Эта история произошла во времена первых фараонов Та-Кем, когда после долгой тяжбы за трон между Хором и его дядей Сетом было решено поделить земли Долины Хапи[1] на Верхний Кеми — Царство Лотоса, где воды великой реки начинают свой путь, и Нижний Кеми — Царство Папируса, где река встречает синее море[2].

Хор стал фараоном Царства Папируса, а Сет — Царства Лотоса. Хор и Сет принадлежали к роду Воплощенных воинов Маат, наделенных Силой Ра — Творца Вселенной[3]. Хору — Соколу — была подвластна стихия ветра, Пламенному Сету — стихия огня. Сет также получил титул Владыки Пустыни, и все странствующие через пески молили его о защите от диких племен.

Когда Ра сотворил Вселенную, в основу мирозданья были положены законы Истины, Извечной Маат. Эти законы управляют силами природы, небесными сферами, жизнью и смертью на земле. По закону Маат люди приходят в этот мир и покидают его. Хранительницей путей Дуата по воле Маат стала прекрасная Нейт[4]. В те времена тогда еще юный Анпу[5], брат Хора, был великим врачевателем.

Печальное известие, как всегда бывает, пришло неожиданно: прабабка Алексея Резанина по материнской линии Прасковья Антиповна Прохорова, пережившая уже и внуков своих, тихо скончалась в возрасте девяноста восьми лет, оставив его единственным наследником.

Необходимо признать, что хотя и видел Алексей старуху последний раз лет девять назад, но с той поры как-то уверовал в ее несокрушимое здоровье и долголетие, почему и поездку к ней в деревню год от года откладывал на потом.

Помнится, в тот раз, летом девяносто седьмого, нагрянул он к бабке Прасковье со сворой знакомых и бывших сослуживцев, горящих желанием поохотиться на местную лесную и водоплавающую живность. Намеченные к умерщвлению лоси, кабаны и утки так, однако, и остались в неведении относительно грозившей им опасности, ибо у охотников после баньки и уничтожения прихваченных с собой запасов горючего сил осталось только на то, чтобы несколько раз пальнуть с крыльца в небо, целясь в пролетающие где-то за облаками и потому недосягаемые для гладкоствольного охотничьего оружия авиалайнеры. Только старый университетский товарищ Алексея, Славка Костромиров, сидя в будке сортира и спьяну заслышав над собой утиное кряканье, шмальнул из обоих стволов прямо в нависавшую над его головой крышу деревянного строения, а потом долго и безуспешно вспоминал, какие таившиеся в деревенском нужнике неведомые опасности заставили его оправляться, не расставаясь с верной «Береттой».

Тут-то старушка и удивила всех вроде бы несвойственными для ее возраста прытью и живостью: отстранив горе-охотника, пытавшегося с помощью досок залатать развороченную картечью сортирную крышу, отобрала у него молоток, быстренько приволокла из сарая лестницу, лист шифера и в два счета все поправила.

На следующий день, перед самым отъездом, Костромиров, вообще отличавшийся редкой чуткостью и благородством первых порывов (тогда еще усугубленных состоянием похмелья), торжественно вручил Прасковье Антиповне свою запасную ижевскую двустволку, пояснив в пространной речи, что в эдакой глуши даже столь самостоятельной и отважной женщине необходимо иметь под рукой для самообороны что-нибудь посущественней кочерги и ухвата.

С той поры у прабабки Алексей не бывал, лишь изредка получая стороной (от приезжавших в Москву жителей соседних деревень или их знакомых-родственников) известия о том, что она, дескать, жива-здорова и ждет его в гости. Кроме того, каждую весну и осень удавалось ему с той или иной оказией пересылать ей продукты, деньги и письменные клятвы в скорейшем приезде.

И вот на тебе, вечерний междугородний звонок из ОВД Калязинского района со всей очевидностью поставил его перед фактом бренности бытия.

Звонивший Резанину участковый сообщил, что, по данным Апухтинского сельского совета, Прасковья Антиповна Прохорова скончалась 11 августа сего года и в положенный срок похоронена на ближайшем деревенском кладбище. В доме у нее обнаружено неотправленное письмо, в котором она оставила ему, как единственному родственнику, свой участок и дом с прилегающими строениями, почему он обязан приехать и произвести все надлежащие действия для принятия наследства. Представитель органов доступно объяснил, что, хотя упомянутое письмо и не может считаться завещанием, но раз иных родственников у старушки не осталось, по закону имущество покойной принадлежит Алексею; равно как и связанные с этим обстоятельством оформительские хлопоты. Коли же он откажется от наследства, то оно неминуемо сочтено будет выморочным и перейдет в собственность нашего государства, то есть участок зарастет бурьяном, а строения сгниют и рухнут.

Переварив полученную информацию, стал Алексей размышлять, как ему поступить. То есть никаких сомнений в том, что в деревню надо ехать, у него не возникало. Но вот на чем или, вернее, на ком ехать? Собственная его «Нива» давно уже была не на ходу и тихо ржавела в гараже; помощи от Костромирова ждать на этот раз, к сожалению, было нельзя, ибо он, как молодой «матерящийся» отец, считался невыездным.

Наконец, перебрав всех знакомых, владеющих автотранспортом, вспомнил он о давнишней подруге своей бывшей жены — Таньке Гурьевой, у которой, кроме массы прочих достоинств, имелся джип, и не какой-нибудь «паркетник», а вполне подходящий для подобной поездки внедорожник. Дело в том, что деревня Ногино, где жила и умерла прабабка Резанина Прасковья Антиповна Прохорова, находилась за сто восемьдесят верст от Москвы, в забытом Богом, а в особенности людьми, уголке Тверской области, куда добраться можно было отнюдь не на всякой машине. К тому же Танька была квалифицированным юристом, наверняка кумекала что-то и в наследственном праве, а в этой ситуации таковые знания явились бы просто неоценимым подспорьем для его невежества в юриспруденции вообще и в гражданском законодательстве в частности.

Дело оставалось за малым — уговорить ее поехать вместе с собой в деревню. Дабы не провалить миссию лобовой атакой, решил он применить обходной маневр и позвонил сначала нынешнему ее бойфренду Дмитрию Скорнякову. Вкратце описав свое положение, Алексей развернул перед ним радужные перспективы совместного его, Димки, с Татьяной отдыха на природе, любовных игр на сеновале, ночных купаний в реке, сладостных соитий среди водных лилий и кувшинок, и все это при полном отсутствии забот о хлебе насущном и бытовых удобствах, которые Резанин, подобно ненавязчивому ангелу-хранителю, полностью обещался взять на себя. Одним словом, к концу разговора Алексею уже казалось, что Скорняков начал в нетерпеливом томлении слегка постанывать и грызть телефонную трубку.

Операция прошла блестяще, ибо когда Резанин на следующий день разговаривал с Татьяной, она была не только согласна разделить с ним все тяготы предстоящего путешествия и оказать посильную помощь в принятии наследства, но даже благодарна за проявленные чуткость и заботу. В связи с тем, что свою малогабаритную «двушку» она делила с сыном тринадцати лет и собственной матушкой, а Скорняков — тот вообще был женат, встречаться им приходилось изредка и урывками (чаще всего у Резанина же или на работе), а тут, можно сказать, такой подарок судьбы. Договорившись, что к пятнице она возьмет у себя в конторе недельный отпуск за свой счет (а Скорнякову, как владельцу хотя и крошечной, но собственной хлебопекарни, и этого не требовалось), они решили запланировать выезд в деревню на субботнее утро.

Когда около семи тридцати утра в субботу Резанин приехал в Жулебино и подошел к подъезду Танькиного дома, сборы были почти окончены, и уже через пятнадцать минут они выруливали на кольцевую дорогу по направлению к Ярославскому шоссе. Машин в этот час было еще не очень много, и их «Паджеро» бежал довольно ходко. За руль села сама Гурьева, Резанин, как штурман, расположился рядом с водителем, ну а Димка вольготно раскинулся на заднем сиденье и вскоре, к вящему удовольствию Алексея, задремал (бодрствующий, он зачастую бывал утомительно болтлив).

Свернув на Ярославку, они некоторое время потолкались в плотном потоке дачников в районе Мытищ, затем вновь выскочили на оперативный простор и, когда Алексей уже начал думать, что вся дорога займет у них не более двух с половиной — трех часов, уткнулись в пробку перед Тарасовкой.

Двигаться приходилось мелкими рывками со скоростью полураздавленного таракана, поэтому, уловив момент, когда раздражение у Таньки стало перехлестывать через край в виде нецензурной брани в адрес окружающего ее «стада козлов», Резанин, в целях успокоения ее, да и своих нервов, заговорил о доставшемся ему домовладении и попросил прямо сейчас начать ликбез по поводу его прав и обязанностей как наследника.

Гурьева приглушила магнитолу, закурила и, взглянув на Алексея с равнодушием настоящего юриста, начала:

— Ну, слушай. Прабабка твоя, Резанин, померла когда? Ага, значит, одиннадцатого. Вот день смерти и считается днем открытия наследства. Нынче у нас девятнадцатое августа, и если сегодня мы сумеем пробраться в твою Тмутаракань, то сегодня же ты сможешь вступить во владение имуществом, или, иначе говоря, фактически принять наследство. Мы с Димкой как раз и явимся свидетелями, что ты предпринял необходимые для того меры: ну, там, обеспечил сохранность дома или, например, плетень покосившийся поправил.

— И всего делов-то? — удивился Алексей. — А мне говорили о куче каких-то формальностей и бумажной волоките.

— Ишь, чего захотел — всего делов! Правильно тебе говорили. У нас без бумажной волокиты даже мыши не плодятся. Сам подумай, чем бы иначе мы, юристы, а особенно крапивное семя нотариусов и адвокатов, не говоря уж о миллионной армии гос-чиновников, зарабатывали себе на хлеб с маслом? Наш брат, он как платяная вошь, питается бумажной ветошью. Нет, дорогой, тебе еще нужно будет чесать в поселковый совет и там получить заверенные копии документов, удостоверяющих права покойницы на всю недвижимость. Ты ведь наверняка не знаешь, на каком основании, после колхозно-совхозного умертвия, к ней перешло приусадебное хозяйство. Хотя, скорее всего, на правах пожизненного наследуемого владения. Нуда это пока и не важно, главное — получить документы, тогда и разбираться будем. Ну а потом, по идее, ты бы должен с этими копиями, а также бумажками, подтверждающими факт смерти старушки и твои с ней родственные отношения, идти прямиком к нотариусу. Но вот водятся ли в вашей глуши нотариусы, мы пока не знаем. А не водятся, то, может, и к лучшему. В этом случае все необходимое ты сможешь оформить в том же поселковом совете. Кстати, дешевле выйдет. А вообще, такие подробности придется выяснять на месте. Где там у вас администрация? Знаешь? И я о том же. Не исключаю, что где-нибудь в Калязине; хорошо если где поближе. Да и давай сначала доедем, а то...

— Верно, загадывать — плохая примета. Ведь и дорога, я тебе скажу... Не всякий доберется. Сама увидишь: обочины там просто усеяны остовами машин, людей...

— Не каркай! Три дня назад ты по-другому пел... Ага, кончилась твоя Тарасовка, может, сейчас пойдем шустрей.

Действительно, с расширением дороги пробка постепенно рассосалась, и они вновь начали набирать приличную скорость. Однако стремящихся покинуть столицу на выходные все равно было достаточно, поэтому Танька то и дело перестраивалась из ряда в ряд, иногда даже выскакивала на обочину, объезжая особо неторопливых дачников или неизвестно куда прущиеся в нерабочий день большегрузные фуры. Одним словом, металась как вошь на гребешке, что Алексея (как сторонника спокойной езды) несколько нервировало. Чтобы отвлечься, он вновь стал приставать к ней с вопросами.

— Слушай, Тань, а зачем мне идти к нотариусу? Если я получу где положено документальное подтверждение прав покойной бабки Прасковьи на дом и землю, да еще и, как ты говоришь, поселившись там, фактически приму это наследство, чего мне еще нужно?

— Вообще-то наследственные дела — не мой профиль, но уж необходимые азы я не забыла, а что забыла, на месте вспомню. Но сначала сам ответь: ты точно единственный наследник?

— Абсолютно точно. По отцовской линии у меня еще какие-то дальние родственники остались, а по материнской — никого, кроме нее, то есть прабабки, не было. Муж ее, Тихон Карпович, еще в финскую погиб, зять в сорок первом году пропал без вести, единственная дочь (и моя бабушка) сгинула уже на моей памяти, в семьдесят четвертом... говорят, умом тронулась и сиганула в омут где-то там же, в Ногино... Правда, мать рассказывала, что у мужа бабки Прасковьи, Тихона, вроде бы имелась дочь от первого брака, но ее следы давно где-то затерялись. Между прочим, Тихон этот приходился прабабке двоюродным братом. Как уж их повенчали — не знаю. Та еще семейка! Ну а матушка моя, ты и сама знаешь, в девяностом году скончалась; один год не дожила до распродажи государства.

— А отец?

— Что — отец? Он с матерью еще в семьдесят втором году развелся; с тех пор, как в анкетах пишут, никаких сведений о нем не имею, отношений не поддерживаю. Да и он-то тут с какого боку-припеку?

— Да, действительно, он здесь ни при чем. Что же касается нотариуса, ему ты должен будешь подать заявление о принятии наследства и получить соответствующее свидетельство. По закону такие документы выдаются по истечении полугода со смерти наследодателя, но в твоем случае, если сумеешь доказать, что у старушки действительно нет других родственников-претендентов на долю в наследстве, можно все оформить и раньше. Затем тебе еще предстоят мытарства в Кадастровой палате, потом... И потом — чего ты мне морочишь голову? У нас ведь сам знаешь как: были бы деньги, а там наследуй хоть царю Гороху, лазейка найдется в любом законе. У тебя с деньгами-то как?

— Не очень. От гонорара за последний опус чуток осталось, да у Костромирова я, на всякий пожарный, занял штуку баксов.

— И как вы живете романтики-беллетристы? Ума не приложу, — подал голос неожиданно проснувшийся Скорняков. — Я бы всех вас, бумагомарак и щелкоперов, узлом связал, в муку бы стерла черту в подкладку! Чтобы не позорили, значит, светлый образ капиталистического общества. А как еще?

— Ладно, ты, Димка, нас, инженеров человеческих душ, не замай. Тань, а ты, вон, за дорогой следи, а то у меня от твоего лихачества скоро случится медвежья болезнь. Видишь указатель справа? К Загорску, то бишь Сергиеву Посаду подъезжаем, значится, левее надо брать, — отозвался Резанин.

Когда они въезжали в город, было уже начало десятого. Основной поток дачников подался в объезд, и им потребовалось не более пятнадцати-двадцати минут, чтобы проскочить по проспекту имени Красной Армии мимо древних стен Лавры, миновать железнодорожный переезд и оказаться в предместьях. Окончательно проснувшийся Скорняков завел разговор о своей недавней поездке в Португалию, плавно перешел к сравнительному описанию русской и зарубежной кухни, особенностях хлебопечения у разных народов и больше уже не умолкал ни на минуту, впрочем, как и его мобильник, проснувшийся, верно, одновременно с хозяином и теперь то и дело издававший вместо звонка странно-протяжные, низкие и печальные стоны. Алексей, в свою очередь, предпочел за лучшее вздремнуть и открывал вежды, лишь когда возникала необходимость задать правильное направление движения. В некоей маревой дымке промелькнули мимо него Иудино, Ченцы и Селково, Федорцово и Морозове, а после поворота на Нагорье и вплоть до остановки в этом оживленном по субботним дням райцентре, он даже успел поспать по-настоящему и видел сон, только не запомнил какой.

В Нагорье Димка, решивший (после повторной тщательной ревизии), что спиртного они взяли в обрез и рискуют не дожить до конца недели, умерев в похмельных корчах, метнулся в сельпо и через некоторое время выскочил оттуда, как-то ухитряясь удерживать в одной лапе пять бутылок пива, в другой же — три пузыря местной ярославской водки.

Наконец минут через тридцать они оказались в Даратниках. В отличие от не столь уж отдаленного Нагорья, здесь наличествовали все признаки явного запустения: заколоченная хибарка магазина, покосившиеся заборы вокруг почерневших изб со скособоченными крышами и — как апофеоз и своеобразный символ умирания — развалины взорванного в шестидесятые годы храма, подобно гнилому зубу торчащие посреди села.

Почти сразу за Даратниками, около небольшого сельского кладбища был съезд с асфальта на проселочную дорогу, по которой они должны были добраться до деревеньки Бережки и водораздела между Ярославской и Тверской областями — речки Сабли. Сабля являлась последним препятствием на их пути к Ногино, и если раньше из-за пришедшего в упадок моста ее приходилось форсировать преимущественно вброд (насколько это выражение применимо к автотранспорту), то как раз в последний приезд Резанина к бабке Прасковье через нее перебросили новый мост, который и расположен был в более удобном месте, да и выглядел в то время попрочнее старого подвесного.

Стоило им свернуть к кладбищу, как погода поменялась: в воздухе и до того чувствовалась некая давящая духота — предвестница грозы, теперь же стало стремительно темнеть. Небо позади них постепенно затягивало тяжелыми аспидно-черными тучами, часто озаряемыми мертвенным золотисто-кровавым блеском, и где-то в отдалении уже слышались частые глухие раскаты грома.

Чуть притормозив, Татьяна вопросительно глянула на Резанина:

— Леш, Прасковья Антиповна не здесь ли похоронена?

— Наверняка здесь. Поблизости других погостов нет. Но я уж завтра схожу, отыщу могилку. Усопших не следует навещать второпях.

В Бережках, которые запомнились Алексею весьма оживленной прежде деревенькой, на улице было почему-то в этот час безлюдно, да и во дворах он никого заметить не успел. Однако разочарование ждало компанию впереди, когда они подъехали наконец к реке. Надо признать, мост выглядел совсем не таким надежным, как ожидал Резанин.

Танька остановилась и стала с недоумением рассматривать это покосившееся сооружение.

— Так ты говоришь, его поставили лет девять назад? Как-то не верится. Может, его все же какие-нибудь древние ацтеки строили? — поинтересовалась она. — Они, знаешь ли, любили человеческие жертвоприношения.

— Ну, обветшал слегка мостик, — согласился Алексей, — но проехать-то можно.

— Можно, — поддержал его Димка, — особенно если перед этим стакан принять и глаза зажмурить. А как еще?

Они выбрались из машины и прошли на мост. Хрупкое на вид сооружение из подгнивших и даже провалившихся местами досок поддерживалось металлическими опорами, вбитыми в речное дно; одна из этих опор заметно накренилась и в результате левая сторона мостика стала несколько ниже правой, а поскольку какое-либо ограждение отсутствовало, даже ходить здесь было довольно неприятно.

Танька с опаской подошла к краю и посмотрела на бегущую внизу воду, явно рассчитывая узреть там кладбище автомобилей.

— А расстояние-то приличное, — заметила она и, глянув на Резанина, добавила: — Если сверзнемся, дом без хозяина останется.

Пока они рассматривали мост, вокруг еще больше потемнело, воздух сгустился; наконец где-то совсем недалеко от них, прямо над рекой, небо раскололось, сверкнуло так ярко, что они на мгновение ослепли, тут же ударил, потрясая землю, могучий раскат грома и упали первые тяжелые, будто из расплавленного свинца, дождевые капли. Тревожно зашелестела листва, но порывы ветра были еще слабы, и гроза наползала медленно. Запахло озоном, стало быстро свежеть.

— Вот если задержимся, точно рыб кормить будем, — подал голос Скорняков. — Сейчас ливанет, дорога размокнет и твою летнюю резину мигом облепит глиной, тогда на мост лучше и не соваться, враз сползем. Дайте-ка я сяду за руль, а вы лучше постойте на том берегу. В случае чего, будет кому передать вес-точку вдове.

Возразить никто не успел, потому что Димка тут же развернулся и побежал к машине. Едва Алексей с Татьяной перебрались на противоположный берег и отошли в сторонку, как он уже лихо вырулил на мост и через несколько секунд оказался рядом с ними.

— Прочный еще мосток, зря мы его хаяли, — заявил он, вылезая из-за баранки.

Татьяна вновь заняла свое место водителя, и друзья тронулись дальше под усиленно накрапывающим дождем.

Черно-лиловые тучи почти полностью заволокли небо и нависали столь гнетуще низко, что, казалось, должны были задевать верхушки деревьев. Огненные змеи молний полыхали все чаще, все ярче, достигая уже, кажется, самой земли, а громовые раскаты были оглушительны, словно пушечная канонада. Но ехать приходилось медленно: проселочная дорога была изрыта глубокими колеями; видно, в распутицу на ней не раз кто-нибудь буксовал.

По обе стороны от дороги широко раскинулось бывшее колхозное поле, когда-то засеиваемое то рожью, то овсом, а теперь сплошь покрытое низкорослым кустарником и жидкой березовой порослью, переходящей в мелколесье.

Несмотря на небольшую скорость, машину ощутимо потряхивало на колдобинах. Желтая дорожная пыль, прибитая дождем, начинала превращаться в скользкую грязь.

Наконец справа вдали, в просвете между деревьями, завиднелись какие-то крыши. Это было Ногино.

Когда-то в деревне было двенадцать изб — по шесть с каждой стороны улицы. Сейчас, разглядывая окрестности сквозь бегущие по лобовому стеклу дождевые струи, Алексей успел заметить, что первый двор слева являет собой пустырь, поросший репьем и крапивой, с торчащими из него кое-где обгоревшими останками строения; вместо еще одного дома по правой стороне кособочился лишь полуразваленный сруб с провалившейся крышей; зато по соседству с ним, на месте прежней избы, вырос добротный коттедж с крытой оцинкованным железом мансардой.

Алексей полагал, что ключи от его будущей наследственной берлоги могли быть только у одного человека в деревне — Людмилы Тихоновны Развоевой, или, как ее все называли, бабы Люды, поэтому попросил Гурьеву притормозить около колодезного журавля и заскочил во двор стоящего напротив дома. Дождь хлестал уже вовсю, и он, только два раза для приличия стукнув в окно, быстренько забежал под навес крыльца и принялся барабанить в дверь. Отзываться никто не торопился, и Алексей уже хотел войти в избу без особого приглашения, когда откуда-то со стороны огорода раздался дребезжащий старческий голос: «Иду! Иду!» — и из-за угла показалась согбенная старушка в коричневой солдатской плащ-палатке. Проворно взобравшись на крылечко, она откинула с головы мокрый капюшон и выжидающе уставилась на Резанина.

— Здрасть, баба Люда, — приветствовал он ее. — Не признали?

— Как не признать, нешто, думаешь, я вовсе из ума-то выжила? — ласково отвечала она. — Я уж намедни деду говорила: когда этот Лешка объявится? Бабку Прасковью уж и схоронить и помянуть успели, а тебя-то все нет и нет, все нет и нет... Ну, думаем, на девять-то дён непременно будет. Дак сегодня-завтра тебя и ждали. А тут я с огорода и слышу — машина будто подъехала, так сразу и поняла, что ты.

Зайдя вслед за старухой в сени, Резанин остановился:

— Баба Люда, вы мне сейчас дайте ключи от дома, а то меня там люди ждут в машине; а вечером я к вам загляну поговорить.

— Ключи-то? А чего бы им у меня лежать? Я б их запрятала, да, пожалуй, сама после искала. Они там, у двери, за вереей на гвоздике висят. Да ты, верно, и сам знаешь: бабка Прасковья их всегда за косяком оставляла, как в лес или еще куда надолго пойдет. А от горницы да бани — в столе, в ящике, найдешь. Да вот что — курей я у ней нынче не кормила, так ты им дай, а то мне все было недосуг... Хотя курей-то у ней всего пяток и остался... А ты не один, стало быть, приехал?

— Со знакомыми. Вечером забегу, — пообещал он, уже выскакивая из избы. Старуха еще что-то продолжала говорить ему вслед, но слова ее потерялись в сильном раскате грома.

Дом, где родились и жили несколько поколений резанинских предков, стоял в самом конце деревни. Прямо на задах его, за огородом, начинался пологий спуск к реке. На противоположной, левой стороне улицы последний дом выдавался еще дальше, но в том месте река делала довольно крутой изгиб, так что все равно от Прасковьиной избы до воды было ближе.

Когда друзья подъехали к калитке палисадника, Алексей взглянул на часы — стрелки показывали двенадцать, но сплошная завеса дождя и сгустившийся сумрак, который смазал очертания домов, деревьев, заборов и лишь усугублялся частыми слепящими сполохами молний, превратили полдень в поздний вечер. Да и похолодало заметно. Эта августовская гроза совсем не походила на короткие летние грозы. Она, скорее, была предвестницей подкрадывающейся осени с ее зябкими затяжными ливнями и промозглой сыростью.

Чтобы не мокнуть без толку под дождем всем, было решено, что Резанин сначала сходит один, откроет дом, а тогда уж можно будет заняться переноской вещей и припасов. Алексей пробежал но скользким хлюпающим доскам, которыми была выложена ведущая через палисадник к крыльцу тропка, и, отыскав ключ там, где и говорила баба Люда — на гвоздике за косяком, — отпер дверь. Из сеней на него пахнуло сыростью и холодом даже большим, чем во дворе. Зайдя в избу, он первым делом зажег свет в комнате, на кухне и на мосту, а затем подошел к печке. Печь стояла открытая, на полу рядом с ней и на загнетке[7] лежали колотые березовые поленья, поэтому Алексей решил немедленно ее затопить, чтобы поскорее нагреть выстуженную избу. Пока он возился с дровами и растопкой, в комнату ввалился Димка, увешанный сумками и пакетами.

— Зябко, однако, — заявил он, — хоть прусаков морозь! Околеем мы тут, Леха. А как еще?

— Не околеем, сейчас я и вторую печку затоплю, — откликнулся Резанин.

Скорняков огляделся и увидел пристроившуюся в углу комнаты маленькую чугунную печурку типа буржуйки, железная труба которой, удерживаемая проволочными петлями на вбитых в потолок крюках, тянулась по верху через всю комнату и уходила в кирпичную кладку русской печи.

— Ага, понял. Тогда не отвлекайся, с сумками я сам справлюсь.

Вскоре Димка с Татьяной уже споро распаковывали и выставляли на стол продукты, бутылки и даже зачем-то прихваченные комплекты одноразовой пластмассовой посуды.

Резанин в это время растопил и малую печку, так что скоро в избе стало заметно веселее. Усевшись за устроенный в красном углу под самой божницей большой стол со столешницей из выскобленных добела дубовых досок, друзья первым делом помянули бабку Прасковью, потом выпили за благополучный приезд и за скорейшее завершение предстоящих Алексею хлопот с оформлением наследства, за улучшение погоды, за то, чтобы этот дом стоял еще триста лет и служил бы резанинским праправнукам (при этом все, в том числе и сам Алексей, как-то позабыли об отсутствии у тостуемого семьи), и, наконец, за возрождение деревни, неизбежную гибель городской цивилизации и неоскудение Лешкиного недюжинного литературного таланта. Таким образом, через некоторое время друзья совершенно согрелись и принялись за еду.

После обеда всех потянуло в сон. «Молодые» полезли на печь, бросив туда пару одеял и подушек. Резанин попытался было тоже вздремнуть на топчане возле кухни, но его компаньоны вскоре завозились, с печи стало доноситься некое нечленораздельное бормотание и перешептывание, а затем все более громкие стоны. Поднявшись и подбросив дров в огонь, Алексей отыскал ключи от горницы и решил пока прогуляться и осмотреть свои владения, вышел из уже нагретого помещения на мост и тут же пожалел, что не накинул на себя что-нибудь потеплее ветровки, но возвращаться не стал.

Первым делом он отпер горницу. Видимо, многие годы она использовалась в качестве чулана: по стенам из серебристых, будто поседелых бревен была развешана всякая мягкая рухлядь — старая одежда, несколько телогреек (одну из которых он тут же надел), какие-то неизвестные ему предметы деревенского быта; вдоль стен стояли лавки и деревянные лари, на которых лежали кипы погрызенных мышами газет и пришедшие в негодность чугуны, сковороды, металлические чайники с отсутствующими носиками или ручками, штук шесть берстеней и корзин; под лавками в относительном порядке выстроились обветшавшие валенки, худые калоши и сапоги. В центре горницы под висящей на матице[8] лампочкой стоял высокий алюминиевый жбан, прикрытый сверху деревянным кругом, какие обычно используют при засолке капусты или грибов. Заглянув в него, Резанин обнаружил, что он наполовину полон проса, и тут же вспомнил о некормленых курах.

Выйдя на задний мост, он остановился, привыкая к темноте. Воздух крытого двора был напитан животными запахами, хотя давно уж никого, кроме домашней птицы, здесь не держали. Наконец, когда глаза стали различать окружающие предметы, Алексей, прижимая к себе лукошко с просом, осторожно спустился по скособоченным ступеням во двор. Завидев его, куры, которых действительно было пять (точнее, четыре — пятым был петух), заквохтали, устремились к кормушке и принялись жадно клевать высыпанное им зерно.

