачивая головой, как делала это, когда давала ценные указания заплечных дел мастеру с бандитской рожей. Ба, да вот и он!

В поле зрения спецагента появился Степан. Он подошел к стулу, стоявшему у одного из шкафов, и тяжело оперся о спинку. Голова Мордатого была укрыта шапкой из бинтов. Видимо, рана, нанесенная «спуманте», оказалась достаточно серьезной. Но в целом выглядел Степа неплохо. Права Лисичкина, негодяи живучи.

Гадюка распекала Мордатого, а палач только мрачно поправлял бинты. Сказать в свое оправдание ему было нечего. Конечно, никто не мог знать, что в подвал влетит бутылка «спуманте», но данное обстоятельство нисколько не умаляло его вины. Он обязан был быть готовым к любым неожиданностям, даже к таким, а вместо этого — упустил пленника.

Как же Мордатый был зол!

Да, усмехнулся про себя Матвей, не дай бог снова попасться ему в лапы. Можно не сомневаться, что желание лишить сбежавшего узника ногтей за истекший промежуток времени у Мордатого только укрепилось. Теперь он обойдется без угроз и долгих приготовлений, сразу достанет из клетчатых штанов инструмент и приступит к делу.

— Это лаборатория Кальмара, — объяснила Лисичкина. — Его сокровищница.

Матвей обернулся и деловито осведомился:

— Наркотики? Героин, «кислота», «колеса»?

— Он «дурью» не балуется. Это я так сказала, образно. А вообще это штаб. Центр управления. Архив. Узел связи. Мне Родик рассказывал.

— Родик? — поскучнел Быстров.

— Родион. Мой брат.

— A-а! Это другой разговор.

— То есть?

Матвей тут же нашелся:

— Я к тому, что в настоящий момент у нас иные заботы — как бы выбраться отсюда.

— Вот именно — как?

— Без потерь и травм. Вы говорили про освинцованный ход на поверхность. Но на пути к нему полно бандюганов с пукалками. У нас же один «лилипут» на двоих.

— Можно закидать их слизняками, — пошутила Марина, неожиданно вновь ставшая той, первой Лисичкиной, отважной и смелой девушкой, глаза которой, казалось, не ведают слез. Загадочна и непостоянна женская природа!

— И затравить мутакотами, — подхватил спецагент. — Однако и при такой поддержке нашему малому калибру и штучному боезапасу силы неравны. Посему идти на прорыв — самоубийство, и нам туда лучше не соваться. Согласны?

— Да.

— А было бы любопытно порыться в этих шкафах. Согласны?

— Да.

— И в компьютерах. Там наверняка много занятного. Согласны?

— Да.

Быстрову нравилось, что Марина с ним соглашается. Полное взаимопонимание — самая большая ценность в семейной жизни.

— Поэтому надо дождаться, когда они разойдутся, открыть дверь и пошукать там. Согласны?

— Нет.

— Нет? — опешил Матвей, отказываясь верить, что воздушный замок дал трещину и готов рухнуть.

— Незачем рисковать.

— А информация? Она дорогого стоит.

— Жизнь дороже.

Не всегда, отметил про себя Быстров. Иногда за какую-нибудь цифру, какой-нибудь фактик люди голову кладут. G другой стороны, крайне редко от цифры, даты, факта, имени зависит благополучие человечества. Ради них, ради людей, ради будущего — головы и впрямь не жалко. В остальных случаях — жалко. Что касается Ивана Петровича Сидорова, производителя «настоящих китайских» товаров, Динозавра и Кальмара в одном лице, то каким бы беспринципным и коварным он ни был, трудно поверить, что его деятельность угрожает устойчивому развитию цивилизации. Поэтому права Лисичкина, кругом права. Но ведь есть еще кураж, азарт!

— Э-э... — произнес Быстров, поскольку не мог противопоставить словам Марины какой-нибудь веский довод. Зато он мог еще раз прильнуть к «пятачку», это не возбранялось.

Увиденное его смутило.

Бандиты по одному покидали лабораторию. Вот их уже трое: Скотница, Степан и орангутанг в джинсах и рубахе с закатанными рукавами с израильским «Узи» в чехле у пояса.

Гадюка, покачивая бедрами и грудью, вышла.

Понурившись, вышел Мордатый.

Орангутанг последовал за ним.

Дверь закрылась.

Компьютеры продолжали работать. На экранах подрастали и опадали разноцветные столбики, изгибались и пульсировали синусоиды.

Шла прослушка.

Но кого прослушивали и записывали?

Быстров взялся за кольцо и повернул. Едва слышно скрипнули, выходя из пазов, стальные штыри. И только тогда Матвей проговорил:

— Они ушли. Мы должны попробовать.

Вероятно, произнес он это так, что Лисичкина поняла: решение его окончательное, хотя и подлежит обсуждению. Но обсуждать его не стала. Только время терять.

— Осторожнее, пожалуйста, — сказала она.

Спецагент надавил сильнее, кольцо повернулось еще на пол-оборота. Матвей толкнул дверь, и та подалась с ласковым чмоканьем. Вот же, сколько десятилетий миновало, как навесили, а резиновый уплотнитель не ссохся, петли не заржавели...

Хрусталь немного искажал перспективу и объем. Помещение оказалось просторнее, чем представлялось Быстрову.

Держа «лилипут» наготове, он перешагнул через порог. Марина последовала за ним.

Матвей показал глазами на дверь, за которой скрылись Гадюка со свитой. Лисичкина подошла к ней, чуть приоткрыла, обернулась и кивнула: все спокойно, можете приступать.

Файловые шкафы Быстров оставил на потом, отдав предпочтение компьютерам. Остановившись у ближайшего, он положил руку на «мышку» и «кликнул» по «иконке», чтобы вывести звук на колонки.

И услышал вздох.

Потом тихий звон.

И снова вздох.

Что-то вроде мычания.

Звон.

Выдох.

Быстров ничего не понимал, а разобраться не успел, потому что девушка отчаянно зашептала:

— Они возвращаются!

Матвей щелкнул «мышкой», убирая звук.

Лисичкина была уже в хранилище и жестикулировала, торопя спецагента.

Быстров окинул сожалеющим взглядом помещение: жаль, не успеть, а уж он бы здесь пошуровал! Не исключено, удалось бы выяснить, кто работает на Динозавра в Особом управлении. Вот бы отец порадовался! Но принять бой с более чем скромными шансами на победу — бездарно. Даже если он узнает имя «крота», оно при нем и останется. Мертвые молчат.

Матвей метнулся к входу в хранилище. Закрыл стальную дверь, повернул кольцо и припал к хрустальной линзе.

В лабораторию вошел Орангутанг; пистолет-пулемет по-прежнему оглаживал его бедро. За Орангутангом появились еще два лба, тоже вооруженные и с выраженными чертами обезьяноподобности. Явное родство с далекими предками человека было, однако, лишь внешним.

Бандиты расселись по стульям и начали производить какие-то манипуляции с компьютерами. Возможно, пришло время копировать файлы на диски или проводить диагностику.

Хотя, поправил самого себя Быстров, при нынешнем развитии электронной техники, элементарным навыкам в обращении с ней можно научить даже мартышку. Было бы у мартышки желание!

— Довольны? — тихо спросила Лисичкина.

— Расстроен, — признался Матвей. — Ничего толком не услышал. Какие-то вздохи, звон...

— Тогда будем выбираться.

— Обязательно. Знаете, Марина, я немного знаком с устройством подобных хранилищ. Здесь должна быть вентиляционная шахта.

Поиски шахты заняли почти час. Два раза они слышали злобный мяв мутакота, но сама кошка так и не появилась — видимо, притаилась под станинами баков. Три раза видели колонии личинок на боках контейнеров.

Возможно, проведи они в отходном месте больше времени, лысые кошки явили бы себя взорам, а сообществ слизняков обнаружилось бы еще больше. Возможно. Но в дальнем углу хранилища, где не было лампад на стенах и остро пахло кошачьим дерьмом, они увидели вмурованные в бетон массивные скобы.

Лестница вела в темноту, недоступную слабеющему лучу фонарика, но по сути — в небо.

— Сначала я, вы за мной, — распорядился Быстров.

— Вы уверены, что это шахта?

— Абсолютно. А ведет она, Марина, к свободе и безопасности!

Спецагент не обманывал спутницу. Он верил, что так и будет, хотя понятия не имел, какие еще баррикады встретятся им. Однако судьбе, по-видимому, наскучило испытывать беглецов на прочность. Через четверть часа, сломав по дороге две решетки и потеряв фонарь, они выбрались на поверхность.

Сладок воздух свободы!

Марина дышала глубоко, с наслаждением. Тем же занимался Быстров. Чувствуя, как упоительной свежести воздух омывает легкие, он не думал о Динозавре, «кроте», полковнике Ухове, китайцах и долге перед Родиной. Нет!

Матвей предавался размышлениям о своем положении...

Матвей предавался размышлениям о своем положении холостяка.

Когда он откинул крышку, круглую и чугунную, якобы прикрывающую хозяйство Мосводоканала, и когда помог выбраться из колодца Марине и взглянул на нее при свете дня, Матвей понял окончательно и бесповоротно: это она!

Девушка лежала, раскинув руки, и никак не могла отдышаться после тяжелого подъема. Такие приключения, что выпали на их долю, никого не красят, и все же она была чудо как хороша. И еще момент: сейчас, при свете дня, Быстров убедился, что золотистый оттенок локонов девушки имеет, безусловно, естественное происхождение, ибо ни одна косметическая фирма не может соперничать с солнцем, запутавшимся в волосах. Что до фигуры...

Быстров поспешил отвести глаза и приказал себе не грезить о лимузинах в полквартала, белом платье невесты, темном костюме жениха и криках «Горько!». После этого он вновь обрел способность думать и действовать как специальный агент, наделенный почти неограниченными полномочиями. И находящийся на задании, между прочим.

Итак, подводя промежуточные итоги, следует признать, что первый тайм остался за Динозавром. Гражданину Сидорову не хватило чуть-чуть, чтобы его победа была полной и окончательной. Пленнику удалось ускользнуть.

Теперь его, Быстрова, очередь сделать ход. Жаль, в Управление путь заказан. Хорошо бы обсудить с Уховым ситуацию, но — нельзя. Все, что говорится в специальном отделе № 7, в том числе в кабинете его руководителя, становится известно Динозавру. Поэтому появляться в Управлении не стоит. Звонить Николаю Семеновичу тоже — ни по мобильному телефону, ни по обычному, ни даже по «вертушке». Сомнительно, что Динозавр держит на прослушке все линии, особенно спецсвязь, но лучше подуть на воду. По тем же причинам опасно соваться на конспиративные квартиры. Не исключено, что и они у Динозавра «на карандаше». Домой? Этот адрес Сидорову тем более известен. Киллеры и мудрить не станут, обоснуются прямо в квартире, благо мама на даче.

На основании перечисленного можно сделать вывод: спец-агенту Быстрову прямой смысл оставаться в тени. Ведь пока для Сидорова он хоть и беглец, но скорее покойник, обглоданный кошками-мутантами. Такое положение дает определенные преимущества, поскольку обеспечивает элемент внезапности: лучший удар — это удар из-за угла.

Но куда податься бедному агенту?

— Что? — спросила Лисичкина, приподнимаясь.

Матвей не заметил, что перестал рассуждать про себя, а заговорил вслух.

— Думаю, — сказал он, надеясь, что бормотать начал не с самого начала, по крайней мере не с белокурых волос, расцвеченных солнцем, и не с лимузинов с пупсами. — Как вы себя чувствуете?

— Средне. — Лисичкина осторожно коснулась красного овала на руке.

Быстров придвинулся к девушке:

— Дайте-ка я посмотрю.

Ожог действительно был приличный. Но могло быть хуже. Промедли Марина, не скинь куртку, и слизняк наделал бы своими кислотными выделениями куда больше бед.

Матвей достал из кармана облатку от антидота. Когда они с Лисичкиной приняли снадобье, он машинально сунул бумажку в карман, и теперь она оказалась кстати. На вощеном листке оставалась коричневая пыль.

— Отвернитесь.

— И не подумаю!

— Как хотите. — Спецагент пожал плечами и плюнул. Смешав остатки порошка со слюной, он аккуратно приложил облатку к ожогу. Разгладил легкими движениями пальцев и сказал:

— Заживет.

— Как на собаке?

— До свадьбы, — такое продолжение Быстрову нравилось больше.

Неведомо откуда в руках девушки появилось зеркальце. Лисичкина взглянула на себя:

— Уродина какая!

— Ну, это вы зря, — запротестовал Быстров.

— Мне виднее, — отрезала Марина, разглядывая свое отражение.

Достав носовой платок, она избавилась от разводов грязи и рыжих крапинок на щеках — чешуек ржавчины, отслоившихся от скоб, по которым они карабкались последние пятнадцать минут. По счастью, веснушки при этом остались на месте. Они очень красили девушку.

Потом Лисичкина занялась одеждой. Но здесь что-либо сделать было решительно невозможно.

— Ужас, — вынесла вердикт девушка. — Бомжиха бездомная.

С этим Матвей вынужден был согласиться. Не с «бомжихой», а с тем, что — ужас. Он и сам был грязным, неприбранным и даже припомнить не мог, когда последний раз выглядел таким свинтусом, кажется, на тренировке месяц назад, после полосы препятствий.

Быстров встряхнулся:

— Схожу-ка на разведку.

Для начала он огляделся. То ли сквер, то ли парк. Пожухлая трава, поросшие чертополохом островки строительного мусора. За кустами железная ограда. Шумят машины, свистят покрышками на повороте.

Матвей хотел встать, но тут в зеве колодца появилась морда мутакота. Глаза кошки были затянуты пленками век, а розовая пуговица носа подергивалась — тварь принюхивалась, обнажив клыки. Агент не стал мешкать и врезал ногой. Не слишком ловко, потому что кошка-мутант увернулась и вцепилась в ботинок. В этот момент на лысый череп кошки опустился кирпич. Отчаянно завизжав, мутакот полетел вниз.

— Туда тебе и дорога!

Быстров плюнул в колодец, наперед зная, что ему не придется из него пить. Он ухватился за крышку люка и надвинул ее на отверстие.

— Спасибо, выручили.

Лисичкина приподняла уголок четко очерченного рта — и все.

— Я быстро, — сказал Матвей, одернул порванный мутакотом пиджак и стал продираться сквозь кусты. Вот как бывает: это он должен защищать девушку, а вышло наоборот. Конечно, можно наплевать на условности... Хотя, чего это он расплевался? То в колодец, то в пасть мутакоту, то под ноги, то иносказательно. Узнай об этом мама, наверняка прочитала бы нотацию. Да и полковник Ухов к таким вольностям относится неодобрительно.

Вернулся Быстров минут через десять.

— Так и есть, улица Гамалеи. Места знакомые. Я тут зубы дергаю.

— Сочувствую.

— Да уж, больная тема.

— И куда мы теперь?

— Это проблема. Динозавр — Кальмар, по-вашему, — от нас не отстанет.

— Мы для него — мертвецы.

— Пока наши трупы не увидит, он страховаться будет. Он умный, вы сами говорили. Сейчас бы затаиться, осмотреться, а достойного убежища у меня нет. Дело в том... — Матвей запнулся, но потом решил говорить без утайки: — Завелся у нас...

— Где?

— Там, где я работаю, — аккуратно выкрутился Матвей. — Так вот, завелся у нас жук-короед.

— Кто?

— Предатель. На Динозавра работает. Потому они меня так легко и взяли. Знали, куда отправляюсь и зачем. Ждали.

— И что вы с ним сделаете, с предателем?

— Выполю, как сорняк в огороде. Наши ряды должны быть чисты.

— Гряды?

— Ряды, — повторил спецагент, акцентируя согласные.

— И много среди вас таких?

— Каких?

— Как вы. Принципиальных.

— Большинство! Не за страх трудимся.

— А она — за деньги. — Видя недоумение агента, Марина пояснила: — Женщина это. В вашем ведомстве работает. Мне Родик говорил.

— Та-а-ак...

Лисичкина тронула его за плечо:

— Надо идти.

— Дайте сообразить — куда.

— Не утруждайтесь. Поедем ко мне. Ваши адреса наверняка «под колпаком», а меня никто не видел, никто не знает, кто я, что я, так что квартира стопроцентно «чистая».

Быстров задумался. Такой вариант он не рассматривал. Расспросить о брате Родионе, выяснить, что побудило Марину броситься на помощь пленнику Динозавра, — лишь это входило в его планы. Потом они должны расстаться... Грустно, но правильно.

Он качнул головой и сказал:

— Не годится. Оставаясь со мной, вы подвергаете себя опасности. Я не имею права...

— Своей жизнью я распоряжусь сама! — отрезала девушка. — К тому же я успела увязнуть так, что глубже некуда. Все, хватит рассусоливать, двинулись!

Лисичкина одернула маечку с Микки Маусом и увлекла спец-агента в кусты. К стыду своему, он не очень сопротивлялся.

За кустами был забор из остроконечных железных пик, чье предназначение — протыкать животы иноземным шпионам — осталось в далеком прошлом. Ныне ограда выполняла лишь декоративные функции. Прятавшийся за ней институт, не имевший даже косвенного отношения к атомной энергетике, никому и задарма был не нужен. В пользу такого умозаключения говорило хотя бы то, что метров через пятьдесят Матвей и Марина натолкнулись на распахнутые настежь ворота, прутья которых оплел колючими ветками боярышник. Пятнадцать лет они стояли так, приглашая заходить каждого, будь то спонсор, интересующийся немногими оставшимися в институте светлыми головами, или пьяница, мучимый жаждой раздавить пол-литра в интеллигентных условиях институтского сквера. Кого ученые не ожидали увидеть в воротах, так это гонца с известием об увеличении бюджетных ассигнований.

Матвей выглянул. Оживленной улицу Гамалеи, поименованную в честь академика, врача и биохимика, назвать было нельзя. Машины шли не слишком часто, прохожих не видно. И это хорошо. Стороннее внимание им ни к чему, а с таким убогим внешним видом они так и бросаются в глаза, чтобы надолго остаться в памяти.

На тротуаре они повернули направо и минуту спустя, у поворота, увидели слева грузное здание больницы, прямо — пятиэтажную школу, а между ними торец стоматологической поликлиники.

— А вон моя «ласточка».

У поликлиники в окружении куда более импозантных машин стоял его «жигуленок». Признаться, Матвей не ожидал увидеть «ласточку» там, где он ее оставил. С другой стороны, кто позарится на этакую древность? Ну не Динозавр же, магнат и негодяй! Вот если бы Сидоров знал, что скрывается под капотом... Но и тогда вряд ли. Он что, «фордовских» движков не видел, что ли?

— Какая из? — спросила Лисичкина, верно сообразившая, что речь идет об автомобиле. Видимо, особенности мужской психологии были ей знакомы.

Ответа она не получила.

Спецагент, ступивший на проезжую часть, неожиданно повернулся, обнял ее и припал губами к ее губам. Марина забилась, но вырваться смогла лишь после того, как Быстров ослабил объятия.

— Вы с ума сошли?

— Извините. Так было надо.

— Вам?

— И вам тоже.

— Мне? С чего вы взяли?

Она осеклась, потому что увидела, как надраенный до блеска джип «Чероки», только что промчавшийся в метре от них, сворачивает к автомобильной стоянке у поликлиники. У заднего стекла джипа болтался игрушечный осьминог.

Из автомобиля вывалились четыре зловещего вида амбала. Не глядя по сторонам, они направились к «жигуленку» спец-агента.

«Спохватился Динозавр, — констатировал Матвей. — Засаду решил устроить. Обставляет флажками, как загонщик волка. Значит, не верит в нашу безвременную кончину и допускает, что мы выберемся из подземелья».

— Марина, я был вынужден... — стал оправдываться он.

— Прощаю, — сказала Лисичкина отчего-то с ноткой неудовольствия.

Амбалы тем временем окружили машину. В руке одного из них блеснула стальная полоска. Она скользнула в щель воздухозаборника, и капот поднялся. В руке другого амбала появилась монтировка, с нею он и полез под капот.

Быстров понял, что его грубо лишают средства передвижения. Сейчас раскурочат мотор и встанут где-нибудь неподалеку беглецов дожидаться. Но каков Динозавр! Такую малость, что оплошают его бандюганы, не сумеют остановить агента на пути к «жигуленку», лови его потом по всем дорогам, — и ту учел!

— Подождите здесь.

Быстров подтолкнул спутницу к автобусной остановке, где Марина могла укрыться за металлическими стенками павильона. Ему же прятаться надоело. Да, конечно, удар исподтишка самый болезненный. Да, разумеется, есть логика в том, чтобы Динозавр считал его покойником. Все верно, но всему же есть предел! Зачем «ласточку» уродовать?

К тому же разворошить осиное гнездо, явить себя живым и заставить противника предпринимать поспешные действия, а значит, ошибаться — это тоже испытанный способ. И кто сказал, что он хуже удара бейсбольной битой по спине?

Оправдывая себя этим соображением, Матвей метнулся через дорогу, прокрался вдоль бетонного забора, соединяющего проходную больницы и поликлинику, после чего с независимым видом вышел из-за угла.

На него не обратили внимания — так, шляется какая-то пьянь грязная, а когда обратили, было поздно. Обойдясь без вопросов и предупреждений, Быстров подпрыгнул и дотянулся ногой до лба ближайшего амбала. Тот только и успел промычать «ы-э-ы!» — и распластался на мостовой.

— И-е-й-ё! — выдохнул сквозь зубы Матвей, использовав немалый запас ударных гласных, крутанулся и заехал ногой в пах следующему противнику.

— О-о! — согнулся тот, выронил монтировку и прикрыл ладонями свое изуродованное мужское достоинство. Заверещал: — Ю-ю-ю... — Потом загудел, опускаясь на колени: — У-у-у...

А Матвей уже переключил внимание на третьего. Тут оказалось достаточно сурового взгляда и демонстрации стального лезвия, выползшего из подошвы изжеванного мутакотом ботинка. Хлипковат оказался качок-казачок: дернулся, оступился, упал, залопотал что-то невразумительное.

Теперь четвертый. Это был сильный, опытный боец, с набитыми на костяшках пальцев мозолями, наверняка с каким-нибудь поясом по какому-нибудь виду восточных единоборств. Амбал-единоборец пригнулся, сделал обманное движение и тут же провел атаку с громким криком «я-а-я-я!».

Быстров не одобрял нарциссизма. Самолюбование ведет к омертвению души, к возвеличиванию собственного «я» в ущерб дружескому «мы», в конечном итоге — к погибели. Ибо человек — существо общественное, о чем и толковали мифы. Как ты к обществу, так и оно к тебе. В случае чего раздавить может! И несчастный позавидует участи Нарцисса, который, засмотревшись на свое отражение в воде, всего-навсего умер от голода.