Когда Резанин вернулся в избу, там было тихо. Дрова в буржуйке прогорели, и в русской печи угли уже подернулись пеплом. Тщательно поворошив их кочергой и убедившись, что нет ни дыма, ни открытого огня, он вставил на место вьюшку[8] и закрыл печь.

Самое время было сходить к бабе Люде, но дождь еще не прекратился, хотя гроза ушла куда-то на запад, где все еще продолжала угрюмо погромыхивать и сверкать. Сидя возле окошка, Алексей стал разглядывать видневшийся сквозь мутное и запотелое стекло уголок палисадника. Вскоре он, видимо, задремал, ибо представшая его глазам картина не имела ничего общего с реальностью. Причудилось Резанину, будто... Впрочем, это не очень интересно.

Когда Алексей очнулся от дремоты, было уже около семи вечера. Дождь закончился, и на улице даже посветлело. Друзья его продолжали мирно почивать, а он засобирался к Людмиле Тихоновне.

Взяв с собой поллитровку и прихватив кое-что из закуски, Резанин рассовал все это по карманам и вышел на улицу. После грозы было свежо, но не так зябко, как днем. Тучи рассеялись, на западе солнце еще только клонилось к кромке леса, и под его косыми лучами от травы, деревьев и луж поднимался пар.

Баба Люда встретила Алексея у своей калитки.

— Ну вот и хорошо, что зашел, я аккурат картошку поставила. Не люблю по темну-то вечерять, а нонче в девять уж и смеркается, — сказала она, провожая его в дом.

Была она на этот раз в линялой от старости, выцветшей от солнца и во многих местах прожженной безрукавной душегрейке, из-под которой виднелся сборчатый подол голубого, но тоже сильно выцветшего сарафана, почти до половины прикрывавшего серые валенки в новых блестящих калошах. Белый, в каких-то неопределенных цветочках, завязанный под сухим морщинистым подбородком платок низко опускался на лоб, так что из-под него хитро поблескивали только маленькие, глубоко запавшие глазки да выдавался крючковатый нос, немного сдвинутый влево и сильно нависающий над верхней губой. Вся одежда свободно и мешковато висела на ее словно источенном старостью и сгорбленном теле, валенки глухо хлопали при ходьбе по похожим на вязальные спицы ногам, рукава сарафана, казалось, были пусты и прямо заканчивались узловатыми коричневыми кистями, маленькое сморщенное личико черно от загара. При всем при том, была она донельзя юрка и подвижна, с удивительным проворством и ловкостью таскала ухватом тяжелые чугуны из печи, при разговоре не шамкала, ибо почти все зубы имела целыми, а передвигалась всегда быстрыми семенящими шажками, словно опасаясь куда-то не поспеть, чего-то недоделать за оставшееся ей время.

Алексей выложил на стол закуску и поставил бутылку водки. Старуха покопалась в вакуумных упаковках с продуктами и решительно отложила в сторону буженину и нарезку из какого-то мяса:

— Ныне у нас пост успенский, нельзя мясного. Да и казенку притащил напрасно, у меня и бражка и самогон имеются, — сообщила она, оставив, однако, бутылку на месте. — А вот рыбку ты хорошо принес, я соленой-то рыбки не едала давно.

Помянув Прасковью Антиповну, они с бабой Людой выпили еще и по случаю Преображения Господня, а потом уж Резании завел разговор про покойницу.

— Да что ж рассказывать, Алексей? Нечего и рассказывать особенно. Обыкновенно померла бабка Прасковья, тихо, по-христиански. Она, вишь, за неделю до того шибко слаба стала. Раньше, бывало, ее дома редко застанешь — все в огороде или в лесу. А тут, как ни зайду, лежит она, сердешная, на печи, не шеперится... Переживала токмо, что перед смертью ни исповедаться, ни причаститься не может. Церкву-то в Даратниках когда еще порушили, а из Нагорья да обратно кто ж попа повезет? Ну да ничего, грех за ней один только и был, так уж, верно, отпустится. Дня за два до смерти она ко мне сама зашла и говорит: «Помру я, Людка, скоро. Мне уж и дочь покойница до трех раз являлась, за собой манила. По всему видать, недолго ждать осталось. Так ты уж за хозяйством до Лешиного приезду посмотри, а ему, вот, весточку от меня передай», — и письмо мне для тебя протягивает...

— Точно, мне, когда из ОВД звонили, тоже что-то говорили про письмо.

— Не помню я, чтобы про письмо кому, окромя деда, сказывала... Верно, совсем уж слаба стала памятью.

— А сохранилось у вас письмо-то, баба Люда?

— Как не сохраниться. У меня где-то и лежит.

— Так где же оно?

— Сейчас поищу, — вздохнула старушка и, подойдя к божнице со старинными образами, вытащила из-за почерневшего от неисполнимых людских просьб лика Николы-угодника конверт.

На незапечатанном конверте прыгающим почерком прабабки Алексея было написано: «Алексею Сергеичу Резанину» и указан его московский адрес. Внутри лежал один листок бумаги из ученической тетради в клетку, на котором несомненно ее же рукой было начертано следующее: «Дорогой Лешинька скоро уж не станит твоей бабки Прасковьи об одном тужу не свидимся с тобою болше а порасказывать тебе надобы много дом и хозяйство все на тебя оставляю хоть и мало надежды что какая польза от тебя будит слушайся во всем бабы Люды ей много извесно она и с анчипкой поможит в огороде что полить надо будет делай поутру нето в вечеру грех можит быть в баню ли в овин ли подешь напрашиваться не забывай да домовику гостинцы под гопцем и в запечьи оставляй продукты все в подполе сам знаишь в сарае застреху поправь не то, не ровен час, крыша обвалится об остальном сам уж гляди где что надо вот и все прощай твоя бабка Прасковья».

Быстро пробежав глазами письмо и поняв только половину, Алексей аккуратно засунул его обратно в конверт и положил в карман, решив, что на досуге перечтет еще раз более внимательно. Некоторое время они сидели молча, потом баба Люда, повздыхав и утерев глаза уголком головного платка, заговорила:

— Да, бабка Прасковья твоя, Царствие ей Небесное, крепко хозяйство вела. И в дому, и в огороде, и в палисаднике всегда порядок был. Хотя скотину, почитай, годов уж десять как держать перестала. С кормами, слышь, плохо, самой-то заготавливать сил не больно много осталось, а молока не продашь никому, кто и летом приезжает, и тем без надобности — в Нагорье в сельпо отовариваются. Так что последнее время курей одних для своей да Анчипкиной надобности токмо и держала. А ведь сведущая старуха была, многое ей открыто было, что нынешним уж не ведомо. Вона, избе-то ее, почитай, годов сто уже, коли не более, а ведь стоит ровно новая, не шелохнется. Баня вот тоже... ее хоть и на моей памяти рубили, да все равно, когда это было-то... Моя уж с тех лет горела два раза, а ноне и совсем не фурычит. Я последние годы все в Прасковьиной баньке парилась, да и веселее вдвоем-то. Нас ведь двое только во всей деревне живых и оставалось, а теперь вот, почитай, одна я, да нечистая сила...

— Как это? — удивился Резанин. — Неужели кроме вас, баба Люда, и жителей больше не осталось? А Михалыч с женой, что жили напротив (Авдохины, кажется, их фамилия)? И эти, как бишь их...

— Говорят тебе, никого не осталось. Кто помер, кто уехал. Авдохина Марья, та к родственникам в Загорье подалась, сразу как Михалыч-то по пьяному делу в пруду утоп; дядя Саша Егорычев помер в позапрошлом годе, коли не раньше. Дома свои дачникам попродавали. Токмо и те что-то редко ездят. Умирает деревня. Раньше-то, при прежней колхозной власти, полна деревня ребятишек, а ноне... ни в одной избе угланов не сыщешь. Те, кто и на лето приезжает, дачники то есть, бездетные в основном. А когда угланов нет, какая жизнь? Я, вот, помру (а мне ведь, почитай, тоже девятый десяток), и конец деревне. Да и то сказать, сама уж думаю, не уехать ли к братиной дочери в Углич. Летом-то еще ничего, ездит народ, а зимой как? Раньше мы с бабкой твоей вместе зимовали, все не так скучно, а нонче уж и не знаю, как зиму-то и пережить. В Павлове и Бережках, слыхал небось, тоже постоянных жителей не осталось, дачники одни.

— Нет, не слыхал. Так что ж, выходит, в округе не осталось ни одной живой деревни?

— В Даратниках еще семей пять живут. Ну да ведь до тудова километров семь, не набегаешься. И везде так-то: вымирают коренные жители. Я ведь сама тоже не тутошняя. Ефимушко мой из Углича меня привез в сорок восьмом годе. А Прохоровы отродясь в Ногино жили, они в старые времена в дворовых людях служили у здешних помещиков. Это мне Ефим мой да и прабабка твоя сказывали. Но то еще когда было, а после, как крестьян освободили, Прохоровы-то, слышь, так при помещиках и оставались, при них, значит, жили. Барский дом, он ведь ровно за вашей теперешней усадьбой стоял. Липы-то старые, что возле бани растут, видел?

— Да, мне Прасковья Антиповна что-то рассказывала. Она говорила еще, что конюшня, которую я мальцом застал, та, что раньше за нашим огородом стояла, тоже, мол, от дворянской усадьбы осталась.

— Верно, барская это конюшня. Она ведь недавно совсем сгорела, в восемьдесят втором или пятом году. Вот и дед мой намедни вспоминал о ней, добротная, говорит, была конюшня, еще бы сто лет простояла, кабы не сгорела...

— Баба Люда, — не выдержал Алексей, — про какого деда вы толкуете все время? Дед Ефим-то ваш давно ведь помер.

— Для кого помер, а для кого... мне, эвон, все время видится, будто он на гобце[9] возле печки сидит и ножиком стругает чего-то. Токмо чего стругает, не разберу никак... Ты бы, что ли, поглядел, чего он стругает-то?

Сообразив, что старушка уже заговаривается, Резанин стал прощаться.

Выйдя на двор и глянув вверх, он увидел, что звезды, как и положено им в это время, зажглись, растущий месяц маячил где-то над кромкой заречного леса; деревня спала, и под покровом опустившейся ночной темноты не были заметны нанесенные ей временем смертельные раны. Пройдя уже калитку, Алексей обернулся: над крышей только что покинутой им избы из печной трубы струился вверх белый дымок, едва колеблемый слабым ветерком.

Вдруг, словно маленькая огневая змейка показалась над самой трубой, свилась кольцом, распрямилась и тут же рассыпалась угасающими в ночи красными искрами.

Скорнякова и Татьяну Резанин застал уже на ногах. Выспавшись за день, они решили, на ночь глядя, сварганить ужин. Димка жаловался на головную боль и при этом имел наглость искать причину в том, что кто-то, дескать, слишком рано закрыл печку. Алексей, конечно, популярно объяснил ему, отчего обыкновенно болит голова у непохмеленного человека, и Скорняков тут же принял все меры к расширению сосудов головного мозга.

Алексей от возлияний и ужина отказался, однако и спать ему не хотелось, поэтому он присел вместе со всеми и, достав письмо покойной бабки Прасковьи, принялся его перечитывать, стараясь уловить смысл некоторых фраз, который не дался ему при первом чтении. Танька заметила отразившуюся на лице Алексея упорную работу мысли и, поинтересовавшись причиной, предложила свою помощь в дешифровке послания. Она вооружилась карандашом и стала делать в тексте какие-то пометы, тут же объясняя ход своих мыслей:

— Ты, Лешка, не с того начал. Видишь же, что старушка не признавала заглавных букв и знаков препинания, все писала в одну строку, оттого и путаница. Но даже при такой, почти старославянской манере письма человек невольно склонен выделять начало и конец фразы, делая более пространные отступы между словами. Вот так вот. И если мы по этому принципу, да еще и сообразуясь со здравым смыслом, разделим текст на предложения, то получим примерно следующее: «Дорогой Лешенька! Скоро уж не станет твоей бабки Прасковьи. Об одном тужу, не свидимся с тобою больше, а порассказывать тебе надо бы много. Дом и хозяйство все на тебя оставляю, хоть и мало надежды, что какая польза от тебя будет. Слушайся во всем бабы Люды, ей много известно». Ну, тут почти все понятно, и, главное, что ни слово, то — чистая правда. Особенно про сомнительную пользу от литератора в хозяйстве. А вот дальше я не совсем уверена, как читать, то ли: «Она и с анчипкой поможет в огороде. Что полить надо будет, делай поутру...», то ли: «Она и с анчипкой поможет. В огороде что полить надо будет, делай поутру, не то в вечеру грех может быть». Что такое анчипка? Это что, прополка или еще какие работы в огороде здесь так называются?

— Представления не имею, — отозвался Резанин. — Что за «анчипка» такая? Ладно, ты это место пропускай, раз тут написано, что баба Люда может помочь, я завтра у нее и спрошу, какую такую «анчипку» поливать надо в огороде. Дальше читай.

— А дальше тоже не все понятно, но если знаки препинания в пробелах расставить, получается примерно следующее: «В баню ли, в овин ли пойдешь, напрашиваться не забывай да домовику гостинцы под гопцем и в запечьи оставляй. Продукты все — в подполе, сам знаешь. В сарае застреху поправь, не то, не ровен час, крыша обвалится. Об остальном сам уж гляди, где что надо. Вот и все, прощай. Твоя бабка Прасковья».

— Ну, тут-то как раз все ясно, — встрял в разговор Димка. — Это она про домовых и прочих хозяев писала. А как еще? Раньше в деревнях верили, что у каждого места и каждой постройки имеется свой, так сказать, хозяин: в доме — домовой, в овине — овинный, в бане — банник, в лесу — леший и так далее.

— Знаю, знаю, — прервал Алексей Скорнякова. — Я в детстве часто здесь лето проводил с матерью. Так что бабка Прасковья мне про этих домовых духов не раз рассказывала, и как напрашиваться я тоже знаю, так что не пропадете, никто вас не задавит. Пока вы дрыхли, я уже и гостинцы домовику под гобец поставил...

— Ага, крыс да мышей кормить, — усмехнулся Димка. — То-то я слышал, кто-то возится за печкой.

— Бр-р-р! — отозвалась Татьяна. — Не болтай чепухи! Ненавижу крыс! А куда мы должны напрашиваться?

— Значит, слушай и запоминай! — сказал Резанин, как можно суровей. — Димка, он правильно говорит: у каждой постройки имеется свой хозяин. Бабка называла их ночными хозяевами или старостами. Днем-то они тихие, спят все больше. А вот коли ночью или даже вечером тебе приспичит...

— И в сортире тоже есть свой хозяин? — поинтересовалась Гурьева. — И как же он зовется? Туалетный староста?

— Тьфу! Я ж не в этом смысле. А сортир место не сакральное, там, кроме мух, никто не живет. Во всяком случае, бабка Прасковья мне про сортир ничего не говорила... Так вот, слушай и не перебивай: если тебе, к примеру, в баню нужно, а время уже к вечеру, так должна напроситься, сказать: «Банный староста! Дозволь в баньке попариться, помыться!» А то ведь как бывает: прется человек в баню чуть не заполночь (а это время самое бесовское), а напроситься и позабудет. Тут его банник и задавит, а то хуже — в каменку затащит, да кожу и обдерет. Они, вишь, черти до человечьего мяска охочие...

— Прекращай ты со своими суевериями на ночь глядя, — опять встрял Скорняков. — Совсем запугал девушку, она теперь и до ветру побоится сходить. Сам, в случае чего, будешь провожать.

— А я что? Я разве против? Надо, так провожу...

— На чужой каравай рот, так сказать, не разевай!

— Это кто «каравай»? — возмутилась Танька. — Ты меня еще бубликом обзови... И вообще, знаете, что я вам скажу: перед сном неплохо было бы искупаться. Леш, как ты думаешь, вода в речке сейчас очень холодная?

Резанин ответил, что вода в Сабле и в жаркие дни не слишком теплая, но предложение искупаться поддержал, хотелось смыть с себя усталость долгого дня. Димка, избавившись от головной боли, стал весьма оживлен и тоже был готов на любые подвиги, тем паче — на глазах у Татьяны.

Алексей порылся в платяном шкафу и нашел стопку махровых полотенец; прихватив три из них, друзья вышли из дома.

Ночная прохлада чуть было не убила в зародыше и, во всяком случае, сильно остудила их героический порыв, спутники Резанина затоптались в нерешительности на крылечке. Чтобы подбодрить их, он первым ступил на тропку и, бодро насвистывая, двинулся в темноту. Димка с Татьяной поплелись за ним, зябко поеживаясь.

Когда они дошли до задней калитки, то обнаружили весь ведущий к реке склон покрытым туманом таким густым и плотным, что его, казалось, можно было черпать пригоршнями. Алексей вытянул вперед руку и не увидел своих пальцев; чудилось, за забором лежит какая-то бездонная пропасть. Висящий прямо над ними месяц не только не рассеивал голубовато-белесую мглу этой творожистой субстанции, но, напротив, словно бы придавал ей большую вязкость. Когда Алексей отворял калитку, ему на мгновение показалось, что вся эта тягучая масса начнет сейчас, как квашня, переползать в огород. Но ничего такого не произошло, туман так и продолжал клубиться за оградой, и он, подхватив под руки Таню и Димку и увлекая их за собой, побежал вниз, не разбирая дороги.

Под негромкие взвизги Таньки, которой мокрая и холодная трава хлестала по голым ногам, и какое-то марсианское уханье Скорнякова, друзья мигом домчались до реки. Здесь, на берегу, туман был почему-то не таким густым и стелился только над самой водой. Не давая себе времени на раздумья, Алексей сбросил одежду, осторожно прошел по осклизлым мосткам, затаил дыхание и прыгнул в речку; ожидаемого обжигающе-холодного удара не последовало — вода оказалась почти теплой, по крайней мере, значительно теплее воздуха, так что он с удовольствием лег на спину и стал медленно сплавляться по течению.

Услышав за собой радостное фырканье Димки, он перевернулся, нырнул в сторону берега и оказался лицом к лицу с входящей в воду Гуриной. Ничуть не смутившись (вот преимущество красивых женщин), она медленно легла в темную воду и поплыла; ее обнаженное тело то матово поблескивало и серебрилось в лунном свете, то скрывалось в молочной дымке, и Алексей с удовольствием наблюдал за ней с мостка, пока Димка не устроил шумную возню с воплями и тучей брызг.

Когда они после купания, завернувшись в полотенца, молча поднимались сквозь туман по склону, со стороны это наверняка выглядело как шествие привидений. Жаль, оценить такое инфернальное зрелище было совершенно некому, все вокруг спало мертвым сном: ни пенья птиц, ни стрекота кузнечиков. Почти абсолютная тишина, не нарушаемая и малейшим дуновением ветерка, глухим куполом накрыла деревню.

Дома Скорняков заявил, что ни за что не станет спать на печке, где теперь ему казалось чересчур жарко, и пошел стелить постель на терраске. Конечно, он был уверен, что Танька пойдет с ним, а уж вместе и мороз не страшен, но вот беда — Гурьева вовсе не подумала поддержать его в этом начинании. Великодушное предложение Резанина уступить ей единственный имевшийся в комнате топчан она также с пренебрежением отвергла, решив устроиться на гобце, где, безусловно, было не так жарко, как на самой печи, но места для них двоих уж никак не хватало.

Чуть поколебавшись, Резанин сказал Димке, что готов поменяться с ним и пойти спать на терраску, но тот, уже из чистого упрямства, не пожелал отказываться от своей идеи, только уволок с собой два ватных одеяла и старенький электрообогреватель, обнаруженный Алексеем в горнице.

Был третий час ночи, когда все наконец улеглись. Резанину показалось, что уснул он почти мгновенно. Стоило выключить свет, как оглушающая темнота навалилась на него, и он уже плыл по широкой мглистой реке струящихся и постоянно меняющихся образов и смутных видений.

Что заставило его проснуться, Алексей точно не знал. Вероятно, этот очень тихий, но отчетливый звук шагов в комнате. Во всяком случае, это было первое, что он услышал, неожиданно очнувшись ото сна.

Надо признаться, впечатление было довольно жутковатое; Резанин лежал в темноте с открытыми глазами и прислушивался, дожидаясь повторения разбудивших его звуков и всей душой надеясь на то, что они ему лишь примерещились. Не тут-то было! Буквально через минуту звук повторился: топ-топ, топ-топ. Казалось, ребенок небольшими шажками осторожно ступает по полу: топ-топ, топ-топ-топ. Это явно не звук шагов взрослого человека, но и животное, которое бы так топало, Алексей представить себе не мог. Очевидно было одно: кто-то ходил по комнате, тихо переступая маленькими ножками. Вскоре к этим звукам прибавилось еще какое-то недовольное и совсем уж человеческое сопение и фырканье.

Медленно приподнявшись в постели, Алексей попытался нащупать фонарик, оставленный им вечером на подоконнике, и не нашел его. Наконец, вспомнив, что сам же переложил его на пол около лежанки, он схватил фонарь и, надавив на кнопку, направил неяркий желтоватый луч на то место, откуда только что слышались поразившие его звуки. Только на краткий миг Алексею показалось, будто он увидел, как нечто, теперь уже с довольно громким топотанием, метнулось через всю комнату и затаилось в темноте около двери. Он соскочил на холодный дощатый пол и, освещая себе путь фонариком, подошел к русской печке, а затем осторожно двинулся вдоль гобца к двери. Никаких признаков чужого присутствия. Когда Резанин уже решил включить верхний свет, откуда-то из-под печи вновь послышалось сердитое пыхтение. Присев на корточки, Алексей посветил на дверцу, ведущую под гобец: она была закрыта, но в нижнем правом углу ее чернел небольшой квадратный проем (еще днем он недоумевал, зачем он тут вырезан, — для кошки слишком мало, не для крыс же, в самом деле). Стараясь не шуметь, Резанин потянул на себя дверцу и направил луч в открывшийся проем. Под гобцем, поминутно вздрагивая всем телом и пряча нос в колючем частоколе серебристых игл, сидел здоровенный еж, посверкивая на Алексея маленькими блестящими глазками. Его сердитое шипение и пофыркивание заставило Резанина рассмеяться. Облегченно вздохнув, он поднял голову и увидел прямо перед собой лицо Таньки. Она смотрела на него, чуть свесившись с гобца, и иронически улыбалась.

От неожиданности он смутился, словно подросток, застигнутый за чем-то стыдным. Ситуация и впрямь со стороны могла показаться несколько двусмысленной, и Резанин, только усугубляя подозрительность своего поведения, принялся бормотать о шныряющих кругом ежах и даже ввернул что-то насчет собственного благоразумия (дескать, ты, Тань, чего такого не подумай, я ни о чем таком не думал).

— Ну и дурак, мог хотя бы притвориться, — прошептала она и потянулась, с кошачьей грацией выгибая спину и отбрасывая ногами одеяло.

В ответ он молча накинул крючок на входную дверь, змеей заполз на печь и, протянув руки, втащил Таньку вслед за собой. Она тихо смеялась, когда Алексей торопливо стягивал с нее шелковую ночную рубашку и, чуть дрожа от возбуждения, жадно впивался в теплое и податливое тело.

Утро застало Резанина уже на топчане. Однако по рассеянности забыл он открыть дверь, запертую им ночью на крючок, отчего чуть было не произошел конфуз: Скорняков, проснувшись, дернулся, конечно, первым делом в комнату и был неприятно озадачен тем обстоятельством, что кому-то из них вздумалось запираться. Татьяна тут же рассказала ему историю о том, как ей пришлось ночью выходить на улицу, как там было страшно и неуютно и как, не обнаружив в темноте никаких внутренних запоров на двери в избу, она решила для своего спокойствия накинуть крючок на комнатную дверь. И хотя она очень натурально жаловалась на то, что и Резанин, и Димка дрыхли без задних ног, нисколько не озабоченные ее безопасностью, какой-то огонек недоверия все же продолжал тлеть в глазах Скорнякова, и, когда они все втроем шли на речку умываться, он то и дело подозрительно посматривал на Алексея и Таньку, словно ждал, что те сейчас начнут перемигиваться или, чего доброго, возьмутся за руки.

Надобно сказать, утро выдалось ясным и солнечным. По всему было видно, что и день будет теплым, если не жарким. Так что вчерашняя гроза лишь попугала приближающимися осенними холодами, перемены же погоды в худшую сторону пока не произошло. Это обстоятельство не могло не радовать, ибо перспектива провести неделю сидя дома, боясь высунуть нос на улицу, никому совершенно не улыбалась.

После завтрака друзья занялись планированием предстоящего дня, дабы провести его с максимальной для себя пользой.

Резанин сразу же объявил, что намерен перво-наперво отправиться на кладбище и поискать могилу Прасковьи Антиповны, а Гуркиной и Скорнякову предложил сходить в лес по грибы, которых после дождя, по его представлениям, должно было вырасти необыкновенное количество. Идея понравилась, тем более что далеко ходить не надо — прямо за усадьбой на месте бывшего колхозного поля росла замечательная березовая роща.

Алексей вручил грибникам две вместительные корзины и, наказав не брать никаких других грибов, кроме благородных, проводил их пожеланием успешной охоты, сам же прежде всего сходил на задний мост, задал корму курам и заодно выпустил их с крытого двора в огород, а затем отправился проведать своего ночного гостя.

К его удивлению, под гобцем никого не оказалось, колючий барабашка куда-то слинял. Блюдце с молоком стояло на том же месте, куда Алексей его поставил вечером (правда, уже без молока), тут же лежала оставленная им же горбушка белого хлеба, погрызенная по краям мелкими зубками, а самого хозяина не было и помину. Под дом в погреб он улизнуть не мог — люк плотно прилегал к полу, и, чтобы поднять его, нужно было с силой тянуть за металлическое кольцо, а таковых способностей за ежом Резанин признать никак не мог. Оставалось предположить, что он снова вылез из-под гобца и затаился где-то в доме. Но в сам дом-то он как попал? И питался до сих пор чем? Положим, жрать он мог и мышей, однако ж пить ему тоже что-то надо было: ишь как он блюдце с молоком вылизал, ни капли не оставил. Сплошные загадки, етить их, подумал Резанин, вновь наливая молока в блюдце и вылезая из-под гобца.

Только что Алексей стряхнул с себя паутину и пыль, как вспомнил, что так и не спустился в погреб, осмотреть запасы продуктов. Вновь нырять под гобец ему было лениво, и он решил оставить ревизию продовольственных запасов на потом. Сейчас же, перед поездкой на кладбище, Резанину хотелось еще раз осмотреть горницу. Точнее, не само помещение, а замеченные им там прошлый раз деревянные лари. Конечно, Алексей не очень рассчитывал обнаружить в них что-либо примечательнее старой поношенной одежды, однако же любопытство и склонность к пустым фантазиям, свойственные ему и от природы, и в силу профессии, заставляли иначе думать о содержимом этих ковчегов завета. А чем черт не шутит, ну как они забиты древними книгами, пожелтевшими пергаментами, житиями Святых и иными подобными сокровищами!

Короче говоря, зайдя в горницу, Алексей смахнул с первого сундука кипы газет и прочий мусор, после чего с некоторым трудом поднял тяжелую крышку и заглянул внутрь. Он даже не очень разочаровался, увидев, что сундук действительно доверху забит всякой полуистлевшей мягкой рухлядью: какими-то заячьими тулупчиками, меховыми салопами с проплешинами и траченными молью лисьими шкурками. Второй ларь практически не отличался содержимым от первого, только одежда в нем хранилась чуть поновее и не такая ветхая; зато когда Резанин открыл следующий, то был приятно обрадован, обнаружив целую батарею разнокалиберных емкостей с всеразличными наливками и настойками самых разнообразных цветов и оттенков; были тут и малиновка, и вишневка, и смородиновка, и еще какие-то крепкие напитки зеленого и даже коричневого цветов; имелись и бутылки с прозрачным как слеза самогоном; словом, это был не сундук, а настоящий винный погребец. Он оставил для пробы парочку штофов зеленого непрозрачного стекла с оттиснутым на одном из них двуглавым орлом и закупоренных деревянными, залитыми воском пробками, затем с благоговением закрыл ларь и вновь сложил на него сверху (для пущей сохранности) поломанные скобяные изделия и другой хлам.

Четвертый сундук, в отличие от других, был замкнут на небольшой и весьма заржавелый навесной замок, который, судя по виду, последние лет пятьдесят никто не пытался открывать. Резанин тоже не стал предпринимать таких попыток (тем паче что и ключа у него не было), а взял лежащую тут же на лавке монтировку и просто сковырнул его вместе с коваными петлями, на которых он был навешен.

Когда Алексей поднял крышку, то сразу понял, что ошибся в своих расчетах: сундук явно открывали, и не позже чем девять лет назад. Дело в том, что сверху в нем лежала аккуратно завернутая в мешковину ижевская двустволка Костромирова и три коробки охотничьих патронов 16-го калибра (дробь, картечь и пули). Но это обстоятельство и обнадеживало — видимо, прабабка складывала сюда все наиболее ценное. Поэтому, осторожно выложив ружье и патроны, Алексей с некоторым трепетом откинул дерюгу, на которой они покоились, и увидел, что остальную часть ларя занимают два больших бронзовых канделябра или жирандоли на шесть свечей каждый. Конечно, не бог весть что, хотя подсвечники были весьма искусной и, вероятно, старинной работы — обильно украшенные всякими резвящимися амурчиками, нимфами и сатирами и наверняка представлявшие немалую ценность. Однако же никаких фолиантов в переплетах из телячьей кожи не наблюдалось, и пускай Резании не особенно надеялся таковые обнаружить, все равно было немного обидно.