Эти мысли вихрем пронеслись в голове спецагента, оставив после себя твердую решимость наказать братка, летящего на него со свирепым воинственным кличем. Будучи порядочным человеком, Быстров всегда давал сдачи. Будучи принципиальным, сдачу тоже давал. Иногда крупными купюрами.

Матвей поставил блок, отводя удар. Рифленая подошва просвистела мимо лица. За ней — штанина, за ней — пола куртки. А вот и физиономия, на которой выражение агрессии уступало место растерянности.

«Рожденный ползать летать не может», — вспомнил Быстров. Исходя из этого утверждения, он и выбрал удар. Шея у братка была короткая, но Матвей исхитрился полоснуть кончиками пальцев по адамову яблоку. Поклонник Шаолиня и прочей восточной муры, которая в подметки не годится нашему доморощенному руссбою, пролетел еще метр, после чего с шумом приземлился на спину и схватился за горло. Он пытался ползти, но лишь тыкался в амбала-неврастеника, сидящего на асфальте и поводящего опустошенными страхом глазами.

Быстров оглядел поле битвы. Получивший пяткой в лоб лежал без движений, однако грудь его мерно вздымалась, что обещало не очень долгое пребывание на больничной койке. Амбал с помятыми чреслами скулил и мелкими шажками семенил прочь. Неврастеник и каратист тоже не представляли опасности.

— Лихо вы с ними.

В голосе Лисичкиной не было и намека на сострадание. Как и в случае с мордатым Степаном, она не собиралась призывать милость к падшим. Быстров не осуждал ее за это.

— Силы много, а умом и умением не богаты. Однако пора и честь знать.

Девушка ответила вопросительным взглядом.

— Пустой интерес нам ни к чему, — пояснил Матвей и кивнул в сторону автобусной остановки, где успело собраться с пяток невольных свидетелей дела его рук и ног.

Марина первой заглянула под капот «жигуленка». Присвистнула. Быстров тоже заглянул и не присвистнул — охнул. Было от чего: вместо мотора — месиво. Вандалы! Никакого уважения к технике.

Матвей подавил желание пнуть кого-нибудь из валяющихся у его ног подонков. Очень хотелось, но бить лежачих — это, извините, моветон, не его стиль. А догонять лишенного мужской гордости... Это и вовсе чересчур.

— Придется воспользоваться их таратайкой, — огорченно проговорил он. Но прежде чем подступиться к «Чероки», Быстров наклонился и ухватил за воротник единоборца, только-только справившегося с удушьем. Наметанным глазом он сразу определил его как главного в криминальном квартете.

— Говорить можешь?

Амбал просипел что-то невнятное.

— Кто вас послал?

Для придания вопросам должного веса Матвей чуть повернул руку, натягивая ткань. В страхе, что скудный приток воздуха может прекратиться, придушенный засучил ногами, поднял руку и зашевелил пальцами. Богатое воображение подсказало Быстрову, что амбал пытается изобразить щупальца.

— Кальмар? — все же уточнил спецагент.

Бандит заискивающе оскалился, показывая золотые зубы. С каким бы удовольствием Матвей вогнал эти протезы в глотку их хозяина! Но на память пришли железные правила, которые вбивал в головы подчиненных полковник Ухов: «Вседозволенность ведет к произволу. Право творить правосудие подразумевает ответственность в принятии решений. Вера в собственную непогрешимость чревата нравственной деградацией». Поэтому Быстров не сделал того, к чему побуждали чувства. Он даже ослабил захват. Амбал тут же принялся хватать ртом воздух, обдавая агента смрадным дыханием.

— Где Кальмар? — спросил Быстров.

— Не знаю. Он позвонил. Приказал изувечить машину.

— А ее владельца?

Каратист преданно таращил глаза. Матвею пришлось встряхнуть его, лишь тогда бандит заговорил снова:

— Если кто появится, скрутить, уложить в «тачку»...

— И куда доставить?

— Позвонить ему — он скажет.

— Номер телефона Кальмара!

— В мобильнике.

Быстров вытащил из кармана бандита мобильный телефон. Пощелкал кнопками, активизируя «меню».

— Сидоров, — подсказал амбал. — Иван Петрович.

Матвей удивился. Динозавр не скрывал от мелкой шушеры своего ФИО. Какая самоуверенность! Мог спрятаться за «погонялом», да не счел нужным.

— Живи, — разрешил Быстров. — И не балуй больше.

Он обыскал каратиста, затем проделал то же самое с неврастеником и кандидатом в инвалиды. Три портмоне обрадовали его куда меньше, чем оружие. В результате обыска к его «лилипуту» добавились стилет с наборной ручкой, «Беретта» 32-го калибра и полицейский «Кольт». С таким арсеналом Быстров готов был к встрече не только с Динозавром, но и с самим Люцифером!

— Можно ехать, — широко улыбнулся он Лисичкиной. — Прошу.

Матвей придержал дверь джипа. Девушка забралась на переднее сиденье. Быстров обошел «Чероки», сгрузил оружие на заднее сиденье и успокоительно помахал рукой людям на остановке, число которых успело подрасти до десяти.

— Вызовите «скорую»! — крикнул он.

Выполнив таким образом долг гуманиста и либерала, Матвей сел за руль и сунул в замок зажигания ключ, отобранный у братка-единоборца. Джип покорно взревел мотором. Быстров мягко тронул машину с места, и тут лобовое стекло украсилось трещинами, которые сходились к маленькой дырочке. Спецагент ударил по тормозам, распахнул дверь и, сгруппировавшись, выкатился на асфальт.

Травма в паху не мешала амбалу, которого Матвей, можно сказать, пощадил, сноровисто управляться со стареньким пистолетом «Макарова». Следующая пуля вжикнула у самой макушки. Третья впилась в бок «Чероки».

Матвей не стал открывать ответный огонь — без надобности. Вместо этого он вскочил и стал «качать маятник», сбивая бандиту прицел. Очередная пуля ушла в «молоко». Люди на автобусной остановке бросились врассыпную.

«Маятником» агент владел в совершенстве, имея «отлично» по дисциплине «уклонение от нападения». Однако долго играть в «кошки-мышки» у него не было желания: пожалел убогого, а тот отблагодарил — свинцом.

Быстров дернулся вправо, затем влево, провоцируя новые выстрелы. Они не заставили себя ждать. После этого Матвей направился к амбалу, лихорадочно пытавшемуся заменить обойму. Бандит выронил оружие и повалился на колени. Он просил о милости к падшим, и Матвей не стал усердствовать. Опустил руку на повинную голову и нажал на две точки там, где могучая шея переходила в не менее могучий загривок. Амбал всхлипнул, крякнул и растянулся на земле. Лежать без чувств ему предстояло минимум два часа.

Быстров подобрал «ПМ» и вернулся к джипу. Пистолет он бросил на заднее сиденье к прочему арсеналу, а сам вновь занял место за рулем. Лисичкина, так и не покинувшая машину, явно находилась под впечатлением от увиденного, но от комментариев воздержалась. Матвей завел мотор и погнал тяжелую, но послушную машину в сторону «Щукинской». На улице маршала Василевского он, опомнившись, спросил:

— А куда ехать?

— Ко мне. В Зеленоград.

— Но работаете вы в Москве, так?

— Да.

— Далековато добираться.

— И трудно. Пробки. Особенно зимой. Зато у нас воздух чистый.

— Веский довод, — согласился спецагент.

Покрутившись по улицам, джип выскочил на Волоколамское шоссе и пополз в пробке к «пеналу» Гидропроекта, опоясанному понизу яркими щитами рекламы. Пробившись к повороту, они свернули на Ленинградское шоссе, но у метро «Войковская» вновь угодили в затор. Все это время Быстров и Лисичкина безмолвствовали. Каждый думал о своем, а может, друг о друге.

— Марина, — нарушил молчание Матвей, — вам не кажется, что пора прояснить наши отношения?

— Что вы имеете в виду?

— Так сложилось, что мы теперь партнеры. Поэтому мне не мешало бы знать, чем не угодил вам господин Сидоров, он же Динозавр и Кальмар. Какую роль в этой истории играет ваш брат? Как вы узнали, что я нахожусь в пыточной камере? Почему решили помочь в побеге? И это лишь толика вопросов, которые меня интересуют. Полагаю, я имею право на правду.

Лисичкина внимательно посмотрела на него:

— Вы правы. И право имеете. Только начать придется издалека. Потерпите?

— Не привыкать, — отозвался агент, подумав о том, сколько многочасовых исповедей довелось ему выслушать на своем веку. В комнатах для допросов.

— Родителям моим, — начала Марина, — хотелось мальчика, сына. А появилась я. Роды были тяжелыми, с осложнениями, так что еще на одного ребенка нечего было и рассчитывать.

— Но...

— Родион — мой двоюродный брат, сын сестры отца. Отец его умер, когда Родик еще несмышленышем был, а отчим (тетя через пару лет снова замуж вышла) пасынка сразу невзлюбил. Вот Родик с мальчишества у нас и пропадал.

— Бывает, — сказал Матвей, по себе знавший, что такое безотцовщина. Только его отец жив. Но не знает полковник милиции Ухов, что в подчинении у него — сын...

— Родик учился неплохо, хотя всегда был шалопаем. Своевольничал! Когда паспорт получал, фамилию отчима не взял, предпочел нашу — Лисичкин. Отчим на него за это сильно разозлился, хотел даже из дома выгнать. В институт Родик с ходу поступил, в наш, зеленоградский, в МИЭТ, электронной техники. А потом все пошло через пень колоду. Избаловали мы его любовью. Это ведь задним умом понимаешь, что пылинки сдувать — не дело и что жалость зачастую во вред.

— Об этом Горький говорил, — заметил Быстров. — Не оскорбляйте человека жалостью.

— Пока в собственное темечко жареный петух не клюнет, разве мы кого слушаем? До четвертого курса доучился, самая малость оставалась, и тут Родик институт бросил, вернее, в академический отпуск ушел. Якобы по болезни, раздобыл нужную справку, но нам правду сказал: надоело на гроши перебиваться, пойдет поработает, бизнесом займется. Руки у него золотые, голова светлая, стал он какие-то компьютерные программы писать, что-то задешево покупать на «Горбушке» и Митинском радиорынке, потом продавать с небольшой для себя выгодой. Больших денег ему это не приносило, без конца у меня одалживался. И вдруг — разбогател Родик! Купил машину, квартиру, чтобы с отчимом под одной крышей не жить. Шальные деньги вообще пальцы жгут, а Родион парень щедрый, добрый, всем рад, всех угощает. И все это с каким-то отчаянием, надрывом. Личности вокруг него всякие подозрительные закружились, нахлебники. Девки штукатуренные стали липнуть.

— Со стройки, что ли? — не сразу врубился Быстров.

— Я о тех, что косметикой пользоваться не умеют! Вы слушать будете или перебивать?

— Больше не повторится, — повинился спецагент и даже голову наклонил покаянно. Глаз от запруженной машинами дороги, однако, не оторвал.

— Ладно, — смилостивилась Лисичкина. — Поехали дальше.

— Так едем же!

— Послушайте, — возмутилась девушка. — Хватит дурочку валять!.

— Я никого не валял.

— Достаточно, я сказала. Если вы таким образом пытаетесь поднять мне настроение, считайте, вам это не удалось.

Автомобильное стадо, урча и подвывая, застыло у светофора, и Матвей воспользовался этим, чтобы оторвать руки от «баранки» и прижать их к груди:

— Марина, я и не думаю скоморошничать. Мне интересно все, что вы рассказываете о своем...

— Марина, мне интересно все, что вы рассказываете о своем кузене.

— Опять? Почему не сказать просто — двоюродный брат?

— Хорошо, я буду называть вашего кузена двоюродным братом.

Лисичкина подозрительно взглянула на Быстрова: не издевается ли над ней? Однако лицо агента было преисполнено прямо-таки ангельским смирением. Успокоившись, она устроилась поудобнее на широком сиденье «Чероки» и продолжила рассказ:

— На мелкой спекуляции и не самом умелом создании компьютерных программ не получишь столько, чтобы хватило на машину, квартиру и прокорм прихлебателей. Родион другую работу подыскал, не пыльную и денежную. Отчим его от зависти пыхтел, но молчал. На вопросы матери и моих родителей Родик отшучивался, а меня одергивал: не женского ума это дело! Я тебе долги отдал? Отдал. И не волнуйся, у меня все в ажуре, все просто превосходно! Тут-то его и огрело, точно обухом по голове.

— Сильно?

— Досталось. Иначе не прибежал бы ко мне в соплях. Выплакаться надо было. Ведь он только с виду сильный да смелый, а на самом деле мягкий, словно воск, что хочешь, то и лепи. Заговорил — не остановить. Все выложил. И как в контору эту проклятую попал, и что потом случилось. Оказался он там волею случая. Приятель присоветовал: мол, нужен экспедитор, платят хорошо, он бы и сам пошел, да с насиженного места срываться не хочется. А Родик рванул. И пришалел от увиденного. Фирма крутая, денег — вагон и маленькая тележка, офис в пределах Садового в особняке XIX века, директор на «Бентли» и по дальнему зарубежью разъезжает. Подчиненных, однако, тоже не забывает. Оклад Родиону положили более чем приличный. Ему бы насторожиться от такой щедрости, а он все на судьбу свалил, которая хоть раз в жизни, а каждому улыбается.

— Что он должен был делать?

— А вы ему поможете?

«Вот, значит, чему я обязан своим спасением, — подумал Матвей. — Боится за брата».

— По мере сил, — осторожно пообещал он, искренне надеясь, что брат девушки не совершил чего-нибудь эдакого, когда даже явка с повинной, добровольное признание и сотрудничество с органами правопорядка не смогут облегчить его участь.

— Помимо обычных разъездов: встреть груз, отправь товар, ящики пересчитай, и чтобы накладные были штучка к штучке, — есть у Родиона еще одна обязанность. Раз в неделю, по пятницам, он забирает в условленных местах небольшие стальные контейнеры и привозит их в институт микробиологии, где и передает с рук на руки.

— Что за условленные места?

— Стоматологические поликлиники.

— Что? — Об этом в марксистско-ленинском досье полковника Ухова не было ни слова.

— Стоматологические поликлиники, — повторила девушка. — Но об этом потом. Как-то Родик перебрал с другими экспедиторами (чей-то день рождения отмечали) и прикорнул на старых стульях в чуланчике под парадной лестницей. Проснулся от чьих-то голосов. Покрутил головой, глядь, а из стены кусок штукатурки вывалился. Родик подошел, прислушался и узнал голоса. Директор фирмы, обычно надменный, чванливый, лебезил перед инженеришкой, который, как знал Родик, вроде бы должен был заняться ремонтом особняка. Да все что-то не приступал, хотя появлялся на фирме часто... Сидоров была его фамилия, строителя этого. Только директор его не только Сидоровым называл, Иваном Петровичем, но и Кальмаром. И по всему выходило, что в их конторе не директор, а этот Кальмар за главного. Ну а дальше такое началось, что у братца моего совсем в глазах помутилось.

— Испугался? — Быстров воспользовался очередным светофором и повернул к девушке сосредоточенное лицо.

— Не сразу. Оказалось, товар, который он принимал-передавал, весь «левый», якобы китайский, а сработанный у нас, в Подмосковье. Деньги на нем делались огромные. Все шло хоть и не без сложностей, но достаточно гладко. Милиция иногда наезжала, рубила щупальца, но у Кальмара их много! А вместо потерянных новые отрастали. До недавних пор беспокоиться за будущее бизнеса вообще не стоило, однако неожиданно все изменилось. Бросили против них какого-то шибко крутого полковника, а тот такой человек, что никогда не отступает. Паузу взять может, а потом опять мертвой хваткой. И сотрудники у него начальнику под стать.

«Это об Ухове, — подумал спецагент. — Ну точно, Николай Семенович. И мы при нем».

— Директор с Сидоровым гадали, что им теперь делать. И решили: если припрет, они сдадут полковнику с десяток человек. Кого? Мелких сошек, от которых ничего не зависит и которые ничего толком не знают. Кого конкретно? Прежде всего экспедиторов. Очень они удобные для этого люди. Наклад-ные-то с их подписями. А руководство всегда откреститься может: ведать ничего не ведаем — и вся недолга. Прозвучали несколько фамилий, и второй по списку Родик услышал: «Лисичкин». Вот тут он струхнул по-настоящему.

— И совершил большую глупость, — сказал Матвей. — Так?

— Да. Ему бы заявление написать «по собственному желанию» и убраться из этой конторы подобру-поздорову. А его жадность обуяла. Гремучая смесь — страх и жадность. Он так рассудил, что в стороне ему остаться все равно не позволят. От таких денег, что он там получал, просто так не отворачиваются. Значит, что-то знает, коли лыжи навострил. А кто много знает, тот мало спит. Или наоборот, долго, вечным сном. А раз так, если все равно сдадут и все равно сидеть ему в комнате с окном в клеточку, то напоследок надо гульнуть как следует. И начал Родик химичить с товаром и накладными. И чем дальше, тем смелее. Вот откуда у него деньги бешеные появились — и на квартиру хватило, и на машину, и на друзей-подружек. Но понимал братец, что долго такая лафа продолжаться не может — или Сидоров с директором его раскусят, или милиция остановит. Полная безысходность. Оттого Родя истерил, пил без меры, матери грубил, мне хамил...

— Влип парень, — резюмировал Быстров, а про себя добавил: «Сам виноват».

— Сам виноват, — сказала Лисичкина. — А все равно жалко. Но и это не все, это, можно сказать, начало. В чуланчик тот Родик теперь часто наведывался, да только услышать что-то дельное ему больше не удавалось. До тех пор, пока наверху, в директорском кабинете, вновь не появился гражданин Сидоров. Начался долгий разговор, из которого Родион понял, что фокусы с «китайским» товаром — детский лепет по сравнению с контрабандой.

— С контрабандой чего? — встрепенулся спецагент.

— Содержимого контейнеров, которые брат по-прежнему забирал по пятницам в стоматологических поликлиниках.

Сзади засигналили. Не столько заговорившись, сколько заслушавшись, Матвей замешкался, и джип держал весь ряд. Спецагент нажал на педаль газа.

На следующем перекрестке светофор опять остановил их. Из окна затормозившей сбоку «Ауди» высунулась рука, готовая интернациональным жестом — оттопыренным средним пальцем — выразить отношение к лоху в «Чероки». Лицо водителя перекашивало, губы шевелились. Видимо, одного жеста ему было мало, и он поливал Быстрова бранью. Но вдруг замолчал, вытаращил глаза, а рука убралась в салон.

Матвей, наблюдавшей за этими метаморфозами, не сразу понял их причину. Потом сообразил: пулевые отверстия в дверце и лобовом стекле «Чероки» подействовали на владельца «Ауди», как ушат холодной воды.

Красный свет сменился на зеленый, и «Ауди» первой миновала перекресток, оставив далеко позади другие машины.

Марина тем временем ждала новых вопросов, и спецагент спросил — не столько ее, сколько себя:

— Что можно раздобыть в стоматологических поликлиниках? Разве что зубы.

Девушка невесело усмехнулась:

— Скажете тоже! Кому они нужны?

— Тогда что?

— Не знаю. И Родик не знает. Контейнеры на замке, замок с шифром. Но то, что в контейнерах находится, продается задорого. Потому что товар... как бы это поточнее?., опасный, «нечистый». Потому и прибыль исчисляется сотнями тысяч, даже миллионами!

— Долларов?

— Не юаней же.

— О чем еще шел разговор?

— Мой и Родиона?

— Нет, директора фирмы и Кальмара.

— Они обсуждали, сколько контейнеров приготовлено и как будет организована их переброска на Запад. Перемолвились, что на Сидорова в МВД досье заведено, но дело зависло. И все же надо быть настороже. Потом разошлись. Точнее, Сидоров ушел, а директор остался.

— А что ваш брат?

— Вернул кусок штукатурки на место, завесил трещину плакатом с Пугачевой и побежал к своему непосредственному начальству. Сказал, что плохо себя чувствует, отравился чебуреками, и отпросился до конца дня. До вечера дома промаялся, потом окончательно запаниковал: это же не подделки «под Китай», это другая статья, может быть, и расстрельная, в связи с особой тяжестью содеянного. В России нынче, правда, «вышки» нет, но куковать на острове Огненном до конца своих дней тоже не самое большое удовольствие. Как стемнело, Родик примчался ко мне. Вы бы его видели! Белый весь, руки трясутся...

Быстров машинально управлял «Чероки» и фильтровал рассказ Лисичкиной, оставляя самое важное.

Родион ничего не скрыл от сестры. А под конец озадачил вопросом: что ему делать? Они долго судили-рядили, сразу отвергнув вариант с приходом в милицию и покаянием. В неведение экспедитора вряд ли поверят. Можно притащить в милицию контейнер как доказательство своей доброй воли. Там его вскроют... И что? Директор фирмы отопрется, дескать, я и не подозревал, чем экспедитор Лисичкин промышляет, мы его за порядочного человека держали, а он — подлец и махинатор. А Сидорова не ущучить, в стороне Сидоров, с ним даже знаменитый Крутой полковник из МВД и тот не совладал.

«Это мы еще поглядим», — подумал Быстров.

Как поступить? Растерянность сестры усугублялась отчаянием брата. И тут, у грани, за которой побег, укрывательство и нелегальное положение, возникло решение вопроса, неожиданно простое и совершенно безумное: надо рискнуть и доподлинно выяснить, чем же на самом деле промышляют Кальмар «со товарищи», после чего представить органам правопорядка неопровержимые доказательства их преступной контрабандной деятельности.

С того дня Родион стал приглядываться к людям, которые передавали ему контейнеры в поликлиниках, и к тем фигурантам, которым он затем эти контейнеры вручал. Образно говоря, он собирал картотеку подозреваемых, хотя ровным счетом ничего подозрительного в этих персонажах не было. С одной стороны — врачи в светло-зеленой униформе и шапочках, с другой — лаборанты в белых халатах. Люди и люди, самые обычные, наши, российские.

Находясь в офисе, Родик каждую свободную минуту проводил в чуланчике у «подслушивающего устройства». Мало-помалу информация набиралась. Узнал, например, Родион, что «фирменный» особняк в пределах Садового — всего лишь вывеска, легальный юридический адрес. Настоящий центр управления грязными делами фирмы находится под землей, в лабиринтах под институтом имени Курчатова. Стало ему известно, и как в этот центр попасть — где основной ход, где запасной. И про мутакотов Родик услышал.