Уже собираясь закрыть сундук, он вдруг заметил на дне какую-то широкую потемневшую доску. Вынув ее и перевернув, Алексей обнаружил, что это не просто старая доска, а писанная маслом картина, точнее — летний пейзаж, как ему удалось определить, когда он сдул с нее пыль.

Заинтересовавшись, Резанин отнес картину в комнату, аккуратно смахнул оставшуюся пыль и принялся внимательно рассматривать.

Совершенно гладкая доска размерами примерно девяносто на семьдесят сантиметров и толщиной около двух сантиметров, то есть достаточно большая и тяжелая, с оборотной стороны побуревшая и засиженная мушиными колониями, с лицевой стороны являла собой писанный маслом пейзаж. Масляную живопись покрывал слой лака, который от времени пошел паутиной мелких трещинок. В остальном же картина сохранилась вполне прилично, краски нисколько не потускнели и даже ярко засверкали, как только он установил ее напротив окна.

Хотя Резанин не считал себя знатоком живописи, но ему показалось, что картина написана просто великолепно, в несколько наивно-романтической манере, и по стилю напоминала одновременно полотна Семена Щедрина и раннего Саврасова (как это возможно, судить он не брался, но именно такое впечатление она на него произвела). На переднем плане изображен был край небольшого озера или, скорее, пруда, обильно заросшего ряской, кубышками и рогозом, а по берегу — кустарником, какими-то покляпыми[10] деревцами и осокой. Из воды около самого берега выглядывал и тянул руки-корни огромный корявый пень с сидящей на нем неестественной величины зеленой квакшей; в воздухе кружили стрекозы, а водную гладь чертили всякие насекомые, типа водомерок, но тоже, на взгляд Резанина, слишком крупные. К воде с берега спускался полуразвалившийся бревенчатый мосток, от него через кусты и осоку, в глубь возвышающегося на втором плане глухого ельника бежала узкая тропка, по обеим сторонам которой художник запечатлел целую колонию ярко-красных мухоморов и еще каких-то зеленоватых зонтичных грибов не менее ядовитого вида. При этом живописец, видимо, изобразил вечер, ибо если на часть пейзажа уже как бы начали спускаться сумерки, то ровно половина виднеющегося пруда и примыкающего к нему леса была освещена последними, но яркими лучами заходящего солнца.

Картина Алексею сразу очень понравилась, точнее, она его просто заворожила. Чем именно, он еще не разобрался, но, скорее всего, сочетанием реалистичности и несколько нарочитой сказочности пейзажа; художник явно умышленно допустил некоторые заведомые преувеличения: стрекозы, водяные клопы и поганковидные грибы были заметно крупнее, чем в природе, коряги — чересчур искорежены; ветви склонившихся над водой худосочных осинок слишком напоминали паучьи лапы, а переход от света к тени — немного резок, то есть сумерки были как-то очень уж сумрачны для раннего вечера, а солнечный свет, напротив, ярковат для этого же времени суток. Вместе с тем, той грани, за которой все эти фантазии превратились бы в гротеск, художник не переступил, что и создавало некое неуловимое и трудно передаваемое, но очаровывающее смешение вымысла и реальности. А еще картина была пронизана ощущением ожидания — будто бы вот-вот что-то должно произойти, что-то неуловимо измениться в пейзаже или вдруг выползти из пруда... В правом нижнем углу доски красной краской была проставлена подпись: «А. Прохоровъ» и ниже значилось наименование самой картины: «Павловъ прудъ».

За разглядыванием этой находки Резанин чуть не позабыл о своем намерении посетить могилу Прасковьи Антиповны, а время уже приближалось к двенадцати, того и гляди, грибники могли вернуться. Поэтому, отложив картину, он нашарил в кармане загодя позаимствованные у Татьяны ключи и пошел заводить джип. По дороге, не выезжая из деревни, он вновь остановился у колодца, решив заглянуть к бабе Люде и уточнить у нее, в какой части кладбища искать могилу.

Людмила Тихоновна копалась в огороде, но, завидев Алексея, отложила лопату и, по своему обыкновению, торопливо заковыляла навстречу.

— Никак бабку Прасковью собрался навестить, — догадалась она и, усевшись рядом с ним на крылечко, принялась мыть в оловянной миске только что накопанную картошку. — Ну, что ж, дело хорошее. Токмо ты вот что: коли уж на машине, так, может, сгоняешь в Нагорье, закажешь службу поминальную по Антиповне? Чай, не разоришься, а ей все утешение. Ее ведь, сердешную, там в Нагорье и отпевали. Храм тамошний хоть и порушен сильно, но служба идет. Вот уж года два как.

— Непременно съезжу.

— Вот-вот, съезди, милок. Заодно в магазин зайдешь, купишь мне крупы гречневой два кило, да гороху столь же и еще кой-чего по мелочи, я тебе д ля памяти уж записала. — Баба Люда вытерла руки о передник и вручила Резанину осьмушку бумаги, исписанную с двух сторон карандашом и содержащую список необходимых ей продуктов. — А то ведь неизвестно, приедет ли к нам сегодня автолавка-то. На прошлой неделе так и не дождались, хоть и дорога была сухая. Что б, кажись, не приехать посуху-то?

— Хорошо, будет сделано. А вот еще что, Людмила Тихоновна, есть тут поблизости какой-то Павлов пруд?

— Павловский-то омут? А куда бы ему деться? Да ты и сам, верно, знаешь. Чай, видал не один раз. Он ведь аккурат за вашим березняком лежит. Да только на что он тебе? Коли рыбки собрался поудить, так ступай на реку, а в ямине этой никакой рыбы отродясь не было, нечего там и делать.

— Ага, так это болотце такое, что за перелазом в излучине Сабли. А почему оно называется Павловским прудом? Павло-во-то ведь совсем в другой стороне.

— А кто его знает. Эдак уж исстари повелось: Павловский пруд или Павлов омут. Токмо говорят, что его еще кто-то из прежних помещиков велел вырыть, вроде бы раньше там купальня у них была, а может, рыбная сажалка. Это уж потом он зарос и заболотился, хотя я его иным и не припомню. Рыбы там никакой нет, даже и проверять не думай, одни лягвы да пиявицы. Кабы ты был охотник, так еще уток там можно пострелять, они в тех местах часто селятся. А так и не ходи, и время не теряй. Ну, езжай себе с Богом, да про магазин-то не забудь!

Пообещав, что купит все в точности, ничего не перепутав, Резании узнал также, что могилу следует искать на левом (ближнем к Нагорью) краю кладбища, возле оврага и уже совсем собрался уходить, как вспомнил про письмо. Охлопав себя по карманам, он с сожалением обнаружил, что забыл его дома, а заинтриговавшее Таньку выражение, как назло, напрочь вылетело у него из головы.

Делать нечего, и, решив отложить консультацию на потом, Алексей расстался с Людмилой Тихоновной, предварительно пригласив ее на обед, отведать грибов.

Уже перебравшись через мост и проехав Бережки, Алексей остановился в поле в виду кладбища и достал мобильник. Убедившись, что связь, хотя и плохонькая, но есть, он набрал номер своего старого университетского друга Костромирова.

— Игоревич? Привет. Узнал? Вот и славно. Как ты там? Ага, все ясно: жив, здоров и тучен, и делом не замучен. Чудесненько. Слушай, Слав, ты по-прежнему у нас по исторической части подвизаешься? Ага. Замечательно. А можешь выполнить одну мою просьбу? Нет, при твоих способностях, я думаю, она тебя не слишком обременит. Тогда слушай: нужно, чтобы ты порылся в архивах, литературе соответствующей, ну, даже не знаю... в ревизских сказках каких-нибудь, переписях, которые, значит, опубликованы были... одним словом сам покумекай, где копаться, а нужно мне узнать следующее: имеются ли какие-либо сведения о бывших владельцах деревни Ногино Тверской губернии, предположительно Апухтинского уезда. Что? Черт! Не знаю я, как они звались... Почему к тебе и обратился! Что? Не твой профиль? Ну ладно, выручи, ты ж у нас любитель копаться в бытописаниях земли. Какой период интересует? Да, все, что найдешь... ну, тогда хоть с XVIII века, а сумеешь, так и с потопа. Ладненько? Не очень напрягаю? Вот и замечательно. Понятно, что никаких гарантий, ты покопайся просто, вдруг чего сыщется интересное. И вот еще что: если повезет и помещики такие найдутся, то посмотри, не было ли среди их дворни неких Прохоровых. Ага, Прохоровых! Вот и все. За неделю управишься? Тогда я тебе сам в субботу или воскресенье звякну, до меня тебе все одно не дозвониться. Да, пишу тут кое-что, но это скорее личный интерес. Ну, все, прощай и жди звонка.

Домой Резанин вернулся уже в начале третьего, побывав и на могиле прабабки и благополучно съездив в Нагорье, где выполнил все наказы бабы Люды и оплатил панихиду по Прасковье Антиповне. Кроме того, он нашел в том же райцентре плотника, который взялся за умеренную мзду соорудить на могиле приличную оградку, чтобы она не имела того запущенного вида, в каковом Алексей ее обнаружил: песчаный могильный холмик был обложен по бокам только диким камнем, да недавно срубленный (судя по проступающей смоле), но уже успевший потемнеть от непогоды сосновый крест слегка кривился в изголовье. Обнаружив в багажнике Танькиного джипа маленькую лопату, типа саперной, он нарезал в ближайшем ельнике несколько пластов густого и плотного мха и обложил им холм, чтобы придать могиле более благообразный вид. Большего он пока ничего сделать не мог.

Гурьеву и Скорнякова Алексей застал уже во дворе — сидя на крылечке, они разбирали и чистили принесенные из леса грибы. Подключившись, он обнаружил, что более всего они набрали крепких подберезовиков с черными шляпками, но были и лиственничные маслята, моховики и разного вида подосиновики. Танька, конечно, не удержалась и собрала еще кучу сыроежек и совершенно уж неуместных валуев (последние Резанину пришлось с сожалением выбросить); белых им попалось не более десятка, но все на удивление крепкие и чистые.

Когда с обработкой грибов было покончено, Алексей попросил Димку сходить на колодец за водой, а Татьяне велел почистить пару луковиц и потереть сыру — надо было спешить, ибо к половине четвертого он пригласил Людмилу Тихоновну, а заставлять гостей ждать, пока хозяева сподобятся закончить все приготовления и начнут наконец накрывать на стол, Резанин всегда считал дурным тоном.

Главным блюдом Алексей занялся сам, ибо не привык кому-то еще доверять приготовление мяса и грибов. Первым делом он растопил на большой чугунной сковороде сливочное масло и, бросив туда помытые и порезанные уже грибы, минут десять ждал, пока из них вытопится вся влага и они начнут слегка обжариваться. Затем вылил в них с полбутылки загодя прихваченного из Москвы полусухого белого вина и еще минут пять подержал их на сильном огне. Только после этого Алексей позволил себе добавить соли, майорану, красного и черного перца, нарезанного и обжаренного Таней лука, все тщательно перемешать и попробовать. Убедившись, что блюдо почти готово, он залил его сметаной, обильно посыпал тертым сыром и принялся перемешивать, не снимая с огня, пока смесь окончательно не загустела.

Таким образом, когда пожаловала баба Люда, стол уже был полностью накрыт и сервирован: посередине дымилась сковородка с грибами, рядом стояли немногочисленные постные закуски и один из обнаруженных Резаниным утром штофов (как выяснилось, это была водка или самогон, настоянные на каких-то травах и кореньях, вкуса весьма специфического, но крепости непередаваемой).

Людмила Тихоновна, войдя в комнату, первым делом перекрестилась на божницу, а затем глянула на стол и удовлетворенно крякнула. Рассевшись, все в третий раз помянули бабку Прасковью и принялись за еду. Застолье, однако, продолжалось на удивление недолго, так что Резанину даже стало немного обидно, ибо грибы по достоинству оценить никто не успел. А ведь еще покойный Иван Петрович Белкин говаривал, что сжаренные в сметане представляют они весьма приятную на вкус, хотя и нездоровую пищу. Уже после третьей рюмки Димка с Татьяной стали зевать и тереть глаза, будто наглотались снотворного, и, отставив тарелки, порешили немедленно бежать на реку искупаться, справедливо рассудив, что завалиться спать при гостье было бы крайне невежливо, а после освежающего купания можно и снова за стол.

Баба Люда проводила их чуть насмешливым взглядом:

— Что говорить, умела Антиповна настойки делать, травница была знатная. Иной раз таких кореньев да травок насобирает, что не токмо по имени никто не назовет, но и не видывал никогда.

— Вот уж не думал, что она в этом разбиралась. А что еще она умела?

— Много чего. Но более всего к знахарству способна была, заговоры знала разные: и скотину и людей, бывало, пользовала, от порчи и сглазу помогала. Уважали ее очень за это, однако и побаивались. Ей ведь многое открыто было, почему иные ее раньше и за ведьму почитали.

— Почему же за ведьму? Сглазила она кого что ли? Или навредила кому?

— Врать не буду, однако зла она, кажись, никому не делала. Ну, так народ-то у нас какой: стоит слуху какому проползти, вот уж и ведьма. Да и приметы разные для этого у людей имеются. Это, значит, чтобы понять, помогает кому нечистый или нет.

— Какие ж это приметы? — заинтересовался Алексей.

— Разные. Вот, говорят, к примеру, ежели в ночь на великий или двунадесятый праздник у кого из избы змейка огненная покажется, в том дому непременно знаются с нечистым. Однако пустое ведь это все, брехня одна. Прасковья же и меня знахарству да травничеству учить пробовала, но куда мне до нее! Так, нахваталась маленько кой-чего...

Тут Резанин вспомнил про письмо и, найдя его на подоконнике, предъявил старушке:

— Мы тут не поняли, что она про огород писала, какую такую анчипку там надо поливать, да еще только поутру?

— Ты чего-то, милок, путаешь. Дайкось письмо-то... Ладно... Антиповна, вишь, пишет, что коли тебе в огороде приспичит работать, то до вечеру не жди, это уж известно: кто рано встает, тому Бог подает. Да и по темну-то, не ровен час, можешь и в колодец угодить, яму то есть поливную. Видел, небось, около бани копана, уж больно глубокая яма, а оградки там, само собой, никакой нет, вот ввечеру и можешь бултыхнуться. Этого, видать, боялась. А что до анчипки, дак то она мне напоминание делала, до тебя это и не касается, можешь и из головы выбросить.

— Да что ж это такое «анчипка»?

— Анчипка, он анчипка и есть. Нечистая, стало быть, сила, вот кто этот анчипка.

— Ну, того не легче! При чем здесь нечистая сила и какая мне с ней нужна еще помощь? Тут ведь так и написано: «Слушайся бабы Люды, ей много известно, она и с анчипкой поможет». Верно я понимаю?

— Верно-то верно. Дак это уж она так, по-стариковски... Говорю тебе, не бери пока в голову, время придет — или сам все узнаешь или уж мне, старухе, придется тебе рассказать. Ноне не время еще... А там уж как Бог даст...

Почему «ноне не время» Резанин узнать не успел, так как в этот момент вернулись с речки купальщики. Они были достаточно бодрые и повеселевшие, чтобы продолжать застолье. Зато у Алексея теперь в голове шумело и язык, несмотря на все усилия говорить отчетливо, несколько заплетался. В это время Димка заметил стоявшую повернутой к стене давешнюю обнаруженную Резаниным картину и, немедленно развернув ее к свету, принялся рассматривать с видом знатока.

— Ого! Это ты где надыбал эдакую парсуну?

— Не парсуну, а пейзаж, — поправила его Татьяна. — Парсунами раньше называли портреты.

Алексей рассказал о своей утренней находке и специально обратил внимание на нее Людмилы Тихоновны:

— Вот, баба Люда, чего я вас про Павловский пруд спрашивал. Тут внизу написано, что это и есть он самый. Да только не очень-то похож или я уж давно там не бывал.

— Да не тычь ты мне в рожу доской энтой! Видела я ее у Прасковьи не один раз. Она как-то даже хотела ее на стенку повесить, да я отговорила — уж больно чудна картина, коли приглядеться. Павлов пруд то и есть. А узнать мудрено, дак что ж удивительного, ее ведь еще едва ли не дед Прасковьин писал, уж когда не скажу, но лет полтораста наверняка тому как.

— А как она оказалась у Прасковьи Антиповны? — заинтересовался Резанин. — Я в том же сундуке нашел еще два здоровенных бронзовых канделябра.

— Прасковья сказывала, что как еще в восемнадцатом годе барский дом пожгли, то крестьяне все подчистую добро оттуда растащили, а картину эту и свечники еще будто пращур ваш для помещиков делал. Вот они Прохоровым и достались. А как уж там в подробностях все было, не знаю, Прасковьюшка не сказывала, да и сама могла не помнить, ей же в то время и было токмо годков шесть или семь.

Алексей хотел было тотчас отправиться за молотком и гвоздями и привесить картину на стену, но, подумав, просто поставил ее на стол в самый красный угол под образа, решив, что более подходящее место для фамильной реликвии выберет позже.

Людмила Тихоновна сразу засобиралась, поблагодарила за угощение и, предварительно узнав, что баню новый хозяин намеревается топить не раньше пятницы, ушла.

Когда наступил вечер, Скорняков с Танькой по теплой погоде оба стали располагаться на терраске, так что Алексею дома приходилось ночевать одному. Не зная, чем себя занять, он уселся за стол и некоторое время раскладывал пасьянс, хотя в голове у него изрядно шумело и глаза уже закрывались. Неожиданно его внимание привлекла стоявшая все в том же красном углу картина. Резанин с удивлением заметил, что под воздействием тускловатого света лампочки, висевшей под выгоревшим клеенчатым абажуром на потолочной матице и освещавшей как раз ровно стол и божницу, оставляя все остальное помещение в полутьме, краски на картине не то чтобы заиграли по-новому, а стали проступать некоторые дополнительные, незаметные прежде при свете дня детали.

Во-первых, при внимательном рассмотрении становилось ясно, что картина разделена светом и тенью почти на две равные части, пейзаж на которых мало чем разнился, но вот тут-то и крылся некий парадокс, род детского рисунка-загадки: «найди десять отличий». Если на левой, солнечной половине картины деревья были как деревья (только чересчур кривые), коряги как коряги (только слегка смахивающие на неких экзотических пауков или пресмыкающихся), то в сумеречной области, если приглядеться, можно было не сразу, но заметить, что за каждой кочкой скрывается какая-нибудь оскаленная харя или рожа; пни — не пни, коряги — не коряги, а скорее некие скорчившиеся и дожидающиеся только своего часа лесные чудища; из покрывающей потемневшую воду ряски тоже выглядывают какие-то невиданные существа, одно из которых Алексей ранее принял за большую корягу, а теперь оно явно смотрелось устрашающей мордой с узкой пастью и со множеством острых загнутых зубов, наподобие гавиальих. Промеж прибрежной осоки затаились змеи. И все эти существа, казалось, дожидаются только наступления ночной темноты, чтобы окончательно отойти от дневного оцепенения и ожить.

Алексей не заметил, сколько времени просидел, зачарованно разглядывая загадочный пейзаж, но уже забрезжил рассвет, когда он наконец очнулся и без сил опустился на топчан. Перед этим он прикрыл картину какой-то рогожей и засунул под стол, чувствуя, что иначе ему вряд ли придется нормально заснуть, ибо его постоянно тянуло продолжить вглядываться в таинственное творение старого мастера.

Неделя прошла без каких-либо особо запомнившихся Резанину событий, если не считать того, что Татьяна теперь почти не глядела в его сторону и, напротив, подчеркнуто ласкова была со Скорняковым. Ночевали они оба постоянно на терраске, предоставляя Алексею одному в полное распоряжение душную, по их мнению, комнату.

Резанин, как мог, старался не обращать на это внимания и даже не думать об этом, постоянно занимая и отвлекая себя различными пустяковыми заботами и делами: окашивал двор, рубил дрова, поправлял забор или, на худой конец, просто уходил в лес.

Однако внутри него нет-нет да и замирало что-то сладко и тревожно при воспоминании о ее крепком и гибком теле, чудесном речном запахе ее волос и тихом звуке ее смеха... И главное, даже не это больше всего волновало Резанина, но то неясное и щемящее сердце чувство таинственной близости или даже привязанности, которое возникло лишь спустя некоторое время после того, что поначалу он воспринял лишь как приятное и забавное приключение. Что еще хуже — он, до сей поры, как ему казалось, совершенно не подверженный, даже в мелочах, какой-либо завистливости, заметил, что стал завидовать Скорнякову. Это его беспокоило. Всерьез увлекаться он совершенно не желал и даже боялся, ибо хорошо знал по опыту, что ничего, кроме потерянных покоя и внутреннего равновесия, ожидать от продолжения его с Татьяной отношений не стоит. Лет пять назад подобное уже чуть не стоило ему душевного здоровья. Но такое понимание все же нисколько не мешало Алексею жестоко, порой до неприятной ему самому ненависти, ревновать ее к Скорнякову. И если раньше Димка, при всех его недостатках (да и замечал ли Алексей их раньше?), нимало не вызывал у него какой-либо сугубой неприязни и даже был ему во многом симпатичен, то теперь Резанин никак не мог взять в толк, что она могла найти в этом жлобоватом и крайне самодовольном индивиде. Конечно, это вовсе не значило, что в душе Резанина бушевали какие-то африканские страсти. Отнюдь. К африканской страсти он вообще не считал себя способным. Все эти противоречивые чувства были как бы под спудом, скорее тлели, чем пылали, более беспокоили, нежели заставляли страдать...

К счастью, проходило время, а вместе с ним уходили или несколько притуплялись, как тогда казалось Алексею, тревожившие его смутные чувства. Тем паче что последние, на редкость погожие летние дни совершенно не оставляли места для меланхолии.

Два раза друзья (уже все вместе) ходили по грибы в расположенную к западу от деревни светлую рощу с серебристо-ян-тарными корабельными соснами и редкими, почерневшими от старости, кондовыми морщинистыми дубами. Однажды Резанин с Димкой вдвоем выбрались на рыбалку и наловили к завтраку жирной красноглазой плотвы и проворных ельцов; регулярно жарили шашлыки и, манкируя постом, предавались чревоугодию, вкупе с умеренными возлияниями; каждодневно плескались в мелководной, но прозрачной и прохладной, как горный ручей, Сабле. Одним словом, весьма активно занимались фактическим принятием наследства.

По вечерам же Алексей все больше времени проводил перед удивительной картиной, подолгу сидя рядом с ней в задумчивости и находя все новые и новые ускользнувшие от него ранее подробности и детали пейзажа. Картина буквально завораживала его, он часами не мог оторваться от нее и даже порой впадал в некое подобие транса, ибо несколько раз, очнувшись утром, с удивлением обнаруживал себя не в постели, а сидящим на полу в позе лотоса все перед тем же творением неведомого А. Прохорова.

Впрочем, такое странное воздействие старинного пейзажа Резанина не слишком беспокоило, ведь после этого он не чувствовал не только какой-либо усталости или душевной опустошенности, неизменно наваливавшихся на него прежде после пары бессонных ночей, но, напротив, ощущение безмятежного покоя и приятного умиротворения еще долго не оставляли его в течение дня. Так что в конце концов Алексей уверился, что картина оказывает на его психику сугубо положительное влияние.

Кроме того, по вечерам к ним на огонек попить чайку нередко заходила бабка Люда. Посещения эти были всем тем более приятны, что старуха знала превеликое множество разных баек, быличек и местных преданий, касающихся почему-то преимущественно различных родов нечистой силы, и охотно их вспоминала. Некоторые, наиболее характерные из них, Резании даже записал.

Однажды в один из таких вечеров зашел разговор о покойниках, точнее — о различных связанных с ними суевериях. Скорняков со своим неизменным, все более раздражающим Алексея апломбом стал утверждать, что легенды о всяких там упырях и вампирах бытовали больше на Западе, для срединной же России они не характерны и даже вовсе здесь не встречаются. Алексей, не будучи большим знатоком народного фольклора, тем не менее из чувства одного лишь противоречия немедленно стал апеллировать к Людмиле Тихоновне, за что и был вознагражден следующим рассказом. Резанин постарался его записать со всеми свойственными старухе словесными оборотами и выражениями:

«Так что же, ведь в старые времена и у нас разное случалось.

Вот послушай-ка, что мне покойный свекор, Панкратий Демьяныч, рассказывал.

Он, как и деды его, крестьянствовал — на земле, значит, был. Но и на отхожие промыслы часто по окончании страды хаживал, к плотницкому ремеслу способности имел.

В тринадцатом годе возвращался он раз с приработков из Троицы. Дело было по осени, в октябре, — время то есть самое смурное и дождливое. Вот дошел он до одной деревни и в первом же дворе, что на отшибе стоял, попросился на ночлег. Мужик, который в избе той жил, показался свекру моему больно уж чернявым и страхолюдным, однако принял его радушно, ужином накормил, чаем напоил. Тут Панкратий и спрашивает, нельзя ли ему, дескать, одежу свою где просушить. Хозяин ему в ответ: «У меня баня с утра топлена, должно не простыла еще».

Ладно. Пришли в баню. Баня — белая, видно, что мужик не из бедных, по тем временам многие еще и по-черному топили. Панкратий скинул верхнее, постлал на каменку и говорит: «А что ж, хозяин, я, пожалуй, здесь и ночую, тут у тебя тепло и больно хорошо». Тот: «Дак что ж, ночуй на здоровье, коли нравится». Мужик ушел, а Панкратий лег на полок и немного погодя заснул.

Ладно, спит, стало быть. Вдруг посередь ночи точно торкнуло его что-то в бок. Поднялся, слышит: шебуршит будто кто за печкой. Запалил лучину, смотрит кругом: никого не видать. Глянул и за каменку — и там пусто. Что за притча! Посмотрел в кожух, да так и обомлел: мертвяк там, за ноги подвешенный, коптится! Ну, будто окорок какой. Ажно усох уж и почернел весь от жару и дыму.

Тут, слышь, свекра-то ужас такой пронял, что он, как был в исподнем, на двор выбежал, да и дернул по улице. Как опамятовал маленько, видит, в крайнем дому оконце светится, он — туда. Забежал в сени, дрожит весь. Хозяин вышел, спрашивает, что, дескать, стряслось, а Панкратий и слова со страху вымолвить не может, токмо трясется. Ну, хозяин-то смекнул, что дело серьезное, вынес ему водки и опять пытает: с чего-де ты, мил человек, по ночам в таком виде бегаешь да честных людей пугаешь? Тогда токмо Панкратий рассказал, как ночевал он в бане у богатого мужика с другого краю деревни, как увидал в кожухе мертвяка, кверху ногами подвешенного. Непременно, говорит, это он нашего брата, прохожего, режет, да и коптит после в бане-то.

Мужик на это отвечает, что он, дескать, двор, о котором речь идет, знает и хозяина того, что прежде знахарем слыл, звали так-то и так-то, да токмо он с год уж как помер, в бане угорел, а изба, почитай, с прошлого лета пустая стоит. Не иначе, говорит, поблазнилось тебе, мил человек». Однако согласился вместе с Панкратием туда сходить и все на месте проверить.

Взяли они про всякий случай ружье, приходят к тому дому и видят: свету в окне не наблюдается, но дверь не заперта. Входят, значит; запалили свечу, мужик-то и глядит, что изба и впрямь будто жилая: все чисто, подметено, а на столе самовар еще теплый. Говорит Панкратию: «И взаправду неладно что-то. Нешто поселился кто из лихих людей. Пойдем теперь в бане пошукаем».

Хорошо, пошли в баню. И там все, как Панкратий сказывал: лучина в светце еще теплится, каменка протоплена, а на ней одежа его сохнет. Осмотрели все кругом — нет никого, а в трубу заглянуть боятся, один другого вперед подталкивает. Тут свекор-то возьми и перекрестись: как загудело что-то в каменке, как заухало! И в тот же миг выскочила из печи агромадная крыса и порскнула куда-то под полок. Глянули они в кожух, а там — пусто, одна веревка из трубы свисает... Вон как!

Покуда гадали, что дале делать, светать стало, петухи запели. Тут они оба, свекор-то и мужик тот, приободрились и осмелели. Известное дело: коли петух прокричал, нечистая сила всякую власть теряет. Вернулись они в избу, глядь, а мертвяк уж на столе под образами задернутыми лежит, не шелохнется, весь черный от коптения, ровно дубленый, и руки на груди сложены, а когги-то на пальцах — большущие, блескучие, вовсе как медвежачьи.

Мужик тотчас признал в покойнике помершего год назад знахаря и очень тому дивился: «Мы ведь, — говорит, — честь честью его схоронили, с отпеванием и молебствием за счет обчества, потому он бобылем жил и денег после него никаких не нашли. Какой же злодей его из могилы выкопал?» А Панкратий враз смекнул, что дело тут нечисто, и давай у мужика пытать: не баловал ли покойник при жизни какой черномазией, не знался ли с шуликиными? Мужик в ответ: «По правде сказать, был он прямой злокозненный воржец. Оно, конечно, какой знахарь с нечистым не путается? Им без этого не можно ни скотину вылечить, ни человеку хворь заговорить. Да только баяли, что покойник сам допреж на животину и людей порчу наводил, а после их же и пользовал».

Свекор на это и говорит: «По моему разумению, никто вашего знахаря из могилы не откапывал. Не иначе его сама земля не принимает, вот он с досады и встает по ночам, да путников к себе заманивает, а может и грызет тех, кто в руки попадется!»

Токмо он так-то сказал, как мертвяк закорежился весь, зубами заскрежетал страшно, а после глаза открыл и говорит с эдаким нутряным похрипом: «Истинную правду ты говоришь, прохожий человек: не принимает меня мать сыра-земля по грехам моим великим! Да токмо ничего дурного я людям уж боле не делаю: видно, так Бог дал! Иной раз разве скотинку какую задеру иль бо покойника скушаю, потому вовсе без этого мне нельзя — тоже ведь питание требуется. И тебе, сам ведаешь, худого не сотворил: накормил, напоил и спать уложил! А что напугал, за то прости. Но не коптиться мне никак не можно — черви одолеют!»

Панкратий не растерялся и интересуется: «А сколь же ты будешь, такой-сякой, по свету гулять? Не пора ли тебе совсем помереть?»

— Я и сам бы рад, — отвечает колдун, — но закопали-то меня за церковной оградой, пожалели, ироды, места на погосте. А там земля больно нехорошая, болотистая, очень мне не по сердцу. Вот, коли вы меня, добрые люди, на освященной земле схороните, дак я может и успокоюсь. А вам за таковую услугу открою, где перед смертью деньги спрятал.

Посовещались Панкратий и мужик промеж собой и решили, что раз такое дело, отчего и не помочь покойнику. Согласились, значит. Вот воржец-то и показал им, где у него деньги схоронены: они у него в холстину были завернуты, да под застреху заткнуты. А немного и денег оказалось.

Как гроши поделили поровну, сколотил свекор из сосновых досок гроб, положили они в него мертвого колдуна и оттащили вдвоем на погост. Здесь, пока деревенские-то не проснулись, скоро и схоронили его, повернув в домовине ничью.

Этих мертвяков все ничью хоронят. Куда лицом схоронишь, туда под землей и пойдет: кверху лицом — наверх выйдет, а ничью — дак в пекло прямо угодит и колобродить по белу свету, да добрых людей стращать уж не сможет.

Панкратий предлагал для верности промеж лопаток кол осиновый вбить, да товарищ его не решился на эдакое дело, убоялся видно — ну как власти прознают! А свекру не больно-то надо: не его, чай, деревня. Он и не настаивал. Но после стороной слыхал от кого-то, будто мертвый колдун не вовсе упокоился и долго еще по ночам показывался, покуда не погнил весь.

А деньги Панкратий домой так и не донес — кабак на пути случился. Видно, так Бог дал!»

Вообще, свекор Панкратий Демьяныч был любимейшим персонажем рассказов бабы Люды и представал в них в самых разных, зачастую противоречивых, ипостасях: то как неутомимый борец со всеразличной нечистью, то как «знающий человек», сам не чуждый общения с существами сверхъестественными, а иной раз — просто как «справный мужик», отличный только своим неутомимым трудолюбием и крайним простодушием.

Если ей верить, то с Панкратием с завидным постоянством случались всякие удивительные истории. Так он сумел как-то в заутреню светлого воскресенья изловить шишигу — овинного домового, закрыв этого нечистика за некие шалости в подлазе, довелось ему побывать и в гостях у лешего и неволей послужить тому сколько-то дней, а один раз он едва ли не был собеседником самого св. Николая Мирликийского.

О сем последнем случае Людмила Тихоновна рассказывала так, что будто «разговевшись однова весьма обильно на Красную горку, решил он вздремнуть на печи. Тут, стало быть, и случилось ему видение: явился в светлых ризах старец и спрашивает: «Узнаешь ли ты меня, раб Божий Панкратий?», а Панкратий, знамо дело, сразу понял, что перед ним сам святитель и чудотворец Николай-угодник, — тот по облику был совсем таков, как его на иконах пишут. Вот святой Николай ему и объясняет, что один раз за земной век дозволяет Господь показать всякому человеку, каково праведным и грешным за гробом живется, а сам спрашивает свекра-то: «Что ты, раб Божий Панкратий, желаешь увидеть — рай иль-бо ад?» Панкратий ему ответствует, что он, мол, по грехам своим, в кущи райские попасть и не мечтает, а коли по заступничеству и попустительству Божьему попадет, дак тогда все путем и обозреет, и попросился у святителя на пекло адское взглянуть.

Ну что ж, сказано — сделано: повел его Николай-угодник в пропасть глубокую. Смотрит Панкратий, а в пропасти той пещер видимо-невидимо: в одной пещере грешников на раскаленных противнях поджаривают, в другой — кожу с них обдирают, в третьей — на крюки железные за ребра вешают, и так-то везде, и чем дальше, тем страшнее делается. А в одной из пещер кипит котел смоляной, а в том котле, в той смоле кипучей его жена-покойница варится — стонет и плачет. Жена-то у него незадолго перед тем, на самый Крещенский сочельник померла, а уж такая сварливая да злоязычная баба была, что ни приведи Господи! Однако ж Панкратий любил ее и очень по смерти ее горевал, потому и стал просить святителя: «Будь милостив! Как ты есть угодник Божий, упроси Господа, пускай отпустит ее, хотя на время, а я, если что, заместо нее в котле посижу. Больно уж жалко мне ее, инда сил никаких нет смотреть, как она мучается!»

Задумался святитель, а потом говорит: «Этого я допустить не могу, потому душа твоя, дела и помыслы на горних весах покуда не взвешены и не ведомо мне, пакостей ли ты больше натворил или чего еще, и в какую пещеру тебя определить надлежит. Однако есть другой способ: возьми гайтан от крестика нательного, да в котел к ней и опусти: коли вера в тебе сильна, то сумеешь вытянуть ее оттоль и тем спасти, а коли нет, дак не обессудь и пеняй только на себя».

Панкратий эдак и сделал: наладился и накинул ей гайтан с крестиком на шею, да давай тянуть со всей мочи! Вовсе было вытащил женку, уж за волосья ее схватил, да она как гаркнет на него: «Совсем меня удавил, кобель поганый! И опять-то от тебя сивухой разит!» Гайтан и оборвался, и полетела грешница опять в смолу кипучую. «Не пожелала она, — сказал святой Николай, — и тут воздержать своего сердца: пускай же сидит в аду до трубного гласу!»

В пятницу Резанин решил, наконец, протопить баню и как следует попариться.

В этих целях он встал около девяти утра (обычно друзья просыпались не раньше одиннадцати, если исключить день утренней рыбалки), наносил воды в котел и древнюю корытообразную чугунную ванну, что стояла в помывочной, после чего с некоторым трудом растопил каменку, дрова в которой первоначально все не хотели почему-то как следует разгораться, и наколол еще березовых чурбаков, так как по опыту знал, что топить эту баню придется часа три с гаком, периодически подливая воды в выкипающий котел, пока каменка прогреется настолько, что ее можно будет закрыть.

Вообще баня состояла из трех помещений: предбанника (он же раздевалка или веранда), где была расположена небольшая ветхая кушетка, пара стульев на изогнутых ножках и круглый стол с чашками, стаканами и огромным заварочным чайником; помывочной с выходящей в нее топкой каменки и упомянутой ванной и, наконец, парной с самой каменкой, вмонтированным в нее котлом с неплотной крышкой и двухступенчатым полком из почерневших осиновых досок.

Одним словом, баня мало чем отличалась от прочих деревенских бань, но организацией своего пространства (так, кажется, говорят архитекторы) вполне Резанину импонировала: ничего лишнего, никаких тебе бесполезных по большей части изысков: открытых веранд и заплесневелых бассейнов. Впрочем, в качестве последнего вполне могла служить огородная яма, коли кому-то лениво было пробежать тридцать метров до речки, а веранду очень просто было превратить в открытую — достаточно отворить настежь дверь.

Где-то ближе к полудню, когда можно было уже заваривать чай и совершать прочие священнодействия, Алексей сбегал к бабе Люде и предупредил ее, что он с друзьями, вероятнее всего, закончит париться не ранее пяти часов, тогда пусть и приходит (в силу возраста старушка уже не выносила сильного пара, а этому времени баня как раз еще останется горячей, но не жаркой).

Веники Резанин обнаружил на вышке-чердаке над баней заготовленными едва не на год вперед, при этом здесь были, кроме обыкновенных березовых, еще и дубовые, черемуховые, с добавлением веток можжевельника (как париться этой колючей гадостью, Алексей даже представлять не стал) и еще какие-то, которые он определить по виду и запаху не смог.

Запарив пару дубовых и пару березовых веников, Алексей окатил лавку и полок кипятком, побрызгал по углам заранее приготовленным мятным отваром и пошел кричать Скорнякова с Гуриной, которые не замедлили явиться увешанные полотенцами, уже в банных шапочках, с необходимой закуской и выпивкой.

В первый пар пошли все втроем. Поддавать не пришлось — выдержав не более пяти минут, они все вместе дернули в реку и, медленно ползя обратно, решили, что парилку стоит слегка проветрить, чтобы пар был посуше, а пока следует передохнуть. Только Танька еще на несколько минут сбегала погреться, а потом вновь отправилась освежиться на речку, благо погода, как и во все предшествующие дни, такому купанию только благоприятствовала.

Резанин в бане последнее время предпочитал пить чай на травах, а к спиртному в такой ситуации относился отрицательно, Димка же, тот напротив, принадлежал к более распространенной группе банщиков, которые полагают, что «после бани — укради, но выпей». Поэтому, когда он вольготно расположился за столом в предбаннике и махнул пару стаканов ярославской настойки, Алексей уже предвидел, что беседа будет не слишком содержательной и довольно односторонней.

Если в трезвом состоянии Скорняков бывал довольно сносен, хотя, по мнению Резанина, зачастую, и излишне словоохотлив, а точнее, относился к тому типу людей, которые слышат только себя, почему и беседовать с ними сплошное мучение, именно про таких говорят: я ему про Фому, а он мне — про Ерему, то стоило ему принять на грудь, как из него так и начинала переть какая-то глубинная дурь (не путать с глупостью) и упрямое самодовольство. И если дурь у каждого имеется и в ограниченных количествах вполне приемлема, а в застольных беседах даже неизбежна, то самодовольство выносить значительно труднее, ибо всегда приятнее, как справедливо полагал Алексей, когда собеседник кается тебе в собственных пороках и недостатках (помимо того, что в этом зачастую есть доля истины, такие разговоры еще и льстят твоему самолюбию: вот, дескать, не один ты такой лопух), нежели когда он беспрестанно поучает и ставит себя в пример.

В этот раз он, к немалой досаде Резанина, неожиданно завел речь о литературе.

— Я тут, Леха, недавно прочел один твой роман, — сообщил он, доверительно качнувшись в сторону собеседника. — «Ликантропия», кажется, называется. И вот что я у тебя хотел спросить: в чем там, так сказать, идея? Что-то ты ведь хотел донести до сознания читателя?

— Не понравился, что ли? — осведомился Резанин.

— Нет-нет, я ничего такого не говорю, — поспешил заверить его Скорняков. — Написано занятно, интересно даже местами, когда не очень занудно, но... мораль-то какая-никакая должна же присутствовать. А как еще? Пример для подражания или... я не знаю... Может, я недопонимаю чего, так ты объясни. Но ничего похожего я у тебя не нашел. Такое впечатление, что тебе просто интересно было фантазировать, громоздить, так сказать, вымысел на вымысел...

— Ты чертовски прав.

— Вот! Тогда, какой в этом прок? Ведь получается, это все пустяки, побасенки! Да захоти, я и сам такое сочиню, и Танька, вон, сочинит, и всякий другой сочинит. Будь только капля ума в голове, так уж и сочинит.

— Да и ума не нужно, — убежденно ответил Резанин. — Зачем тут ум?

— Это правда, — ухмыльнулся Димка. — Как подумаешь, право, на какой вздор употребляют время!

— Именно, трата времени, больше ничего, — согласился Резанин.

— Ладно, — сказал Скорняков, наливая себе еще ярославской, — а если серьезно? Я так думаю — настоящая литература должна быть прежде всего жизненной, а всякие измышлизмы, не имеющие ничего общего ©-действительностью, — вещи бесполезные, а иногда и опасная, ибо отвлекают от реальной жизни. Вокруг и так полно интересного, чего выдумывать-то еще?

— Димитрий, друг, какой смысл в этом споре! — поморщившись, ответил Резанин. — Скорее всего, у нас с тобой просто разные представления о писательском ремесле. Вот и все. А по поводу вымысла... Приведу тебе простой пример. Помнишь, наверное, рассказ Лескова о запечатленном ангеле? Там у него один из героев, раскольников-староверов, в жестокую бурю и ледоход перебирается по цепям недостроенного еще моста на другой берег Днепра, и все ради того, чтобы подменить копией и спасти конфискованную чиновниками у его братьев по вере чудотворную икону.

— Отлично помню, — отозвался Скорняков.

— А известно ли тебе, что по признанию самого Лескова, поводом для написания рассказа послужило реальное событие?

— Нет. Ну, так я о чем и говорю...

— Погоди! Повторяю, поводом послужило действительное событие: во время строительства в Киеве нового моста, когда цепи через Днепр уже были натянуты, один из каменщиков, по поручению своих товарищей, рискуя жизнью, балансируя шестом, сумел перейти по цепям на противоположный берег реки и благополучно вернуться обратно. Только, вот, ходил он вовсе не за чудотворной иконой, а за водкой, которая по каким-то причинам на той стороне Днепра продавалась значительно дешевле. Весь же рассказ свой Лесков попросту выдумал. И что же? Если следовать твоей логике, так писатель должен был, вместо «возвышающего нас обмана» лепить правду-матку и превратить чудесный, но вымышленный рассказ в реальный, но пошлый анекдот.

— Не передергивай! — рассердился Димка. — Я же тебе не об этом говорю, я тебе говорю совсем о другом: литература должна делать человека лучше, давать нравственные ориентиры, служить обществу... Твой пример нисколько этому не противоречит, скорее, наоборот!

— Ладно, не кипятись по пустякам, как сказал Иван Грозный дьяку Висковатому, помешивая ложкой смолу в котле, — постарался успокоить его Алексей. — Я лишь утверждаю, что для беллетристики мораль вторична, а фантазия первична. Вымысел, по-моему, как раз и есть тот стержень, на котором держится любое повествование. И совершенно не важно при этом, к какому жанру относит сам пишущий продукт своего труда, — реализму, авангардизму, мистицизму или пофигизму. Один черт, — продолжал он, незаметно для себя увлекаясь разговором, — ежели в голове у него только всякие догмы, правила, нормы морали и поведения, которые он из самых лучших побуждений жаждет вдолбить в голову читателя, и нет места фантазии, то ничего путного из-под его пера не выйдет. А искать идею и нравственный подтекст — это дело критиков. И, вообще, росту нравственности способствует не литература, а дряхление плоти. О писателях же еще Дидро говорил, что они вовсе не должны быть правдивыми и нравоучительными, но занимательными быть обязаны!

— Это ты загнул! По-твоему, что же получается — чем в романе меньше правды и нравственности, тем он лучше, что ли?

— Ну, как тебе еще объяснить? — Резанин чувствовал, что под влиянием исходящих от его визави винных паров его самого тоже неудержимо потянуло «философствовать». — Видишь ли... на мой взгляд, вымысел — это мышцы беллетристики, так же как сюжет — ее скелет. Когда атрофируются мышцы, умирает и все тело, как только умирает фантазия, гибнет и литература...

— Ты мне прописные истины-то не долдонь, — прервал его Димка, — ликбезом не занимайся, по существу говори. А то, послушать тебя, так я — дурак!

— Напротив, это потому, что ты меня не слушаешь. Я лишь хочу сказать, что роман без вымысла — не более чем техническая инструкция, а чтобы сочинять инструкции, писателем быть не обязательно. Можно найти и привести примеры художественных произведений не только сомнительных, но даже вредных с точки зрения нравственности, однако от этого они не перестают быть художественными и произведениями. Между тем, ты не сможешь привести мне ни одного примера хорошей прозы, в которой не было бы места фантазии и вымыслу.

— Вот-вот. Фантазия, вымысел! — неожиданно еще больше разгорячился Скорняков, ожесточенно тыкая вилкой в банку с маринованными огурцами. — Все бы в эмпиреях витать. А надо просто быть ближе к реальности, к правде. На земле нужно стоять обеими ногами. Ничего другого, я думаю, для успеха и в литературе, и, главное, в жизни не требуется. Вот ты, к примеру, многого ли достиг? Какие такие покорил высоты? Что за пользу принес обществу?.. Да что там, обществу! Себе-то ты какую пользу принес? Никакой, кроме вреда. Я же твою бывшую хорошо знал, классная баба, красивая... Чего тебе еще надо было? Обеспечь только ее достойно, как мужику полагается. А ты... работу бросил, сочинительством своим занялся. А много ли проку от твоего сочинительства? Денег-то платят с гулькин хрен. Мужик, он вкалывать должен, чтобы семья... и женщина его не нуждались ни в чем. А как еще? А фантазии всякие — это как раз по ихней, по женской части.

Поскольку Резанин ничего ему не отвечал, Димка опрокинул себе в пасть еще четверть стакана настойки, потом, вкусно хрустя огурчиком, уже более доброжелательно посмотрел на собеседника и, подняв перст, сообщил:

— Ты не сомневайся, я пока трезв, как пророк Мохаммед. Я, вообще, способен пить долго и много, не пьянея и не теряя чувства нравственного равновесия. Организм такой.

— Эка, куда тебя занесло, — помолчав, нехотя ответил Алексей, — от литературы — к бабам. Это, я тебе скажу, зачастую вещи несовместные, как гений и злодейство. Для плодотворной работы писателю нужно главным образом только одно — душевное равновесие. Кому-то удается найти его в семейной жизни, кому-то — нет; мне, вот, не удалось. И вообще, у одного французского, кажется, философа я прочел очень верную на мой взгляд мысль о том, что женщины, в силу особого склада ума, видят в человеке сколько-нибудь одаренном лишь его пороки, а в дураке — только его достоинства. И это естественно, ибо достоинства дурака льстят их собственным недостаткам, любой же талант — это отклонение от нормы, то есть болезнь, а кому ж охота делить с больным его капризы и невзгоды. Женщины видят в своих спутниках, прежде всего, средство для удовлетворения собственного тщеславия и любят в них только самих себя.

— Да, французы, они всегда больше нашего понимали в женщинах, — со вздохом согласился Скорняков. — Однако это все опять-таки беллетристика, игра ума. Вот, взять, к примеру, меня: особыми выдающимися талантами я не блещу, звезд, как говорится, с неба не хватаю (хотя дело свое знаю крепко и себя, и семью всегда могу обеспечить), а ведь увидела же Танька во мне что-то эдакое, полюбила... Знаешь, Леш, я ведь развестись решил. Хватит на две семьи жить, пора, так сказать, оформить наши с Танькой отношения законным образом. А как еще?

Пораженный таковой логикой, Резании не нашелся, что сказать, и только развел руками.

Скорняков же, убедившись, что последнее слово осталось за ним, удовлетворенно икнул, а затем поинтересовался, доверительно понизив голос:

— Леха, слушай! Скажи как другу, куда ты тогда в девяносто девятом исчез? Ведь почти два года про тебя ни слуху, ни духу не было. Как в воду канул. Поговаривали, будто ты чуть ли не в психушку загремел. Мол, расстроил горячительными напитками ум и ага. Правда?

— Врут.

— Я так и думал, — кивнул Димка, — но помню, зашибал ты тогда не хило...

В это время как раз вернулась с речки Гурьева и, критически осмотрев мужчин, заявила, что сейчас в парилку пойдет с Алексеем, Димке же рано еще, пусть-де лучше на речку сбегает, да хмель смоет, а то, не ровен час, удар хватит. Резанин, понятное дело, не возражал. Скорняков тоже, по-видимому, отнесся к женским капризам с пониманием и, опоясавшись полотенцем, поводя мускулистыми плечами, зашагал к реке.

Как только они вошли в парилку, Татьяна тотчас сбросила с себя нечто вроде небольшой простыни, в которую до того была укутана, постелила ее на полок и легла сама. Алексей невольно опять залюбовался: длинноногая, с густыми рассыпанными по плечам темно-каштановыми волосами, небольшими упругими грудями, да еще и окутанная знойным парным маревом, она походила на молодую ведьму. Повернув голову, она с усмешкой глянула на него невероятно черными из-за расширенных зрачков глазами:

— Ну, банщик, что на зад мой уставился? Парить-то будешь?

— Это мы мигом, мамзель! Не сумлевайтесь и не извольте беспокоиться! — Резанин зачерпнул ковшиком из дубовой корчаги, в которой были запарены веники, и плеснул на каменку: от мощного потока обжигающего воздуха ему самому пришлось на некоторое время присесть на корточки; чуть-чуть переждав, он медленно поднялся, достал два веника и начал круговыми движениями разгонять горячий воздух по всей парной; Танька застонала от наслаждения, говорить она уже ничего не могла. Помахав над нею вениками, Алексей принялся хлестать ее короткими ударами по всему телу, прикладывая веник не более чем на секунду. Она выдержала дольше, чем он предполагал, и даже перевернулась один раз на спину, но вскоре, пронзительно взвизгнув, скатилась с полка и выскочила наружу.

Резанин и сам изрядно взмок, поэтому последовал за ней, но в речку не побежал, а ограничился обливанием из корыта.

Скорняков уже вновь сидел в предбаннике и потягивал пивко, вероятно, ради полирующего эффекта или для более обильного потоотделения. Глаза у него были однако совсем не посоловевшие и взгляд вполне осмысленный и острый. Алексей тут же поволок и его в парилку.

До пяти часов друзья успели еще несколько раз попариться, сбегать на речку, вдоволь напиться чаю и наслушаться глубоких мыслей Димки, который в одно горло выхлебал поллитра и бутылки три-четыре крепкого ярославского пива. Короче говоря, когда пришла баба Люда, Резанину ничего другого не оставалось, как только извиниться и пообещать ей завтра с утра истопить баню еще раз, ибо к ее появлению Скорняков безмятежно спал на диванчике в предбаннике, на толчки и уговоры не реагировал, а дотащить его до дому, даже вдвоем с Танькой, было совершенно немыслимо.

Надо отдать Людмиле Тихоновне должное — к случившемуся казусу она отнеслась с максимальным пониманием, уважительно глянула на широко раскинувшегося на кушетке и храпевшего словно целый полковой оркестр иерихонских труб Скорнякова и, попросив Алексея, чтобы банька была готова к одиннадцати утра, засеменила обратно через огород.

После ее ухода Резанин с Татьяной, как-то не сговариваясь, многозначительно поглядели друг на друга и, даже не одеваясь, только прихватив шмотки с собой, припустили в избу.

Предварительно Алексей захлопнул дверь в баню, чтобы Димку ночью совсем не пожрали комары, но свет выключать не стал, рассудив, что очнувшись в темноте, тот может и не найти на столе единственную оставшуюся бутылку пива и, как и предсказывал, загнется в похмельных корчах.

Начали они прямо на терраске, так что, можно сказать, занялись любовью на глазах у всей деревни, коли она не была бы почти безлюдна.

Уже стало смеркаться, когда они перебрались в избу и, наскоро перекусив и взбодрившись прабабкиной настойкой, полезли на печь. Через некоторое время на лежанке им показалось тесновато (потолок нависал слишком низко и мешал разнообразию поз), и они перебрались на топчан, который хотя и был поуже, зато возможностей кувыркаться на нем было значительно больше.

Алексей не запомнил, в котором часу они утомились, но заснули прямо там, на топчане, тесно прижавшись друг к другу и обнявшись, дабы не свалиться на пол. Точнее, первой заснула Татьяна, а Резанин еще долго смотрел на ее точеный и странно бледный в струящемся из окошка лунном свете профиль и думал, что из всех женщин, которых ему довелось знать раньше, эта самая желанная и что такой у него больше, наверное, уже никогда не будет. Именно в тот момент, сквозь подступающую дремоту, он вдруг с удивительной ясностью осознал, что эта женщина должна принадлежать только ему и никому другому. Он понял, что, в противном случае, самая черная ревность источит его душу и никогда уже не даст ей покоя.

Засыпая, Алексей слышал, как где-то за печью неумолчно и громко, словно надрываясь, пел сверчок.

Субботнее утро наступило для Резанина в девять тридцать. Именно в это время он проснулся, наконец, разбуженный уже давно доносившимися со двора радостными петушиными воплями. Голова почему-то гудела, словно с перепою. Смутно припоминая, что ночью ему снились какие-то жуткие кошмары, он осторожно выскользнув из-под Тани, сбегал на задний мост (заодно подсыпав зерна курам), потом забросил часть своей одежды на печку, дабы на случай внезапного появления Димки было очевидно, что ночевал он именно там, и отправился на кухню варить кофе. Несмотря на распространившийся по комнате кофейный аромат, Таня и не думала просыпаться. Алексей решил ее пока не будить и, накинув на плечи ветровку, пошел проведать Скорнякова и заодно исполнить данное вчера бабе Люде обещание растопить баню.

Для этого надо было опять наносить воды и на этот подвиг он как раз и вознамерился сподвигнуть Димку, ибо для окончательного отрезвления физический труд — незаменимая вещь. Кроме того, Алексей подумал, что у Скорнякова это должно было получиться значительно быстрее, чем у него: прошлый раз он сам видел, как тот играючи тащил от колодца по два полных ведра в каждой руке, а до речки было еще ближе, чем до колодца.

Уже около бани Резанин почуял неладное: дверь была распахнута, пустой предбанник встретил его гудящим писком комариных полчищ. Он заглянул в парилку, думая, что Димка мог спрятаться там от утренней прохлады и кусачих насекомых, но и там его не было.

Выйдя обратно на крылечко, он только тогда заметил, что рядом с ним на земле стоит та самая последняя бутылка пива, правда, уже пустая, и почему-то его удочка, аккуратно прислоненная к бревенчатой стене. Алексей поднял бутылку и обнаружил, что донышко у нее отбито, а зазубренные края измазаны чем-то красным, очень похожим на кровь, словно ею кого-то шандарахнули по башке. Хотя, конечно, более здраво было предположить, что Димка сам исхитрился раскокать эту бутылку, да еще и порезаться при этом. Зашвырнув осколки подальше в кусты, Резанин сходил к сортиру, но и сортир оказался пуст. Полагая, что он как-то разминулся со Скорняковым и тот уже дома, Алексей вернулся в избу, однако застал одну Гурьеву, которая уже проснулась и пила кофе на кухне. Поведав ей об исчезновении Димки (но не о разбитой бутылке, дабы не беспокоить ее раньше времени понапрасну), он выразил недоумение, куда тот мог отправиться в такую рань, но Татьяна только махнула рукой:

— Да мало ли куда, может, по грибы или на рыбалку, на него это очень похоже, упрется, никому ничего не сказав, а вы, дескать, волнуйтесь. Ладно, скоро объявится.

Резанин промолчал о том, что ежели бы Скорнякову вздумалось предупредить их о своем утреннем променаде, то картина перед ним предстала бы весьма волнующая и не лишенная соблазна... двинуть, например, кому-нибудь в морду. Однако, успокоенный все ж таки словами Таньки, он пошел, наконец, таскать воду и растапливать заново баню, ибо время близилось к девяти.

Когда к одиннадцати часам пришла Людмила Тихоновна, баня у Резанина была уже готова и, видимо с учетом вчерашней протопки, едва ли не жарче прежнего, так что пришлось еще проветривать парилку и дополнительно сбегать на речку за водой — ту, что он до этого наносил в ванну, почти всю пришлось извести, доливая быстро выкипающий котел.

Войдя в баню, баба Люда первым делом сняла с шеи цепочку с оловянным крестиком и положила на стол, затем поклонилась в сторону парилки и проговорила: «Госпожа хозяйка, пусти в баню помыться, попариться!», заглянув же в саму парилку, побрызгала по углам приготовленным Резаниным вчера мятным отваром и еще чем-то с острым мускусным запахом из небольшой склянки, приговаривая при этом: «Крещеный на полок, некрещеные с полка!».

Заинтересовавшись этим своеобразным ритуалом, Алексей рискнул спросить у старушки, почему она напрашивается у хозяйки, а ни как водится, у банного хозяина.

— Дак, известно почему, — ответила она ему, — в Прасковьиной баньке испокон не банник, а банниха живет, Обдерихой прозывается. Может сейчас и по-другому будет, после смерти прабабки твоей хозяева и поменяться могут, это уж обычное дело... Но пока, чую я, все здесь по-старому.

Оставив бабу Люду наедине с ее Обдерихой, он отправился в избу, проведать, как там Татьяна, и не вернулся ли Скорняков. Однако перемен никаких не нашел: Димки нигде видно не было, а Гурьева лежала в гамаке перед домом и читала журнал «Новый мир» за 1968 год, чудом обнаружившийся где-то за печкой и, видимо, используемый для растопки, ибо части листов в нем не хватало.