Постепенно прояснилась структура криминальной организации, возглавляемой Кальмаром, — в частности, что «силовая бригада» состоит из семнадцати хорошо вооруженных боевиков, готовых стрелять быстро и не задумываясь о последствиях. Если собственных «солдат» оказывалось недостаточно, Скотница, которая ведала этой стороной дела, нанимала боевиков у «медведковцев», «свибловцев» и в других московских группировках.

В таможне у Сидорова тоже оказались свои люди, так что границу Отечества контейнеры пересекали беспрепятственно.

Однако всех этих сведений было маловато для того, чтобы идти с повинной в милицию. Прежде всего потому, что Родиона Лисичкина они не обеляли. Требовался козырь, а козыря-то и не было.

— Вчера утром, — продолжала рассказ Марина, — брат стал незримым свидетелем судьбоносного разговора между директором и Кальмаром. Судьбоносного для вас, Матвей, и для него. По следу Динозавра — таким псевдонимом одарил Сидорова «крутой полковник» — был пущен специальный агент Быстров. Специалист опытный и решительный, только что самого Хромого Хому к праотцам отправил! Кстати, кто это?

— Редкая сволочь, — объяснил Матвей. — Ныне покойная.

— Вот и Кальмар о том толковал. Что с Хомой абы кто не совладал бы. А этот обломал пахана в два счета! И еще сказал Сидоров, что агент Быстров жутко идейный. Гад! Взяток не берет — бедный, но гордый.

Матвей хотел было смущенно потупиться, но подрезавшая джип «Вольво» не позволила продемонстрировать присущую ему скромность.

— Подловить на чем-нибудь непотребном его тоже невозможно, весь из себя положительный. Пришлось срочно организовать отстрел, но агенту повезло — киллер промазал. И все же взять Быстрова удалось, причем по-глупому, у зубного врача. И где! В одной из тех поликлиник, из которых контейнеры забирают. И совсем хорошо оказалось то, что от этой поликлиники на улице Гамалеи до входа в подземное убежище Кальмара метров двести, всего лишь. Так что даже с перевозкой проблем не возникло. Директор, как это услышал, долго смеялся. Пока Сидоров не осадил. Конечно, сказал он, Скотница и Степан с пленником разберутся, выяснят в деталях, что «органам» известно, а потом разберутся окончательно — бросят на съедение кошкам-мутантам. Вместе с тем устранение агента проблему не отменит, потому что «крутой полковник» на этом не остановится, не из тех он, что останавливаются, нового ходока зашлет. Поэтому надо не только бдительность утроить, но и держать под наблюдением все входы в подземелье.

— А как же... — начал Быстров, но Лисичкина его оборвала:

— Промедлили они с этим. А не промедли, мне бы до вас не добраться.

Что-то еще беспокоило Матвея в рассказе Марины, какая-то не то что нестыковка, а странность. Слово... «Вчера». Вчера?

— Постойте! Какое сегодня число?

Лисичкина с жалостью посмотрела на него:

— Скотница ошиблась с дозой. Вы спали целые сутки.

— То-то я чувствую, сна ни в одном глазу, — вымученно пошутил Быстров, подумав с уверенностью, что Николай Семенович Ухов не только в курсе его исчезновения, но и предпринимает самые действенные шаги по его поиску. Всех на уши поставил! И все же пока он отцу звонить не будет, хотя вот он, мобильник, в кармане. А впрочем, можно и позвонить. Все равно после побоища у поликлиники Динозавру известно, что беглец уцелел и на свободе. Надо просто сказать Ухову, что все нормально, что цел, что продолжает выполнять задание — и никаких подробностей, памятуя о «кроте». Или лучше не звонить? Звонок можно отследить, определить район города с точностью до квартала и послать туда наемных убийц. А рядом с ним Марина, и он за нее отвечает...

Быстров не знал, как поступить, а Лисичкина истолковала его задумчивость по-своему:

— Есть, наверное, хочется? — участливо спросила она.

Лучше бы не спрашивала! Живот Матвея свела голодная судорога. Так вот почему он с таким вожделением взирал на бутерброды, которые метал в свою пасть мордатый тюремщик. И ничего удивительного, больше суток без еды! Конечно, в спецшколе ему доводилось голодать много дольше, но то ведь в тренировочных целях, не в полевых, а в лабораторных условиях. Что легче. Хотя и тогда ничего приятного или полезного в учебном голодании будущий спецагент не нашел.

— Я бы съел сейчас дохлую кошку, — процитировал он юного революционера из фильма «Армия Трясогузки».

— И мутакота тоже?

— Этой твари я, загибаться буду, не отведаю. Сделайте милость, Марина, посмотрите, может, здесь завалялось что-нибудь съедобное.

— Я бы тоже не отказалась перекусить, — пробормотала Лисичкина и обернулась. Увы, на заднем сиденье лежали лишь пистолеты и стилет, а также потрепанный каталог «Автомобили и цены». А как было бы здорово, если бы в уголке притаилась позабытая амбалами упаковка чипсов!

Ревизия «бардачка» оказалась более продуктивной. Продукты нашлись! С торжествующим видом девушка извлекла из ниши под ветровым стеклом пакет с сушками.

— Заморите червячка.

Представитель кольчатых остался жив-здоров по единственной причине. Стоило сушке коснуться больного зуба спецагента, про который тот забыл и не вспоминал в надежде, что все каким-то таинственным образом само исправилось, как незалеченный нерв напомнил о себе.

— Уберите с глаз долой.

Лисичкина взяла сушку, хотела разгрызть, но покосилась на Быстрова и сочла, что это будет жестоко — морить собственного червячка, в то время как действительно голодный человек ничего не может сделать со своим. И она бросила пакет обратно в «бардачок».

— Как же вы меня нашли? — спросил Быстров, оценив жест Марины и-трогая языком зуб. Боль утихала.

— Это все Родион. И я немножко. Сложили мозаику. И отправилась я в Москву. До трех часов ночи — самое сонное время, про это во всех книжках про шпионов написано, — я просидела в кустах у дороги, потом полезла под землю.

— Почему не брат?

— Что вы, он всегда где-нибудь да напортачит, даже когда в магазин ходит. А тут дело серьезное, и лабиринт не как в парке культуры и отдыха, а самый настоящий. Запасной выход оказался в трансформаторной будке, скобы на дверях проволокой скручены. В углу крышка и дыра. Я стала спускаться... Если бы мне в лабораторию надо было, в центр управления то есть, никаких проблем, пять минут, но мне были нужны пыточная и вы, живой или мертвый. Лучше, конечно, живой. Поэтому прямые пути мне были заказаны. Пришлось ползать по отводным рукавам и воздуховодам. Раз я перепугалась до полусмерти — это когда услышала кошачье мяуканье. Вот тогда я окончательно поняла, что мое погружение под землю было чистой воды авантюрой. На что надеялась, на что рассчитывала? Но фортуна помогает наивным и новичкам, и когда я совершенно выдохлась и совсем отчаялась, мне повезло. Я наткнулась на камеру пыток, причем наткнулась так, как требовалось, не со стороны двери, а сверху, со стороны люка в потолке. Сквозь щелку я увидела вас, привязанного к столу, и дремлющего на стуле бандита. Плана освобождения у меня не было, и я решила исследовать «окрестности». Так я обнаружила туннель со сдвигающейся стеной и разобралась, как работает приводной механизм. А потом уже не я событиями, они мною распоряжались.

— Откуда взялось «спуманте»? — задал Матвей давно интересовавший его вопрос.

Лисичкина улыбнулась:

— С физической формой у меня, сами видите...

— Вижу, — согласился Быстров.

—...полный порядок. Я ведь туризмом занималась. В походы ходила, на скалы взбиралась, сплавлялась по рекам. Нам инструкторы в головы вбивали: думайте о снаряжении, запасайтесь, иначе пропадете. Я все приготовила, а воду не взяла. Вернее, взяла, но оставила в сумке на поверхности. С одеждой. Не могла же я в таком виде в автобусе и метро ехать.

На взгляд Матвея, можно было и в таком виде, в комбинезоне с Микки Маусом в разрезе ворота. Но он благоразумно промолчал, зная: в вопросе, что прилично и что позорно, а также что, куда и в какой час надевать, мужчины и женщины стоят на противоположных позициях. Исстари. Из века. И ничего не изменится впредь.

— Сумку я спрятала под кустом сирени.

— Мы могли бы ее забрать. Но вы не сказали...

— Ничего страшного. Потом. Никуда не денется. Кто ее там найдет, под кустом? Но я о воде... Взять с собой под землю я ее забыла, а уже через четверть часа сгорала от жажды. Там же столько пыли, в этом лабиринте, и духота. Пить хотелось все сильнее, до умопомрачения, и вдруг рядом с пыточной я обнаруживаю что-то вроде винного погребка. Водка, джин, виски, бренди, портвейны, херес, греческое узо, сливовица, французский кальвадос — всего навалом. Самым слабым из вин оказалось «спуманте», его я и прихватила. Но выпить не успела, пришлось бросить.

— И очень метко, — подчеркнул Быстров.

— Вообще, они там здорово обустроились, с комфортом, видно, что надолго. Ничего не боятся!

— Ошибаетесь, Марина. Динозавр за свою шкуру очень опасается. В кабриолетах не разъезжает, жизнь ведет скромную. Выжидает, наверное, когда капитал составится — такой, чтобы никто тронуть не посмел. Вот тогда он развернется во всю олигархическую ширь! А может, и не нужны ему все эти забавы нуворишей — яхты, куршавели, поля для гольфа и яхты с виллами на Сардинии. Может, с него довольно власти над людьми и денег. Чтобы были! Чтобы было их много! И ради них он пойдет на все, на любую пакость, на убийство, ничто не зазорно.

— Алчность губит, власть развращает, — сказала девушка. — Абсолютная власть развращает абсолютно. Таких надо останавливать.

— Остановим. Можете не сомневаться.

— Только пока останавливаемся мы.

Стрелка датчика уровня топлива утомленно лежала в левом углу сектора. Рядом горела лампочка, сигнализируя, что бак джипа пуст. Горела лампочка давно, но Матвей все же надеялся дотянуть до Зеленограда. Зря надеялся. Ховрино проехал, а Химки не удалось.

Двигатель «Чероки» зачихал, сжигая пары горючего, и Быстров повернул руль. На бензозаправочную станцию он вкатил «на последнем издыхании», а когда затормозил у колонки, двигатель грустно вздохнул и затих.

— Никакого ухода за машиной, — проговорил он, покачав головой. — С таким запасом — и на дорогу? Бандиты и есть. Уроды.

Он был не прав, что подтвердил и осуждающий взгляд Марины. Ну, хорошо, бандиты. Но уроды-то с какой стати? Даже нравственные. Забыл заправиться, прохлопал ушами, не рассчитал, не учел. С каждым может случиться.

Просто спецагент был зол. Мало ему больших проблем, еще о мелочи спотыкаться!

— Здравствуйте. Вам чего и сколько?

Юноша в куртке фирменных цветов топливной компании старательно не замечал непрезентабельного вида сидящих в «Чероки». И пулевых пробоин. Его дело — бензин заливать, а целехонькие машины и насквозь простреленные потребляют его одинаково. Иногда простреленные даже больше, что выгодно.

Быстров сунул руку в карман на дверце, куда положил портмоне бандитов. На ощупь вытащил тот, что попухлее. Заглянул. Денег могло хватить на содержимое среднего размера бензовоза.

— Девяносто пятого, и по горлышко.

Расплатившись, они вернулись на шоссе, которое за это время стало еще более запруженным. «Ленинградка» всегда была проблемной дорогой, а за последние несколько лет, когда на отрезке между мостом через канал имени Москвы и поворотом на Шереметьево-2 понастроили кучу супер— и гипермаркетов, в час пик она стала вовсе непроезжей. Ну разве можно назвать ездой передвижение со скоростью в пять километров в час?

Через триста метров черепашьего шага Быстров свернул к «Макдоналдсу», которым любовался последние десять минут, чувствуя, как безжалостно голод обходится с его желудком. Терзает, подлюка!

А в «Макдоналдсе» можно купить что-нибудь мягкое, безопасное для зубов. И такая немаловажная деталь: для этого необязательно выходить из машины. А то своим рваньем он распугает половину посетителей! Но это так, шутка. Благосостояние канадского миллиардера, осуществляющего экспансию своих фаст-фудов в Россию, его не волновало. Но «светиться» им с Лисичкиной и тут ни к чему.

Сделав заказ у одного окошка и получив пакеты с заказанным у другого, Быстров втиснулся на «Ленинградку», попытался откусить кусок чизбургера и немедленно вымазался кетчупом. Дергаясь в пробке, сложно закусывать. Это ведь только говорится: «На ходу», — а вы сами попробуйте!

— Давайте остановимся, — предложила Лисичкина. — Пять минут ничего не решают.

И снова Матвей свернул направо — на подъездную дорогу к блочному зданию какого-то отраслевого института, давным-давно раздавшего львиную часть своих помещений в аренду.

Ему доводилось бывать здесь, и сравнительно недавно. Подвал института, превратив его в склад, снимала некая компания, занимавшаяся оптовой продажей фармацевтической продукции. И пусть бы занималась, но лекарства были поддельными — мел и вода, а доходы гигантскими, наносящими заметный ущерб экономике государства. Взять фирмачей за жабры долго не удавалось, поскольку те надежно обставились «черными» бухгалтерами и адвокатами. Пришлось органам подключить Быстрова с его нетрадиционными методами. В результате руководители компании ныне пребывают в «Матросской тишине» в ожидании суда, а фальшивый товар давно обратился в прах, сгорев на кострах Икшинской свалки.

Матвей остановил «Чероки» на автомобильной стоянке. Лисичкина открыла дверь, выпрыгнула из джипа и потянулась:

— Хорошо!

Быстров отвернулся. Маечка обтянула девичью грудь, и смотреть на это было выше его сил. Что уж скрывать, хотел бы он быть на месте Микки Мауса...

— Идите сюда!

Быстров выбрался из машины и направился к Лисичкиной. Та звала его в кусты. Опять!

В кустах прятался стол со скамейками. И даже было сравнительно чисто — без крупного мусора, пакетов и бутылок, но с пивными пробками, впившимися в утоптанную до звона землю, как звезды в ночное небо.

— Здесь и перекусим. В покое.

— Отлично.

Матвей направился к джипу, чтобы забрать пакеты со снедью, и тут заверещал мобильник. Быстров выудил из кармана телефон. Отозваться? Чем ему это грозит? И грозит ли чем-нибудь? Времени на скрупулезное взвешивание всех «за» и «против» не было. Матвей нажал кнопку «yes» и, стараясь имитировать голос бандита, у которого отобрал трубку, просипел:

— Алло?

— Это ты, Бусыга?

— Ну, — протянул спецагент, тут же решив, что фамилия амбала — Бусыгин. Уголовники — те же дети, они сплошь и рядом лепят клички из фамилий, как школьники — прозвища для одноклассников. Его, Матвея, например, звали Быстрик, реже Шустрик, на Шустрика он обижался.

— Клиент появлялся? — спросила трубка. — Нет? Глаз с развалюхи не спускай! Если выживет, придет. Так что бди и архаровцам своим накажи. Уразумел?

— Ну.

— Что ты нукаешь? Забыл, с кем разговариваешь?

Матвей якобы поперхнулся, потому что «ну» в данном случае не годилось, и сквозь кашель прохрипел:

— Будет сделано.

Ни «спасибо» в ответ, ни «до свидания». Короткие гудки.

Быстров посмотрел, с какого номера ему звонили и кто. Память аппарата подсказала: «Сидоров».

Это был Динозавр! Какой же неприятный у него голос...

— Вот и поговорили, — пробормотал спецагент.

Он убрал мобильник в карман и сделал шаг к джипу. Второго шага не последовало, потому что под капотом полыхнуло, и в следующее мгновение раздался оглушительный взрыв.

Воздушная волна ударила, точно кувалдой, однако Быстров каким-то чудом устоял на ногах и потому не упустил ничего из разворачивающегося перед ним действа. Зрелище того стоило. Феерия! Только уворачивайся.

«Чероки» разваливался на части, которые разлетались в разные стороны. В сантиметре от уха агента просвистел хромированный ободок фары. Он пригнулся. К ногам подкатилась сорванная с креплений запаска. Он отпрянул. Бампер, словно городошная бита, попытался опрокинуть его на асфальт. Быстров подпрыгнул.

Когда предметы разной конфигурации и иззубренности перестали роиться вокруг него, Матвей тоже прекратил изображать из себя танцора фламенко.

Останки «Чероки» горели ярким пламенем. И вместе с автомобилем пламя «убивало» игрушечного осьминога у заднего стекла; губило застрявшую в дверце пулю, которая не станет парой к той, что лежит у Матвея в кармане, и, соответственно, не пополнит собой его «смертельную» коллекцию; уничтожало оружие бандитов, оставляя агента наедине с «лилипутом» и тремя патронами; превращало в пепел портмоне с купюрами и кредитными карточками.

Всего, что находилось в джипе, Быстрову было жаль. Но вот что делают с людьми шок и стресс: больше всего спецаген-ту было жаль пакетов с фаст-фудовской дребеденью и...

Всего, что находилось в джипе, Быстрову было жаль. Но вот что делают с людьми шок и стресс: больше всего спецагенту было жаль пакетов с фаст-фудовской дребеденью и баранок.

Но — что с Мариной?

Ее защитил стол. Бампер «Чероки» врезался в него, да в нем и застрял. Лисичикина была бледна, но держалась.

Быстров направился к девушке. И, подойдя, понял, что ошибся. То, что он принял за стойкость и невозмутимость, было глубочайшей прострацией. Глаза Лисичкиной были пусты. В них, как в зеркале, отражалось бушующее пламя.

На «Ленинградке» заорали клаксоны. Кто-то испугался и дернулся, кто-то отвлекся и въехал, кто-то не вильнул и получил. Всем было интересно, что там рвануло и так красиво горит. Скоро здесь будет не протолкнуться от зевак и сотрудников всевозможных правоохранительных служб. Но последних могут опередить боевики Динозавра.

— Марина!

Девушка не реагировала. Быстров схватил ее за руку и потянул за собой. Проще мешок с мукой тащить, чем даму в таком состоянии. Матвей остановился и гаркнул:

— Марина!

Не докричаться. Это не истерика, здесь словами не обойдешься. Быстров примерился и... Пощечина изгнала пустоту из глаз девушки. Образовавшийся вакуум тут же заполнило возмущение.

— Зачем вы меня ударили?

— Не удовольствия ради, а пользы для.

Над кустами клубился черный маслянистый дым.

— Горит... — Лисичкина потерла щеку. — Я присяду, ладно? Ноги не держат.

— Только недолго.

Лисичкина опустилась на землю и с тихим стоном закрыла глаза. А Быстров достал мобильник. Значит, они ехали на заминированном автомобиле, и лишь халатность амбалов, не позаботившихся о бензине, спасла их от смерти. Если бы Динозавр позвонил, когда беглецы были еще в машине, от них остались бы лишь воспоминания, окрашенные траурной музыкой и горем родных и близких. Ясно как день: Сидоров «раскусил» собеседника, подыграл, а закончив разговор, нажал на кнопку, после чего радиоуправляемая бомба разнесла «Чероки».

Неожиданно Быстров понял, что испытывает к противнику определенное уважение. Это не рэкетир с единственной извилиной, да и той в седалище. И даже не Хромой Хома, который был слишком самонадеян, чтобы думать об осторожности. Это враг тертый. Взял и нашпиговал машины боевиков тротилом. Скажем, начнут те на сторону поглядывать, выкаблучиваться, капризничать, он по кнопочке — тюк. Нет человека — нет проблемы.

По спине Матвея пробежала сотня-другая мурашек: а что, если бы амбалы у поликлиники во главе с братком Бусыгиным, очухавшись, позвонили Сидорову минут, эдак, пятнадцать назад? Что тогда? Тот не стал бы медлить, звонить, трепаться попусту, он бы сразу кнопочку нажал — и пари́ли бы их с Лисичкиной души сейчас где-нибудь в эфире.

Нет, невозможно, противоестественно. Амбалы, если и очухались, еще долго будут договариваться, кто из них сообщит шефу о провале. Гонцов с дурными вестями еще в Средние века на кол сажали, и хотя сейчас века не те, просвещенные, злых вестников не любят по-прежнему. Бандиты будут тянуть до последнего, выбирая жертвенного агнца, на спичках тянуть станут, так что подробности схватки на улице Гамалеи их босс узнает не раньше вечера. Это точно. Потому что — психология!

Матвей окликнул девушку:

— Марина!

Лисичкина открыла глаза:

— Пора?

— Да, нам лучше уйти отсюда. И побыстрее.

— Вы думаете?

— Конечно, думаю, — согласился спецагент. — В том числе о ванной, куске черного хлеба с майонезом и чашке чая. И мечтаю. Мечтаю воспользоваться вашим гостеприимством.

— До Зеленограда еще добраться надо.

— В этом положитесь на меня.

— Можно для начала обопрусь?

— Это запросто. — Быстров сделал руку крендельком.

По траве, по песку, по рельсам Октябрьской железной дороги они вышли к мосту на Шереметьево-2. Машин на «Ленинградке» было мало, подавляющее большинство их застряло в пробке напротив института.

Быстров стал голосовать. Автомобили проносились мимо.

— Выглядим мы... — начала девушка.

Рядом с ними затормозил потрепанный «Москвич». Водитель перегнулся через сиденье и попытался открыть окно — не получилось. Он толкнул дверцу пассажира — с тем же успехом. Пришлось ему оторвать ногу от педали тормоза, изогнуться и ударить по двери ногой. Та распахнулась и кособоко повисла на проржавевших петлях.

— Куда? — спросил водитель.

Выглядел хозяин «Москвича» под стать своему раздолбанному рыдвану. Лицо помятое. Волосы в колтунах. Под глазами синяки, а сами глаза горят нездоровым блеском. Видно было невооруженным глазом, что человек долго и упорно не просыхал, а теперь жаждал опохмелиться.

— Я не поеду, — заявила Лисичкина.

Будь у них альтернатива, Быстров и сам бы не поехал. Он, конечно, человек рисковый, но в суицидальных наклонностях не замечен.

— В Зеленоград, — сказал он.

Неопохмеленный водитель прикинул, повел взглядом, вбирая изорванный пиджак Быстрова и его брюки, перепачканную нижнюю половину комбинезона Марины и не первой свежести Микки Мауса.

— А тугрики у вас есть?

Тугрики у Быстрова были, деньги то есть. На бензоколонке, получив сдачу, он сунул купюры в карман. Как мудро и дальновидно! Если бы положил в портмоне, тугриков у него не было бы.

— Сколько?

Быдло, а что к чему понимает и ситуацией пользуется. Водитель назвал сумму, за которую можно было бы доехать до Солнечногорска, а то и до Клина. Назвал — и устыдился своей наглости. Посчитал нужным объяснить и/или соврать:

— С обратной дорогой. Кто ж в такую даль просто так поедет?

— Добро, — не стал торговаться спецагент и так посмотрел на свою спутницу, что та не осмелилась возражать и упрямиться. А может быть, поняла, что выбора у них нет и не будет.

Матвей с усилием открыл заднюю дверцу и помог девушке сесть. Сам занял переднее сиденье. Но прежде развернулся и швырнул мобильник куда подальше. Если Динозавру хватило ума втайне заминировать машины подчиненных, то оснастить их сотовые телефоны функцией определения места он мог приказать гласно, так сказать, в административном порядке. Вернее всего его боевики уже на «Ленинградке» и пытаются пробиться сквозь пробку. А это — фора, которой они с Мариной должны воспользоваться.

С грохотом захлопнув дверцу, Быстров получил выговор от водителя:

— Осторожнее, чай не казенная.

«Москвич» сорвался с места и полетел по шоссе.

Первые минуты Быстров был настороже, поскольку скорость была слишком высока, а состояние водителя внушало опасение. Но по истечении этих минут расслабился: какие бы желания ни обуревали хозяина «Москвича», как бы паршиво он себя ни чувствовал после неумеренных возлияний, на его водительском мастерстве это никак не сказывалось, да и машина лишь выглядела колымагой, а на самом деле была еще о-го-го.

И-го-го! Какой русский не любит быстрой езды? Если не любишь, ты не русский. Матвей смежил веки и стал вкушать удовольствие.

Долго заниматься этим водитель ему не позволил. Меньше чем через полчаса они свернули под светофорную стрелку к вольно разбросанным кирпичным башням, стыдливо прикрывшимся высокими соснами. Быстров залюбовался открывшимся урбанистическим пейзажем. Лепота! Зеленоградская.

— Направо, — сказала Лисичкина, и водитель крутанул руль, направляя «Москвич» в узкий проезд между побитыми временем «хрущобами». Дома утопали в зелени. Город продолжал оправдывать свое имя.

— Здесь.

Быстров достал деньги и отсчитал оговоренное.

— Добавить бы надо, — сказал водитель.

Спецагент выбрался из машины, присоединившись к Марине, и только после этого ответил на хамство:

— Спасибо. А пить надо меньше.

— Знаю, — качнул кудлатой головой водитель. — Но хочется.

«Москвич» фыркнул, окутавшись облаком выхлопных газов, и стал сдавать назад. Быстров мог поручиться, что путь на «Ленинградку» у страждущего проляжет через магазин.

— Вот мой подъезд.

Лисичкина легко поднималась по лестнице, и Матвей, чтобы не видеть то, что перед глазами, смотрел в сторону.

Стены пестрили рисунками. Неведомый автор черпал вдохновение из двух источников: сексуальных мечтаний и любви к «металлу». Воображение у творившего было богатейшим: изображенные мужчины и женщины вытворяли такое, что ни в какой «Камасутре» не вычитаешь, а патлатые гитаристы так изгибались в экстазе песнопения, точно их тела были из гуттаперчи.

— Нравится? — Девушка вставляла ключ в замочную скважину и лукаво поглядывала на спутника. — Это Витька с четвертого этажа изгаляется.

— Талантливо, — смутился Матвей. — Хотя и скабрезно.

— Четырнадцать лет. Созревает. Перебесится, станет художником. Еще гордиться буду, что с ним в одном доме жила.

Замок щелкнул, но дверь не открылась.

— Опять заело.

— Позвольте... — Спецагент отстранил девушку, снял с руки часы и нажал на заветную кнопку нужное число раз. Из прорези в месте крепления браслета выскочила стальная полоска. Василий Федорович Божичко, вручая Матвею часы, клятвенно заверял, что более универсальной отмычки ему встречать не доводилось. Опробовав инструмент, спецагент согласился с завхозом — и ему не доводилось.

Полоска заняла место ключа в скважине. Матвей повернул часы-ключ, и замок послушался — поддался.

Лисичкина открыла дверь:

— Проходите. Будьте как дома.

Быстров вошел. И почувствовал себя как дома.

Марина наскоро приготовила яичницу с колбасой. Они поели. Зуб Быстрова совсем не беспокоил, и ел он с жадностью, не забывая, впрочем, о приличиях. По крайней мере не чавкал, не хлюпал и, по выражению его мамы, не сюрпал.

Потом Лисичкина вручила Матвею банный халат, полотенце и отправила под душ.

Смывая усталость последних дней и пыль подземелья, Матвей тихонько напевал от удовольствия, изгнав до поры все мысли, кроме одной — шутливого маминого наставления «Не стой в намыленных ногах!». Рекомендация была выполнена, и потому Быстров не поскользнулся, не ушибся и выбрался из ванны, ничего себе не повредив.

— С легким паром!

Встретив его традиционным поздравлением, Марина сама юркнула в ванную.

В гостиной Матвей включил телевизор, было как раз время столичных новостей. Сначала показывали Лужкова, потом Путина, потом опять мэра, лишь после этого речь зашла о происшествиях.

О побоище на улице Гамалеи было сказано скороговоркой, дескать, по мнению правоохранительных органов, причиной стрельбы стали разногласия между местными преступными группировками. Отсутствие трупов и свидетелей — лишнее тому доказательство. Мертвые, если они имелись в наличии, исчезли стараниями уцелевших живых; вторые посчитали благоразумным скрыться, потому что связываться с распоясавшимися отморозками законопослушным гражданам не с руки — из свидетеля можно запросто превратиться в калеку-потерпевшего. Короче, случай обычный, рядовой.

Вот взрыв на Ленинградском шоссе — это да! Журналисты и здесь успели побывать и, соответственно, сляпали сюжетец. Были показаны: кошмарный затор на «Ленинградке», остатки развороченного джипа, открытый чемоданчик эксперта криминалиста и толпа зевак.

Закадровый голос вещал о «чеченском следе» и бессилии властей. В свою очередь милицейский чиновник в фуражке с высокой тульей просил не торопиться с выводами, так как пока нет доказательств того, что в этой машине перевозилась взрывчатка, предназначенная для совершения теракта. Разумеется, «террористическую» версию следствие будет рассматривать, но ею не ограничится.

Журналисты не преминули поинтересоваться мнением о случившемся у людей, во множестве собравшихся вокруг места взрыва. И тут Матвея ждал сюрприз.

Сначала один, а потом еще один.

В гуще народа он разглядел Гадюку Вторую. Та стояла в окружении широкоплечих парней с самым угрюмым выражением на физиономиях — в смысле, у всех троих оно было мрачнее некуда. «Был маячок в телефоне, был», — подумал Матвей и тут чуть в стороне от бандитов увидел Ухова! Полковник, одетый в невидное гражданское и потому выглядевший, как все, скромно и безыскусно, смотрел в объектив камеры, а Быстрову казалось — прямо ему в глаза.

Выглядел начальник «семерки» так себе — гримасничал: рот кривится, лицо подергивается тиком. Нет, сообразил Матвей, нервное расстройство тут ни при чем. Николай Семенович подмигивал! Кому? Да ему же, ему, специальному агенту Быстрову. А вот как бы нечаянно приложил палец к губам. Потом, будто в задумчивости, поднял руки, свел ладони и принялся постукивать кончиками указательных пальцев.

Стоп! Пошла заставка.

Матвей выдохнул и задумался: как полковник узнал, что взрыв на Ленинградке связан с его сотрудником? Значит, узнал как-то и поспешил на место происшествия. А почему Ухов уверен, что попадет в кадр и что Быстров увидит его? Хотя с первым понятно: Ухов не последний парень на деревне, попросил телевизионщиков, сославшись на оперативную задачу, и те под козырек. А что касается Матвея... Уверенности, что Быстров увидит сюжет, у Николая Семеновича нет и быть не может, а вот надежда есть.

Теперь о другом. Что хотел передать ему отец, о чем предупредить? Ну, палец у губ — это элементарно: ему не звонить, в «конторе», дома и на конспиративных квартирах не появляться — «крот» не дремлет! Быстров поздравил себя: он поступил правильно. Но что означает постукивание пальцев? По-видимому, это призыв идти на контакт с Динозавром. Если он не ошибается в толковании жеста, то может снова поздравить себя, поскольку напутствие Ухова и его собственное горячее желание полностью совпадали.

— Что новенького в ящике? — спросила девушка, появляясь в комнате. Она была в спортивном трикотажном костюмчике, который ей очень шел.

— Все старенькое. «Чероки» вот показывали.

— Жаль, не видела. Есть хотите?

— Да мы вроде...

— Это была разминка. Пока приготовлю, десять раз успеете проголодаться. Как зуб?

— Не беспокоит.

— Тогда я на кухню, а вы отдыхайте.

Лисичкина выпорхнула из комнаты, а спецагент, не вняв ее совету, занялся делом, а именно — осмотром верного «лилипута». Много времени это не заняло, так что ему волей-неволей пришлось опять впериться в телевизор. Показывали какую-то муру, но он терпел.

Прошло полчаса, прежде чем Марина позвала его ужинать. Волосы она заплела в косу. Такой, «в косе», она нравилась Матвею еще больше.

Потом был сытный ужин, были и долгие разговоры. О разном. Будто сговорившись, насущное они оставили на потом.

Быстров рассказал о своей маме, как умело та благоустраивает дачу, на которой с каждым годом проводит все больше времени. Кончится тем, что она и вовсе предпочтет сельскую пастораль московским каменным джунглям. Вот выйдет на пенсию, доведет до выпускного вечера очередной класс — и предпочтет.

Марина рассказала о своих родителях. С ними она разменялась несколько лет назад, когда была на пороге замужества. Но свадьба расстроилась, и она осталась одна в двухкомнатной квартирке.

— Он оказался... нет, не подлецом, просто мелкой душонкой.

У Быстрова душа была широкая, хотя о ее глубине не ему судить. И опять-таки, будучи человеком воспитанным, в чем Матвей мог поспорить с Лисичкиной, он не стал выпытывать подробности ее несостоявшегося брака.

Поговорили о книгах, кино, истории, чуть-чуть о политике, а после неловкой паузы, когда люди говорят либо «милиционер родился», либо «ангел пролетел», вернулись к Динозавру.

И едва не поругались.

Матвей изложил свой план, предварительно дозированно поведав, что ему стало известно благодаря досье полковника Ухова. Основная идея состояла в том, чтобы посетить подземное царство Ивана Петровича Сидорова, пошустрить в шкафах, просмотреть файлы компьютеров, и уже потом, вооруженный некими знаниями, а также чем-нибудь повесомее «лилипута», он наведается к Сидорову для доверительной беседы. В том случае, если получить уличающие данные не удастся, применить к Динозавру методы устрашения и силового воздействия. Примерно так: колись, паскуда, сдавай свою «китайскую империю», выкладывай — где, что, как. И под сурдинку: а что, уважаемый, вы скрываете в контейнерах, которые ваши прихлебатели по пятницам забирают из стоматологических поликлиник? Так, примерно. Что и говорить, хилый был план, никакой.

Выслушав Быстрова, девушка заявила, что отправится с ним. Все возражения она отметала с грациозной леностью. Наконец, утомившись, использовала последний аргумент:

— Вам основной вход в лабиринт нужен, так? Без меня вам его не найти.

— Вы мне расскажете.

— И не подумаю.

— Найду!

— Ищите и обрящете.

После этого Матвей был вынужден предложить компромисс. Марина сопровождает его до улицы Гамалеи, но под землю не спускается, ждет его возвращения на поверхности.

— Я согласна.

За окном стемнело. Быстров видел, что глаза девушки начинают слипаться.

— А не пора ли на боковую? — спросил он.

— Пора.

Марина постелила Быстрову в гостиной и пожелала спокойной ночи. Следующий час Матвей ворочался, раздирая ногтями кожу и воюя с комарами. Но больше насекомых его беспокоило другое. Он оказался в щекотливом положении! Большинство мужиков на его месте не преминули бы поскрестись в дверь комнаты девушки. Вдруг откроется? А если не поскрестись, будет ли это прилично? Не заподозрят ли его в мужской немощи? Не обидит ли он своим бездействием даму, указав на слабость ее чар? «Нет, — приструнил себя Быстров, — не тот Марина человек». Какой именно она человек, Матвей сформулировать не успел, потому что уснул.

Однако справедливости ради надо отметить, что в последние перед отключкой мгновения Быстров о Марине не думал.

Он пытался сообразить, кто вздыхал в динамике так горестно, что даже в искаженном компьютерном виде это производило тяжкое впечатление. Человека хотелось утешить, сказать: не надо, все образуется, все будет хорошо. А дребезг? Еще одна загадка. Ведь это не колонка дребезжала, а что-то другое и на другом конце радиоволны.

Ничего не поняв и не придумав, Матвей уснул.

Лисичкина разбудила его в восемь. Во сколько встала она, Быстров не слышал, но его пиджак был почищен и зашит, брюки и рубашка выстираны и отутюжены. Сама Лисичкина была в джинсах и маечке без Микки Мауса.

Матвей рассыпался в благодарностях. Девушка отмахнулась:

— Там еще пуля лежала, вот она.

Быстров покатал на ладони «коллекционную» пулю, пробившую бронированное стекло его кабинета, и бережно опустил ее в карман.

— Зачем она вам? — поинтересовалась Лисичкина.

— На память, — спецагент не стал вдаваться в подробности.

— А вот ботинки я не почистила, из них все время какая-то штуковина вылезает.

— Еще не хватало!

Пока спецагент наводил глянец на штиблеты, Лисичкина занималась завтраком.

— Готово!

Они быстро расправились с кофе, тостами, бутербродами, и через полчаса «четырехсотый» экспресс уже увозил их из Зеленограда.

До «Речного вокзала» они добрались с минимальными пробками. До «Щукинской» — вообще без них, потому что на метро. Отсюда до Гамалеи рукой подать. Решили пойти пешком и дворами. Вдруг у Динозавра автобусные остановки под наблюдением?

Улица была привычно безлюдна. Около поликлиники сиротливо стояла «ласточка» Быстрова. От учинивших насилие над машиной бандитов и следа не осталось.

Лисичкина провела спецагента к полуразрушенной сторожке, приткнувшейся к ограде больничного комплекса. Завернула за угол и исчезла в проеме, не прикрытом даже самой хлипкой дверью.

Пол сторожки был усыпан осколками бутылок, по углам бугрилось тряпье. Вероятно, здесь не раз пытались найти приют бомжи, жаждущие покоя, «огненной воды» и чтобы сверху не капало. Если бы они только знали, какой и куда вход прикрывают своими немытыми телами! Подручные Динозавра вышибали их отсюда раньше, чем бродяги успевали что-нибудь сообразить. Впрочем, они и не пытались, у не имеющих места жительства иные насущные заботы, им на мелочи размениваться некогда. Они о выживании думают!

Смердело.

Перешагнув порог, Быстров тут же вляпался во что-то мягкое и скользкое. Пришлось вытереть подошву о рваную телогрейку, валявшуюся у кучки давно остывших углей. Вонь усилилась. У Быстрова засвербело в носу, но он ущипнул себя за мочку уха, потер переносицу — испытанный способ — и не чихнул.

Через единственную комнату вела протоптанная стежка, упиравшаяся в узкую железную дверь. «Никакого понятия о конспирации, — отметил про себя Быстров. — Разбаловались, понимаешь».

Ручки не было. Матвей толкнул дверь — эффект нулевой. Быстров стал снимать часы, чтобы воспользоваться отмычкой, но замер — замочной скважины не было.

— Ха, ха, ха, — сказала Лисичкина. — Не все так просто, господин специальный агент. Я, конечно, пособлю, но учтите, я с вами.

— Мы же договорились! — воскликнул Матвей. — Вы подождете тут.

— Я передумала.

— Да поймите, Марина, я не могу гарантировать вам безопасность.

— Опять вы за свое! Повторяю, я вас в няньки не нанимала. К тому же вы, кажется, запамятовали, кто вас избавил от печальной перспективы стать подопытным кроликом. Где благодарность?

В этом она была права. Если бы не Марина, грудастая Скотница и мордатый тюремщик всласть поглумились бы над пленником.

— И все-таки...

— Да или нет?

— Да, — сдался Матвей. — Мы пойдем вместе. Но предупреждаю: осторожность и еще раз осторожность.

Марина стала исследовать кирпичи по обе стороны двери — так же, как делала это в пыточной. Надавила на один справа, на другой слева, и что-то щелкнуло, скрипнуло, заурчало — дверь приоткрылась.

Почти сразу от порога начиналась винтовая лестница, исчезавшая в темноте. Лисичкина достала фонарик, купленный в киоске у метро вместо потерянного вчера, и протянула Быстрову. Луч осветил покрытые пушистой плесенью стены. Где там в них скрывается свинец, противостоящий радиации, оставалось догадываться.

Спецагент ступил на пупырчатую металлическую платформу, от которой, змеясь вокруг бетонного столба, крутой спиралью уходили вниз треугольные ступени.

Они спускались медленно. Лисичкина дышала Матвею в затылок.

Оказавшись внизу, Матвей замер, прикосновением призвав к тому же спутницу. Огляделся, подсвечивая фонарем. В стене была бронированная дверь с закругленными углами и знакомым по вчерашним приключениям кольцом-запором. Быстров повернул кольцо, и дверь беззвучно подалась. За ней был коридор, ярко освещенный люминесцентными лампами. Аж глаза заболели. Фонарь можно выключить.

— Наверное, нам сюда, — прошептала Лисичкина.

Быстров не ответил. Конечно, сюда, больше некуда.

Коридор изгибался, и они не знали, что ждет их за поворотом. Спецагент достал пистолет.

За очередным поворотом они увидели очередную дверь, но она уже не была стальной, хрустального иллюминатора в ней тем более не было. Дверь была из оргалита и реек. Вдоль косяка желтела тонкая щель. Очевидно, с этой стороны «дети подземелья» не ждали ни радиоактивного заражения, ни вражеского вторжения, даже не позаботились о запорах. Да и зачем замки при такой пустяковине, которую вышибить — труднее высморкаться?

— Ну, — едва слышно произнес Быстров. — Поехали!

Он лягнул дверь и, кувыркнувшись, влетел в образовавшийся проем.

Упал, откатился, вскочил и направил ствол «лилипута» на мужчину, попивавшего чаек, да так и застывшего — с чашкой у рта.

Мужчина сидел спиной к мониторам, на экранах которых отражались картинки — какая-то лестница, какие-то двери, какой-то двор с мусорными баками. Одна картинка — вход в сторожку. Что ж, оставалось поблагодарить стража за нерадивость и любовь к горячительным безалкогольным напиткам. Если бы слушал начальство и нес службу как следует, то давно обнаружил бы присутствие посторонних на вверенной его надзору территории. Но не обнаружил, теперь пусть пеняет на себя.

На столе рядом с мониторами стояла электрическая плитка. На ней попыхивал парком алюминиевый чайник. Рядом с плиткой лежал «Узи». Как ни был ошарашен охранник, а рука его потянулась к автомату. Или наоборот, потому и потянулась, что был слишком ошарашен.

— Не советую, — внушительно проговорил Быстров. — Это не погремушка.

Матвей имел в виду «лилипут», и охранник на сей раз все правильно понял. Он застыл, загипнотизированный уверенным голосом пришельца, но более того — пистолетом в его руке. Лишь желваки бегали по щетинистым скулам и челюсти ходили из стороны в сторону.

— Пикнешь — убью.

Не отводя взгляда и оружия от охранника, Матвей приблизился к столу, зашел мужчине за спину и резко ударил ребром ладони по той черте, где уже не голова, но еще не шея. Охранник сполз со стула, отправившись в путешествие по сумеречным мирам, о которых, когда очнется, останутся самые смутные воспоминания.

— Марина! — позвал спецагент.

Девушка заглянула в комнату и, убедившись, что все в надлежащем виде (ее партнер — на ногах, его противник — на полу), вошла. Поинтересовалась, взглянув на распростертое тело:

— Надолго?

— Не навсегда, — сказал Быстров, осматривая «Узи».

— Дайте мне пистолет.

— Вы умеете с ним управляться?

— Большого ума не надо, — фыркнула Лисичкина.

«Лилипут» перекочевал в ладошку Марины. С малюсеньким пистолетом в руке девушка выглядела комично, уж никак не грозно. Но обращалась с оружием Лисичкина умело: проверила, загнан ли в ствол патрон, откинут ли предохранитель. «Этому инструкторы по туризму не учат», — отметил Матвей. Очевидно, ему предстояло узнать еще много неожиданного о своей спутнице. Слабый пол просто переполнен тайнами! Весь.

Быстров повел «Узи»:

— Держите дистанцию!

В помещении, где находился охранник, была еще одна дверь, тоже канцелярская. Спецагент пнул ее и качнулся в сторону, уходя с линии возможного огня.

Он мог бы этого не делать, потому что зал за дверью был пуст. В том смысле, что здесь не было людей. Зато хватало предметов неодушевленных: на стеллажах лежали коробки, стояли банки с порошками и гранулами, на проволочных подставках ждали своего часа реторты и колбы с разноцветными жидкостями.

Центр управления империей Динозавра и впрямь был лабораторией! По крайней мере в какой-то своей части, возможно, существенной. Но Марина, а? «Это лаборатория Кальмара». Образности ей хотелось! Вот и не верь после этого в женскую интуицию. С нею даже чутье полковника Ухова не сравнится. Хотя можно расценить и по-другому: ткнула Лисичкина пальцем в небо — и в точку, у женщин подобное — норма. Кстати, второй вариант менее травмирует мужское самолюбие.

Зал был размеров внушительных. Пройдя мимо стеллажей, Быстров оказался перед новой дверью. Он распахнул ее с теми же предосторожностями и увидел файловые шкафы и компьютеры — те самые, давешние. Тут тоже было пусто. В двери, отделявшей комнату от хранилища, сверкало хрустальными гранями знакомое окошко. Если прильнуть, он, может быть, даже увидит разгуливающих у баков с отходами мутакотов. Хотя что на них смотреть, мерзость такую?

Да и некогда. Нельзя терять темп.

Темп очень важен!

Когда в ночном разговоре он сообщил Лисичкиной, что намерен нанести визит в подземелье, Марина не спросила его, откуда взялась такая смелость. А это был бы законный вопрос. Ведь не пошел же он напролом, когда они открыли дверь хранилища, хотя был вооружен не лучше нынешнего. Что изменилось? Многое, ответил бы на это Матвей, хотя конкретизировать, что именно, не смог бы. Тут было несколько факторов. Спускаясь под землю по основному ходу, он будет оставлять за собой зачищенную территорию. Далее: в отсутствие пленников у Динозавра отпадет необходимость держать в лаборатории дополнительное количество боевиков. И наконец... Тогда он был не готов, а теперь готов. Тогда казалось, что удача изменяет ему, а теперь он уверен, что удача не изменит. Все это было на уровне ощущений. Тонкие материи! Однако Николай Семенович Ухов всегда советовал подчиненным прислушиваться к себе и поступать соответственно. Вот Матвей и прислушался. И не обманулся — пока все складывалось наилучшим образом. Но нельзя терять темп!