На его немой вопрос она только пожала плечами: «Убить его мало, когда вернется!», и больше к этой теме не возвращалась. Алексей попытался было заманить ее на терраску, но Татьяна была явно не в духе, так что он мысленно согласился с ее кровожадными планами относительно этого балбеса, который портит людям настроение в такое прекрасное и просто располагающее к любви утро.

К двум часам дня, когда баба Люда, напарившись, ушла восвояси, они с Танькой уже прямо-таки не находили себе места от беспокойства. К этому времени Резанин догадался, наконец, проверить наличие корзин для грибов и остальных удочек (всего их в доме было три) и обнаружил, что весь указанный инвентарь на месте, то есть Димка, угребшись куда-то, не взял с собой ни лукошка, ни удочки, что делало его отсутствие еще подозрительнее.

Еще в первый день приезда в деревню Татьяна убедилась, что мобильная связь здесь почему-то не действует, правда, тогда ее это не слишком расстроило, звонить она никому не собиралась — сын с матерью должны были уехать отдыхать на юг к каким-то родственникам, но сейчас это обстоятельство создавало то существенное неудобство, что со Скорняковым (у которого всегда при себе был мобильник) невозможно было связаться и таким образом выяснить, где его черти носят.

Сходив еще раз в баню, Алексей убедился, что небольшой рюкзак Димки, в котором он хранил смену белья, мобильник и наличные деньги, также исчез. Однако все остальные его вещи: куртка, болотные сапоги, небольшой туристический топорик в чехле так и оставались висеть и лежать на мосту в избе.

Одним словом, становилось «все странице и страньше», так что, наконец, около шести вечера Танька не выдержала и, побросав свои вещи в машину, заявила, что немедленно поедет в Нагорье и заявит в милицию о Димкином исчезновении, вероятно, полагая по наивности, что доблестные стражи порядка немедля организуют прочесывание местности или облет на вертолетах ближайших лесных угодий.

Препятствовать Татьяне он не стал (хотя и понимал всю бесполезность подобных действий) и, проводив ее, решил сходить пока к бабе Люде, может той, как местной жительнице, будет легче предположить, куда мог подеваться их товарищ.

Застав Людмилу Тихоновну за приготовлением ужина, он рассказал ей о случившейся у них неприятности и тотчас был вознагражден: оказывается, поутру, около семи часов, она будто бы видела Димку, когда ходила за водой на родник, что у речки. По ее словам получалось, что, как раз когда она проходила мимо их усадьбы, какой-то парень с рюкзаком на плече вышел из задней калитки и решительным шагом направился куда-то в березки.

— Я еще подумала, — добавила баба Люда, — не иначе ты или энтот чернявый ваш за грибами с утра пораньше собрался.

— Так он мог, значит, заблудиться в лесу. Тут у вас леса-то какие, запросто можно пропасть.

— Ну, это навряд ли. Где здесь заблудиться? Всяко к дороге или к селу какому выйдешь. Леса даром что большие, да изрезанные все. Бывало, в такую, кажись, глушь зайдешь, ан тут и дорога иль бо столбы телеграфные. Нет, милок, негде в здешних местах особо блудить и запропасть тоже негде: болот больших нету... Да у нас сроду и не пропадал никто. Разве что, вот, Колюня....

Колюню, или Николая Мокрецова, Резанин помнил. Когда-то его семье принадлежала та самая изба с проваленной крышей и разбитыми окнами, которую Алексей приметил еще в день приезда в Ногино. То есть раньше и окна у нее были целы, и крыша, хотя вечно скособоченная и местами (там, где сполз или вконец растрескался шифер) заделанная рубероидом, не провалена. Судя же по сохранившейся кое-где затейливой резьбе наличников и чудом не рухнувшего еще балкончика перед чердачным окном, изба эта знавала и лучшие времена, которые, как ни печально, остались для нее в далеком прошлом. В теперешнем же состоянии она и на дрова едва ли годилась, настолько все в ней прогнило и потрухлявело, даже самые бревна сруба.

Говорят, что Колюня, родившийся в Ногино лет сорок назад, был когда-то озорным и смешливым подростком, отслужил в армии, вернулся с профессией то ли автомеханика, то ли слесаря, и года до девяностого или девяносто первого исправно работал механиком же в местном колхозном хозяйстве, пока оно не приказало долго жить, а следом через год или два померла и мать Колюни (отец умер значительно раньше, кажется, вскоре после ухода сына в армию), а сам Колюня, который всегда, по-видимому, относился к тому сорту людей, что, имея в кармане копейку, думают, что ей исходу не будет, оставшись без родни и без работы, запил горькую, да так усердно, что первый раз встретив его в девяносто пятом году, увидел Алексей уже некую человеческую развалину, колеблемую во все стороны водкой и ветром.

На зиму он обыкновенно устраивался в Нагорьевскую котельную, где и жил и работал за харч и выпивку, а летом возвращался в родные пенаты и перебивался случайными заработками у дачников по соседним деревням (огород кому вскопать, картошку посадить), случалось и подворовывал там же.

Резанин как сейчас видел его в вечном ватнике на голое тело по любой погоде, в разных ботинках понуро бредущего по деревенской улице. Алексей и сам по просьбе покойной бабки Прасковьи несколько раз давал ему возможность подзаработать перекопкой целины на их участке, но, надо сказать, что ежели в пьяном виде он еще бывал способен на какой-то труд, то в похмельном состоянии (а в трезвом он никогда замечен не был) толку от него не имелось никакого и являл он собой тогда вид до нельзя расслабленный и вялый, так что не только работать бывал не в состоянии, но и шевелился с трудом.

По этой причине наливать ему требовалось и до и после работы, иначе казалось, что он тут же ляжет да и помрет на грядке в виде добровольного удобрения почвы.

Приходилось Резанину и отгонять его от бабкиного дома, когда он, дрожа проспиртованным телом, неприкаянно бродил под окнами, взывая к хозяйке: «Выйди, налей Антиповна! Душа горит, мочи нету! Выйди! Я тебе плохо не сделаю, я тебе хорошо сделаю!».

Последний раз он видел Колюню в 97 году и тогда тот уже совсем доходил. Как раз незадолго перед тем местные мужики из Павлова или Бережков повыбивали ему все стекла в избе (крыша к тому времени уже сама рухнула, как, впрочем, и печь), да и самого хорошо отметелили за вечное его воровство, и он едва ползал, подволакивая обе ноги в разномастных ботинках, и харкал кровью.

— Так что Колюня? Я слыхал, он помер лет семь назад?

— Помер али нет, не ведаю, а что пропал — то правда. Токмо уж поболе семи годов с той поры прошло: в то же лето, как ты у нас последний раз-то был, аккурат после твоего отъезда, он и сгинул. Однако ж, куда и как сгинул, никому верно не ведомо. Прасковья сказывала, что вечером, когда он пропал, видала его, как он брел мимо вашей усадьбы в березки, а ей, дескать, сказал, пойду, мол, утоплюсь в Павловом омуте. С той поры о нем ни слуху, ни духу.

— Неужели бедолагу после этого никто не искал? Надо было проверить пруд, участкового вызвать...

— А кому он нужон был, искать его? Пропал и пропал, ровно и не было человека. Да и то сказать, человеком-то, почитай, он давно уж не был вовсе... Токмо, ежели и взаправду в пруд сиганул, то в таком разе не иначе, как хитнику достался.

— Какому еще хитнику?

— Эдак в наших местах нечистого, что в воде живет, кличут. Прасковья-то его Анчипкой звала.

— Вот те раз! Опять нечистый! Значит, Мокрецова черт в пекло уволок? Ну, дела...

— А ты не гыгычь! Заливается он... Черт не черт, а токмо я попусту болтать не буду, стара уже.

— Ну, ладно, ладно... Стало быть, этот ваш Анчипка и Димку Скорнякова мог запросто утащить, если тот, к примеру, тоже на Павлов пруд отправился порыбачить? Удочку-то я около бани обнаружил. Может он ее взял из горницы, да возле бани и забыл или решил сначала рыбу подкормить... Вот и подкормил — черт его хвать да в омут! За пьянство.

— Утащить, говоришь? Почему же не мог? Он и теленка утащит: видал бы ты, какой этот сатана здоровенный... Да токмо никого он не утаскивал, незачем ему это, сроду такого за ним не водилось. До уток и селезней он и правда охоч, видала я, как он их под воду утягивал, да Прасковья-покойница курями его баловала, а так до человека, да еще на берегу, ему ни в жисть не добраться.

— А как же Колюня Мокрецов?

— Дак, что Колюня? Коли он сам утопился, то известное дело — Анчипке уж и достался, больно тому и надо от мертвечины отказываться. У нас лет пятнадцать Назад в той болотине телок завяз, а через три дня одни косточки нашли. Они, хитники, до мертвечины охочие...

— Он что же — не один, хитник ваш?

— Врать не буду, окромя Прасковьюшкиного Анчипки никого больше не видала...

— Да... чертовщина! Что ж, баба Люда, а мне Анчипку покажете? Или он только пропойцам является?

— Уж коль скоро порассказала все, отчего же и не показать. Нонче вечером и покажу, когда не боишься.

— Ага. Так уж вечер. Восьмой час вроде.

— Ну и ступай, приготовь курочку, какая поплоше. Там рябенькая у тебя квелая, все одно не сегодня — завтра резать бы пришлось, того и гляди лапы сама протянет.

— Как приготовить-то?

— Известно как, — лапы жгутом свяжи, да в мешок сунь. Токмо смотри, башку ей не открути, надоть чтоб живая была, трепыхалась.

С отчаянно брыкающимся мешком за плечами, сопровождаемый бабой Людой, продирался Алексей сквозь заросли молодых березок, утопающих в пенистых волнах иван-чая, к перелазу. За перелазом, в крутой излучине Сабли, должна была быть большая поляна, а на поляне — Павловский пруд.

Тоненькие и светлые березки сменились частым осинником, поросшим высокой травой, густо перевитой цепкими плетями мышиного гороха. Бабка Люда приняла чуть влево, где деревья росли значительно реже и не приходилось ежеминутно выдирать ноги из травяной путаницы.

В глазах зарябило от оживляемого косыми солнечными лучами красочного многоцветия: желто-лиловые столбики ивана-да-марьи, сверкающие сусальным золотом чашечки куриной слепоты, небесная синь незабудок и колокольчиков, малиновые головки лугового клевера, снежно-белые лепестки ромашки сливались в подобие восточного ковра и источали легкий изысканный аромат; кое-где попадались буйно разросшиеся кусты конского щавеля, подобно факелам горящие сочным алым огнем; несмотря на вечерний час, вокруг слышалось гулкое жужжание шмелей, из-под ног дождем прыскали кузнечики.

Наконец, миновав неглубокий, но вечно сырой и поросший в человеческий рост крапивой овраг, который именовался деревенскими почему-то «перелазом», они вышли на поляну. Густой, по вечернему приятно дурманящий запах любящего влажные низины быльника и монотонное писклявое пение кровососущих тварей, которые, как показалось Алексею, на миг словно бы удивленно затихли при появлении людей, чтобы тут же возобновить свои трели с новой, алчной до чужих жизненных соков силой, свидетельствовали о том, что они достигли цели.

Пруд представлял собой не столько пруд, сколько достаточно большое и на вид довольно глубокое, но сильно заболоченное озерцо. В рукотворном его происхождении, учитывая неправильную форму и изрезанные берега, Алексей сомневался. Оно обильно зеленело плотным слоем ряски, кое-где расцвеченной желтыми соцветиями кубышки, и по берегам густо заросло осокой и рогозом. В самом центре маслянисто чернел круг свободной от растительности воды (диаметром, эдак, метров пятнадцать — двадцать), на противоположном берегу виднелись остатки неизвестно зачем, кем и когда сооруженного здесь мостка, от которого через кусты ивняка и осоку в самую чащу высящихся дальше огромных разлапистых елей бежала едва заметная узкая тропка. Над водой кружили казавшиеся неестественно большими стрекозы, а когда они с бабкой Людой приблизились к берегу, то вечернюю тишину огласили мощные всплески огромных зеленых квакш, шумно прыгающих на нехотя расползающийся под их тяжестью толстый ковер ряски и водорослей.

Ровно половина пруда была еще освещена косыми лучами заходящего солнца, а над второй половиной уже начали сгущаться сумерки, скрадывая очертания склонившихся над водой корявых ветл и осин.

Характерного для болот затхлого аромата не чувствовалось. Дело в том, что вода в пруду постоянно обновлялась: Алексей знал, что по правому берегу било несколько ключей и родников, а излишек влаги по неглубокому оврагу уходил в реку.

Осторожно раздвигая коварные, как безопасная бритва, листья осоки, он прошел по пружинившим под ногами кочкам сфагнума и остановился шагов за пять до воды. Дальше идти было нельзя — не позволяла сильно заболоченная почва, того и гляди полные сапоги зачерпнешь. Подоспевшая следом баба Люда слегка потыкала палкой в мох, и на поверхности тут же со звучным всхлюпом образовалась лужа. Старушка удовлетворенно хмыкнула и, взглянув на Резанина, предложила:

— Ты, Лексей, вот что, пошуруй-ка вон в тех кустах, там у меня досточки припрятаны...

«Пошуровав» в указанных ею кустах, он действительно обнаружил там пять широких и достаточно длинных, хотя и несколько подгнивших уже досок. Одну из них он положил под ноги, вторую бросил почти к самой воде, а поперек них расположил три оставшиеся так, чтобы соорудить некоторое подобие мостка. С опаской вступив на него, Алексей убедился, что хотя доски и погрузились слегка в воду, но вес его вполне выдерживают.

— Ну, что теперь, баба Люда? — поинтересовался он, поднимая с земли мешок с притихшей птицей.

Людмила Тихоновна решительно ступила на доски и, слегка отстранив его, подошла почти к самой воде. Там она остановилась и принялась из-под ладони внимательно и неторопливо осматривать пруд.

Воздух вокруг буквально звенел от мириад комаров, которым противно подпевали надсадно квакающие земноводные. Гнусные кровососы пикировали на Алексея целыми эскадрильями, пытались впиться даже в глаза и залезть в уши. Ему было ясно, что бабка просто решила поиздеваться над городским жителем и, в то же время, интересно, как она собирается выкручиваться и объяснять отсутствие пресловутого Анчипки, но тут старуха обернулась и заявила:

— Самое время. Доставай пеструху.

Развязав мешок и вытащив за связанные лапы вновь отчаянно заквохтавшую и забившую крыльями курицу, он было протянул ее бабе Люде, но та только отрицательно покачала головой и, вернувшись с досок на относительно твердую почву, велела ему бросить бедную клушу в воду как можно дальше от берега. Хотя Резанин, признаться, и предполагал, что приготовленное для него театральное действо должно завершиться чем-то подобным, все одно ему стало жалко несчастную птицу.

— Как же мы ее потом вытащим? Может, хоть лапы ей развязать, баба Люда? Утонет ведь!

— Бросай, тебе говорю, — отвечала старуха, — не утонет. А лапы ей развязывать не моги, не то она вмиг обратно к берегу возвернется. Да не смотри на меня так жалостно! Что тебе в суп, что Анчипке на зуб — уж такая ихняя куриная доля.

Чертыхаясь про себя и уже проклиная всю эту дурацкую затею, прошел он по хлюпающим доскам к воде и, перехватив приготовленную к закланию курицу так, чтобы держать ее двумя руками за прижатые к бокам крылья, размахнулся что было силы и швырнул бедняжку в пруд, едва сам не полетев следом в воду. Резанин восстановил равновесие и увидел, как их жертвенное животное упало всего шагах в пятнадцати от берега и тут же принялось заполошно бить крыльями, поднимая в воздух зеленые брызги ряски.

— Вот теперь смотри, — сказала баба Люда, — должон приплыть, у него в это время самый жор и есть.

Чувствуя себя полным идиотом, Алексей уставился на барахтавшуюся в воде птицу. Минуты шли, однако ничего не происходило, а курица, взмахи намокших крыльев которой казались на первый взгляд беспорядочными, стала, тем не менее, медленно приближаться к берегу.

— Не клюет ваш черт на живца, — злорадно сообщил Резанин старухе, примериваясь, как бы ловчее подхватить истошно кудахтавшую пеструху.

Вот уже до спасительной суши осталось не больше пяти метров, затем трех... и тут внимание Алексея привлек странный шорох зарослей рогоза справа. При полном безветрии толстые стебли растений заколыхались, раздвинулись, и нечто невидимое, но, судя по расходящимся по поверхности воды следам, весьма внушительных размеров, разметывая в стороны ряску и тугие плети кубышки, выплыло и замерло под зеленым покровом на открытом участке недалеко от берега. Через несколько секунд послышался несильный плеск, и гладь пруда вновь пошла легкой рябью. Создавалось впечатление, что кто-то под водой не спеша толкал перед собой здоровенное бревно и оно неумолимо приближалось к трепыхающейся жертве.

Между тем несчастная пеструшка почти добралась до берега и била крыльями в тинистых переплетениях в каком-то метре от него. Повинуясь безотчетному порыву, Алексей нагнулся и протянул руку, чтобы схватить и вытащить ее из воды, и в этот самый момент целый фонтан брызг взметнулся и окатил его с головы до ног.

Каким-то чудом не рухнув в воду, он отшатнулся и с размаху уселся на доски своего импровизированного мостка, тут же почувствовав, как баба Люда схватила его за ворот и пытается оттащить прочь от воды.

Однако Резанин как завороженный сидел на заднице и, открыв рот, наблюдал совершенно невероятное зрелище: огромная, длиной не менее полутора метров плоская морда, страшно похожая на крокодилью, но какого-то грязно-бурого цвета неожиданно высунулась из тины у самого берега, распахнулась устрашающая пасть, усеянная сверху и снизу сплошными острыми скрестившимися зубами, и мгновенный водоворот тут же затянул в нее злополучную наседку.

Подряд несколько мощных всплесков потрясли зеленую гладь пруда и, вскочив на ноги, сквозь водопад поднятых в воздух брызг Алексей с содроганием разглядел невиданное монструозное создание, бившееся на прибрежном мелководье: почти трехметровое, толщиной действительно с хорошее бревно, веретенообразное туловище завершалось уплощенным и длинным, как у рептилии, рылом с заметно выступающей нижней челюстью и целым частоколом кривых зубов. Строением тела монстр немного напоминал гигантскую рыбищу, но, думается, эдакое чудовище могло явиться только в кошмарном сне безумного рыбака; скорее, оно походило на вынырнувшего прямиком из мелового периода рыбоящера, какого-нибудь мозо- или тилозавра.

Вот устрашающий хвост вновь поднялся, последовало еще несколько оглушительных ударов по воде, и существо, уйдя с мелководья, заскользило подобно неторопливой торпеде к зарослям рогоза и растворилось в темных глубинах.

Промокший до нитки и совершенно ошарашенный стоял Алексей на берегу, не в силах вымолвить ни слова и дрожа мелкой нервной дрожью. Молчание первой нарушила баба Люда:

— Ну, вот тебе, милок, и Анчипка. Сам видишь теперь — рук да ног у него нету, так что до человека ему ни в жисть не добраться.

Резанин с сомнением посмотрел на старуху и поспешил отойти подальше от воды.

Уже солнце упало за черную лесную кромку, уже замигали на стремительно темнеющем небе тускловатыми болотными огоньками звезды и ночная прохлада, шевеля белесыми туманными щупальцами, поползла от реки к домам, а Танька все не возвращалась.

Алексей стоял на крыльце, кутаясь в оставленный им днем на дворе и поэтому сырой от вечерней росы ватник, курил неведомо какую по счету сигарету и тщетно пытался уловить сквозь нарастающее громкий стрекот кузнечиков, не зашумит ли где машина.

Никаких посторонних звуков. Лишь сухой стрекот насекомых, да дальнее отрывистое уханье какой-то ночной птицы.

Бросив окурок в куст давно отцветших пионов, он вернулся в избу.

— Черт знает что! Уморят они меня оба, — сообщил он бабе Люде, которая пила у него за столом чай, шумно прихлебывая с надколотого блюдца зеленого гарднеровского фарфора и со вздохами посасывая микроскопический кусочек сахара. — Запропали куда-то, черти полосатые! А ты тут изволь места себе не находить, волноваться...

— Не поминай нечистого к ночи-то, — мелко перекрестилась на образа старуха. — Никуды, Лексей, девка твоя не денется. Однако тёмно уж, дак ты шел бы что ли, встренул ее возле мосту.

— И то дело, — согласился Резанин. — Пойду.

Шагая в сумерках по густо поросшей овечьей травой улице, он припоминал разговор с Людмилой Тихоновной.

По возвращении с Павловского омута Алексей, чуть придя в себя, забросал ее вопросами, пытаясь выяснить, что за болотную акулу она ему показала, и откуда эдакое страшилище взялось в здешних местах. В ответ старуха лишь покачала головой: «Откудова Анчипка взялся? Дак кто ж его знает! Токмо Прасковья мне вот что сказывала. Будто бы слышала она от стариков, что в прежние времена проживал в здешних местах помещик по прозванию «злой барин» и был этот барин донельзя гневлив и на расправу рабов своих очень лют. Да и с соседями вел себя как сущий разбойник и татарин: ватагами охотничьими посевы травил, с проезжих купцов дань собирал, за малейшее неудовольствие гумна и села жег. А управы на него никакой не было, как он по прежней воинской службе имел большие заслуги, самому царю был известен и все начальствующие лица с ним очень считались. Сам собою, невзирая на солидные уже лета, был он отлично красив и еще во всей силе, так что к любовному блуду имел великую приверженность и множество девок и из дворни, и по чужим даже деревням на своем веку умыкнул и попортил.

Ну, вот и случись тут, что приехал к нему из города старший сын, молодой офицер, бывший тогда на царской службе в самой столице. Долго ли, коротко ли, но приглянулась тому молодцу поповская дочка, да так, говорят, прикипел он к ней сердцем, что порешил жениться, хотя по тем временам она ему совсем неровня была. Ведь тогда помещики, которые даже из вовсе захудалых, лиц духовного звания намного ниже себя почитали, а то даже и ни во что не ставили и зачастую в великом страхе держали.

Понимая, что отец-то нипочем не даст своего согласия на женитьбу, задумал тот офицер увесть эту девицу, да где-нибудь с ней тайно и обвенчаться. Токмо старый барин как-то прознал про таковое его намерение и очень осерчал. Призвал он к себе сына и велел тому, нимало не медля, убираться обратно, туда, откель приехал. Молодой офицер, однако, заупрямился, тоже гонор свой наследственный выказывать принялся, да возьми и выложи отцу всю правду: дескать, знаю, что хочешь разлучить ты меня с зазнобой, да токмо ничего этого не будет, потому как я слово офицерское дал на ней жениться и от слова того ни в жисть не отступлюсь. И как тут ни гневался родитель его, как ни топал ногами, обещаясь лишить сына родительского своего благословения, а вотчину поделить промеж младших детей, ничто не помогало — тот все на своем стоял и от слова не желал отступиться.

Тогда и замыслил барин злодейство великое: будто нехотя дал он согласие на женитьбу сына, а лишь токмо тому случилось за какой-то надобностью в город отлучиться, приказал он своим верным рабам поповскую девку от родителей умыкнуть и к нему привесть. Те так и сделали, а хитник этот по своему обыкновению силком над сыновой невестой надругался и повелел впредь в доме, среди прочих его полюбовниц содержать.

Но, видно, злодейством своим переполнил он чашу Божьего терпения: сын-то его, узнав про то, умом тронулся, а девка, позора не выдержав, в омут бросилась. Родитель же ее, не надеясь на людское правосудие, прямо с амвона церковного предал изверга проклятию, призвав Господа покарать его лютой смертью, пускай-де не будет ему христианского погребения, но утащит его сатана живьем в пекло.

Так, говорят, и года не прошло, как по его и свершилось: однова вздумалось тому барину в пруду искупаться, и только-то он в воду залез, как, откуда ни возьмись, вынырнул нечистый, да и уволок его на самое дно. Тут ему и конец настал.

С той поры этого нечистого многие не раз видели, как он в омуте плескается, так что в скором времени к пруду и близко подходить никто не смел, а не то что, упаси Бог, купаться или карасей удить. Вот. он и зарос и заболотился, а прежде-то, слышь, по два пуда рыбы из него неводами вытягивали. Прасковья же сказывала, что Анчипка — это самое чудище, что злого барина пожрало, и есть. Токмо не нечистый то вовсе, а неприкаянная душа утопленницы — поповской дочки, то бишь».

Резанин вышел на ухабистую, местами покрытую слоем тонкой серебристо-мучной пыли, местами поросшую низкой травой проселочную дорогу. Желто-голубой месяц был слева от него и, казалось, плыл следом за ним, то поднимаясь над кронами редких деревьев, то сквозя в их блестящей, отливающей расплавленным свинцом листве. Все вокруг, и смутно белеющая под ногами, изрытая старыми засохшими колеями дорога, и огромное заросшее поле, и изломанная кромка чернеющего за ним леса, было залито неверным серебряным светом. Прохладный воздух был недвижим, не чувствовалось ни малейшего тока ветра, лишь в верхушках одиноких осин без видимой причины чуть заметно и бесшумно трепетала мелкая поредевшая листва.

Узкая багровая полоска вечерней зари на западе, еще видимая, когда Резанин выходил из деревни, уже дотлела, оставив лишь тусклый, странно смешанный с лунным светом, красно-вато-лимонный и золотистый отблеск на редких высоких перистых облаках.

Как только он миновал небольшой, неожиданно дохнувший на него опрелой осенней сыростью перелесок, показался мост через Саблю. Здесь Алексей остановился.

Над черной речной гладью плавал таинственный туман; под мостом он клубился и цеплялся за покосившиеся металлические опоры, скрывая облепившую их зеленую бахрому слизи и водорослей, скрадывая очертания и самого моста. В тумане бесшумными тенями мелькали занятые ночной охотой нетопыри. Было удивительно тихо и спокойно; вдруг где-то совсем рядом неожиданно гулко и угрожающе заухал филин, издалека ему откликнулся второй, и вновь все смолкло. Но, прислушавшись, Алексей заметил, что и сама ночная тишина была наполнена неясными и загадочными звуками невидимой жизни: с реки доносилось будто чье-то сдержанное дыхание, приглушенный плеск воды выдавал присутствие какой-то крупной рыбы, а может быть — водяной крысы; со склонившихся над крутым берегом деревьев что-то тихо осыпалось, а ниже, в непролазных зарослях осоки, рогоза и татарского сабельника чувствовался смутный шорох и движение неведомых существ...

За мостом, на пологом речном склоне, поросшем мощной крапивой и хилым лозняком, чернела купа невероятно изогнутых, как-то даже болезненно искривленных ракит, дальше тянулся заливной луг, окутанный серебристым сумраком, а за ним, четко вырисовываясь на фоне не по ночному светлого неба, виднелись крыши Бережков.

Некоторое время он раздумывал: идти ли дальше или остаться ждать здесь. Ночная прохлада и ползущая от реки сырость побудили его двинуться вперед. Другой дороги в Ногино не было, поэтому он не опасался разминуться с Татьяной и, прибавив шаг, поспешил к Бережкам.

Полупустая деревня спала, не светилось ни одно окно, не было слышно собачьего лая, не пахло даже дымом или каким иным жилым духом; все вокруг было темно и мертво. От торчавшего посреди улицы разваленного колодезного сруба пахнуло гнилью, чуть дальше, при самом въезде, могильным крестом кособочился столб с прибитой к нему дощечкой с названием деревни, за ним начиналось поросшее клевером и васильками поле.

С облегчением миновав этот фантом былых Бережков, Алексей направился к шоссе. Пока он шел через поле, месяц скрылся за набежавшим клочковатым облаком и перемигивающиеся до сей поры тусклыми светляками звезды затеплились ярче и веселее: на севере проявился и засверкал подобно серебряному шитью на темно-лиловом бархате ковш Большой Медведицы, хаотичное скопление небольших звезд чуть ниже и западнее было, вероятно, Гончими Псами, а под ним, выглядывая из-за самого окоема, мерцало похожее на фосфоресцирующий рыболовный крючок созвездие Волопаса, сына Каллисто. Таинственная белая звезда Коршун висела прямо над его головой, в зените, окутанная мельчайшей серебристой пылью Млечного Пути, который, ранее почти не различимый, извивался теперь через все потемневшее небо словно огромная призрачная река светящегося тумана, раскинувшая по сторонам щупальца многочисленных рукавов и притоков.

Впереди справа показались деревья. Это было сельское кладбище. Оно густо заросло старыми липами и черемухой. Даже днем, чтобы понять, что это именно погост, а не просто небольшая роща, следовало подойти почти вплотную и заглянуть под навес из тесно переплетенных друг с другом ветвей, теперь же прячущиеся под сенью темной листвы ветхие деревянные кресты и замшелые, вросшие в землю плиты из серого песчаника можно было обнаружить разве на ощупь.