Быстров вернулся в зал и увидел Лисичкину стоящей у еще одной не замеченной им двери. Девушка прислушивалась. Спецагент подошел к Марине и тоже напряг слух. За дверью явно кто-то был, так как там шипело, позвякивало, постукивало и вроде бы даже звучала человеческая речь.

Приподняв «Узи», Матвей саданул ногой. Дверь чуть с петель не сорвало.

— Руки в гору! — рыкнул он, поводя стволом. — Стреляю на поражение!

Три пары изумленных глаз уставились на него и на Марину. Около лабораторных столов стояли Степан, с синюшной мордой и перебинтованной головой, и Скотница. Рядом с Гадюкой сутулился хлюпик в белом халате, жидкие волосенки еле-еле прикрывали его обширную плешь. Этот тщедушный, с куриной грудью человечек был либо опрометчиво смелым, либо вконец растерялся; как бы то ни было, но он спросил:

— А в чем дело?

— Постерегите их, — распорядился Быстров, не повернув головы к Лисичкиной. — Забалуют — стреляйте, не чикайтесь. А я пока тут похозяйничаю.

Матвей подошел к какому-то прибору, утыканному лампочками, как новогодняя елка, и вырвал из его стенки пук разноцветных проводов.

— Что вы делаете? — завопил хлюпик.

— Ты за это поплатишься! — процедила Скотница. Она дышала часто и неровно, отчего ее грудь колыхалась, грозя вырваться из плена вызывающе обтягивающей кофточки.

Мордатый, поколебавшись и все же решившись, ощерил клыки и дернулся. Выстрел под ноги остановил его. Отскочив от бетонной стяжки пола, «лилипутская» пуля впилась в кожаное кресло на колесиках и опрокинула его.

Скотница взвизгнула. Взвизгнул и хлюпик.

— Иди ко мне, милый, — позвала Лисичкина. — У меня есть чем тебя встретить.

Мордатый вжался спиной в стену. Поддаваться на уговоры блондинки с пистолетом, шмаляющей без всяких раздумий, он не собирался.

— Очень хорошо! — похвалил девушку Быстров.

— Рада стараться! — отчеканила Лисичкина.

Матвей подошел к бандиту.

— Повернись!

Тот повернулся.

— Ноги шире.

Тот раздвинул.

— Руки за спину!

Тот завел.

Спецагент перехватил кисти бандита проводами.

— Теперь ты.

Хлюпик протянул дрожащие руки.

— За спину!

Гадюку Матвей оставил «на закуску». Та перестала подвывать от злости и бессилия и теперь смотрела на спецагента глазами, в которых было столько огня, что куда там напалму.

— Дырку прожжешь, — усмехнулся Быстров. — Поворачивайтесь, мадам. Или вам требуется особое приглашение?

Скотница повернулась спиной и попыталась ударить каблуком туфли Быстрова по голени. Но Матвей был настороже в уверенности, что пышногрудая пособница Динозавра не удержится от какой-нибудь гадости. Сам сдержав гадливость, спецагент заломил Гадюке руки, накинул на них удавку, стянул. Скотница охнула и прошипела:

— Полегче, подонок.

— Это кто тут подонок? — возмутилась Лисичкина.

— Спокойно, Маша, я Дубровский, — остановил ее Быстров. — Посмотрите лучше, над чем они колдовали. А вы, граждане, давайте-ка в угол.

Не слишком легкими тычками он заставил пленников опуститься на пол и шагнул к Марине.

— Ничего не понимаю, — дрожащим голосом проговорила девушка.

Спецагент проследил за ее взглядом и почувствовал, как его самого пробирает озноб. На столе аккуратной горкой лежали человеческие зубы.

Кошмарную завершенность этой жуткой картине придавало то, что все зубы были...

Кошмарную завершенность этой жуткой картине придавало то, что все зубы были резцами.

— Коренные там, — показала Лисичкина на соседний стол.

Еще одна горка. И еще внушительней!

Матвей поднял опрокинутое пулей кресло, установил его на колесики, сел, пристроив «Узи» на коленях, оттолкнулся ногами и эффектно подкатился к пленникам.

— Говорить будем?

Первым откликнулся хлюпик в белом халате:

— Это беспредел!

— Не обсуждается, — отмел обвинения спецагент.

— Зачитайте наши права! — хлюпик сорвался на фальцет.

— Что? Ты, друг, голливудских фильмов насмотрелся. Вот и ехал бы в Америку! Там тебе при случае объяснят, что ты можешь хранить молчание. Здесь у тебя такого права нет! Я его тебя лишаю.

— А кто вы такой?

— Это ты у них спроси, — благожелательно посоветовал Быстров. — Они объяснят.

Хлюпик повернул голову к Скотнице:

— Кто это? Что происходит?

Гадюка Вторая презрительно скривила ярко накрашенный рот.

— Красноречиво, — констатировал Матвей. — Но не будем отвлекаться. Кто-нибудь из вас скажет мне, чем вы тут занимаетесь, или будем в молчанку играть?

Нет ответа. Хлюпик с видом оскорбленной невинности сжал губы в тонкую ниточку. Степан угрюмо зыркал исподлобья, а Скотница скривилась еще сильнее. Эта ничего не скажет, разве что под пыткой.

— Не желаете по-хорошему, придется по-плохому, — вздохнул спецагент.

Пытать Матвей никого не собирался и этим разительно отличался от Гадюки и Мордатого. Попугает только.

— Кто не спрятался, я не виноват, — пробормотал Матвей и, верно определив слабейшее звено в цепи, ухватил хлюпика за шиворот. — Что ты здесь делаешь?

— Я лаборант, — залепетал человечек. — Отпустите, пожалуйста, развяжите, я все скажу.

Быстрова такая последовательность не устраивала, и он предложил свою:

— Сначала рассказ, потом на волю. — Подумал и добавил: — Может быть.

Хлюпик дернул кадыком. Очевидно, это означало безоговорочное согласие.

— Что... что вас интересует?

— Зубы! Вон те, на столах.

— Мы их перерабатываем. Получаем из пульпы ифлон-647.

Значит, все-таки зубы, подумал Быстров. Помнится, услышав от Лисичкиной, что ее брат забирает из стоматологических поликлиник металлические контейнеры, он пошутил: мол, не зубы же в них! Выходит, они самые.

— Что за ифлон такой?

— Это фермент.

— Что в нем хорошего? Что ценного?

— Не знаю и знать не хочу! Я не химик, я лаборант. Мое дело — вытяжка.

— Ладно. Тогда другой вопрос: где Динозавр? Или для тебя привычнее — Кальмар? Только про квартиру на Октябрьском поле баки забивать не надо. Где настоящее логово?

— Не знаю никакого Динозавра! И Кальмара не знаю. Вот вам крест! — Лаборант наверняка перекрестился бы, не будь его руки связаны за спиной.

Быстров одарил хлюпика пристальным взглядом:

— Ничего не знаешь... Верю. Другому не поверил бы, а тебе верю.

— Спасибо.

— Не за что, — ответила за спецагента Лисичкина. Оправившись от растерянности, она стояла за спиной Быстрова и поигрывала «лилипутом».

Матвей повернулся к Степану:

— Где Кальмар?

Бандит шумно задышал носом и не проронил ни звука.

— А вы как? — обратился спецагент к Гадюке Второй. — Тоже язык проглотили?

— Мусор! — выплюнула та, обрызгав Мордатого капельками слюны, до Матвея слюна не долетела. — Слова от меня не дождешься, сыскарь поганый. Чтоб ты сдох!

— Погожу пока. Значит, не хотите говорить? Зря.

— Слов не понимаете, силой заставим. — Лисичкина выщелкнула обойму «лилипута» и ударом ладони вогнала ее обратно в ручку. Это было по-детски. Но убеждало.

— Бить будете? — спросил Мордатый с интонацией, выдающей скрытого мазохиста. Быстров присмотрелся к нему. Нет, не тянет Степа на извращенца. У него другие отклонения — с совестью.

— Зачем так грубо? — с поддельным возмущением спецагент прижал руки к груди. — Есть иные способы. Более эффективные. Знаешь, что в цистернах — тех, что в хранилище? Вижу, знаешь. Радиоактивные отходы. Туго тебе придется.

Мордатый засопел еще громче.

— А что? Выволоку туда, а через денек загляну, глядишь, образумишься. И веничек прихвачу, чтобы волосы твои выпавшие замести. Люблю чистоту, есть за мной такой грех.

— Не бери грех на душу, сволочь! — попросил Мордатый.

— Такой — с легкостью. Однако и по-другому сложиться может. Кошечки там злые гуляют, лысые. Порвут они тебя, как пить дать порвут. Так что веничком будет не обойтись, а может, и косточек не оставят. От тебя я, конечно, ничего не узнаю, зато другим наука. Я же вас по очереди туда отправлять буду. Тебя — первым. Потому что не надо честным людям пассатижами грозить!

Мордатый задрожал.

Лаборант заелозил. Он был готов выложить все, жаль, выкладывать было нечего.

— А там еще слизняки ядовитые, — напомнила Лисичкина.

— Помилосердствуйте! — заскулил хлюпик.

— Это не ко мне, — откликнулся спецагент. — Друзей своих просите.

— Да скажите ему, скажите, — зачастил лаборант. — Что же нам — помирать? Ведь сожрут же нас, видит Бог, сожрут.

— Цыц! — бросила Гадюка Вторая с эмоциональностью, которая никогда не давалась американской кинозвезде Дэрил Ханне.

— Что значит «цыц»? Хотите на тот свет — на здоровье. А я не хочу!

Степан тупо взирал на хлюпика. И думал. Этот процесс был сопряжен с немалыми трудностями в связи общей недоразвитостью бандита. Плюс бутылкой по голове...

— Не надо! — наконец просипел он.

— Этого мало. — Быстров задумчиво огладил «Узи». — Чего я не пойму, так это за какие заслуги и щедроты вы Кальмару верность храните? Прямо-таки до гроба! Ведь когда я его за щупальца ухвачу, он вас сдаст с потрохами. Глупые вы люди! Могли бы рассчитывать на снисхождение, а так... Что вам остается? Погибать. И где! Под землей, во мраке и холоде, на кошачьих клыках. Бр-р-р! А в лучшем случае вам гарантирована лучевая болезнь и гниение заживо вплоть до скорой и неизбежной смерти. Хотя это еще посмотреть — лучшая ли это участь.

Лаборант закатил глаза и стал заваливаться на бок.

Мордатый объявил хриплым голосом:

— Ладно, уж лучше на нары, чем на обед этим тварям. Что знаю — скажу.

— Заткнись, идиот, — прошипела Скотница. — Он «на пушку» берет.

— Ошибаетесь, любезная. — Быстров встал и прошелся по лаборатории, разминая ноги. — Я здесь не на работе. Это мой собственный «великий почин». Занятие стремное, но есть в нем своя прелесть. Отчитываться не перед кем, законы гирями на ногах не висят. Главное — результат. До Кальмара я доберусь и без вас, а если учесть, что к вам у меня личный счет имеется, то я просто диву даюсь, с чего это я так распинаюсь?

— Нас будут искать!

— Пускай. Допустим, место вашего последнего упокоения будет найдено. Вам-то от этого какая радость? Меня же как виновника вашей кончины персонифицировать вряд ли удастся. Я как, не слишком сложно изъясняюсь?

Гадюка Вторая вдруг поникла, и Матвей понял — сломалась. А тут еще Степан рот открыл, но Скотница его опередила:

— Спрашивайте.

— О «китайских» товарах я вас пытать не буду, с этим более-менее все понятно. А вот о ферменте спрошу. Зачем он Кальмару?

— За ифлон большие деньги дают. Не у нас, за границей.

— Для чего он нужен и кому?

— Это мне неизвестно. Только Кальмару.

— Прискорбно. Но это я выясню при личной встрече с Сидоровым. А вообще, я рад, что мы достигли взаимопонимания. Сотрудничество всегда лучше вражды, не так ли? Посему экзекуция с летальным исходом отменяется. Отпустить вас, конечно, я не отпущу. Придется покуковать здесь. Разберусь с вашим боссом — пришлю людей, они и вытащат на свет Божий.

— Развяжите, — процедила Скотница.

— Не развяжу.

— Больно, — пожаловался пришедший в себя лаборант.

— Потерпите! Теперь о другом. Где логово?

Скотница медлила, и Мордатый заорал:

— Выкладывай, дура! Пропадем ни за понюх табаку.

Такого оборота — в традициях классической русской словесности — Матвей от бандита не ожидал. Достойно уважения. Жаль, дела Мордатого были лишь осуждения достойны.

Скотница зажмурилась, как перед прыжком в воду с обрыва, и начала давать показания...

Пятнадцать минут спустя Быстров и Лисичкина поднимались по лестнице. Матвей не сомневался, что пленники попытаются освободиться от пут, но не сомневался и в том, что у них это не получится: зачет по искусству вязания узлов курсант Быстров в свое время сдал с первого захода. Тем более можно было не беспокоиться за охранника, которого спецагент без лишних церемоний — волоком — перетащил в лабораторию. Единственно для устрашения. Пребывать в бессознательном состоянии ему предстояло еще долго, да и потом он будет слишком слаб, чтобы предпринимать какие-либо телодвижения. Так-то оно так, но руки любителю почаевничать Быстров все-таки скрутил.

Оказавшись на улице, Быстров направился к джипу «Мицубиши-паджеро», сверкавшему иссиня-черным лаком и хромом. Это была машина Скотницы. У подручных Сидорова была какая-то неуемная страсть к тяжелым внедорожникам. И осьминожкам у заднего стекла.

Матвей нажал кнопку на брелоке, позаимствованном у Гадюки, и автомобиль дважды мигнул фарами, приветствуя нового хозяина. Машина, она же тупая, она любому рада...

Потянув рычаг под «торпедой», спецагент отомкнул капот. Памятуя о дурной привычке Динозавра минировать машины, Матвей не хотел более препоручать их с Мариной жизни случаю.

Наметанному глазу хватило полминуты, чтобы найти взрывное устройство. Тонкий кабель уходил от аккумулятора в недра автомобиля. Быстров отсоединил проводок, просунул руку между патрубками, открутил гайку и извлек из специального гнезда аккуратный цилиндр. Сколько в нем содержалось взрывчатки и какой мощности в тротиловом эквиваленте, в настоящий момент его не очень интересовало. Хотя если по весу, то прилично и изрядно. Спецагент вытащил детонатор и положил «беззубую» мину на коврик межу передними и задними сиденьями джипа.

— Можно отправляться, — сказал он Лисичкиной.

Им нужно было преодолеть около шестидесяти километров. И вот же совпадение — ехать опять предстояло в сторону Зеленограда. И за него — к Солнечногорску. Там на светофоре «уйти» к озеру Сенеж, обогнуть его по дамбе и свернуть на лесную дорогу. От той развилки до владений Динозавра рукой подать.

В дороге обошлось без приключений и без особых пробок, даже в районе Химок машины не тащились, а ехали с почти рекордной для этого отрезка скоростью в 40 километров в час.

Скатившись с моста над железной дорогой, они обогнали тягач, на платформе которого громоздились закопченные остатки «Чероки». Криминалисты сопровождали их в свои владения для проведения более тщательной экспертизы. А надо бы на свалку... Но — нельзя! Закон не дозволяет.

Пока добрались до Солнечногорска, Матвей и Марина буквально измучили друг друга домыслами, кому и зачем нужен ифлон-647. Но вот и поворот к озеру.

Сенеж был гладким и спокойным. На берегу с удочками терпеливо стояли рыбаки, тешившие себя надеждой что-то поймать, ну хоть что-нибудь.

Гадюка Вторая все расписала в точности: развилка! Еще через километр они увидели узкую, ныряющую в лес дорогу и «кирпич» при ней. Проезд был запрещен. Но не им!

Быстров медленно повел «паджеро» по щербатым бетонным плитам. Те были старыми, неровно уложенными. До первого поворота. За ним картина волшебным образом менялась: плиты «помолодели», выровнялись, прижались краями друг к другу, создавая если не идеальное, то вполне приличное дорожное полотно. Потом плиты сменил асфальт. Но Матвей газа не добавил, осторожность не помешает.

Минут десять они тащились среди деревьев, наконец осины и ели стали расступаться. Быстров высмотрел порядком заросшую старую просеку и свернул на нее. Подминая кусты, углубился в лес метров на пятьдесят, загнал машину в заросли малины и выключил мотор. Опустил стекло. Прислушался. Пели птицы.

— Я туда и назад.

Пальцы Лисичкиной сжали рукоятку «лилипута» с двумя последними патронами.

Быстров выскользнул из машины и пропал — этому их тоже учили в спецшколе. Метров двести он бесшумно пробирался сквозь подлесок, пока не разглядел высокий забор с натянутой поверху колючей проволокой. По словам Скотницы, проволока была под напряжением. Матвей стал забирать вправо. Через несколько минут он услышал музыку — еще не мелодию, а только уханье бас-гитары. Он опустился на живот и пополз. К бас-гитаре добавились скрипичная партия, исполняемая синтезатором, и дробь ударных. Стволом «Узи» Быстров раздвинул ветки.

У массивных ворот, собранных из дубовых плах, на лавочке сидели два парня в черных беретах и черных же комбинезонах. Даже портупеи на них были черными. А в черных кобурах точно были не огурцы.

На лавочке стоял и играл магнитофон. Чтобы скучно не было.

«Секьюрити» лузгали семечки. Со стороны могло показаться, что они просто «отбывают номер». Но так мог подумать неопытный человек, каковым спецагент Быстров не был. От него не укрылись внимательные взгляды, которыми «люди в черном» ощупывали лес. И сидели они не расслабленно, а подобравшись, готовые в любой миг вскочить и действовать так, как подсказывает ситуация: либо стрелять навскидку, либо занять боевую стойку для рукопашной.

Так, сказал себе Матвей, с церберами все ясненько. А что в этих пенатах с техническим обеспечением?

Столбы забора, здесь увитого «колючкой», как шпалеры виноградом, прикрывали жестяные конусы, чьим единственным служением было сбережение древесины от влаги и гнили.

Теперь деревья у дороги. Что это? Скворечник. Да только предназначен он не для птах божьих, а для видеокамеры, вон окуляр посверкивает.

Укрытых в скворечниках камер Быстров насчитал три штуки. Еще две видеокамеры прятались в вороньих гнездах.

Медленно отпустив ветки, Матвей по-рачьи отполз назад, поднялся и кружным путем вернулся к «паджеро». Марина вздрогнула, когда он внезапно вырос перед машиной, вскинула руку с пистолетом...

— Это я, — торопливо сказал спецагент.

— Теперь вижу, — рассердилась Лисичкина. — А я ведь и выстрелить могла.

— Но не выстрелили! — бодрым голосом проговорил Быстров, чувствуя за собой вину: надо было шумнуть, а то выскочил, как черт из табакерки. От такого всякий сорваться может. Марине же за последние дни столько довелось испытать, что даже странно, как это она не начала палить почем зря.

— Я могла вас убить.

— Не убили же! Но — каюсь, был не прав, готов понести любое наказание.

— Любое... — протянула девушка. — Надо пользоваться моментом.

Матвей чертыхнулся про себя, потому что понял, какие слова сейчас прозвучат.

— Я поеду с вами. И не спорьте, а то закричу!

История повторялась с удручающим постоянством. Марина его шантажировала. Как утром, когда пригрозила, что без нее вход в подземелье ему не найти. И вот опять... Правда, до ворот далековато, но кто знает, как громко может вопить это белокурое создание.

— Вы серьезно?..

Девушка набрала в грудь воздуха и открыла рот.

— Хорошо, хорошо, — остановил ее Быстров. — Да и с чего вы взяли, что я собираюсь оставить вас в этой чащобе? Это неблагородно — завезти даму в лес и бросить.

— Как будем действовать? — осведомилась Лисичкина с деловым видом.

Быстров обошел джип и сел за руль.

— Через забор не перебраться. Засекут. А тянуть до темноты опасно. Динозавр может заподозрить неладное — «Куда моя Скотница запропастилась?» — и пустится в бега. Так что выбор невелик. Игрушки кончились, начинаем воевать. Вперед и с песней! «Паджеро», конечно, не танк, но машинка крепкая, выдержит.

Он хотел напугать Марину, заставить ее отказаться от намерения составить ему компанию в такой безрассудно смелой акции, а вместо этого услышал:

— Чего же мы ждем?

Быстров вывел джип на дорогу. До ворот было метров семьсот-восемьсот. Впереди небольшой холм, больше напоминающий пригорок, чуть выше крыши внедорожника. Когда «паджеро» поднимется на него, дальше будет лишь длинный пологий спуск. И «секьюрити» с семечками.

Матвей не спешил. Страха не было, но требовалось сосредоточиться.

Все в точности как у спортсмена, идущего на рекорд. Уже ясно, что попытка будет, стадион то замирает, то неистовствует, а он все топчет тренировочный сектор, потягивается, подпрыгивает и вроде как издевается над окружающими. На самом деле ничего подобного: идущий на рекорд собирается уже не с силами — с духом.

Профессиональным спортсменом специальный агент Быстров не был, но профессионалом был.

У подножия холма он остановил машину. Вздохнул, собираясь...

— Не понимаю, — сказала Лисичкина.

Быстров вздрогнул: о чем это она?

Девушка почесала стволом «лилипута» нос.

— Как он раздваивается?

— Кто?

— Сидоров. На Динозавра и Кальмара. Вы же говорили, что Динозавр долгое время был «под колпаком». Что его «пасли» лучшие из лучших.

— Говорил, — кивнул спецагент, подумав, что еще неизвестно, чем отольется ему его разговорчивость. Уж не водицею! Ведь он раскрылся перед Лисичкиной, поведал ей многое из того, что услышал от Ухова и почерпнул из досье полковника. Не все, но многое! А информация была секретная. Да что там, сам факт существования в Министерстве внутренних дел Особого управления, отдела № 7 и сотрудников с «лицензией на убийство» — большой секрет! А он выложил на блюдечке с голубой каемочкой.

Марина продолжала размышлять вслух:

— От наблюдения он уходил, потом опять появлялся. Теперь ответьте, как это сопрягается с тем, что сказала Скотница? Что Кальмар почти не покидает свою загородную резиденцию. Адо его поместья из Москвы еще добраться надо. По «Ленинградке», по пробкам. Не складывается это, не увязывается. Другое напрашивается: что ее Кальмар и ваш Динозавр — разные люди. Но мы точно знаем, что это один человек. Мистика какая-то!

— Не верю, — с решимостью Станиславского отверг такое предположение Матвей, вспомнив, однако, таинственные вздохи в динамике и тихий металлический дребезг. — В размножение почкованием — не верю! И завидую, что это единственное, чего вы не понимаете. Потому что у меня еще сотня-другая вопросов. Но ухватили вы верно и главное. Двое — как один, и один — как пара. Так не бывает, однако есть. Кое-какие соображения на этот счет, правда, у меня имеются, но все слишком зыбко, мутно. А полная ясность в ведении Ивана Петровича. Вот мы его и попросим поделиться и прояснить. Нет возражений?

— Нет, — качнула пистолетом Лисичкина. — Просто не терпится.

«Паджеро» легко одолел подъем и замер на гребне холма. Потом покатил вниз, к воротам. Быстров не притормаживал и не добавлял скорости, в расчете своей уверенной ездой и беспечностью ввести «секьюрити» в заблуждение. Это позволит выиграть несколько секунд, возможно, десятков секунд.

И действительно, «люди в черном» при появлении джипа не выказали признаков беспокойства. Они узнали автомобиль Скотницы, а человека за рулем им мешали разглядеть солнечные зайчики, прыгавшие по лобовому стеклу.

Метров за тридцать от ворот автомобиль должен был проехать сквозь тень, падавшую от огромной ели.

— Марина! На пол! — приказал Быстров.

— Это еще почему?

Спецагент не стал рассусоливать, ухватил девушку за плечо и заставил сползти с сиденья. Укрывшись за двигателем, у нее было больше шансов выйти живой из переделки, вернее, перестрелки, которая вот-вот должна начаться.

Тень от ели обмахнула капот, упала на стекло, распугав солнечную живность. Охранники вскочили, потянулись за револьверами. Быстров вдавил в пол педаль газа, «паджеро» взревел и понесся.

— Ну, держитесь, мальчики.

Когда оружие оказалось в руках «секьюрити», взбесившийся внедорожник был уже в нескольких метрах. Куда там стрелять, лишь бы увернуться! И все-таки один из «людей в черном» нажал на курок. Широкий бампер «паджеро» тут же смел его с дороги. Другой охранник шарахнулся в сторону чуть раньше и потому избежал столкновения с машиной и множественных переломов, а то и летального исхода.

Пуля чиркнула по крыше автомобиля, лишь слегка подпортив внешний вид «паджеро». По сравнению с тем, что ожидало автомобиль в ближайшем будущем, это были сущие мелочи.

Тяжелый внедорожник врезался в ворота, подобно камню, выпущенному из пращи. Грохот, треск, скрежет. Засовы не выдержали, створки распахнулись, и машина вырвалась на оперативный простор, воинственно растопырив обломки бампера.

— Все? — Лисичкина стала выбираться из укрытия, но Быстров прикрикнул на нее:

— Сидеть!

Девушка замерла. И осталась в живых, потому что короткая автоматная очередь, ударив в «паджеро», раскрошила стекло. Пунктир пулевых отверстий искромсал спинку сиденья, перед которым скрючилась девушка.

— Черт! — выругался пригнувшийся к рулю Быстров.

Черт был ни при чем. Его роль исполнял человек из плоти и крови с «Калашниковым» в руках. Он стоял на крыльце деревянной будки, похожей на сарайчики, в которых садовники хранят шанцевый инструмент.

Матвей ударил по тормозам, и новая очередь вспорола землю перед самыми колесами. Быстров дал задний ход, развернулся, выставил в окно «Узи» и нажал на курок. Одной рукой он продолжал управлять машиной, другой еле удерживал бьющийся, как в лихорадке, автомат. Попасть при таких условиях было практически невозможно, но случилось невероятное — пуля нашла цель. «Садовник» выронил «калаш» и рухнул на колени, прижимая к животу руку в красных разводах крови.

Быстров перестал стрелять и помчался к приземистому зданию с флюгером на коньке крыши. По словам Скотницы, в этом здании располагалась охрана поместья.

Матвей заложил вираж, чтобы на излете дуги оказаться напротив дверного проема.

Еще в лесу, вернувшись с рекогносцировки, он не только рассказал Марине о результатах своей вылазки, но и приготовил снаряд солидной разрушительной силы. Для этого он использовал мину, извлеченную из-под капота «паджеро», и детонатор, в который внес кое-какие усовершенствования. «Учебка», ты всему научила!

Спецагент резонно полагал, что в бою такая штуковина очень пригодится, и вот теперь, когда автомобиль поравнялся с крыльцом казармы, швырнул импровизированную гранату внутрь здания. Если он не напортачил, через пять секунд должно громыхнуть.

Пять, четыре, три, два, один...

Казарма вздрогнула, крыша подпрыгнула. По кузову «паджеро» застучали куски черепицы вперемешку с осколками стекол. Красный петушок спикировал с крыши, пытаясь клюнуть и без того помятый капот автомобиля, но Матвей вильнул, и пернатый флюгер вонзился в землю по самые лапы.

Столь впечатляющего эффекта спецагент не ожидал. Объяснение могло быть одно — детонация. Очевидно, «граната» заставила рвануть боезапас, имевшийся в распоряжении охраны. Солидный, надо заметить, запас. Был.

Здание разваливалось на глазах. Пылала и чадила синтетическая «вагонка», которой были обшиты стены. Из окон никто не выпрыгивал.

Матвей не хотел лишних жертв, но не собирался и рефлектировать, гадая, уцелел ли «секьюрити» у ворот и был ли кто живой в казарме до того, как он нашпиговал ее взрывчаткой, — теперь уж точно никого.

«Сказав «а», не будь «б», — наставлял подчиненных полковник Ухов. — Начав «работу», агент не имеет права на сомнения в целесообразности своих действий. Дозволено применять оружие, когда сочтешь нужным, так изволь соответствовать! Иначе ты — труп».

— А помирать нам рановато, — пробормотал Быстров, направив машину к стоявшей в отдалении белоснежной вилле.

Поместье Динозавра было немалой площади, такое не каждый политик себе позволить может. И не каждый бандит. Только авторитетные — что те, что другие.

Огромный «Хаммер» вывернул откуда-то сбоку и пошел на таран, чтобы сбросить «паджеро» в рукотворный пруд, на глади которого застыли бронзовые лебеди а-ля Церетели.

Матвей вмял в пол педаль акселератора.

— Я сейчас, — заторопилась Лисичкина, покинувшая-таки укрытие, и дважды выстрелила из «лилипута», опустошив его.

Это по «Хаммеру»-то! О, чистая душа, с нежностью подумал Быстров. Для армейского вездехода, слегка окультуренного в угоду гражданским потребителям, две такие пульки — что слону дробинки.

Быстров выжимал из машины остатки живучести. Изувеченный «паджеро», будто отдавая последний долг, прыгнул вперед, уходя от удара. Коршуном нависший «Хаммер» промахнулся, и тяжелый, приземистый вездеход поволокло к откосу, выложенному гранитными плитами. Взвизгнув покрышками по полированному камню, он «рыбкой» нырнул в воду. Поднятая волна, отразившись от берегов, накрыла автомобиль, а когда схлынула, выяснилось, что глубина пруда — по грудь, а кому-то и ниже будет. Для «Хаммера» это забава, а не препятствие. Взрыкнув движком, вездеход двинулся к берегу, выбрасывая из под колес ил и водоросли, но вдруг забуксовал, поднатужился, прополз еще метр и скособочился, заглох.

Это бронзовый лебедь, кошмарное творение бездарного скульптора, сделал то, что не смогли пули. Острая кромка крыла пропорола скат подмявшей птицу машины. Одновременно другое крыло загадочным образом протиснулось в щель у тормозных барабанов и рассекло шланги с гидравлической жидкостью. Все, можно выбрасывать белый флаг и сдаваться на милость победителя.

Мотор «паджеро» взвыл и умолк. Быстров повернул ключ зажигания, но двигатель отозвался лишь скрежетом стартера.

— Наружу! — скомандовал он, выпрыгивая из машины.

На этот раз дважды повторять Лисичкиной не пришлось, да он бы и не смог — катился в сторону.

Приподнялся, поводя автоматом.

Дверца «Хаммера» открылась. Чубатый парень выбрался из вездехода и застыл по пояс в воде с поднятыми руками. Было видно, однако, что на снисхождение он не рассчитывает и ждет пулю.

И пуля просвистела, впившись в многострадальный капот «паджеро».

Лисичкина, присевшая у колеса, осторожно выглядывала, пытаясь понять, откуда стреляли.

Стреляли из виллы. Быстров даже понял, из какого окна: флигель, второй этаж, второе слева.

Матвей поднял «Узи» и дал очередь. Из окна вывалилась американская штурмовая винтовка М-16, за ней с криком рухнул на пышный розовый куст человек и заорал еще громче.

— За мной! — крикнул Матвей.

Они побежали к особняку. На бегу Матвей оглянулся, потому что нельзя оставлять неприятеля за спиной. Но тут можно было не беспокоиться. Водитель «Хаммера» выбрался из воды и улепетывал во все лопатки.

По дорожке, усыпанной мельчайшим и дорогущим окатанным гравием и словно специально приспособленной для спринта, Быстров и Марина домчались до особняка со скоростью, не стыдной для иного спортсмена. Прижались к стене флигеля. В кустах ворочался охранник.

— Замри! — бросил ему спецагент.

Охранник притих.

Спецагент подобрал М-16. Очень кстати, потому что рожок «Узи» был не бездонный.

— Где они? Где?! — послышалось сверху.

Ствол автомата скрежетнул по подоконнику. Испуганная очередь выбила фонтанчики земли в двух метрах от спецагента и его спутницы.

Перед особняком, фасад которого украшал портик с дорическими колоннами, стояли несколько автомобилей. Быстров поднял винтовку и стал посылать пулю за пулей в элегантный «Ягуар». Это только в кино машины взрываются от первой же пули, попавшей в бензобак. На самом деле — ах, если бы! При полном баке горючее не всегда воспламеняется даже от трассирующей пули. Идеальный вариант, когда бак заполнен на две трети, а оставшуюся треть занимают бензиновые пары. Тогда полыхнет! Может быть. А Быстров не знал даже, есть ли в магазине винтовки трассеры...

Огненная вспышка подбросила «Ягуар».

Засевшие во флигеле бандиты — их минимум двое, ведь когда спрашивают, то спрашивают кого-то, — обязаны были взглянуть на горящий лимузин. Такова психика человека. По прикидкам Быстрова, возникшей паузы должно было хватить, чтобы добежать до портика и укрыться за колоннами.

Девушка не отставала от него ни на шаг. Очередь ударила, когда они уже были в безопасности.

Взявшись за надраенную до слепящего блеска медную ручку, Быстров рванул массивную входную дверь и тут же присел, расчищая дорогу очередью из М-16. Пули ударили по голеням двух дилетантов, стороживших вход. Точно кули с мукой, они повалились на мраморный пол, задергались и заголосили.

Быстров расшвырял ногами оружие, выпавшее из рук боевиков, и осмотрелся. Они были в зале, убранном с эклектичным великолепием, будто позаимствованным из сериала «Династия».

На опоясывавшем зал балконе появился обритый тип с автоматическим карабином. Появился, увидел своих поверженных коллег и тут же скрылся за одной из дверей.

— Наверное, нам туда, — Лисичкина показала на лестницу в ковровой дорожке.

Они взлетели по лестнице и оказались в просторном помещении с картинами в позолоченных рамах. В углу возвышался монументальный камин в стиле королевы Виктории. Или короля Георга. Тут Матвей мог ошибиться.

— Есть тут кто? — спросил он громко и требовательно.

Над спинкой обитого бархатом кресла поднялись две руки с пухлыми пальцами, отягощенными золотом и драгоценными камнями.

— Я сдаюсь. Не стреляйте!

Опасаясь ловушки, спецагент осторожно приблизился к установленным полукругом креслам. Должно быть, в них не раз сиживали Динозавр с подельниками, любуясь языками пламени, лижущими толстые поленья. Сейчас камин не горел, березовые чурки были в целости, а из кресел лишь одно занято. Из его недр на Быстрова округлившимися глазами взирал хорошо и дорого (что не всегда бывает) одетый мужчина. Его обширная лысина была в капельках, по багровому лицу пот струился ручьями, а на брюках расплывалось мокрое пятно. Ноздрей Матвея коснулись витающие в воздухе миазмы, заставив отступить на шаг от обделавшегося от страха человека.

— Ты кто?

Мужчина выбил дробь зубами:

— Ч-ч-человек.

— А конкретнее?

— Д-д-директор.

— Это директор фирмы, в которой Родик работает, — сказала Марина. — Брат рассказывал — толстый и мерзкий.

— Где Сидоров? — спросил Быстров, направляя дуло М-16 в директорский пах.

Пятно на брюках стало больше.

И новая дробь:

— Я-я-я расскажу. Я о нем все...

Договорить директору не дали. Посередине его лба расцвела пурпурная розочка. Брызнуло красным. Директор содрогнулся и умер.

Вжикнула следующая пуля. Раз вжикнула, значит, мимо. Быстров развернулся и выстрелил на звук негромкого хлопка, раздавшегося секундой ранее. Он не надеялся попасть, он хотел отогнать невидимого противника. И это ему удалось, поскольку ответных выстрелов не последовало.

— Мамочка!

Марина зажимала рану на правой руке, чуть ниже плеча. Сквозь пальцы сочилась кровь. Девять граммов свинца, предназначенные спецагенту, зацепили его спутницу.

— Что с тобой? — кинулся к девушке Быстров.

Он невольно перешел на «ты», но в данной ситуации условности не стоили ломаного гроша.

— Мамочка моя, мамочка...

Быстров подхватил девушку на руки, усадил в кресло. Подальше от покойника, ей сейчас нервничать ни к чему.

— Иди, — прошептала Лисичкина. — За меня не бойся, я потерплю.

Матвей скинул пиджак и снял рубашку, оставшись обнаженным по пояс. Оторвав у рубашки рукава, он скрутил один в жгут, другой располосовал на ленты. Не бинт, конечно, наполовину синтетика, но выбирать не приходилось. Перетянув жгутом руку Марины, он мигом наложил повязку.

— Иди.

Быстров коснулся губами щеки девушки, и это тоже было простительно. Он помнил о бандитах во флигеле и боевике, сбежавшем из зала, и не хотел оставлять Марину наедине с «лилипутом» и пустой обоймой.

— Иди.

Но Матвей помнил и о долге!

— Я скоро.

Он открыл дверь, пробитую пулями его винтовки. За дверью оказалась бильярдная. Далее тянулась целая анфилада комнат. Он прошел одну, вторую, третью, почти миновал четвертую, когда его остановил негромкий голос:

— Ни с места, мой юный друг. Пристрелю, как собаку! Имею основания: явились без приглашения, да еще...

— Ни с места, мой юный друг. Пристрелю, как собаку! Имею основания: явились без приглашения, да еще неглиже.

Быстров почувствовал, как щеки его заливает краска. Разумеется, жгучий стыд он испытывал не потому, что выглядел оборванцем с голым пузом — тоже еще Рэмбо выискался! — а по той причине, что негоже агенту со стажем попадать в на простофиль рассчитанную западню.

— Оружие на пол!

Развернуться? Выстрелить? Нет, не тот случай. Не успеть. Матвей наклонился и положил М-16 на узорчатый паркет.

— Вот и хорошо, — произнес голос. — Три шага вперед!

Быстров переступил через оружие. И как он не заметил, что за дверями кто-то стоит?

— Замечательно! Можно остановиться и расслабиться.

Над ним издевались. А почему и не поиздеваться над чайником?

— Мне импонирует ваше послушание. Так бы всегда! А то суетесь, куда не просят.

Невидимый противник упивался своим всесилием. Это было обидно, но пережить можно. Не выстрелил сразу — хорошо, не выстрелил погодя — тем лучше. Значит, есть шанс, есть отсрочка. А там, глядишь, жизнь переменится, она ведь такая переменчивая — жизнь. В ней всегда есть место чуду. Смилуйся, государыня рыбка!

— Карманы! — последовал новый приказ.

Спецагент достал зажигалку.

— На пол!

На пол так на пол.

— Закатай штанины!

Смотри-ка, ушлый. Быстров приподнял брючины. Кобура на левой щиколотке была, а пистолета в ней не было.

— Еще пять шагов!

Спецагент выполнил и этот приказ.

— А теперь давайте знакомиться. Да повернитесь вы!

Матвей повернулся.

— Сидоров Иван Петрович. Или как вам удобнее — Кальмар, Динозавр?

С виду Динозавр был совсем не страшный. Ничего первобытного, звериного. Обычный гражданин, каких в толпе тысячи, которые сами — толпа. Среднее телосложение, ниже среднего рост, невыразительные черты лица, редкие пегие волосы, выцветшие глаза. В точности, как на фотосессии из досье полковника Ухова.

Колорит облику стоящего у дверей человека придавал лишь револьвер, готовый в любую секунду выплюнуть пулю.

— Присаживайтесь, — предложил Динозавр. — Вот кресло.

— Спасибо, я постою, — вежливо отказался Матвей.

— Нет уж, нет уж, позвольте проявить гостеприимство.

— Благодарю, но позвольте вам не позволить...

— Садись, кому говорят! — заорал Сидоров, багровея щеками.

Спецагент взглянул на кресло, которое ему так настойчиво предлагали занять.

И у него похолодело.

Он знал это кресло.

Он видел его.

Точно такое же кресло стояло в кабинете Василия Федоровича Божичко, являя собой образчик извращенной технической мысли начала 50-х годов. Оно было создано в подвалах Лубянки и, как утверждал Божичко, ни разу не использовалось по назначению, так как начинка его оказалась слишком капризной. Что Василий Федорович и попытался продемонстрировать на манекене, который тоже состоял в его собрании. К удивлению завхоза, кресло сработало.

Между прочим, кресла такие в магазинах не продаются. Даже антикварных.

Так что же, дядя Вася и есть тот самый перевертыш?

Не может быть!

И тут Матвей вспомнил их встречу у дверей гаража. Вспомнил, как смущался Божичко и прятал за спину руку, в которой была коробочка подслушивающего устройства.

А еще дядя Вася в силу своего служебного положения имеет доступ во все помещения отдела № 7, в том числе в кабинет Николая Семеновича Ухова. Ну, там лампочку заменить или «жучка» поставить.

И все равно — не может быть!

Чтобы старый оперативник, человек заслуженный, стал предателем?

Нет!!!

С другой стороны, скольких людей ломали через колено обида и алчность. После перестройки таким примерам несть числа.

— Садись!

Револьвер дрогнул, но ничего не изрыгнул. Динозавр сдержался, однако ведь и у него нервы не железные. Посему не стоит играть с судьбой в орлянку.

Спецагент сел и, не дожидаясь следующей команды, положил руки на подлокотники. Он знал, что сейчас произойдет. И верно, отозвавшись на вес его тела, пискнула пружина, скрипнули шестеренки. Из-под сиденья появились четыре захвата из стальных пластинок и кожаных ремешков. Два из них вцепились в голени Матвея и притянули их к ножкам кресла, два других прижали руки к подлокотникам. Но это было еще не все. Кресло продолжало выполнять единственную известную ему программу. Опять пискнуло, скрипнуло, и подлокотники стали опускаться, заводя руки пленника за спину.

По мнению Быстрова, которым он некогда поделился с Божичко, это было уже чересчур. На что Василий Федорович ответил со снисходительной улыбкой, что дело не в стремлении конструкторов продемонстрировать свое мастерство, а в традициях. Руки пытуемого должны быть за спиной! В таком положении человек особенно беззащитен — и психологически, и физически. Хочешь — долби вопросами, хочешь — бей в солнечное сплетение. Плюс дискомфорт: плечи скоро начинают нестерпимо ныть, лопатки трутся друг о друга, боль нарастает и делает человека податливее. Матвей возразил: «Нетренированного человека», имея в виду себя. Божичко с этим согласился, потому что знал, как изводят себя специальными упражнениями специальные агенты, добиваясь эластичности от мышц и послушания от суставов.

— Великолепная штукенция! — осклабился Сидоров. — Как ощущения? Не жмет?

— Жмет, — солгал Матвей.

— Придется потерпеть.

— Я готов. — Быстров криво усмехнулся.

— Смеетесь? Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий. Заезженная формула, потому что точная. Лично проверено.

— Вы комик?

— Зря насмешничаете. Мне прекрасно известно, что человек вы серьезный, посему извольте вести себя соответственно.

— Ответственно? Это перед кем прикажете ответ держать? Перед вами? Вы кто — следователь, дознаватель? Нет, Иван Петрович, роль ответчика вам больше к лицу.

— Мне?

Сидоров оживился:

— А знаете, я с удовольствием. Да-да, с удовольствием отвечу на ваши вопросы. Они ведь у вас есть, не так ли? Готов уважить последнюю волю приговоренного. Полагаю, вы не заблуждаетесь и не рассчитываете уйти отсюда живым?

— Я не обольщаюсь, — заверил спецагент.

Пока все шло так, как надо. Время шло, и его могло хватить. Матвей уже выщелкнул сустав и дотянулся пальцами правой руки до запястья левой, то есть до часов и отмычки. Ее можно было использовать и как ключ, и как отвертку, и как нож, поскольку один ее край был заточен до остроты бритвенного лезвия. Неудобно и трудно, но пятнадцати минут будет достаточно, чтобы освободить руки. Если бы мордатый Степан не отобрал часы в подземелье, он и на «разделочном» столе не задержался бы, а так пришлось принимать спасение, как таблетку аспирина, из рук Марины.

— Это слова не мальчика, но мужа, — продолжал между тем Динозавр. — Одно могу гарантировать: вынесут вас, как полагается, вперед ногами. Я прослежу. Короче, все, что вы от меня услышите, умрет вместе с вами, поэтому — спрашивайте!

— Кто в Управлении работает на вас?

— Так вот что вас больше всего интересует! Отвечаю. Николай Семенович Ухов.

— Не морочьте мне голову.

— Не верите? Да вы, как я погляжу, знаток человеческих душ.

— Кое-что умеем. Например, отличать варенье от дерьма.

Сидоров забулькал смехом:

— Вы правы, полковник не виноват. Хотя информацию я действительно получал от него. Только без его на то согласия. А вопрос ваш, господин Быстров, правильнее сформулировать, заменив «кто» на «что». В вашей замечательной «семерке» на меня работают малюсенькие такие передатчики, но мощные и со сверхчувствительными микрофонами.

«Не вяжется», — подумал Матвей, потому что древняя эбонитовая коробочка в руках Божичко не была малюсенькой и «жучок» в ней вряд ли был мощным.

— Кто их ставит? Имя!