Алексей отвинтил колпачок с предусмотрительно захваченного с собой керосинового факела на бамбуковой палке. Щелкнув зажигалкой, поднес огонек к фитилю, и тот сразу же вспыхнул, выбросив в темноту длинный красный язык пламени и черную струю вонючего дыма. Вокруг него заметались разбуженные бликами света причудливые изломанные тени, ветви столетних лип вытянулись подобно многочисленным рукам Бриарея, а тьма за пределами желтого дрожащего круга сгустилась и стала похожей на чернильное облако. Решительно ничего не было видно. Тогда он воткнул факел в рыхлую землю около одной из крайних могил, а сам отошел в сторону, поближе к шоссе, и стал ждать.

Вдруг ночную тишину нарушил странный протяжный, низкий и гармонично-печальный звук, выходящий, казалось, откуда-то из-под земли. Резанин вздрогнул от неожиданности и некоторое время испуганно оглядывался по сторонам, пока, наконец, не сообразил, что это стонет мобильник в правом кармане его ватника. Вытащив телефон, он глянул на высветившийся на табло номер — звонила Татьяна.

Сначала он услышал нарастающий шум двигателей, потом серую мглу, окружавшую Даратники, прорезал яркий мертвенно-голубой свет фар, и на пустынное шоссе из-за небольшого поворота вынырнули друг за другом сразу две автомашины. Приблизившись к кладбищу, они сбросили скорость и, также одна вслед за другой, медленно съехали на грунтовку. В маленьком «Мицубиши» за рулем сидела, конечно, Татьяна, а кто управлял старым подержанным уазиком стало ясно через секунду, когда дверь со стороны водителя открылась и из салона показалась сначала голова, а после широкие плечи и мощный корпус Горислава Игоревича Костромирова, самого молодого доцента Института востоковедения, знатока множества как мертвых, так и живых языков и подающего большие надежды ученого историка. С некоторым трудом выбравшись из машины, он удивленно посмотрел на импровизированный маяк Резанина, потом на самого Алексея и, широко улыбнувшись, продекламировал с театральными завываниями в голосе:

— Ага, точно, — ухмыльнулся в ответ Резанин, обнимая друга. — Это ты по адресу. Фантасмагорий в этих краях даже излишек. Ну, рассказывай, какими судьбами?

— Да вот, решил тебя навестить, да чуть было не заплутал. Хорошо, в Нагорье с Татьяной встретился, вижу знакомая тачка стоит...

Обратно в деревню Алексей возвращался, сидя рядом с Гурьевой; Костромиров, с лязгом подскакивая на колдобинах, лихо катил следом за ними на своем видавшем виды «козле».

По дороге Таня в красках поведала ему, каким образом нашелся Димка.

— Ничего не понимаю! — раздраженно и с недоумением рассказывала она, одной рукой крутя баранку, а второй поминутно протирая запотевающее лобовое стекло. — Целый день номер у него был в недоступности, я извелась вся! Еще эти козлы ментовские в Нагорье говорят, что Ногино, мол, не в их области: «Вам, барышня, надо ехать в Апухтинское ОВД!». А тут дозвонилась, наконец, этому идиоту на мобильник, кричу: «Где ты?! Куда пропал?!», а он мне заплетающимся языком: «Все нормально, Тань! Утром получил SMS-ку — чрезвычайные обстоятельства, срочно пришлось уехать!». Спрашиваю, почему не предупредил? Говорит, «вы спали, не хотел будить». Ну, не дебил?

— Как же он уехал? — удивился Резанин.

— Говорит, дошел пешком до Доратников, там сел в автобус до Загорска, а оттуда — на попутке.

— А что за чрезвычайные обстоятельства?

— Да, якобы, на работе у него там что-то стряслось... Не знаю точно... Я ведь и минуты с ним не проговорила, как он снова отключился. Сказал: «После все объясню»... да и слышимость была отвратительная...

— Слушай, Тань, — засомневался Алексей, — а, может он, того... утром зашел, пока мы спали, увидел, расстроился...

— Не знаю, об этом я как-то не подумала, — ответила Гурьева, явно тоже расстроившись. Но через некоторое время решительно заявила: — Нет, не может быть. У меня очень чуткий сон, я бы обязательно услышала и проснулась!

Когда они подъезжали к калитке, Резанина вдруг пробил нервный озноб — взглянув на темный, угрюмый дом, он почему-то подумал, что тот походит на злобного напуганного пса, затаившегося, поджавши хвост, в гуще крапивы и чертополоха. Но как только они зашли внутрь, это неожиданно возникшее ощущение сразу исчезло, Алексей даже подивился про себя, сколь пагубно влияет на психику вид пустого неосвещенного жилища.

Уже суетясь на кухне, Татьяна поинтересовалась у Костромирова:

— Игоревич, давно хотела у тебя спросить, почему тебе дали такое странное имя — Горислав?

— Я посмертный ребенок, — коротко ответил тот, — мать умерла при родах, вот батюшка и нарек...

Через пять минут все было готово для позднего ужина. Неодобрительно осмотрев стол, Игоревич сурово изрек:

— Так-с. Что у нас тут имеется? Ярославское пиво? Замечательно! А на закуску? Бог ты мой! Квашеная капуста! Вы, прям, фрицы натуральные: «Leben Sie wohl, essen Sie Kohl, trinken Sie Bier, lieben Sie mir!», что в моем вольном переводе звучит как: «живи счастливо, лопай пиво, капусту жри, меня люби!». Я, впрочем, предпочел бы что-нибудь более существенное, нежели пиво, даже рискуя потерять вашу любовь. Чай, не ближний свет добираться до сей позабытой Богом и людьми пустыни... Нет, нет! Ничего не убирай! Начать можно и с пивка для, так сказать, последующего рывка...

Опорожнив в два приема бутылку пива, Костромиров посмотрел на Алексея уже несколько более благосклонно.

— Я так полагаю, ты ждешь от меня отчета о выполнении твоей давешней просьбы, желаешь узнать, навел ли я необходимые исторические справки и сумел ли раздобыть интересующую тебя информацию? Кстати, ты, между прочим, так и не объяснил толком, на кой ляд тебе эти сведения. Учти, если я горбатился только ради удовлетворения твоего праздного любопытства...

Резанин и сам до конца не понимал, зачем ему приспичило собирать эти сведения, и уж тем более он не рассчитывал на личный визит Горислава, посему, таинственно и многозначительно закатив глаза, поспешил заверить своего друга в том, что они срочно и даже просто позарез понадобились ему для некоего важного и неотложного дела, туманно намекнул на написания обширного историко-этнографического труда и побожился, что в свое время тот все узнает и, паче того, поимеет от своих изысканий немалую пользу.

— Ну, что ж... Начну с того, что задачу ты мне задал, прямо скажу, архисложную, даже и невыполнимую, особенно по срокам. Ну, сам подумай, дореволюционные провинциальные архивы у нас, считай, нигде не сохранились: все расхищено или уничтожено, а чтобы обнаружить какие-то их остатки, нужно полжизни угробить, и это, заметь, без особенной надежды на успех. Но в данном конкретном случае тебе повезло и, даже, дважды повезло: во-первых, в том, что ты обратился именно ко мне, а во-вторых, в том, что ты именно ко мне обратился. Ты ведь, Леха, знаешь — я никогда не заку... тьфу! Не теряюсь, в смысле!

— Вот, вот, — перебил друга Резанин, — не теряйся и закусывай!

Послушно подцепив на вилку квашеной капусты, Игоревич продолжил, не забывая время от времени прикладываться к стакану:

— К твоему счастью, в начале двадцатого века была образована и действовала под патронажем губернатора Тверская Ученая Архивная Комиссия, которая достаточно энергично собирала и разрабатывала документы, относящиеся к истории края. Ее трудами были изданы и, таким образом, спасены от забвения и верной гибели многие бесценные памятники: так называемые «Дозорные» и «Писцовые» книги, начиная с тысяча шестьсот пятнадцатого года, «Ревизские сказки» за восемнадцатый и девятнадцатый века, «Исповедные росписи» и «Списки погостов» по целому ряду уездов и, конечно, губернские родословные книги и росписи служилых людей со времен ажно Ивана Третьего. Вот это-то многотомное издание мне и удалось обнаружить в нашей родной исторической библиотеке.

— Списки погостов? — заинтересовался Алексей. — Зачем нам списки погостов?

— Дурак! — отозвался Костромиров добродушно. — Так назывался перечень крестьян соответствующего прихода. И, вообще, не перебивай. Лучше займись прямыми обязанностями и плесни гостю вон той зеленой гадости.

— Это калгановая, оборотов семьдесят будет. Ничего — после пива-то?

— Не умничай, я свою меру знаю. Повышение градуса способствует интенсификации мыслительного процесса вследствие расширения коронарных сосудов и увеличения притока крови к соответствующим участкам коры головного мозга. Ну, так вот... На чем, бишь, я остановился... Эх, крепка, сатанюга! Сейчас мы ее грибочками... Калгановая, говоришь? Рецепт запиши.

— Сию тайну Прасковья Антиповна унесла с собой в могилу. Но ты отвлекаешься.

— Я отвлекаюсь!? Разве от нее отвлечешься? Плесни-ка еще... Хорошо пошла, курва! Трансцендентально! — как говаривали покойные Иммануил Кант и Веничка Ерофеев. Но к делу! Итак, вот что мне удалось узнать относительно истории этого населенного пункта...

Костромиров достал из потертого кожаного портфеля стопку исписанных мелким каллиграфическим почерком листов бумаги, аккуратно разложил их перед собой на столе, из недр того же портфеля извлек очки, нацепил их на нос, пошарил во внутреннем кармане пиджака, вынул огромную пенковую трубку, не спеша набил ее ароматным голландским табаком, раскурил, медленно и с видимым наслаждением выдохнул первые клубы сизого дыма, утомленно прикрыл глаза, откинулся на спинку стула и... задремал.

Минут через пятнадцать — к тому времени Резанин с Танькой уже успели убрать со стола остатки ужина и бутылки — он очнулся и, невозмутимо раскурив погасшую трубку, продолжил, заглядывая время от времени в свои записи:

— Основание деревни Ногино покрыто мраком неизвестности, но первое упоминание о ней связано с именем бояр Нагих-Расплюевых, которые владели сей деревенькой издревле и по имени коих она, вероятно, и получила свое название. Однако уже в шестнадцатых — семнадцатых веках Ногино твое принадлежало помещикам Тарбеевым. Если верить родословным книгам, первый из оных — некий Мердулатбий мирза Тарбеев еще в тысяча триста сороковом году при хане Узбеке вышел из Золотой Орды, крестился и был взят на службу к великому князю Симеону Гордому. Один из его потомков — стольник Авраамий Тарбеев в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году за царскую службу жалуется среди прочего «деревенькой Ногино под выткою над рекою Саблей».

В роду Тарбеевых Ногино оставалось вплоть до тысяча шестьсот девяносто девятого года, когда было отдано в качестве приданого за девицей Иулией, дочерью одного из потомков татарина Мердулата, некоему Прокопию Павлову из детей боярских, то бишь дворянину. С той поры оно упоминается только в связи с этой фамилией.

Судя по тому, что в «Ревизских сказках» Ногино с сего момента именуется уже не деревней, но сельцом, здесь был устроен господский дом. Однако крестьян в сельце было не много, большей частью тут жили одни дворовые. Да и само имение большого дохода, видимо, не приносило, ибо пахотных земель к нему было приписано маловато, в основном — сенокосные угодья.

Вместе с тем, известно, что в тысяча семьсот шестьдесят втором году помещиком Тимофеем Павловым при усадьбе разбивается небольшой парк с липовой аллеей и беседками, с изрядным прудом, который каждый из последующих владельцев считал своим долгом углубить и расширить, а также и сад, в коем произрастали яблони, вишни и груши для господского обиходу.

О происхождении самих Павловых мне удалось узнать не слишком много: известно только, что они были дворянами Тверской, Костромской и Московской губерний, не из знатнейших, конечно, но и не из захудалых, не из однодворцев. В «Бархатной книге», естественно, не значились, но в губернских родословных книгах писаны были в так называемой «шестой части», в числе старинного дворянства, «местного», так сказать, значения. Никто из них, судя по всему, до больших чинов спокон века не дослуживался, на знатных не был женат и не имел богатых поместий. При этом, однако, после тысяча восемьсот шестьдесят первого года Павловы твои, в отличие от многих соседей, не разорились и имения не закладывали, то есть вполне по пословице: жили — не тужили, что имели — берегли. Вот так вот...

Что касается до интересующих тебя Прохоровых, то в Исповедной росписи за тысяча семьсот тринадцатый год указано, что в Ногино водворен дворовый человек Федька по прозвищу «Кособрюх» с сыновьями Викушкой двух лет, Савкой — четырех и Прошкой девяти годов, да двумя дочерьми. Об упомянутом Прошке известно, что он сызмальства служил при молодом барине Тимофее Андрияновиче, прошел с ним и всю воинскую службу в качестве денщика, вернулся с оным же в поместье в тысяча семьсот шестьдесят втором году, наплодил детей... Ну, одним словом, он-то и явился прародителем всех тех Прохоровых, что с тех пор неизменно входили в число ближайшей барской дворни.

Вот почти и все сведения, которые мне удалось выудить из документов. Но, опять-таки, счастлив твой бог, — один из Павловых, некий надворный советник Филагрий Иванович оставил прелюбопытные записки, которые сохранились и, впоследствии, в 1908 году даже были опубликованы в издательстве С. П. Хитрово. Вот из этих самых записок я и почерпнул некоторые дополнительные факты, которые также готов предоставить в твое распоряжение.

В частности, Филагрий Иванович Павлов упоминает одно занятное семейное предание. Думаю, что, как литератора, оно-тебя непременно заинтересует. Однако дай мне пару минут отдохнуть, а то у меня во рту пересохло, — прервал себя рассказчик. — Нет, пива мне не надо. Водички налейте холодненькой.

Промочив горло, Костромиров продолжил:

— Достойный Филагрий Иванович пишет о некоем наследственном проклятии, якобы тяготеющем над их родом. Будто бы из-за этого самого проклятья в каждом втором поколении Павловых старший наследник непременно лишался разума и заканчивал свои дни в желтом доме. Виновником сего несчастия наш мемуарист считал одного из своих предков, навлекшего беду на последующее потомство собственным безбожием и жестокосердием. Вкратце его рассказ сводится к следующему.

С тысяча семьсот семьдесят третьего по тысяча восемьсот девятнадцатый годы, то есть без малого полвека, владетелем сих мест и безраздельным властелином здешних крестьян являлся ногинский помещик Лев Аркадьевич Павлов, отставной секунд-майор. По воспоминаниям его правнука, это был человек нрава крутого, сурового, даже злобного, не привыкший отказывать себе ни в каких прихотях, а, кроме того, отличавшийся изрядным сластолюбием. Во всяком случае, при живой супруге он ухитрялся содержать до десятка конкубин, которым был отведен целый флигель его барского дома в Ногино. Конечно, гарем его состоял по большей части из дворовых девок, но около тысяча восьмисотого года очередной жертвой его страсти стала дочь здешнего священника — именем Лизавета (фамилию ее Филагрий Иванович не упоминает), которую старый сатир, вопреки воле родителей, силком умыкнул из дому и почтил званием своей любовницы.

И хотя Льву Аркадьевичу стукнуло к тому времени шестьдесят годков, он умудрился обрюхатить несчастную девицу, и в положенный срок та родила ему двойню — мальчика и девочку.

К сожалению, как их звали, Филагрию Павлову было неизвестно. Во всяком случае, в его записках сведений о том нет, но, забегая вперед, скажу, что порывшись в документах, я обнаружил метрическую запись о том, что в ноябре тысяча восемьсот первого года в сельце Ногино некая вдова Лизавета Храмова произвела на свет сына Савву и дочь Анфису, записанных под фамилией Богдановых.

Тут, друзья мои, мне придется сделать небольшое морфолого-семантическое отступление, — сообщил Костромиров, поднимаясь из-за стола и с наслаждением потягиваясь. — Но прежде я, с вашего позволения, ненадолго отлучусь, ибо мне необходимо проветриться или, как сказано в китайской «Книге перемен», восстановить равновесие и целостность мироздания, вернув животворящей природе то, что ты у нее на время позаимствовал.

Возвратясь через две минуты, Игоревич с удовлетворением констатировал, что теперь «цюань шэн» восстановлено и, попросив Татьяну приготовить ему зеленого чаю, продолжил:

— Итак, я хотел пояснить, как я пришел к выводу о том, что в упомянутых мной документах и в записках Филагрия Ивановича речь идет об одних и тех же людях — поповской дочери Лизавете и ее детях от старика Павлова.

Это довольно просто. Во-первых, тот факт, что Лизавета — дочь священника, со всей очевидностью явствует из ее фамилии — Храмова. Дело в том, что православное духовенство в России было единственным сословием, систематически вводившим в употребление искусственные фамилии. У всех прочих сословий и социальных групп фамилии сформировались в результате естественного исторического процесса, в котором, по большей части, личные крестильные имена или отчества индивидуумов постепенно трансформировались в наследственные прозвища. Ну, или в более редких случаях фамилии возникали от профессий (например, «Скорняков») и географических названий, как у тебя, Резанин. Последнее, кстати, более всего характерно для старинного дворянства. Бывали, конечно, и исключения. Например, в тысяча семьсот двадцать пятом году бывшему кучеру государя императора Петра Алексеевича — Андреяну было пожаловано дворянство, и в этой связи присвоена фамилия Вожжинский (как вы понимаете, от слова «вожжи»).

Что же касается духовенства, то в восемнадцатом — девятнадцатом веках во всех духовных училищах России широко применялась практика присвоения ученикам выдуманных фамилий, зачастую как-то связанных с религией и церковью (всякие там Победоносцевы, Магдалинские, Крестовоздвиженские, Минеевы, Гумилевы и прочие), но бывало, что и образованных совершенно произвольно. Это, прежде всего, относилось к ученикам, происходившим из семей, социальное положение которых не давало право на наследственную фамилию (а таких в бурсе было большинство). Причем, данные раз фамилии запросто менялись по одному лишь произволу руководства духовного училища, семинарии или высшей духовной академии, что нередко приводило к курьезам. Так, известен случай, когда в Тамбовской семинарии семинарист Ландышев в одночасье превратился в Крапивина, дурно ответив урок. Но, это к слову.

Так вот, в этой связи происхождение фамилии «Храмовых», я думаю, очевидно.

Во-вторых, «Богдановы» — тоже фамилия искусственная. Чтоб вы знали, имя «Богдан» не использовалось как русское крестильное имя, хотя оно и есть не что иное, как перевод с греческого имени «Федор» или «Федот». Патроним «Богданов» («Богом данный») давался именно незаконнорожденным детям. То есть Савва и Анфиса были прижиты Лизаветой Храмовой вне брака. И тут вот еще какой нюанс: в метрике Лизавета поименована вдовой, а вдовами в документах того времени называли не только лишившихся законного мужа, но и тех, у кого появлялись на свет такие вот «богоданные» дети.

Таким образом, как видите, мне удалось установить достоверность приводимых нашим мемуаристом сведений о шалостях его не слишком почтенного предка.

Но продолжу о наследственном проклятии рода Павловых.

Филагрий Иванович пишет далее, что прадед его, неожиданно не на шутку прикипел душой к новой пассии, так что вскоре, ко всеобщему удивлению, разогнал весь свой обширный гарем, а Лизавету поселил уже не во флигеле, а в собственных покоях, одел как барыню и даже соседям-помещикам без всякого смущения наносил совместные с нею визиты. Благо, законная супруга его вскоре преставилась, «нечаянно» покушав какой-то отравы.

Шли годы, старик стал подумывать уже и о женитьбе, и об устройстве прижитых им с Храмовой детей, как вдруг разразилась гроза: верный холоп его, Архипка Прохоров, донес барину об измене, поведав тому, будто спуталась Лизавета с родным сыном Льва Аркадьевича от покойной супруги — Василием Львовичем! Старик вначале не поверил своему рабу, отнесясь к словам его, как к навету, но, получив неопровержимые доказательства преступной связи, впал в неописуемую ярость и дал полную волю своей природной свирепости: Лизавета была отправлена на съезжую, бита кнутом, а после заточена в холодный погреб; с собственными же своими незаконными отпрысками злодей управился еще круче, противно всем правилам записав сына в рекруты, а дочь насильно выдав замуж за крепостного — того самого Архипия Прохорова!

Результаты зверств сего уездного Гелиогабала были трагичны. Несчастная Лизавета Храмова, каким-то образом бежав из своего узилища, бросилась в омут и утопилась, а через недолгое время сын самодура — Василий, узнав о том, повредился рассудком.

Однако, по словам нашего мемуариста, расплата настигла и самого злодея. Отец Лизаветы — приходской священник апухтинского храма Успения Пресвятой Богородицы, не найдя на него управы у властей предержащих, будто бы принародно предал старого барина анафеме, обрекая его на смерть без покаяния, и, заодно, проклял всех его потомков, призвав Господа «сокрушить разум их».

Конечно, о том было доложено архиерею, священник лишился прихода и был сослан в дальний монастырь, но тем же летом Лев Аркадьевич Павлов утоп в пруду, а безумие стало косить его наследников с необыкновенной регулярностью.

Впрочем, признаюсь, о гибели своего прадеда Филагрий Иванович рассказывает довольно неправдоподобные, на мой взгляд, вещи, тем самым заставляя усомниться и в достоверности описанных им предшествующих событий: по его словам, старик едва ли не стал жертвой некоего апокалиптического Зверя!

Якобы все тот же дворовый человек Архипка, сыгравший столь зловещую роль во всей этой истории, незадолго до собственной смерти в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, поведал автору о случившемся летом девятнадцатого года и перед святыми образами побожился в правдивости своих слов.

По его свидетельству, старый барин, несмотря на преклонные уже лета, не изменял похвальной привычке к физическому моциону и ежевечерне, до поздней осени, даже в холод и непогоду, по нескольку раз переплывал из конца в конец обширный парковый пруд.

И вот как-то, когда во время очередного заплыва своего хозяина Архипий Прохоров дожидался его на берегу с сухой одеждой и благовонными маслами для умащения тела, он стал очевидцем престранного и жуткого зрелища. Едва доплыв до середины пруда, барин неожиданно пронзительно закричал и ушел с головой под воду, затем, столь же внезапно появился из-под воды совершенно в другой стороне пруда и, не переставая громко вопить, невероятно быстро помчался по водной глади к берегу, при том, что руки его в это время были воздеты вверх и он отчаянно размахивал ими, будто пытаясь взлететь! Оказавшись почти у самого берега, он успел крикнуть Архипу страшным голосом: «Руку! Руку дай, хамово отродье!» и немедленно вновь исчез будто в водовороте. Так повторялось несколько раз, причем старик внезапно выныривал то в одном, то в другом месте пруда, словно неведомая сила таскала его под водой с нечеловеческой скоростью. Наконец, он последний раз показался в центральной, самой глубокой части водоема, хрипло выругался и уже навсегда погрузился в пучину.

Тогда только Архипий очнулся от поразившего его со страху столбняка и бросился бежать к дому за помощью.

Ну, а дальше, если верить словам того же Прохорова, когда он вместе с подмогой вернулся к пруду, бездыханное тело его барина, грузно покачиваясь, плавало в прибрежных камышах. Вытащив его из воды, пораженная ужасом дворня обнаружила, что все оно носит страшные отметины чьих-то острых зубов; особенно пострадали ноги, которые были прокушены в некоторых местах едва ли не насквозь.

Спустя короткое время все в округе судачили о том, что старый греховодник был растерзан неким Зверем из Бездны, в которого не иначе как вселилась неприкаянная душа несчастной самоубийцы — Лизаветы Храмовой, дабы отомстить своему мучителю, погубившему ее и собственных чад.

Такая вот легенда о проклятии рода Павловых, — закончил свой рассказ Костромиров, устало откинувшись на спинку стула. — Не слишком-то правдоподобная, зато вполне в духе излюбленного тобой жанра, — продолжил он, обращаясь к Резанину, — не находишь? Кстати, дарю название — «Проклятие рода Павловых», или, лучше, — «Проклятый барин», по-моему, ничего, а?

— За название спасибо, — отозвался Алексей, — а вот, что касается неправдоподобия, тут я готов с тобой поспорить. Думается мне, что не далее, как сегодня, я имел удовольствие воочию лицезреть сего пресловутого монстра.

Когда Алексей поведал Костромирову и Гурьевой свое сегодняшнее приключение и подробно живописал «явление» Анчипки, те были заметно ошарашены. Танька, однако, посматривала на Резанина с едва скрываемым недоверием, видимо, раздумывая про себя, не отнести ли его рассказ к игре ума и фантазии, и не розыгрыш ли это.

Игоревич, напротив, не выразил ни малейшего сомнения в словах своего друга и, вскочив из-за стола, возбужденно заметался по комнате, меряя ее шагами из угла в угол.

— Ага, ага! Вот оно, значит, как! — произнес он, наконец остановившись и потирая руки. — Это в корне меняет дело! Так какого, ты говоришь, он был размера?

— От головы до хвоста — метра четыре с половиной, не меньше, — ответил Резанин.

— Да, крупный экземпляр. У нас таких, наверное, лет двести не вылавливали...

— Это вы, ребята, о чем? — поинтересовалась Гурьева, переводя удивленный взгляд с Алексея на Костромирова.

— А, ну-ка, сможешь мне нарисовать своего Анчипку? — спросил Горислав, игнорируя недоумение Татьяны. — Вот, возьми бумагу и карандаш. Ты ж, вроде, неплохо рисовал.

— Попробую, — нерешительно сказал Алексей и принялся наносить на бумагу какие-то штрихи. — Только не нависай надо мной, а то ничего не получится.

— Ладно, ладно. Не мешаю. Твори, — сказал Костромиров и отошел в сторонку. Но уже через две минуты нетерпеливо вернулся к столу. — Ну что? Готово?

— Сейчас, не гони! — отозвался Резанин. — А пасть, как, открытой или нет рисовать?

— Что? Да, как хочешь. Или — нет! Нарисуй и так и эдак. В общем, как видел, так и рисуй.

Получив готовый рисунок, Игоревич довольно продолжительное время молча его рассматривал, постукивая костяшками пальцев по дубовой столешнице и бормоча себе под нос что-то не вполне понятное: «Голова... голова великовата... со страху, должно быть... ага, жаберные крышки... плавник — смещен, правильно... зубы...», потом вдруг весело рассмеялся и бросил листок Таньке:

— На-ка, вот, посмотри. Что скажешь?

Гурьева с интересом взяла Резанинский набросок, но посмотрев, только пожала плечами:

— Не знаю, никогда ничего подобного не видела.

— Да, друзья, — опять засмеялся Костромиров, — сразу видно, что вы у меня не заядлые рыбаки!

— Конечно, — буркнул Алексей, — я лично предпочитаю скучать иным образом.

— А при чем здесь это? — спросила Татьяна. — Если это чудище действительно под пять метров, так на него не с удочкой, а с ружьем надо ходить.

— Обязательно! — возбужденно ответил Костромиров. — Завтра же утром и отправимся. Леш, ты сказал, двустволка моя сохранилась?

— В целости.

— Отлично. Только нам еще понадобится сырое мясо для приманки. Желательно с кровью. В противном случае, опять придется жертвовать этому зверю курицу.

— Охты, Господи! — не выдержав, взорвалась Танька. — Да что ж это такое! Объяснит мне кто-нибудь, в конце концов, что все это значит?! Слав, о каком звере ты говоришь?

— Не горячись, — успокоил ее Костромиров, — сейчас все узнаешь. Дело в том, что ежели я просто выложу вам на блюдечке результат собственных умозаключений, это будет выглядеть не слишком убедительно. Поэтому хочу, чтобы ты и Алексей сами пришли к аналогичному выводу. Итак, давайте рассуждать последовательно. Вы знакомы с методом логической индукции или, иначе, с индуктивным методом Бэкона — Милля? Нет? Впрочем, не важно. Будем исходить из того, что мы с вами располагаем определенным набором фактов, то есть — эмпирических наблюдений. Обобщив эти факты, мы неизбежно должны прийти к единственно правильному теоретическому выводу. Как видите, все просто.

— Факты? — удивился Резанин. — По-моему, у нас имеется только один неоспоримый факт — в Павловском пруду живет что-то вроде Лохнесского чудовища, притом весьма прожорливого. И какие же теории можно на этом построить?

— Заблуждаешься. Во-первых, нам известно, что в тысяча восемьсот девятнадцатом году ногинский помещик Лев Аркадьевич Павлов, будучи проклят местным попом, утонул во время купания в здешнем пруду. При этом, на теле утопшего были обнаружены глубокие следы зубов, то есть — укусов. Во-вторых, мы знаем, что твоя прабабка Прасковья Антиповна в течение долгих лет подкармливала в том же пруду некоего зубастого монстра, которого она именовала Анчипкой. И наконец, в-третьих, ты сам имел возможность сегодня, то есть спустя сто восемьдесят пять лет после его появления, вживе наблюдать это существо. Верно?

— Любишь ты, доцент, все усложнять, — с усмешкой заметил Резанин. — Разве я сказал не то же самое, только короче? В чем разница?