— Ваш завхоз, — обаятельно улыбнулся Динозавр. — Человек трудной судьбы. А что вы думаете? Служил, геройствовал, живота не щадил, а теперь — кто? Никто! Ни уважения, ни сознания собственной значимости, ни зарплаты. Унизительное положение. За такое отношение мстят. Поэтому мне не пришлось его уговаривать или предлагать очень большие деньги. Ваш Божичко — мой идейный кадр! А расставить микрофоны — для него плевое дело, сами понимаете.

Это Быстров понимал. Он другого не понимал. Каждую неделю все помещения отдела № 7 тщательнейшим образом проверялись техниками со сканерами. «Жучок» от них не ускользнул бы! Что же получается? Божичко должен их постоянно ставить и с тем же постоянством снимать. Потом опять ставить... Даже для завхоза, которому ни одна дверь не помеха, это непростая задача. Настолько непростая, что может считаться невыполнимой. А если так, то... Чист дядя Вася, чист и безгрешен!

Матвей облегченно вздохнул и просветлел лицом. Динозавр этого не заметил.

— Сначала наши отношения с Василием Федоровичем носили исключительно деловой характер. Но со временем мы стали испытывать друг к другу симпатию, стали товарищами. Я увеличил денежное довольствие, а Божичко, вот, креслице подарил.

— Ничего он вам не дарил, — спокойно проговорил Быстров. — Все вы врете.

Сидоров внимательно посмотрел на спецагента, поколебался и, приняв решение, согласился с широкой улыбкой:

— Вру. Но это такое искушение — замазать человека. Не удержался. Признаться, в свое время я хотел подкатиться к вашему завхозу с недвусмысленным предложением, однако навел справки и от мысли этой отказался. Служака! Такого не купишь. И мстить он никому не собирается, потому что не за что. При отделе и при деле, а должность позволяет ему пополнять свою коллекцию. Божичко всем доволен, а что ворчит без конца, так это по-отечески.

— Кресло... — напомнил Матвей.

— А что — кресло? Оно не в единственном экземпляре было сделано. Я как услышал о таком превосходном изобретении — от Божичко и услышал, он перед Уховым похвалялся, что отреставрировал раритет, зайти взглянуть приглашал, — так прямо загорелся найти такое же. А когда знаешь, что искать, найти — не проблема. Теперь, наверное, вы спросите: если не Божичко, то кто приносит «жучков» в Управление? Не буду томить, отвечаю: секретарь полковника Ухова.

— Любаша? — не поверил своим ушам Быстров.

— Думаете, опять вру? Нет, истину глаголю. Как Иисус в Гефсиманском саду.

— Не кощунствуйте!

— Ладно, не буду. Но я о чем? Ага, о девушке Любе и ее деятельности во славу моей организации. Так вот, есть тут одна существенная деталь: это создание с ногами от шеи не подозревает, что работает на нас! Вы же знаете, полковник обожает, когда в кабинете стоят свежие цветы. Каждое утро его секретарь покупает самые красивые, с большими бутонами — и нашими «подарочками» между лепестками. Цветы Люба покупает в одном и том же магазинчике, где ее знают и всячески приголубливают. Надо ли говорить, что продавец в магазине — мой человек? Так все и происходит: один букет с передатчиком отправляется в мусорную корзину, другой, опять же с микрофоном, встает на его место. Конечно, это довольно накладно, но за возможность получать оперативную информацию из уст самого полковника Ухова, право же, стоит пострадать финансово. А во время сканерных проверок я «жучки» отключал. Все просто!

Еще одна загадка перестала быть таковой для Быстрова. Вот кто вздыхал и вот что дребезжало! Это Николай Семенович размышлял, сидя за своим начальственным столом в непосредственной близости от вазы с букетом, и привычно ломал канцелярские скрепки.

— Кстати...

Сидоров сиял от сознания своей неуязвимости, а Быстров тем временем резал кожаные шнурки и разбирал стальные скобы захвата.

— Это важно. За исключением единственного человечка, того самого продавца, никто в моем окружении не подозревает, что наш человек в «семерке» используется «вслепую». Даже этот, которого пришлось лечить от разговорчивости (Быстров понял, что Динозавр имеет в виду директора, убитого в каминном зале), даже он не догадывался. Все считают, что «кукушка» за мзду немалую старается. Вы спросите, почему я держал это в тайне? Потому что мои люди должны быть уверены: все продается и все покупается, вопрос в цене — что нельзя купить за деньги, можно купить за большие и очень большие деньги. По комку грязи вам на погоны — вот чего я хотел добиться, и, смею думать, это мне удалось.

— Меня тошнит, — признался спецагент. — От вас тошнит, Иван Петрович. Слушаю и удивляюсь: вы же русский человек!

— Только не примешивайте национальность! — взмахнул револьвером Динозавр. — Представителям одной нации, значит, можно крутить дела и жить припеваючи, а другим от роду написано прозябать в нищете? Категорически не согласен! Русские коммерсанты ничем не хуже всех прочих. Коли на то пошло, мы им еще сто очков форы дадим!

— Особенно китайским.

Сидоров захохотал, потом посерьезнел:

— Согласитесь, славно было придумано! Я слышал, что вам говорил на этот счет Ухов. Отдаю должное, полковник все верно просчитал. Когда я затевал аферу с контрафактом, то абсолютно осознанно выбрал китайские товары. Все знают, качество у них невысокое — по цене, поэтому жаловаться никто не будет. Тем более никто из потребителей не станет разбираться, китайский у него товар или какой еще. Вообще, тут было много забавного. К примеру, во многих подпольных цехах работали китайские гастарбайтеры. Трудового рвения у них навалом, платить можно гроши, и прав никаких. В отличие от страха, которого столько, что они из цехов носа не показывали, не столько моих ребят боялись, сколько инспекторов миграционной службы. Где работали, там и ели, спали, нужду справляли... Полуфабрикаты опять же. Нельзя создать ничего из ничего, это еще Ломоносов открыл. Со швейными мастерскими еще туда-сюда, можно ивановскими ситцами обойтись, но я ведь и бытовую технику выпускал. Откуда, спросите, моторчики там, проводки-лампочки? А из Китая! Там тоже «левых» мастерских хватает, которые в обход государства действуют. Вот с ними я контакт и наладил. Теперь скажите, это ли не коммерция?

— Вы не коммерсант, Сидоров, вы преступник!

— Вы так считаете? Впрочем, мы живем в свободной стране, где каждый волен иметь свою точку зрения и отстаивать ее. Однако не оскорбляя тех, чьи убеждения отличаются от его собственных. А вы только этим и занимаетесь — оскорбляете. То вас от меня мутит, то в уголовники зачисляете.

— Вы и есть уголовник.

— Учтите — обижусь!

— Это привилегия человека, и это не про вас. Вы же Кальмар! Динозавр!

Сидоров пожевал губами, потом сказал:

— А мне эти прозвища нравятся. Отражается в них и мощь, и сила.

— И беспринципность, — добавил Матвей.

— Почему? Принципы у меня есть. Просто они не совпадают с общепринятыми. Вы меня еще в отсутствии чести упрекните, в коварстве. А что такое честь? Всего лишь слово. Да, высокое, но потому и высокое, что ничего не весит. Как воздушный шарик: дунь — улетит. Что касается коварства, то это прежде всего ум! Вспомните Маккиавели, Торквемаду, семейку Борджиа, Бисмарка, канцлера Горчакова, Голду Меир, наконец. Да что перечислять, масса примеров. Поэтому вашу филиппику я воспринимаю как комплимент. Ответного вам не дождаться. Ведь вы — проигравший, а в наших забавах неудачники выбывают раз и навсегда. Так что извините.

— Обойдусь. А игра еще не закончилась, погодили бы праздновать.

— Вы еще на что-то надеетесь? Напрасно! Да, а почему вы не спрашиваете меня о зубах? В лаборатории вы были, ну, раз здесь находитесь, должны проявлять интерес. Вам ведь Скотница дорогу к поместью указала, так? Но я ее не виню. Женщин пугани чуть-чуть, они и расколются. Жива хоть? По глазам вижу — жива. С одной стороны, хорошо это, потому что способный специалист, а с другой, напротив, не есть хорошо, потому что лишний открытый рот. С зубами... — Динозавр радостно сощурился: — Заметили, какой кульбит? Отвлеклись чуток, а потом опять к делу. Так отчего такое равнодушие, господин Быстров?

— Кое-что мне известно. Вы добываете из пульпы ифлон-647 и сбываете его за рубеж.

— Ну, это вам лаборант выложил. А сказал ли он вам, что мои партнеры денег не жалеют и весь ифлон до последнего миллиграмма с руками отрывают, только давай?

Матвей подумал: «Тебе их действительно оторвать бы не помешало. Или отсечь, как в старину с ворами поступали». Сейчас, проводись по этому вопросу всенародный референдум, Быстров, пожалуй, проголосовал бы за усекновение конечностей как метод борьбы с преступностью.

Не дождавшись ответа, Сидоров сказал:

— У них тоже зубы есть, и случается, их тоже вырывают. Так в чем природа дефицита?

Динозавр жаждал диалога, а спецагент упорно молчал. Не будет он потакать гнусной твари из Юрского периода, перед жестокостью которой меркнет даже природная злоба мутакота. Начав разглагольствовать, Динозавр — позер дешевый! — уже не остановится. Пока все до донышка не выложит, убивать не станет.

А если — все-таки? Интересно, что будут думать о таинственной кончине спецагента Быстрова коллеги во главе с полковником Уховым. А мама? Как она переживет смерть сына и надолго ли переживет? А Марина? Удастся ли ей спастись? Ведь она тоже в этом здании, а значит, фактически в плену у Динозавра. И она ранена!

Сидоров подошел к большому венецианскому зеркалу, пригладил волосы и не выдержал, заговорил:

— Ифлон-647 — прерогатива человека, у животных его не бывает, так сказать, рылом не вышли. Вырабатывается фермент гипофизом, попадает в кровь и оседает в сосудах, пронизывающих пульпу зубов. Но появляется ифлон лишь в том случае, если... — Динозавр взглянул на пленника с глумливой ухмылкой, — если зубы удаляются без анестезии!

Сидоров возвестил и поклонился, словно в ожидании аплодисментов, переходящих в продолжительные и бурные овации.

— Гнида! — с криком, в котором выплеснулся гнев всех страдальцев, когда-либо занимавших зубоврачебное кресло, Быстров попытался вскочить.

Захваты на ногах удержали его, а руки он пока не освободил, чуть-чуть осталось.

Динозавр все так же скалился и поигрывал револьвером.

— Теперь вам понятно, почему на Западе такой ажиотаж вокруг этого фермента, способствующего оздоровлению и омоложению организма? А как же иначе? У них зубы лечить — сплошное удовольствие! Потому что наркоз качественный, добротный, не какой-нибудь замшелый новокаин, от которого проку, что от козла молока. Ни страха, ни мучений. Вырвал, вставил... Минимум отрицательных эмоций. Одна беда: ифлона в пульпе нет. Гипофиз приказа не получал, молчал, бездействовал, откуда же ферменту взяться?

Страсть Динозавра к риторическим вопросам бесила Быстрова, однако он справился с желанием произнести: «От верблюда». Рано.

А Сидоров витийствовал:

— Выделили ифлон-647 наши химики-оборонщики на паях с нашими медиками-оборонщиками. Что-то там искали, может, способы воздействия на личность, или разрабатывали какой-нибудь особый вид пытки, вот и наткнулись. И очень кстати, это же еще при Брежневе случилось, на самом его закате, и наверху были озабочены, как реанимировать генсека. Однако больно нестойким оказалось соединение, поэтому не достался ифлон ни Андропову, ни Черненко. А потом горбачевская эра наступила. Михаил Сергеевич был деятелен, бодр, в омоложении не нуждался, кроме того, увлечен иными заботами — как бы Союз сохранить, например. Поэтому открытие «легло под сукно», и про него забыли. Ученые вместо науки занялись выживанием, и так бы пылиться папочке с химическими формулами на полочке рядом с другими папочками, если бы не наткнулся на нее один чрезвычайно любознательный и до неприличия жадный аспирант. Этот юноша не только разобрался в формулах, но сумел сделать следующие шаги к тому, чтобы фермент не терял своих целительных способностей через час-другой, а также к получению ифлона в более-менее приличных объемах. Прежние-то разработчики этим не занимались, поскольку омолодить требовалось всего лишь одного-двух-трех долгожителей Политбюро. Аспирант провел серию успешных опытов, для чего ему пришлось пожертвовать собственными зубами. Когда в его распоряжении оказалось столько ифлона, чтобы продемонстрировать его достоинства и эффективность лабораторно и публично, он стал искать выходы за границу. Россию аспирант отмел сразу, как слишком опасный, несмотря на емкость и перспективность, рынок. Тут пришибут — не дорого возьмут. Следовательно, вперед, на Запад!

— Тут он с вами и повстречался, — сказал Быстров.

— Верно. Я кое-что переправлял за рубеж: цветной лом, иконы, черную икру, яйца Фаберже и яйца цесарок — так что каналы были, и каналы надежные, слона перетащить можно. Предложение аспиранта меня заинтересовало. Очень заинтересовало! Потому что дело с «китайскими товарами» трещало по швам. Облава следовала за облавой, а после разгрома ярославского филиала и подключения к следствию полковника Ухова стало ясно, что бизнес пора сворачивать. Однако в один день такие вещи не делаются. Я держал руку на пульсе, запустив «жучков» в ваше Управление, а параллельно занимался созданием лаборатории по получению ифлона. От добра добра не ищут, поэтому под лабораторию приспособили узел связи на улице Гамалеи. Оттуда же, из стоматологической поликлиники, поступили первые партии зубов для переработки. К этому времени аспирант уже вернулся из зарубежного турне, куда я его послал в сопровождении двух «быков», чтобы парень не вздумал смыться. Я бы и сам поехал, но здесь, в России, все было слишком шатко, и я решил остаться в Москве, так сказать, у кормила. В Европе, а потом в Америке аспирант встретился с моими партнерами. Те послушали, покивали и призвали для консультации врачей-геронтологов. Результаты оказались феноменальными! Эффективность ифлона была потрясающей, особенно это касалось женщин: через месяц грудь кинозвезды, живот, как барабан, и морщин вполовину меньше.

— За приоритет не боялись? Они ведь наверняка разобрались, что к чему.

Динозавр аж расцвел от удовольствия:

— Боялся, но не очень. Это аспирант аж трясся весь, а я — нет. Потому что для ифлона исходный материал требуется. А материал тот где? Туточки, в России. И получить его проще с моей помощью, чем посылать экспедиции куда-нибудь в Африку, чтобы за жвачку неграм клыки рвать. А по-другому никак, они же, компаньоны мои закадычные, подстраховались. Проверили выдернутые зубы европейцев с американцами: нет ифлона! Попробовали деньги предложить, чтобы, значит, клиенты согласились без наркоза зубы удалять, но разве кто-нибудь в здравом уме на такое согласится? Вот вы — как?

— Ни за что! — вынужден был разделить точку зрения Сидорова спецагент.

— О том и речь. Так, спрашивается, зачем изобретать велосипед, когда я даже не исходную массу, а готовый товар буду присылать? Конечную цену, при расчете с потребителями, называть все равно будут они, поэтому в убытке не останутся, а в прибыли — еще какой! И все же партнеры мои еще чуток поупрямились, покапризничали, но скорее уже для порядка. Попытались синтезировать ифлон — не вышло. Да и не нужно им было массовое производство, тем более официальное.

Ведь что значит массовое и что — официальное? Массовое — это дешевое. Официальное — это государственный контроль, налоги, морока. Куда выгоднее, чтобы препарат на базе ифлона продавался втридорога из-под полы и чтобы позволить себе «эликсир молодости» могли только состоятельные люди. Напоследок контрагенты мои к заключенным-смертникам подкатились, дескать, все равно терять нечего, а мы наркоты подбросим в камеры, девочек организуем. Да только маловато смертников на всех желающих похудеть и оздоровиться, будь ты хоть трижды миллионер. К тому же с заключенными стремно: прознают о таких сделках милосердные общества, которых за бугром, что собак нерезаных, встанут на защиту, такой вой поднимут, хоть святых выноси.

— А что аспирант? Вы сказали о нем «был».

Динозавр поскучнел:

— Нехорошо с ним получилось. Любопытство подвело. Открыл дверь лаборатории, его кошки-мутанты и разорвали. Подчистую сожрали, клочка-косточки не оставили.

— Опять врете!

— Ну, заладили. А хоть бы и так.

— Вы убили его!

— Это доказать надо.

— Все равно вы поплатитесь!

— Ой-ой, кто мне угрожает. Я трепещу. Нет, в отличие от вас, у меня все будет хорошо. Потому что я умный, хитрый и богатый.

— И бессовестный.

— Ну вот, о чести поговорили, теперь о совести. А зачем мне совесть? Лишняя ноша! Ее пестуют, когда больше гордиться нечем. А мне есть чем! Я — гений в своей области.

— Криминальной.

— Пускай, но — гений. Это я организовал производство «китайских товаров», а потом наладил переработку пульпы и отправку ифлона за границу. Я подкупил сорок восемь стоматологов, которые теперь трудятся на меня, закатав рукава. Даже инициативу проявляют. — Динозавр хихикнул. — Вместо дурных анестетиков что-то совсем пустяшное вводят, а то и совершенно здоровые зубы вырывают. Молодцы!

— Мы и с ними разберемся!

— Кто это «мы»? Вы?

— Не я, так другие. Люди найдутся.

— Не о том думаете. Вы о том подумайте, что лично вам этим заниматься не придется. Потому что вы умрете. Сейчас и здесь!

Револьвер стал подниматься. Если так пойдет, прикинул Матвей, то и его лоб украсит пурпурная розочка, точь-в-точь как у директора.

Ну что, будем прощаться? Скажем что-нибудь возвышенное, сентиментальное и не устыдимся этого. Никто не узнает, никто не осудит. Прощай, отец, ты так и не узнаешь, что в спецагенте Быстрове — твоя кровь. Прощай, мама, пожалуйста, не плачь. Прощай, Родина, ты не была мне мачехой. Прощай, Марина, я хотел и не успел сказать, что люблю тебя.

Револьвер замер. Сейчас вылетит пуля.

В этот момент отмычка-ножик справилась с оковами. Руки Быстрова были свободны. Надо выгадать еще минутку-другую...

— Постойте, — сказал он. — Мы так не договаривались.

— Что такое? — удивился Диноавр.

— Вы обещали ответить на все мои вопросы.

— Разве? Ах да, было такое. Ну, давайте, только побыстрее. Я, понимаете ли, тороплюсь, надо побыть вдали отсюда, пока утихнет. Средства имеются, не пропаду — и обязательно вернусь. За ифлоном. Буду возрождать бизнес! Пока же лучше уехать. А то вы тут набедокурили. Людей у поликлиники побили. Джип взорвали.

— Это вы взорвали.

— Не важно. В лаборатории побывали. Поместье мое по-крушили-порушили. Уверен, через час-другой здесь будет суетно. Милиция, ФСБ... Мне с ними встречаться неохота. К тому же с минуты на минуту появятся мои отмороженные «секьюрити» и попытаются вас убить. Очень вы их напугали, а эти дуболомы своего страха никому не прощают. Начнут палить без спроса. Меня это не устраивает, потому что убить вас я хочу собственноручно. И желательно тет-а-тет, поскольку полагаю, что убийство — дело интимное, тут лишние глаза не нужны. Вы и я — достаточно. А спутницу вашу я убивать не хотел, в руку стрелял. Мне лишние трупы не нужны, я же не маньяк какой-нибудь.

— Как вы раздваиваетесь?

— Вы о чем? — удивился Динозавр.

— Вы — на Октябрьском Поле, в затрапезной халупе, и вы — здесь, на этой вилле. Вы — инженер-строитель, и вы же — мафиози. Как вам это удается?

Сидоров рассмеялся:

— Но это же так просто!

— У вас есть брат-близнец?

— Нет у меня брата и никогда не было. А вот близнец есть. Динозавр торжествовал, а Быстров ждал продолжения.

— Знаете, чего недостает многим из нас? Скромности. Люди мнят себя личностями исключительными, ни на кого не похожими, уникальными. Но это верно лишь отчасти. В мелочах — да, мы разные. Но по большому счету мы самые что ни на есть типические типы. Это как в литературе. Слышали, наверное, существуют двенадцать оригинальных сюжетов, все остальное — вариации. А нынешнее кино? Череда штампов, меняется лишь их последовательность. Ничего нельзя написать — получается пародия. И снять ничего нельзя — сплошная издевка. Так вот, нас так много, нас столько, что у каждого есть двойник, почти близнец. Того же возраста, телосложения, с тем же овалом лица и разрезом глаз. Чтобы добиться полного сходства, достаточно легчайших касаний гримера, и вот вы уже можете смело вклеивать свою фотографию в чужой паспорт. Надо только найти такого человека. Он был мне нужен, и я его нашел. Иван Петрович Сидоров с Октябрьского Поля похож на меня, а я — на него. Но он ничего обо мне не знает, а я знаю о нем все. Я хотел озадачить ваших коллег, господин специальный агент, породить в их головах сумбур, оплести мозги паутиной и туманом, и мне это удалось в большей степени, чем можно было ожидать. Даже Ухова! А все почему? Потому' что полковник действительно уверен и в памятном разговоре с вами вовсе не шутил: самые подозрительные люди — это те, что живут в тесных рамках навязанных обществу законов и ограничений, в которых нормальному человеку неуютно и душно. Нормальный человек не может не нарушать правил, это противоестественно, однако у Ивана Петровича это получается. И тем меньше он внушает доверия окружающим, в том числе органам правопорядка.

— Отпечатки... — сказал Быстров.

Динозавр сунул руку в карман и достал целлофановый пакетик. Потряс им:

— Вот они, «пальчики» Ивана Петровича Сидорова. Силикон прекрасно сохраняет папиллярные линии, поэтому когда есть подозрения, что мои отпечатки станут «достоянием гласности», я пользуюсь этими нашлепками. Очень удобно.

— Это подло, — сказал Матвей. — Вы его подставили. Просто так, как пешку.

— Не просто, а потому что он похож на меня. А самое смешное, я ведь тоже в прошлом инженер-строитель! Иногда даже снятся все эти бетономешалки, мастерки. Но еще смешнее — даже не смешнее, поразительнее! — что я тоже Сидоров. Только не Иван Петрович, а Петр Иванович. Вы представляете? Я даже заподозрил вначале, может, мы с «двойником» и впрямь родственники? Через какое-нибудь седьмое колено. Проверил. Нет, совпадение!

Динозавр хотел всплеснуть руками, но вспомнил о револьвере. И о том, что спешит, а ему еще надо пристрелить Быстрова.

Матвей приготовился к броску, хотя с пристегнутыми к креслу ногами он мало что мог сделать. Но попытаться обязан! И тут уголком глаза он зафиксировал какой-то промельк за спиной Динозавра. Спецагент не увел зрачки в сторону, дабы не насторожить Сидорова, не приблизить роковой выстрел. Поле зрения оставалось ограниченным, и лишь через несколько томительных секунд в нем появилась рука, сжимавшая старинный медный канделябр.

— Прощайте, господин Быстров. Вы были сильным противником, но проигравший выбывает!

Палец Сидорова плавно потянул спусковой крючок. Так плавно, так медленно, что было понятно, Динозавр продлевает удовольствие. Это сыграло с Иваном Петровичем (а вернее сказать, с Петром Ивановичем) злую шутку. Канделябр опустился на его голову.

«Как шулеров в былые времена», — возникла и тут же пропала в мозгу спецагента шальная мысль.

Револьвер вывалился из руки Сидорова.

Динозавр не ахнул, не вскрикнул, он без затей повалился на пол, на излете ударившись головой о ручку стоявшего за ним кресла — самого обычного, не пыточного.

Лисичкина бросила канделябр на тело врага. Глаза девушки были мутными от боли. Губы искусаны. Повязка на плече вся в крови.

— Как ты? — спросил Быстров.

— А ты?

Спецагент вывел руки из-за спины и освободил ноги от захватов.

— Я нормально.

— Ну и я нормально.

Быстров встал, шагнул к девушке и обнял ее за плечи:

— Плохо, да? Больно?

— До свадьбы заживет.

— До нашей свадьбы!

— Где-то я уже слышала, — слабо улыбнулась Марина. — В скверике на улице Гамалеи.

— Тогда я говорил просто о свадьбе, а сейчас — о нашей, — уточнил Матвей.

Марина шевельнула губами, и Быстрову почудилось что-то вроде «я согласна». Почудилось — потому что очень хотелось чуда.

В этот момент за окном яростно взревел мотор.

— Что это? — испуганно спросила девушка.

— Ты посиди, я посмотрю.

Марина опустилась в кресло, о которое расшиб голову Динозавр, а Матвей подошел к окну.

Во дворе разворачивался бронетранспортер. С него сигали спецназовцы в шлемах и с автоматами наизготовку. Из простой черной «Волги» вылез Ухов. За ним — Сидоров. Они были так похожи, Иван Петрович и Петр Иванович, что спецагент даже оглянулся, дабы убедиться, что Динозавр по-прежнему лежит на полу. Тот лежал, и кровь из раны на его голове тихо сочилась на дубовый паркет.

Спецагент снова выглянул в окно. Хотел крикнуть, помахать рукой, мол, они здесь, и увидел выползающего из кустов охранника в черной форме. В руке у явно рехнувшегося «секьюрити» был пистолет, а целился он в полковника... в отца!

Быстров опустил руку в карман, вытащил «коллекционную» пулю, размахнулся и бросил. Пуля ударила охранника по затылку. «Секьюрити» ткнулся лицом в землю.

А ведь Быстров знал, чувствовал, что во всей этой истории пуле, которая должна была отправить его к праотцам, отведена более существенная роль, нежели просто стать очередным экспонатом в его собрании. Так и вышло.

Он сидел у ног Марины и ждал. Наконец по анфиладе загремели шаги. Дверь распахнулась. На пороге комнаты стоял начальник специального отдела № 7, орденоносец и живая легенда Особого управления Министерства внутренних дел Российской Федерации Николай Семенович Ухов.

— Ну, здравствуй, сынок! — сказал он.

И этим все было сказано.

Никаких...

Никаких вопросов.

Одни ответы.

Прошли месяцы. Быстров не раз еще попадал в переплеты, оказываясь в миллиметре от гибели. Есть что вспомнить... Но «охоту на Динозавра» он вспоминал чаще других дел, подчас более кровавых, опасных, общественно значимых. Чаще даже, чем овражское дело Хромого Хомы и его «пернатой» банды.

Это объяснимо. Волею судеб и обстоятельств «охота» затронула его не только как спецагента, но и как человека. Жизнь Матвея по окончании поединка с Динозавром кардинальным образом изменилась.

А ведь финал мог быть совсем иным. Если бы не три «если».

Первое. Если бы брат Марины Родик не решился явиться с повинной, за что впоследствии, к слову, был освобожден от уголовной ответственности. От Родика полковник Ухов узнал о лаборатории Динозавра, обнаружил в подземелье Скотницу со товарищи, вытряс из них местоположение поместья Динозавра, вздернул на дыбы спецназ и сам отправился на виллу под Солнечногорском. Как и положено, впереди, на боевом коне. На черной «Волге» то есть.

Второе. Хотя это «если» должно бы стоять на первом месте. Когда к полковнику привели Родиона Лисичкина, он увлеченно беседовал с Иваном Петровичем Сидоровым, который пришел жаловаться в милицию на то, что за ним постоянно кто-то ходит, наверное, хотят ограбить. Пришел в отделение, а оказался в высоком кабинете, так бывает. Под мышкой Иван Петрович держал шипящего и недовольно озирающегося кота.

Сопоставив все данные, Николай Семенович Ухов понял, что Иван Петрович Сидоров не Динозавр, вернее, Динозавр, да не тот.

Беседу с теперь уже экс-подозреваемым полковник не успел закончить из-за появления Родика, поэтому взял Сидорова с собой. Их желания совпали, так как Ивану Петровичу страсть как хотелось взглянуть на негодяя, присвоившего и покусившегося на честное имя инженера-строителя.

Они примчались в поместье, перепугав до смерти всю «Ленинградку». У ворот шуганули охранников, уже готовых идти на выручку своему хозяину. Кто знает, отразили бы Матвей и Марина это нападение!

Теперь они выдерживали иные атаки. Николай Семенович и Ольга Савельевна настоятельно требовали, чтобы молодые осчастливили их внуком или внучкой. Можно и двойняшек и тройняшек! Уже игрушки есть — реквизированные поролоновые осьминожки.

Родители Матвея снова были вместе, чему предшествовала ситуация, которую без натяжек можно назвать драматической. И это — третье «если».

На следующее после разговора с Быстровым утро Любаша нечаянно уронила букет, купленный для кабинета полковника. Расправляя примявшиеся лепестки, она обнаружила замаскированный передатчик. Расплакавшись, девушка кинулась к Ухову, который, встревожившись активностью Динозавра и попыткой покушения на Матвея, занимался поисками исчезнувшего агента. Выслушав девушку, полковник ограничился тем, что пожурил за недогляд, понимая, что серьезной вины за ней нет. За продавцом цветов установили наблюдение, но в последующие дни никто с ним на связь не выходил, а запас «жучков» у него, видимо, имелся.

А вот если бы Любаша не уронила букет, то чем бы это все закончилось? Бог весть.

Когда на Ленинградском шоссе взорвался джип, Ухов проверил его номера по своему марксистско-ленинскому досье. Оказалось, и номера эти, и сама машина в нем фигурирует: данный автомобиль был замечен в Ярославле при экспроприации контрафакта. Не без оснований предположив, что Быстров здесь каким-то боком поучаствовал, Ухов отправился к месту взрыва и, договорившись с оператором теленовостей, дал спецагенту знать, чтобы на связь с руководством не выходил. При ситуации, когда в кабинете по-прежнему цветы, а в цветах микрофон, это было правильным решением. А постукивание полковничьих пальцев друг о друга ничего не означало, это был просто жест, лишенный какого-то сокровенного смысла. С какой стати он стал стучать пальцами, этого Ухов объяснить не мог.

Где затаился Быстров, полковник не знал. Вряд ли, но, возможно, поехал к матери на дачу. Николай Семенович отправился туда, однако агента не было и там. Зато в его матери он узнал прежнюю любовь, а когда вытер слезы, брызнувшие сначала из глаз Ольги Савельевны, а потом из его собственных, узнал и то, что Матвей — его сын.

В тот же день, что и Матвей с Мариной, Николай Семенович и Ольга Савельевна сочетались законным браком. Жить они стали у Ухова, а Марина переехала из Зеленограда к Матвею. Короче, все получилось как в сказке: положительным героям — безоблачное счастье, отрицательным — беды и невзгоды.

Скотница, она же Гадюка Вторая, мордатый Степан и прочие прихвостни Кальмара отправились в места отдаленные и с неблагоприятным климатом. Сам Динозавр, которого судили за многие прегрешения, но не за убийства директора и аспиранта (доказательств не хватило, улик и свидетелей), последовал за ними с некоторым запозданием.

Уже после суда дала о себе знать челюсть, которую Сидоров раскрошил, ударившись о ручку кресла. Матвей настоял, чтобы поврежденные зубы Динозавру удаляли с минимальным количеством новокаина — зуб за зуб! — после чего лично отвез их Марине. Химик по образованию (как выяснилось), она теперь возглавляла государственную лабораторию со звучным названием «Ифлон». Там вечно не хватало исходного материала.

С друзьями-туристами в дальние походы она больше не ходила. Матвей возражал — не из ревности, а в заботе о потомстве, еще застудится. И в тир не ходила, где ее некогда обучили обращаться с оружием. Будущей матери, как считал Быстров, даже спортивная стрельба противопоказана категорически.

Марина не стала спорить, хотя придерживалась иной точки зрения. Просто она была умная, потому и не спорила.

Пятьдесят лет!

Всего пятьдесят лет прошло с тех пор, как восьмого августа две тысячи двенадцатого года появились они. Как мы изменились за эти пятьдесят лет! Как они изменили нас!

Тогда, в две тысячи двенадцатом, количество жителей на земном шаре перевалило за семь миллиардов. Иначе и быть не могло. Ни одна страна, за исключением Китая, не ограничивала деторождаемость, а даже наоборот, при помощи всевозможных пособий и дотаций, а также введением специального налога на бездетных, способствовала демографическому росту. Да и в Китае, несмотря на все ограничения, детей рождалось всегда чуть-чуть больше, чем того бы хотелось правительству.

Поэтому процесс роста населения Земли был так же неизбежен, как и процесс оскудения земных ресурсов. И чем больше становилось людей, тем тяжелее было выжить отдельно взятому человеку во все более ужесточавшихся условиях «внутривидовой борьбы». В начале двадцать первого века ученые уже довольно привычно применяли термин «внутривидовая борьба» по отношению к человечеству.

Обычные же люди, «неученые», не имевшие понятия ни о каких терминах, продолжали просто жить, полностью поглощенные этой самой внутривидовой борьбой, заводя вторых, третьих, четвертых детей в расчете на государственные дотации, вовсе не задумываясь о какой-то там проблеме перенаселения и не принимая во внимание непрерывно растущее число гибнущих от голода

А ведь уже не было ни одного уголка на земном шаре, где бы жизнь человека не становилась с каждым днем лишь тяжелее, не было ни одной валюты, которая бы не обесценивалась относительно натурального продукта. Жить, и даже попросту питаться, становилось с каждым днем все дороже. Ставшие регулярными природные катаклизмы планомерно наносили вред, уничтожая весомый процент выращиваемого и производимого людьми. Земля боролась с человеком, а человек глупо продолжал бороться с Землей, забывая, что победа в этой борьбе для него равносильна поражению.

Читая справочники по истории, я тщетно пытаюсь представить себе то отчаяние и тот страх, которые охватили людей в дни массовых летних пожаров две тысячи двенадцатого, когда было уничтожено больше трети урожая зерновых. Цена на хлеб подскочила до таких отметок, что от ежедневного приема этого продукта, который являлся основным для большинства, отказалась почти половина населения нашей планеты.

В перспективе вырисовывался неизбежный голод; пожары оставили без пищи и животных, которых люди разводили для обеспечения себя мясом и молоком. Поэтому появление ИХ стало для человечества настоящим и, главное, своевременным спасением. Тогда люди еще не дали ИМ названия.

Теперь мы, привыкшие к ним, называем их старками. И это название нам кажется таким же естественным и древним, как и название нашей звезды — Солнце. Впрочем, считается, что корень названия «старки» и произошел от английского «star» — звезда. И если учитывать, что старки похожи на морские звезды, то мне кажется, что название для них подобрано весьма правильно.

В то восьмое августа старки в огромных количествах появились из вод всех четырех океанов. Миллионы и миллионы их выползали на берега континентов и островов и медленно расползались по суше.

Люди в прибрежных районах, подвергнувшись панике, звонили, обрывая телефоны, в местные службы спасения, требуя избавить их от ползущих гадов любыми возможными способами. Но все попытки бороться с ними терпели фиаско.

Существует красивая легенда, что первым человеком, с которым сросся старк, был молодой островитянин, спавший на берегу океана. Старк взобрался к нему на живот и запустил щупальца в тело. Островитянин проснулся и, увидев на своем животе непонятное существо, попытался его сбросить; однако старка, как известно, сбросить невозможно.

Поняв это, молодой островитянин стал разглядывать непонятное существо. Увидев, что ни ран, ни крови, ни боли нет, хотя щупальца и уходят в его тело, он очень удивился. И с тех пор он стал жить новой жизнью.

Но это легенда. В реальности все было не так поэтично. Старки расползались по миру и пользовались любыми возможностями добраться до области живота. Легче им было, когда человек лежал. Если же человек находился в вертикальном положении, старк карабкался по ноге, обвивая ее своими тонкими щупальцами. Паника ни на минуту не прекращалась. Люди, разглядывая свои животы и приросших к ним похожих на морские звезды существ, попросту сходили с ума. Они пытались избавиться от Старков. Были случаи, когда человек, безуспешно испробовав все подручные средства, додумывался обливать старка бензином и подносил горящую спичку. Но при этом страдал лишь сам, получая сильнейшие ожоги, а старк, объятый пламенем, спокойно продолжил висеть, не проявляя ни малейших признаков беспокойства по поводу охватившего его пламени. И все же, видя, что старки не причиняют им боли (после того как щупальца проникали в тело, в местах проникновения ощущалось лишь легкое покалывание), люди начали потихоньку успокаиваться.

Через месяц уже почти все жили в симбиозе со старками. Казалось, что старк предназначен именно для человека. Он обеспечивал его необходимой для жизнедеятельности энергией, жидкостью, буквально из воздуха создавал белок для человеческих тканей. Конечно, людям было нелегко привыкнуть к висящему на животе трехкилограммовому существу, но все же это было не самым сложным. Труднее было отвыкнуть от употребления пищи. Люди по привычке продолжали есть, но старк мгновенно высасывал еще даже не успевшую начать перевариваться пищу из желудка и выбрасывал ее на землю через одно из щупалец, тем самым давая понять, что отныне берет на себя функцию обеспечения организма всем необходимым. Через месяц все бросили даже пытаться есть, так как старки начали применять против пытающихся поесть болевые ощущения. Проглотив даже самый небольшой кусочек пищи, человек испытывал острую, нестерпимую боль в желудке.

И уже через полгода люди забыли о еде полностью. Они перестали выращивать что-либо. Домашний скот, ставший ненужным, был выпущен на волю, поля зарастали травой и диким кустарником. Сельскохозяйственные машины ржавели в гаражах. Небольшие рыболовецкие суда были переоборудованы в прогулочные катера, а те, что побольше, — в пассажирские лайнеры для круизов.

Перестали работать сотни тысяч заводов и фабрик, выпускавших продукты питания, закрылись миллионы пекарен.

Люди были теперь заняты лишь добычей природных ресурсов, таких как нефть, газ, всевозможные руды, да производством различной бытовой техники. Два миллиарда людей остались без работы, но, как ни парадоксально, в это же время число голодающих приблизилось к постоянному нулю. И эти люди, не обремененные необходимостью работать ради куска хлеба, занялись всевозможными увлечениями. Они рисовали, учились играть на музыкальных инструментах, занимались танцами или просто путешествовали. В общем, стали вести приятный, беззаботный образ жизни.

Но такой образ жизни имел и свои минусы. Он лишал праздных людей денежных средств, необходимых для приобретения бытовых предметов, а также возможности оплачивать различные услуги и пользование энергоресурсами. Два миллиарда человек почти одновременно перестали пользоваться электричеством и газом, а также парикмахерскими и прочим, входящим в так называемую сферу услуг для населения.

Как ни странно, но на демографическом фронте наступило затишье. Казалось бы, исчезновение проблемы голода должно было породить у людей желание иметь большое количество детей, но все оказалось не так просто. Детей нужно не только кормить, но еще и покупать для них детскую мебель, одежду, коляски, игрушки, да мало ли еще чего. А два миллиарда неработающих не могли себе этого позволить. Поэтому зачастую семейные пары из неработающих вообще отказывались от мысли завести ребенка. Да и висевшие на животах трехкилограммовые старки отнюдь не способствовали усилению сексуального желания между партнерами.

Через два года среди тех, кто работал, стало расти количество более не желающих продолжать трудиться. И даже не потому что они, как они сами объясняли, завидуют тем двум миллиардам не работающих и занимающихся лишь развлечениями землян, а потому что они потеряли стимул для труда. Если нет необходимости, как раньше, ежедневно утолять голод, то, стало быть, нет и необходимости ежедневно надрываться. Так был решен вопрос с неработающим населением. Теперь все люди были разделены на две группы. Пока одна группа трудилась, зарабатывая на путешествия и развлечения, другая путешествовала и развлекалась.

Люди стали более спокойны и свободны. Им не нужно было заботиться о завтрашнем дне так, как они заботились о нем до появления Старков. Завтрашний день теперь не грозил голодом, необходимостью идти на унижение ради куска хлеба, не грозил смертью от неимения средств на пропитание. Завтрашний день был всего лишь завтрашним днем, когда вставало солнце, и ты мог заниматься всем, чем тебе угодно. Даже те, кто находился в группе на данный момент работающих, частенько безо всяких уважительных причин не выходили на работу, предпочитая заниматься любимым хобби. Их совершенно не пугало то, что они могут быть лишены рабочего места. Ведь они работали для того, чтобы иметь деньги на, если так можно сказать, товары второй необходимости, а не для того, чтобы иметь возможность питаться.

Из-за огромного количества праздных в первые пять лет стали бурно развиваться все виды искусств. И многие, благодаря неограниченности свободного времени, достигали своих вершин, становясь настоящими мастерами. Но именно неестественно большое количество достигших мастерства и привело к тому, что произведения искусств вскоре обесценились.

Обесценилась и религия. Не осталось жаждущих, остались только пресыщенные. Христианство вообще лишилось многих первозначимых для этой религии понятий и обрядов. Из-за невозможности его соблюдения исчез пост. Святое причастие тоже обессмыслилось. Ибо верующий стал неспособен вкушать плоть Христову и пить кровь его. Люди стали задумываться, а взалкал бы Иисус, проведя сорок дней в пустыне, если бы на его животе висел старк? Многолетнее голодание Будды в Урувельском лесу уже не могло возыметь действие на умы верующих, и многие буддисты отошли от древней религии. Стало бессмысленным и отношение мусульманства к свинине. Теряя, религии уступали дорогу начавшей свое массовое паломничество науке, названной историками «делитанской».

Появились десятки тысяч «новых ученых», которые начали выдвигать всевозможные гипотезы, относительно того, какие новые горизонты открывает для человечества симбиоз со старками. И все рисовавшиеся ими картины будущего не сильно отличались от религиозных представлений о рае, ведь все они ни на минуту не забывали о том, что старки когда-то явились для людей истинным спасением, не дав познать отчаяние голодных времен.

И никто не задумывался о том, что мы потеряли. Тот мощный стимул, который заставлял древнего человека выходить из безопасных пещер и идти в кишащий опасностями мир ради добывания пищи. Тот мощный стимул, который сподвигал человека на подвиги, вынуждая бросаться с одной лишь дубиной на превосходившее его в силе и ловкости животное. Мы потеряли голод. Голод, который делал человека бесстрашным. И все это ради успокаивающей уверенности в завтрашнем дне.

И вскоре у людей полностью атрофировалась пищеварительная система. Не занятый своей прямой обязанностью желудок сжался до размеров грецкого ореха, железа перестала выделять желудочный соки и постепенно отмерла. Люди, читавшие книги писателей, создававших свои произведения до появления Старков, искренне не понимали те места, где описывалось наслаждение от употребления изысканных блюд. Тем более что уже появилось поколение, находившееся с рождения в симбиозе со старками и не евшее в своей жизни ни разу.

И вот когда полностью сменилось так называемое «переходное поколение», началось то, что мы наблюдаем сейчас. То, что разрушило иллюзии человечества и вновь повергло его в панику.

Старки начали отделяться.

И тут мне вспоминается книга некоего А. Р., вышедшая небольшим тиражом еще в первые годы симбиоза. Она не произвела никакого впечатления на людей или, если сказать точнее, прошла абсолютно незамеченной. Весь небольшой тираж сиротливо попылился на книжных полках, после чего, получив звание «макулатура», был хладнокровно переработан.

И только несколько авторских экземпляров, которые А. Р. получил от издательства, избежали жестокой участи. Некоторые из них были подарены писателем своим друзьям, одним из которых был мой дед. Этот-то экземпляр я и обнаружил, когда копался в старом шкафу.

И вот о чем мне поведала эта книга.

«Придет время, и мы, люди, уже не способные самостоятельно употреблять пищу, станем полностью зависимы от этих существ. И тогда они отделятся от наших тел и оставят нас умирать страшной смертью. А потом придут те, кто их создал...»

Последняя фраза весьма туманна, но мне кажется, я начинаю понимать, что подразумевал под этими словами А. Р. Теперь, когда старки начали отделяться, все стало предельно ясно. Я вижу, как люди погибают, неспособные к самостоятельному существованию. А те, чьи старки еще не отделились, живут в постоянном страхе, ожидая этого неизбежного события. А событие это — неотвратимо.

С каждым днем Старков отделяется все больше и больше. Число погибших после отделения приблизилось уже к трем миллиардам.

Я тоже живу в постоянном страхе. Я знаю, что мне осталось ждать совсем недолго. Впрочем, не только мне, но и всему человечеству. И мне очень обидно.

Нет, не потому, что я умру. И не потому, что умрет все человечество. Абсолютно не поэтому.

Мне обидно потому, что я знаю — мой старк отделится до того, как космические корабли тех, кто их создал, приземлятся на эту планету, и я не смогу всадить пулю хотя бы в одного из них.

История эта произошла в те, уже ставшие далекими — а для молодежи дремучими, — времена, когда болгарские сигареты с фильтром были вышкой, а кооперативы уже стали возникать, но пока еще нерешительно. Люди (подавляющее их большинство) работали на госпредприях, были проще, и не только деньги являлись основным в их жизни. То, что произошло тогда, двадцать лет назад, теперь казалось Виктору Ивановичу Понеделкину сном. Он теперь даже сомневался, что все было именно так. Может... ну, придумал он это, что ли? Придумал и поверил...