— Разница в том, — ответил Костромиров, — что из сказанного тобой невозможно сделать никаких выводов.

— Признаюсь, что и твои рассуждения не натолкнули меня ни на какие откровения.

— Тогда, давай зададимся следующими вопросами, — продолжил Игоревич. — Какое создание способно жить столь долгое время, вырасти до подобных устрашающих размеров и напасть на купающегося человека? Почему твоя прабабка считала нужным его подкармливать? И, последнее: что за животное ты изобразил на своем рисунке?

Ища поддержки, Резанин вопросительно глянул на Татьяну, но та лишь пожала плечами и, выразительно покрутив пальцем у виска, сообщила:

— По-моему, он над нами просто издевается.

— Ладно, — сдался Костромиров, — теоретики из вас аховые. Придется открывать свои крапленые карты. Когда бы хоть один из вас был немного знаком с ихтиологией, а попросту — любил порыбачить, то сразу же опознал бы в весьма квалифицированно нарисованном тобой, Алексий, чуде-юде... прекрасный экземпляр Esox lucius, иначе говоря, — гигантской щуки!

— Что-о?! — вскричал Резанин, поперхнувшись чаем. — Како... кхех!.. кхах!.. Какой щуки?!

— Гигантской, — терпеливо повторил Игоревич.

— Я говорила, что он над нами издевается, — вздохнула Татьяна. — Гигантская щука-людоед! Ты бы еще сома-убийцу придумал.

— Неуместная ирония, — отозвался Горислав, — на сома я, кстати, тоже грешил, пока Лешкин рисунок не увидел. Сомы, они, знаете ли, бывают разные! — назидательно добавил он, поправляя очки.

Резанин же схватил свой набросок и принялся с удивлением его рассматривать, так и эдак крутя перед собой листок. Наконец, подняв глаза на Костромирова, он удивленно сказал:

— А ведь правда, похоже. Мне и в голову не приходило... Только разве щуки бывают такие огромные?

— Именно, что бывают, — ответил Игоревич. — Уж поверь опытному рыболову. Как раз об этих представителях водной фауны достоверно известно, что они способны достигать огромной величины и глубокой старости! Несомненно установлено, что щуки могут жить не одну сотню лет. В научной литературе можно найти множество упоминаний о таких фактах. Правда, где-то с конца девятнадцатого века особи более двух метров величиной практически не встречались... Так что, если моя гипотеза верна, мы с вами имеем дело с уникальнейшим экземпляром!

Между прочим, считается, что самая крупная щука из когда-либо пойманных была выловлена в Германии в тысяча четыреста девяносто седьмом году, в озере близ Хейльбронна. Это так называемая «историческая» щука Фридриха Барбароссы. В ее жаберной крышке было найдено серебряное кольцо с надписью, указывающей на то, что она пущена в озеро по приказу императора в тысяча двести тридцатом году, то есть на момент поимки ей уже было около двухсот семидесяти лет! Весила она, без малого, полторы сотни килограммов при длине около шести метров. И само кольцо и скелет этой монстры, насколько мне известно, до сей поры можно увидеть в Мангейме.

Что касается нападений на людей... Такие случаи тоже известны и описаны. Правда, случается это обычно лишь во время жора, но уж проголодавшаяся щука просто впадает в бешенство, теряет всякую осторожность и кидается на все живое подряд! Не зря же ее прозвали пресноводной акулой.

— Та-ак, — протянул Резанин, — хорошо, предположим, что ты прав в своих индуктивных умозаключениях... Но ты, кажется, хотел еще объяснить, на кой ляд бабка Прасковья ухаживала за этим Анчипкой, словно за домашней скотиной.

— А вот тут мы вступаем в область предположений, — сказал Костромиров, — хотя и вполне допустимых и обоснованных предположений. Мне думается, что Прасковья Антиповна (Царствие ей Небесное!) знала предание о несчастной утопленнице Лизавете Храмовой и, возможно, даже верила в легенду о том, что это именно ее неприкаянная душа обитает в бывшем барском пруду в образе ужасного Анчипки.

— Допустим, — согласился Алексей, — но что ей Гекуба? Какое дело моей прабабке было до погибшей черт знает когда поповской дочки?

— Как это какое дело? — усмехнулся Игоревич. — А родная кровь — не в счет?

— Какая такая кровь? — удивился Резанин.

— Ну как же. Ты меня одним ухом что ли слушал? За кого была выдана замуж дочь Лизаветы Храмовой — Анфиса? За дворового человека Павловых Архипия Прохорова! Следовательно, его дети, дети его детей и, вообще, все последующие поколения Прохоровых — потомки, в том числе, и Богдановых и Храмовых. Насколько я понимаю, интерес твой к истории этого рода вызван, главным образом, тем обстоятельством, что и Прасковья Антиповна тоже из этих самых Прохоровых. Как, впрочем, и ты сам, по женской линии. Так ведь?

— Постой, — остановил его Алексей, — если Анфиса была дочкой Лизаветы от Льва Павлова, то и с Павловыми мы тоже в родстве?

— Ты отличаешься умом и сообразительностью, — заверил его Костромиров.

— Вот, вот, — встряла Танька, — а завтра ты собираешься открыть сезон охоты на его прародительницу!

— Давайте обойдемся без мистики, — ответил Костромиров, — сверхъестественное — вне сферы моей компетенции.

В комнате установилось продолжительное молчание. Было слышно, как хрипло тикают на стене ходики и истерично жужжит под клеенчатым абажуром одинокая муха. Татьяна занималась раскладыванием пасьянса. Костромиров, казалось, дремал, прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула, а Резанин отрешенно рассматривал прислоненный к стене под образами пейзаж с Павловским прудом.

Вдруг, будто очнувшись, Игоревич поинтересовался, обращаясь к Алексею:

— Занятная картина. Откуда она у тебя?

Резанину далеко не сразу удалось сбросить с себя странное оцепенение и он недоуменно уставился на Костромирова, явно не понимая, что тот от него хочет. Горислав повторил вопрос.

— Получил в наследство, — отозвался наконец Алексей рассеянно.

Костромиров подошел к пейзажу и с интересом оглядел доску со всех сторон, даже зачем-то ее обнюхав.

— Живопись явно либо конца восемнадцатого, либо начала девятнадцатого века, — заявил он. — Рисунок довольно аляповатый, мазок — чересчур заглажен... мелочная отделка деталей... Ремесленничество. Ага, насколько я понимаю, здесь у нас изображен тот самый роковой водоем. Очень интересно! И подпись... вот те раз! Уж не Архипий ли это Прохоров?

— А что, он разве был художником? — спросила Гурьева. — Ты ничего об этом не говорил.

— Не знаю, — признался Горислав. — В записках Филагрия Павлова упомянуто, что у прадеда его был собственный крепостной художник, но кто это был, Архипка или какой другой дворовый человек, он не пишет.

— Понятно, — Татьяна бросила раскладывать пасьянс и смешала карты. — Между прочим, ты, ихтиолог, упустил во всем этом деле одну маленькую, но существенную деталь.

— Это какую же?

— А вот какую, — ответила Татьяна, — даже если ты прав и павловское чудовище есть не что иное, как здоровенная щука, то все равно совершенно непонятно, откуда она взялась в этом чертовом пруду и почему напала на Лешкиного пращура именно после того, как тот был проклят апухтинским попом! Ведь к тому времени этот монстр был, наверное, уже давно достаточно велик, чтобы утопить взрослого человека, а ты сам говоришь, что помещик каждодневно в том пруду плавал. И что бы зверю не наброситься на него раньше? И, вообще, почему его до этого никто не видел, не поймал, наконец?

— Ну, об этом нам остается только гадать, — сказал Костромиров. — Хотя, ты все-таки учитывай, что это рыба, а ни гиппопотам! Щуку не так просто поймать, а, тем более, увидеть. Даже гигантскую. Животное скрытное. А почему не напала раньше? Так кто ее знает. Может, жор случился, а может, как раз к тому моменту рыбы в пруду стало не хватать для нормального питания растущего организма. А может, и специально кто-нибудь ее в пруд запустил. Лев Аркадьевич-то особенной любовью не пользовался, недоброжелателей у него, судя по всему, хватало.

— И тут вот еще какой примечательный момент, — продолжил он, — из записок все того же Филагрия Павлова явствует, что сын его прадеда — Василий, тот, который помешался из-за самоубийства Лизаветы, был, в отличие от батюшки, человек ученый — закончил Московский университет кандидатом по естественному факультету, а незадолго перед тем вернулся с Байкала, куда ездил по поручению Императорского общества испытателей природы для изучения тамошней водной фауны, и привез оттуда довольно обширную коллекцию этой самой фауны, в том числе, и живые экземпляры... Но, повторяю, все это лишь из области догадок, правды нам уже никогда не узнать.

— Ладно. Не узнать, так не узнать, — зевая, сказала Гурьева, — а не пора ли нам на покой? Не видите, сколько времени? Половина первого ночи! Лично я отправляюсь спать на веранду, а вы, как хотите, можете до утра продолжать свои историко-ихтиологические экскурсы.

Все поднялись из-за стола. Костромиров решил податься на печь, а Алексей, помявшись, сказал, что ему в голову пришли кое-какие мысли, которые стоит записать, пока не забылись, поэтому он пойдет в баню и там поработает; дескать, тогда он никому не помешает.

Татьяна понимающе усмехнулась и, проходя мимо него, шепнула на ухо: «Не вздумай ночью меня разбудить!».

Уже у двери Резанин неожиданно обернулся к Костромирову и сказал:

— А знаешь, Игоревич, пока не выяснилось, что Димка жив и здоров, я ведь на Анчипку грешил. Думал, поперся этот идиот с утра пораньше на пруд рыбачить, да, может, спьяну в воду свалился, а Хитник взял да и загрыз его, сожрал с потрохами!

— Вполне такое могло случиться! — подала голос Гурьева. — Вы ж с ним накануне, перед тем, как он отрубился, как раз и договаривались идти на рыбалку. И как раз — на этот чертов пруд! Когда ты утром, часов в шесть вскочил и на двор умчался, я так и подумала, что пошел в баню, Скорнякова будить. Господи! Хорошо хоть никуда не поперлись, а то, действительно, порвал бы вас обоих этот монстр, как грелку.

— Надо же, — засмеялся Алексей, — а я и не помню, что вставал. Видать, приспичило.

— Прям, как дети малые, — устало откликнулся с печи Костромиров. — Это вам что, нильский крокодил или тигропард какой? Щука загрызть никого не может, она любую добычу глотает целиком, такое строение челюстей! А взрослого человека она не проглотит. Под воду утащить — это да.

Когда все разошлись, Горислав немного повозился на лежанке, устраиваясь поудобнее, и хотел было уже гасить свет, как дверь в комнату вновь отворилась — вернулся Лешка.

— Чуть не забыл, — пробурчал он, — картину хотел взять с собой, мне с ней как-то лучше пишется, мысли не путаются.

— А так, значит, путаются? — усмехнулся Костромиров.

Резанин в ответ только рассеянно кивнул и удалился, осторожно неся перед собой доску с пейзажем и бережно прижимая ее к груди, так, будто собрался с ней на крестный ход.

Несмотря на усталость, засыпал Костромиров трудно, иногда проваливаясь в неглубокую дремоту и вновь пробуждаясь. Где-то за печью громко и назойливо скреблись мыши; видимо, там у них было гнездо, потому что периодически едва ли не над самым его ухом раздавались пронзительные попискивания, раздражающее громкое шуршание и поскребывание острых коготков. Пытаясь заставить их заткнуться, Горислав со всей силы саданул кулаком по печной трубе, но мышиная свадьба и не думала умолкать, зато на голову Костромирова осыпался целый пласт побелки. Пришлось вставать, опять включать свет и перетряхивать лежанку.

Отчаявшись заснуть, Игоревич слез с печи и стал набивать трубку ароматным голландским табаком.

В избе было душновато, и он, осторожно приоткрыв дверь и ощупью пробравшись по темному мосту, вышел курить на двор. На улице тоже было темно, хоть глаз выколи. Чистое и звездное с вечера небо заволокло сплошной непроницаемой пеленой. От реки дул зябкий ветерок, негромко шелестя в репейном бурьяне за домом, в редеющей листве одинокой покляпой черемухи и кронах раскустившихся за оградой верб и рябин.

Костромиров отошел от крыльца и задумчиво посмотрел в сторону бани — оконце ее мерцало тусклым желтоватым светом. «При свечах он, что ли, пишет?» — удивился Горислав и пошел туда, то и дело сбиваясь с невидимой тропки и залезая в мокрую от ночной росы траву.

Приглушенно чертыхаясь, он добрался наконец до цели и с любопытством заглянул в окошко. Сначала ему показалась, что в предбаннике никого нет: нещадно коптившая керосиновая лампа освещала только один угол помещения и стол с разбросанными на нем бумагами, остальная часть комнаты тонула во мраке. Но приглядевшись, он увидел и самого Резанина — тот сидел прямо на дощатом полу, поджав под себя, подобно индийскому йогу, ноги. На кушетке прямо перед ним, на уровне лица стояла слегка наклонно прислоненная к стене картина с пресловутым пейзажем, и Алексей, не отрываясь, как завороженная факиром кобра, смотрел на нее, слегка раскачиваясь и беспрестанно кивая головой, очень похожий в этот момент на фарфорового китайского божка. Губы его при этом беззвучно шевелились, будто он бормотал себе под нос мантры.

Почему-то это зрелище произвело на Горислава отталкивающее впечатление. Он осторожно попятился от окна и побрел обратно к дому, пытаясь не сбиться с огибающей огород тропинки. По пути его не оставляло ощущение некоего злобного настороженного взгляда, упирающегося ему в спину.

Постояв некоторое время в задумчивости на крылечке, Костромиров выбил о каблук погасшую трубку и зашел в дом. Входную дверь, после минутного колебания, он решил запереть и накинул на нее с внутренней стороны прибитый к косяку массивный металлический крюк.

Спать совсем расхотелось, поэтому он просто прилег на Лешкин топчан и стал листать попавшийся ему под руку журнал с фотографиями большеротых и полногрудых красоток в бикини и без. Спустя минут сорок ему неожиданно послышалось, будто на крылечке кто-то возится и дергает входную дверь. Горислав подумал, что это может быть Резанин, и пошел посмотреть. На крылечке, однако, никого не оказалось. «Поблазнилось» — решил Костромиров, опять замыкая дверь на запор. Наконец усталость стала брать свое, и он задремал, прикрыв лицо журналом.

Спал он, впрочем, достаточно чутко и слышал, как уже ближе к утру Татьяна, громко скрипя половицами, вышла в сени и, с лязгом сбросив кованый крюк, отворила входную дверь. «Почему, — подумал Костромиров, не прекращая дремать, — от такого хрупкого существа, как женщина, в доме всегда больше шума, чем от мужика?»

Проснулся он на рассвете, как только первые солнечные лучи пробились сквозь мутное оконное стекло. Слышно было, что на мосту уже ходит кто-то из хозяев.

Рывком вскочив с топчана, Костромиров сделал несколько резких приседаний и наклонов, сдернул висящее на вбитом в стенку древнего комода гвозде полотенце, вышел в сени и тут же столкнулся нос к носу с Резаниным. Тот выходил из горницы, держа в руке топор.

— С бодрым утром! — приветствовал его Горислав. — Пойдем со мной на речку умываться.

Алексей посмотрел на него пустыми невидящими глазами, заметно было, что мысли его витают где-то далеко отсюда. Выглядел он отвратительно: воспаленные веки, всклокоченные волосы и этот отсутствующий взгляд. Видимо, ночь выдалась бессонной.

— Куда ты в такую рань? — спросил Костромиров, с некоторой тревогой оглядывая друга. — Лучше иди отдохни. Ты на себя в зеркало смотрел? Видок у тебя еще тот, краше в гроб кладут! Не ложился, что ли?

— Кур ходил кормить, — наконец, словно очнувшись, ответил Резанин, — вот, во двор их выпустил...

— А топор зачем?

Алексей будто с удивлением посмотрел на зажатый в собственной руке топор и растерянно добавил:

— Так ведь... дров надо бы наколоть, прохладно сегодня.

— Давай его сюда, — сказал Костромиров и, забрав у Алексея колун, добавил: — Сейчас умоюсь только и сам все сделаю. Мне это полезно, а то голова после вчерашнего трещит. А ты иди приляг; Танька, вон, дрыхнет без задних ног. Времени-то еще только семь часов.

На улице и правда было прохладно, солнце только-только встало из-за кромки леса, но ясное безоблачное небо предвещало хорошую погоду.

Когда, умывшись и вдоволь намахавшись топором, он вернулся в избу с охапкой дров, Алексей лежал на печи и, судя по мерному дыханию, спал; Татьяна еще тоже не встала, с терраски, во всяком случае, не появлялась. Послонявшись некоторое время по комнате, Горислав снова вышел во двор и направился к бане.

Бумаг на столе уже не было, но лампа продолжала гореть, наполняя помещение удушливым керосиновым чадом. Задув фитиль, Костромиров включил электрическое освещение и осмотрелся. Не удостаивая вниманием прохоровскую картину, он опустил взгляд на то место, где ночью видел Алексея, и, неожиданно чем-то заинтересовавшись, присел на корточки и стал внимательно разглядывать половицы. Потом прошел в помывочную, тщательно осмотрел пол и там, а затем — в парилку, где, кроме того, еще зачем-то протиснулся в узкий закуток за каменкой и таким же образом обследовал почерневшую бревенчатую стену и доски пола.

С некоторым трудом выбравшись обратно, он недоуменно пожал плечами и пошел к выходу.

Дома Игоревич обнаружил, что Гурьева уже хлопочет на кухне. Помогая ей растапливать печь, он спросил:

— Таня, а ты знаешь, где этот пруд?

— Представления не имею, — ответила она. — Зачем тебе? Алексей же там был, проведет.

— Если он еще час-два проспит, то на Анчипку придется идти уже только вечером, — с сожалением сказал Горислав. — Щука днем на глубину уходит, на приманку не поведется... А будить его не хочется, — добавил он, — по-моему, он всю ночь глаз не сомкнул, все на свою картину любовался.

— Да, электрошок тут не поможет, только лоботомия, — согласилась Гурьева.

— Признаться, он меня начинает серьезно беспокоить, — не поддержав иронии, сказал Костромиров. — Ты, Тань, не замечала за ним никаких странностей в последнее время?

— Не-е-ет, — недоуменно протянула Гурьева, — а должна была?

Костромиров в раздумье посмотрел на Татьяну, словно прикидывая что-то в уме, но потом только молча пожал плечами.

Как и предсказывал Горислав, Резанин проспал ажно до половины одиннадцатого, время для «охоты» было упущено. Зато проснулся Алексей заметно отдохнувшим и повеселевшим. Бодро поплескавшись под рукомойником и с удовольствием выпив кофе, он вытащил во двор старенькую раскладушку и растянулся на ней, блаженно жмурясь на яркую синь неба с редкими, похожими на пуховые комочки облаками. Татьяна пристроилась рядом, на сложенном вдвое покрывале, и время от времени, отрываясь от какого-то журнала, ласково и чуть пренебрежительно ерошила ему рукой волосы; со стороны могло показаться, что она ищет у него в голове насекомых.

Костромиров же после завтрака снова принялся остервенело колоть дрова, вероятно, — для моциона. Получалось у него это весьма ловко, так что уже скоро под пристроенным к бане открытым навесом не осталось ни одного березового или ольхового чурбака, а в дровяном сарае высилась внушительных размеров поленница.

Покончив с дровами, он трусцой побежал к реке, на ходу стягивая с себя пропитанную потом футболку.

Примерно через час Горислав, вытирая мокрые волосы полотенцем, подошел к отдыхающим и небрежно спросил Алексея:

— Я там за забором, около кустов, нашел разбитую бутылку... Ты выкинул?

Резанин приподнял голову с раскладушки и озабоченно наморщил лоб, силясь что-то припомнить:

— Не знаю... Ну, нашел. Что с того?

— А то, что она почему-то измазана в крови.

— Ах, эту! Конечно! Я ее вчера утром нашел возле бани. Наверное, Димка спьяну разбил и порезался. А ты, доцент, что подумал? — ухмыльнулся он. — Я тебе, Тань, — продолжил он, обернувшись к Гурьевой, — не стал ничего говорить. Что б раньше времени не расстраивать, — мало ли что... Мы ж тогда еще не знали, куда подевался этот варнак.

Костромиров внимательно посмотрел на Алексея, молча кивнул и, развернувшись, скрылся в доме. Когда бы Резанин или Гурьева последовали за ним, то немало удивились бы, увидев, как Игоревич шарит по карманам висящих в сенях курток, плащей и ватников.

Зайдя в комнату, он взял стоявшие около гобца резиновые сапоги и, осмотрев подошвы, поставил обратно.

После всех этих странных действий и манипуляций Костромиров лег на топчан и так и пролежал недвижно до самого обеда, бесстрастно наблюдая за огромным черным с желтыми крапинками на брюшке пауком, кропотливо оплетающим тенетами пространство между комодом и потолочной матицей.

За столом он почти все время сосредоточенно молчал, реагируя на Танькину болтовню неопределенными междометиями. Только один раз неожиданно спросил Резанина:

— Ты на Павловский пруд ходил сегодня?

— Нет, — ответил тот удивленно, — когда бы?

— Ну, утром, например, — уточнил Игоревич.

— Да, говорю ж, не ходил! — несколько раздраженно повторил Алексей. — Что я, одурел, что ли? На кой ляд я туда один попрусь? Ты, Слав, какой-то странный сегодня!

Как только солнце стало заваливаться на запад, мужчины принялись готовиться к предстоящей охоте. В леднике сохранился изрядный кусок свинины, который берегли для завтрашних шашлыков, правда, без всякой крови, поэтому Костромиров сбрызнул его растительным маслом и обильно посолил. «Любая рыба от вкуса соли просто тащится», — пояснил он, засовывая мясо в полиэтиленовый пакет. Резанин принес из горницы сбереженную покойной бабкой Прасковьей двустволку и коробку с картечью; Игоревич проверил ружье, убедился, что в чистке оно не нуждается, и зарядил оба ствола; оставшиеся патроны он рассовал по карманам куртки. В горнице же обнаружился целый набор разного вида жерлиц, одной из которых Костромиров и решил воспользоваться, но, конечно, не для ловли, а лишь для приманки, придумав прикрутить к толстой леске, почти у самого поводка пробковый поплавок, чтобы насаженное на крючок мясо не ложилось на дно.

— У тебя нож какой-нибудь приличный, типа охотничьего, есть? — поинтересовался он у Алексея перед выходом.

Тот только развел руками. От предложенного Гурьевой столового тесака Горислав с пренебрежением отказался.

Как вышли за калитку, Костромиров пропустил Алексея вперед — показывать дорогу. Обогнув густой березняк и стараясь держаться края косогора, где трава была пониже, Резанин быстро довел друга до густых зарослей сивого тальника, за которыми скрывался поросший жгучей крапивой и пахучим быльником перелаз, а за ним — поляна и Павлов пруд.

С востока уже неслышно подкрадывался вечер; багровое солнце на другом конце горизонта спустилось почти к самому лесу, и из низин и оврагов потянуло сыростью. Резанин уверенно пробирался сквозь высокую осоку, стараясь держаться примятой травы, но все же, время от времени чертыхался, спотыкаясь о невидимые под ней кочки. Костромиров двигался за ним легким, почти неслышным шагом, то и дело внимательно и настороженно посматривая вокруг.

Вскоре почва стала пружинить у них под ногами; в следах с громким всхлюпом проступала вода, а осока уступила место не менее густо разросшемуся рогозу и татарскому сабельнику. Наконец травяные джунгли расступились, и перед ними открылась узкая полоска топкого берега и зеленая гладь заболоченного пруда.

— Вот здесь мы его и видели, — удовлетворенно сказал Алексей, — то самое место.

Осмотревшись, Костромиров с облегчением вздохнул и, потыкав в сфагнум сломленным по дороге ивовым прутом, покачал головой:

— Ближе не подойти, провалимся к чертовой бабушке!

— Все предусмотрено, — ответил Алексей. — Вон в тех кустах, что за тобой, должны быть доски, — и, увидев, что Горислав собирается лезть в кусты, остановил его: — Подожди, я сам достану.

Раздвинув гибкие ветви лозняка, Алексей шагнул в зеленые заросли, нагнулся и вдруг, взмахнув руками, со сдавленным криком резко отшатнулся назад, не смог удержать равновесия и грузно упал прямо в небольшую бочажину с темной водой.

Быстро схватив друга за руку и подсобив подняться, Горислав слегка отстранил его от кустарника, а сам решительно нырнул в густую листву; сделав один шаг, он остановился: прямо перед ним, поперек сваленных вместе почерневших досок, ничком лежало тело обнаженного мужчины.

Подойдя ближе и осторожно перевернув тело на спину, Костромиров увидел покрытое подсохшей коркой крови лицо и глубокую колотую рану, зияющую на левой стороне груди, прямо под сердцем.

Сзади послышалось прерывистое дыхание Резанина. Не оборачиваясь, Игоревич спросил:

— Скорняков?

— Он! — охрипшим голосом ответил Алексей.

— Этого я и боялся, — тяжело вздохнул Костромиров.

— С ума посходили! Это не может быть Димка! — кричала Татьяна, вцепившись мертвой хваткой в край дубовой столешницы. — Это не он! Кто-то другой! Димка, вообще, сейчас в Москве!

— Это Скорняков, — безжизненным голосом ответил бледный как смерть Резанин. Он, сгорбившись, сидел на топчане и, прикрыв глаза, беспрестанно массировал себе виски дрожащими пальцами.

Костромиров расхаживал по комнате, куря трубку и мрачно поглядывая то на Гурьеву, то на Алексея. Густые клубы табачного дыма стелились за ним, как за набирающим скорость пароходом.

— Как это возможно?! — Татьяна обратила мокрое от слез лицо к Гориславу, словно надеясь, что он сейчас все объяснит и даже опровергнет нелепую весть о смерти Димки.

Игоревич молча остановился напротив нее, пожал плечами и опять принялся вышагивать взад-вперед по скрипучим половицам.

Некоторое время установившееся тягостное молчание нарушали только судорожные всхлипывания Татьяны да скрип шагов Костромирова. Наконец Резанин произнес, ни к кому особенно не обращаясь:

— Надо бы тело оттуда унести... там выдры могут быть всякие... крысы водяные...

Гурьева разразилась в ответ громкими судорожными рыданиями. Игоревич сморщился, как от зубной боли и, откашлявшись, сказал:

— Трогать ничего не будем. Завтра с утра придется ментов вызывать. Это ж, похоже, убийство...

— Не говори ерунды, — все таким же тусклым голосом отозвался Алексей. — Какое убийство? Кто здесь его мог убить? Бабка Люда?

— Ну, рану-то ты видел, — возразил ему Костромиров, — или полагаешь, что он сам мог...

— Вот именно, — ответил Резанин, украдкой глянув на Татьяну.

Та испуганно вздрогнула, хотела что-то сказать, но только опять принялась всхлипывать.

— Интересная версия, — слегка усмехнулся Игоревич. — Даже перспективная... Только, вот, факты... С фактами она никак не состыкуется и даже прямо им противоречит.

— Какие еще факты?! — выйдя наконец из ступора, раздраженно бросил Алексей. — Опять твой индуктивный метод?!

— Логика, дорогой друг, простая логика! — откликнулся Костромиров и, обернувшись к Гурьевой, добавил: — Тань, ну прекращай, пожалуйста, рыдать! Что ты, как восточная плакальщица, в самом деле... Все мы смертны.

Эта тирада вызвала новый поток слез и рыданий, так что Горислав, махнув рукой, только еще сильней задымил трубкой.

— А может, — предложил Резанин, — стоит вызвать сюда Вадима Хватко? Ну, помнишь, наш однокурсник, только с юрфака? Ты, кажется, одно время был с ним не разлей вода... И насколько я знаю, он теперь в Генеральной прокуратуре следователем. Пускай бы приехал и занялся расследованием самолично. Как полагаешь?

— Ну, о чем ты говоришь? — поморщился Костромиров. — Он же не частный детектив, он госслужащий. И по своей инициативе никаких следственных действий проводить не властен... Да и не нужен он нам здесь.

Немного успокоившись, Татьяна достала из рукава носовой платок и, высморкавшись, спросила Костромирова:

— Тебе что-то известно?

— Возможно, — ответил тот, с тревогой наблюдая, не следует ли ожидать повторения слезного приступа.

Видя, что Татьяна вроде бы не собирается вновь удариться в рев, он с облегчением перевел дух и повторил:

— Возможно. Если вы готовы выслушать меня спокойно, без ненужных эмоций и бесполезных стенаний, то я готов изложить некоторые свои наблюдения и соображения.

Скрестившиеся на нем недоуменно-вопросительные взгляды Гурьевой и Резанина снова вызвали у Костромирова грустную усмешку.

— Но прежде нам всем необходимо принять успокоительного, — добавил он, многозначительно покашливая.

Резанин безропотно поднялся и, сходив на кухню, принес початый штоф калгановой настойки. Разлив зелье по рюмкам, Игоревич залпом выпил, подождал пока Алексей и Татьяна покончат со своими порциями обжигающего снадобья и, наконец, заговорил:

— Итак, что касается версии о самоубийстве... Я подозреваю, что какой-то мотив для такого шага у Скорнякова мог быть. Я прав? Хорошо. Предположим, что он решил покончить счеты с жизнью. Но зачем, скажите на милость, бежать для этого чуть ли не за километр от усадьбы, да еще в голом виде!? И, наконец, самое главное — где орудие самоубийства? Допустим, человек, пырнувший себя ножом, может в состоянии болевого шока этот нож выдернуть и отбросить в сторону. Я это допускаю. Такие случаи криминалистике известны. Тем более, что вокруг трупа мы не смотрели и ничего не искали. Но ведь удар, судя по ране, пришелся в самое сердце! Смерть должна была наступить практически мгновенно! Есть и еще одна деталь... но о ней — позже. В любом случае, версия о самостоятельном лишении себя жизни не выдерживает критики. Согласны?

Дождавшись, пока оба его слушателя не кивнут головами, Костромиров продолжил:

— Следовательно, мы отбрасываем версию о самоубийстве. По крайней мере, пока не появятся какие-нибудь дополнительные данные в ее защиту. Таким образом, как это ни ужасно звучит, речь может идти только об убийстве, то есть, как выражаются юристы, об умышленном причинении смерти другому человеку.

— Господи! Но кто же мог его убить?! — с истерическим надрывом воскликнула Гурьева, стараясь снова не разреветься. — Кому это могло понадобиться?!

— Очень правильный вопрос, — заявил Костромиров. — Именно: кому это было нужно? Ответив на него, мы узнаем, кто убийца...

— Послушай, Игоревич, — устало прервал его Резанин, — ты не мог бы просто рассказать, что такого тебе известно, а не выстраивать тут перед нами Великую китайскую стену из собственных логических рассуждений?

— Постараюсь, — ответил Горислав, — хотя, на мой взгляд, я и так максимально краток. Ну, так вот... Если мы не имеем дело с маньяком или сумасшедшим, что полностью исключить невозможно, то нужно искать человека, которому Скорняков чем-то мешал или которому по некоторым причинам была выгодна его смерть. Это очевидно. Кстати, — прервал он себя, — как вы думаете, кому-нибудь, кроме вас двоих, было известно, что Дмитрий — здесь, в Ногино?

— Нет, — твердо ответила Татьяна, — больше никому. Жене он соврал, что у него деловая командировка, а на работе просто сообщил, что будет через неделю. Я тоже, понятное дело, не афишировала, что еду с ним...

— А мне, вообще, поделиться об этом не с кем было, — заявил Алексей.

— Так я и думал, — сказал Костромиров, — следовательно, вариант с разборками между конкурентами или конфликт с «братками» тоже можно пока отбросить... Да и не был покойный, насколько я знаю, каким-то «крутым» бизнесменом. Ну, что ж, давайте тогда перейдем к сухим фактам.

Прежде чем переходить к «сухим фактам», Игоревич повторно наполнил рюмки и, не дожидаясь остальных, выпил. Переждав несколько мгновений и утерев заслезившиеся от крепости напитка глаза, он продолжил:

— Признаюсь, таковых немного. Во-первых, что касается места, где было совершено убийство: судя по всему, оно произошло в бане. Этим утром я из чистого любопытства осмотрел ее и обнаружил довольно многочисленные следы крови во всех помещениях. Особенно обильными потеки оказались почему-то за печкой, там образовалась буквально целая лужа крови... Следы относительно свежие, во всяком случае, явно не давнишние — пятна были еще липкими, когда я их осматривал. И пол и стены бани — из почерневшей осины, поэтому, если не приглядываться, можно ничего не заметить.

Во-вторых, разбитая окровавленная бутылка, которую ты, Алексей, нашел в субботу утром около той же бани... Деталь, казалось бы, незначительная. Я первоначально тоже не был склонен уделять ей слишком много внимания, но после того, как был найден труп, выглядеть она стала, согласитесь, не столь уж маловажной. Кроме того, осматривая тело, я заметил, что волосы покойного слиплись от крови, да и лицо ею сильно выпачкано... Не удивлюсь, если судмедэксперт установит, что Скорнякова ударили по голове каким-нибудь «твердым тупым предметом»... Это, кстати, еще один факт, говорящий против версии о самоубийстве.

Наконец, Алексей, ты сам мне вчера говорил, будто Людмила Тихоновна упоминала о некоем мужчине, которого ранним утром двадцать шестого видела возле бани. Кто это был, она, якобы, не разглядела, но заметила рюкзак у него на плече... Так?

— Она решила, что это я или Димка, — ответил Резанин, — а мне тогда как раз пришла в голову мысль, что может он рыбачить на Павлов пруд отправился...

— Вот именно. Но мог ли это быть Скорняков? Вряд ли. Другое дело, если бы старуха видела голого мужика с ножом... Тогда — да. Следовательно, это вполне мог быть убийца. Тем паче, что Димкин рюкзак так и не нашелся. Таким образом, суммируя эти сведения, мы можем сделать предположительные выводы о месте и времени преступления — оно было совершено в бане, на рассвете двадцать шестого августа!

Костромиров поднялся из-за стола, некоторое время молча вышагивал по комнате, озабоченно хмурясь и нервно потирая руки, потом решительно уселся обратно и продолжил:

— Теперь придется перейти к самой неприятной части. Давайте подумаем, как будет рассуждать следствие. Итак, нас здесь в деревне четверо, и теоретически каждый может попасть под подозрение. Ну, меня и старуху можно сразу исключить — ни возможностей, ни мотива... Ты, Тань, тоже по женской своей слабости вряд ли сумела бы убить, да еще и оттащить тело за километр от места преступления. Вот и получается, что из всех присутствующих, убить Скорнякова мог только ты, Алексей...

Резанин сначала недоуменно вытаращился на Игоревича, потом несколько истерично рассмеялся:

— Мощно, доцент! Слов нет, логика — железная! И какой же мотив, по-твоему, это самое следствие может мне приписать? С какого перепугу мне нужно было убивать Димку?

— С этим-то как раз все просто — ревность, страсть, соперничество из-за женщины и все такое... Нужно быть слепым, чтобы не заметить, как ты смотришь на Татьяну... Я не прав? Ну, а Димка — встал на пути... Может даже, предложил уже руку и сердце. Партия-то он, безусловно, более выгодная и, вполне вероятно, что женщина, да еще и обремененная ребенком, предпочла бы именно его. Тут важно не это... Впрочем, будет лучше, если я просто изложу свое видение событий... то есть как они должны были развиваться, когда бы убийцей был именно ты. Значится так: ранним утром в субботу ты тихонько поднимаешься с постели и идешь в баню... Ведь ты же вставал и выходил из дома часов в шесть утра? Татьяна же это запомнила!.. Но Димка уже проснулся и вышел на крыльцо, поэтому ты оглушаешь жертву ударом бутылки по голове, затаскиваешь в помещение и там добиваешь ударом ножа в сердце. Встает вопрос: что делать с трупом? Надолго отлучаться ты опасаешься — Танька может заметить, — и ты, запихнув труп за каменку... под коптиться, так сказать... хватаешь его вещи — одежду и все, что попадается под руку, и прячешь где-то недалеко в березках (в это время тебя и замечает бабка Люда), после чего спешишь вернуться в избу... Дело сделано. Поскольку большинство Димкиных вещей отсутствует, днем тебе удается создать впечатление, что он куда-то смотался. Но труп по прежнему в бане и, что с ним делать, ты никак определиться не можешь... И вот тут, когда Татьяна уезжает в Нагорье, старуха Развоева показывает тебе местное чудовище — Анчипку, и у тебя зарождается остроумная мысль скормить ему покойника! В полном смысле — концы в воду! Возможно, мое появление несколько нарушает твои планы, но не слишком: под тем предлогом, что хочешь поработать, ты отправляешься на ночь в баню, намереваясь, когда все будут спать, оттащить тело к пруду. С этой целью ты, между прочим, и захватываешь с собой керосиновую лампу — в темноте дороги не найти... Ты относишь тело к водоему, причем, конечно, пачкаешь сапоги болотной грязью и ряской, которые утром я и обнаруживаю на их подошвах... Но там, у пруда, у тебя в памяти всплывают мои слова о том, что щука не в состоянии заглотить взрослого человека. А ты желаешь все сделать предельно изящно — чтобы никаких следов! Тогда тебе на ум приходит идея расчленить труп и скормить его Хитнику по частям; ты возвращаешься за топором, но — вот, беда! — дверь в избу оказывается заперта... Я, кстати, слышал, как ночью кто-то скребся на крыльце... Ну так вот, ситуация, казалось бы, патовая, ты — в растерянности... Лишь когда уже на рассвете Татьяна, отлучившись на двор, оставляет входную дверь открытой, тебе удается проникнуть в горницу и взять наконец топор... Встреча со мной расстраивает и эту твою последнюю попытку навсегда избавиться от трупа... Дальнейшее — известно.

Татьяна до сей поры слушавшая Костромирова с пристальным вниманием, неожиданно хлопнула по столу ладонью и резко заявила:

— Ерунда! Притянутая за уши ерунда! Ты забыл самое главное — я вчера вечером разговаривала с Димкой по телефону! И он был жив и здоров!

— А ты убеждена, что разговаривала именно с ним? — вкрадчиво поинтересовался Игоревич. — Ты хорошо его слышала? Узнала голос?

— Ну-у, — замялась Гурьева, — слышно было, правда, плохо... и голос... Но тогда с кем я могла говорить?! Я же звонила на его мобильник!

— Нетрудно догадаться, — отозвался бледный, будто привидение и молчавший до сей поры Резанин, — если с тобой разговаривал не Димка, то это мог быть только убийца.

— Убийца?! — сдавленно ахнула Танька.

— Конечно, — повторил Алексей. — Короче, убийцу можно вычислить по мобильнику, его и надо искать.

— Я его уже нашел, — устало ответил Резанину Костромиров, выкладывая на стол черный «Samsung». — В кармане твоей телогрейки.

Несколько мгновений Резанин изумленно смотрел на телефон, внезапно лицо его стало темнеть, наливаться кровью и, наконец, совершенно преобразилось, искаженное чудовищной гримасой злобы.

— Хитер, собака! — процедил он сквозь зубы и, сжав кулаки, стал тяжело подниматься с топчана.

Но ни он, ни сидевшая напротив Гурьева не успели заметить молниеносного, как мысль движения Костромирова, а тот уже приложил ладонь к затылку Алексея и слегка нажал большим и указательным пальцами куда-то чуть пониже ушных раковин. Взгляд Резанина немедленно потерял всякую осмысленность, веки стали смыкаться, а сам он принялся заваливаться набок, точно нанюхавшись эфира. Горислав подхватил его под мышки и бережно уложил обратно на топчан.

— Не беспокойся, — сказал он Татьяне, — все в порядке, часа через два очнется... даже помнить не будет, что отключился.

Но Гурьева его не слышала, она сидела, зажав обеими руками рот, а в ее расширенных зрачках плескалось темное пламя ненависти и ужаса.

— Гад! Гад такой! — буквально взвизгнула она через секунду срывающимся от душившего ее бешенства голосом. — Мразь! Гадина!

— Ну, ну! — остановил ее Костромиров, заметив, что она порывается вскочить и броситься на Резанина. — Горячиться не надо! И, вообще, — прибавил он с кривой усмешкой, — довольно странно все это слышать в адрес человека, который ради обладания тобой готов был пойти даже на преступление...

Татьяна дико взглянула на него и зашлась в судорожных рыданиях, не переставая твердить: «Гадина! Гадина!»

— Да успокойся же, наконец! — прикрикнул на нее Игоревич. — Возьми себя в руки! Тут далеко не все ясно, придется еще разбираться... Даже если все и было, как я описал, не думаю, что Лешка до конца осознавал, что делает... Да, что там! Уверен, что не осознавал!

— Что значит, «не осознавал»?! — снова взвилась Татьяна, вытирая слезы. — Он что — лунатик?! Все он прекрасно осознавал... Гадина такая!

— Так. Теперь успокойся и выслушай меня. Молча! — сказал Костромиров. — Если мы допустим, что он действовал вполне осознанно и целенаправленно, то версия моя становится совершенно несостоятельной, проще говоря, рассыпается ко всем чертям. Подумай сама: нельзя ведь не признать, что убийство было совершено хладнокровно и даже изобретательно. Верно? Почему же столь хладнокровный и изобретательный убийца оставляет такое количество следов? Точнее, не предпринимает ни малейших усилий скрыть эти следы? Он и не думает уничтожать пятна крови в бане, хотя имеет все возможности для этого. Окровавленную бутылку — просто отбрасывает в сторону. Не делает никаких попыток отговорить меня от похода на Павлов пруд. Напротив, он сам ведет меня туда и, более того, сам же обнаруживает труп! Зачем? Где здесь элементарная логика? Ведь не будь найдено тело, завтра бы... то есть уже сегодня, — поправился Игоревич, глянув на занимающийся за окном рассвет, — он бы со спокойной душой проводил нас с тобой восвояси, а сам довершил бы начатое. Разве нет?

— Конечно! — вскричала Гурьева. — Это же он нашел Димку! Значит убийца — кто-то другой...

— Да погоди ты! — прервал ее Костромиров. — Что ты, в самом деле, из крайности в крайность бросаешься! Зачем тогда, скажи на милость, ему было пудрить тебе мозги и под личиной Скорнякова уверять, что тот — в Москве? Между тем, все становится на свои места, если предположить, что днем Лешка не помнил, что он делал ночью...

— Господи! Какой бред! — не выдержала Татьяна. — Ты сам-то, Слав, понимаешь, какой бред несешь?

— Бред, говоришь? А тебе известно, что несколько лет назад Алексей лежал в специализирующейся на нервных болезнях клинике?

— Ну да, он говорил, что после развода у него было что-то вроде нервного срыва или стресса...

— Ничего после развода с ним не было! Какой там стресс! — усмехнулся Костромиров. — Его бывшая на развод подала, когда он уже в больнице лежал. А вот попал он туда с весьма редким и экзотическим диагнозом — классическое раздвоение личности! Года полтора над ним врачи колдовали... Потом констатировали ремиссию. Так что, сложи два и два.

— Ты хочешь сказать, что у него снова крыша поехала? — спросила Гурьева.

— Именно, именно! — подтвердил Игоревич. — Уж не знаю, что послужило толчком, хотя и могу предположить... Прошлый-то раз поводом явилась некая романтическая история... Ну да, это частности. Суть в том, что периодически, главным образом — по ночам, в душе или мозгах нашего Реза-нина поселяется некая совершенно чуждая ему личность или, если хочешь, начинает преобладать «темная половина» его собственной личности... А результат... Результат — труп на болоте.

— Какое мне дело, больной он или здоровый? — с горечью сказала Татьяна. — Он же убийца! А если он псих, пусть его лечат!

— Обязательно вылечат! Всех вылечат, — ответил Костромиров, тихонько подойдя сзади к Гурьевой и ухватив двумя пальцами — большим и указательным — ее шею под самым затылком, — И тебя вылечат!

Как только Татьяна стала безвольно валиться со стула, Го-рислав легко подхватил ее на руки и отнес на гобец.

— Отдохните пока ребята, — сказал он, обращаясь к бесчувственным телам Резанина и Гурьевой, — а мне нужно еще кое-что проверить. Так вы, по крайней мере, не поубиваете друг дружку до моего возвращения.

Снимая с гвоздя висевшую там двустволку, Костромиров неожиданно услышал какое-то движение на кухне. Одним прыжком оказавшись за отделявшей ее от комнаты перегородкой, он с удивлением увидел огромного серебристого ежа, неторопливо семенящего к печи по крашеным половицам. Как только он взял его в руки, еж немедленно сердито зафыркал и свернулся в клубок. «Ах ты, бедненький! — подумал Горислав. — Как же ты тут оказался? Ну, ничего. Сейчас мы тебя выпустим!». Завернув его в полотенце, Костромиров вышел из дома.

Утро было прохладное и туманное. Рассвет окрасил все вокруг в какие-то блеклые, унылые цвета. И хотя трава еще не пожелтела и не зачахла, а деревья стояли почти сплошь зеленые, не растерявшие свою летнюю листву, в воздухе явственно ощущался прелый запах стремительно приближающейся осени. Ветра не было вовсе, и густой молочный туман лениво висел над землей сплошной влажной пеленой.

Под открытым навесом рядом с домом сидели, тесно прижавшись друг к другу, три нахохлившиеся курицы; слонявшийся рядом петух время от времени хлопал крыльями и порывался запеть, но вместо кукареканья из его горла вырывалось на выдохе что-то вроде хриплого кашля.

Быстро миновав огород и заднюю калитку, Костромиров зашел в густую березовую поросль и там, развернув полотенце, выпустил продолжающего недовольно шипеть и фыркать ежа. Подождал, пока тот скроется в зарослях иван-чая, и, поправив на плече ружье, решительно зашагал в направлении Павлова пруда.

Очень скоро, несмотря на куртку и резиновые сапоги, вся одежда его пропиталась влагой от обильной утренней росы, а плечи стал пробирать неприятный озноб, но переходить на бег, чтобы согреться, Костромиров не стал, опасаясь потерять в тумане направление.

Миновав крапивный лог и оказавшись на поросшей высокой осокой и быльником поляне, он отыскал полоску примятой травы, которая вчера вечером вывела их с Лешкой к воде. Постоял, к чему-то прислушиваясь, и двинулся дальше.

Где-то на полпути опять остановился — ему показалось, что со стороны пруда доносятся какие-то странные звуки, похожие на глухие удары, — но вскоре вновь пошел вперед, заметно прибавив шаг.

Когда до воды оставалось не более десяти метров, удары стали слышны совершенно отчетливо, и Горислав, сняв с плеча ружье и слегка пригнувшись, осторожно раздвинул плотные зеленые стебли: на узком болотистом берегу никого не было, звуки раздавались откуда-то справа, из-за разросшейся у самой воды купы лозняка.

Бесшумный, словно туманный призрак, подкрался он к кустарнику и напряженно замер. Кто-то невидимый тяжело возился там, под густым пологом сивого тальника: время от времени раздавались глухие удары и негромкий плеск воды.

Вдруг тишину нарушил слегка дребезжащий, но вполне отчетливый голос: «Сейчас покушаешь, Анчипушка! Сейчас, ми-лай! Чай, давненько человечинки сладкой не едал... Почитай, семь годов! Пораньше бы тебя подкормить, глядишь, и сестрица Прасковьюшка не померла бы... Дак ведь случая не было... Не серчай, родимый!»

Раздвинув гибкие ветви, Костромиров вышел на небольшую прогалину, с трех сторон окруженную непроницаемой стеной ивовых зарослей. У кромки черной воды спиной к нему стояла сгорбленная фигура в коричневой солдатской плащ-палатке; неизвестный что-то отталкивал от берега длинным деревянным шестом. Обернувшись на шум, человек откинул капюшон, и Горислав с изумлением узнал сморщенное лицо бабки Люды.

— Вы?! — выдохнул Костромиров, опуская ружье. — Людмила Тихоновна, что вы...

— Дознался, варнак! Хитер! То-то я гляжу, что он все за Лешкой шастает? Вынюхал, вражина! — Бабка Люда бросила шест и, подняв с земли последний шмат кровавого мяса, швырнула его в воду. — Ах ты, семя июдино...

Потом, обтерев ладони листвой, старуха Развоева внимательно оглядела из-под руки Горислава и неожиданно зашлась дробным старческим смешком:

— А ты поначалу, небось, на Лексея грешил, сердешный? Нет, милай, у Лешки для такого дела кишка тонка, зря на него Прасковья-то надеялась! Ох, зря! Мало на него надежи! Все мне, старухе, пришлось делать... Как они поутру-то сцепились да Лешка по башке его шарахнул бутылкою, я уж было думала, сам он все дело справит, как нужно... Я ж ему чуть не кажный вечер нашептывала, как да что делать... да токмо он враз со страху домой побег, к девке своей крашеной... А что тому борову от эдакой пустяковины сделается? Он почесался токмо... Вот и пришлось самой дело-то заканчивать!

— Так это вы зарезали Скорнякова? — почему-то понизив голос, спросил Костромиров.

— А то кто же? — ответила старуха, вытащив из-за голенища высокого кирзового сапога охотничий нож с широким прямым лезвием. — Вот этим самым ножом... ровно хряка. Ну, дак не впервой, чай... Лексею-то помстилось, будто сам он чернявого своего как-то порешил. За каменку упрятать его надумал, с перепугу. Ну, да и я, что греха таить, нашептала ему кой-чего... самой-то не дотащить мне было бугая такого до пруду... вот и пришлось нашептывать...

— Что нашептывать? — непонимающе спросил Горислав.

— А то, милок, не твово ума дела! — ответила бабка Люда. — Тебе того знать без надобности. Ты, вона, и эдак шустрый больно! — С этими словами старуха нагнулась и подхватила лежавший у ее ног окровавленный топор. — Ну да мы с Антипушкой тебя живо...

Что — «живо», старуха не договорила, потому что в тот же миг с резким коротким замахом, будто заправский индеец-чероки, метнула в Костромирова топор. Мышцы Горислава среагировали быстрее, чем разум — он мгновенно пригнулся и ушел в сторону — но при этом, так же машинально, пальцы его сжали оба курка двустволки, и утреннюю тишину расколол грохот выстрела.

Выронив нож, Людмила Тихоновна отступила несколько шагов назад, удивленно посмотрела на Костромирова, перевела взгляд на разорванную в клочья плащ-палатку на своей груди и с глухим плеском упала навзничь в темную, слегка подкрашенную зеленым и алым воду.

Поднимаясь с земли, Костромиров услышал странный шорох зарослей рогоза справа. При полном безветрии толстые стебли растений заколыхались, раздвинулись, и нечто невидимое, разметывая в стороны ряску и тугие плети кубышки, выплыло и замерло под зеленым покровом недалеко от берега...

Резко крутанув баранку, Костромиров лихо вырулил с деревенской улицы, и «уазик» ходко побежал вперед, то и дело подскакивая на колдобинах и выбоинах грунтовки.

Резанин молча трясся рядом с другом, прижимая к груди завернутую в плотную рогожу доску со старой картиной. Он думал о том, что уехавшая час назад Татьяна так с ним и не попрощалась и, усаживаясь за руль своего голубого «Мицубиши», старалась даже не смотреть в его сторону.

Дребезжа и постанывая всеми сочленениями, катился видавший виды «козел» по проселочной дороге, промеж заросших молодыми березками бывших колхозных полей; поднимающиеся за его колесами клубы желтой дорожной пыли плотной завесой скрывали очертания оставленной позади деревни. Только на самом краю ее, в небольшом просвете между деревьями, отчетливо было видно яркое, почти бездымное зарево: огонь уже лизал крышу старого дома, искрящимися змейками вырывался из печной трубы, с легким треском пробегал по столетним серебряным бревнам; скоро он перекинется на ближайшие дворовые постройки, прокрадется по подсохшей траве к вросшему в землю срубу старой бани, примется курчавить листву древних лип... и только черные смрадные угли да легкий серый прах останутся на месте бывшей Прохоровской усадьбы.

Воздух был полон жужжанием пчел, птицы звонко пели и пеньем своим оглашали густые заросли жасмина. Его цветы, с крупными белыми лепестками, удивительно гармонировали со стволами двух больших берез, редких в этих краях деревьев, между которыми и стоял врытый в землю большой квадратный стол и четыре скамьи. Место для стола выбрали на редкость удачно — на склоне оврага, и одну скамью сделали достаточно низкой, чтобы на ней было удобно сидеть даже лилипутам, а другая, напротив, вполне подошла бы для запасных баскетбольной команды. Обычный же человек мог с удобством устроиться на любой из двух скамей, перпендикулярных к лилипутской и баскетбольной.

Катя сидела на одной из них, обратившись лицом к селению, и наблюдала, как стайка маленьких, не больше крупного шершня, воробышков, деловито сновала между веток с крупными цветами, а на мелких, высоко, почти по-комариному, жужжали пчелки. Большие воробьи дрались на крыше с мелкими воронами из-за прошлогодней падалицы.

В ярком свете летнего солнца с высоты открывался чудный вид, вполне совпадавший с рассказом Доркона, когда он приглашал Катю «украсить его юбилей»: зверь в горах, хлеба на полях, лоза на холмах, стада на лугах, и море, на берег набегая, плескалось на мягком песке.

От дороги на Мантамадос, по которой сама Катя проехала только час тому назад, к вилле приближалась группа молодых людей, также, вероятно, приглашенных Дорконом на свой день рожденья. В зарослях жасмина хрустнули ветки, и Катя, рассеянно глянув в ту сторону, увидела, что среди прочей живности, копошащейся в кустах, присутствует и лохматая морда собаки, которая явно с «дальним прицелом» обустраивала себе лежку. «Милый песик», — подумала Катя и снова посмотрела на дорогу.

В приближающейся группе Катя сразу обратила внимание на статную спортивную фигуру молодого человека с красивыми вьющимися волосами и упругой походкой. У калитки приехавших встречал хозяин дома, Доркон — начальник департамента образования митиленского муниципалитета, сокурсник Маши по Московскому Педагогическому Университету, «педагожке», как звали его между собой выпускники.

Доркон и сам был еще очень молод, но разница в пять лет и занимаемая им здесь, в Греции, должность делали его в глазах Кати «старшим товарищем, неглупым и чутким».

Доркон с приехавшими поднялись по выложенной плоскими камнями тропинке к столу, за которым сидела Катя, и он представил ее своим новым гостям:

— Екатерина Маслова, но лучше — Катя, наша гостья из России. В рамках программы обмена специалистов преподает биологию баранам и лентяям из Второй митиленской мужской гимназии и украшает сегодня наше собрание. Ее чудное имя всегда вызывает у меня ассоциации с чем-то белым, пушистым и прекрасным, как лепестки жасмина, но, к сожалению, эта пушистость холодна, как снега где-нибудь в любимой Катей России. И, к сожалению, как и настоящие снега, Катюшина пушистость от моего тепла обретает текучесть и журчащим ручейком скрывается в тумане невнятных обещаний, который скоро вновь собирается в колючую пушистость...

Катя сразу подтвердила эту характеристику, сказав:

— Право, Доркон, вы своей горячностью рискуете рассеять даже этот туман! И учтите, если бы мои «бараны» узнали, что вы назвали их еще и «оболтусами» (а именно так, как вы помните, по-русски звучит слово «лентяй» применительно к нерадивым ученикам) вряд ли они упустили бы случай нашкодить вашей красавице «Хонде», когда вы в очередной раз приедете для методических консультаций в нашу гимназию...

Слово «оболтус» слишком явно отдает долгом Харону. И у русского поэта Мережковского об этом сказано так: «Обол — Харону: сразу дань плачу врагам моим...»

То ли тень Харона, то ли упоминание о методических консультациях, то ли Катино напоминание русского слова «оболтус» смутили Доркона, но он, явно стараясь уйти от этой темы, предложил перед обедом сходить искупаться. Гости согласились, справедливо полагая, что хозяину виднее, как спланировать праздник.

Но Катя отказалась, сославшись на то, что она хотела бы подробнее осмотреть заросли жасмина и березы — такое сочетание растительности она встречает в этой местности впервые и ей, как биологу, хотелось бы рассмотреть этот симбиоз поподробнее. (Разумеется, это было отговоркой — просто она забыла дома купальник).

Охранять Катю (говорили, что где-то неподалеку волчица кормила волчат — так мало ли что!) остался один из приехавших гостей, тот самый красавец, которого Катя отметила у калитки — Мотя, как он сам представился. Доркон уточнил: «Мордехай Вануну — тоже участник программы обмена стажерами из Израиля. У нас он — учитель физики в гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов. И учитель столь искусный и деликатный, что девочки, будто стадо козочек, слушаются каждого его слова».

Услышав это, Катя почему-то смутилась, но быстро взяла себя в руки и сказала, что терпеть не может физику. Мотя тоже смутился и спросил: «А что вы любите?» Катя, как и подобает в таких случаях, ответила: «Ну, хорошую музыку и классическую литературу».

Доркон принес из дома стереосистему и стопку CD. «Здесь и музыка, и аудиокниги. Не скучайте без нас», — сказал он и вместе с гостями отправился к морю.

Когда захлопнулась калитка, Катя склонилась к ветвям жасмина, как будто рассматривая желтые бусинки на концах тычинок самого крупного цветка, а на самом деле просто не зная, что и о чем следовало говорить этому красавцу с черными вьющимися кудрями, который знал физику и за которым каждый день бегала стайка молоденьких козочек-сирот.

Томилась ее душа, взоры рассеянно скользили по глянцевитым лепесткам...

Мотя перебрал принесенные Дорконом диски и спросил:

— Вы что предпочтете — «Орфея и Эвридику» или «Дафниса и Хлою»?

Катя поняла, что это — его маленький экзамен и, не отрывая глаз от цветка, сказала:

— Музыку Глюка я очень люблю, но Равель кажется мне более подходящим... сейчас.

Мотя явно остался доволен Катиным ответом, но не мог отказать себе в удовольствии продемонстрировать девушке свое знание музыки:

— А почему вы решили, что я имел в виду Равеля? Недавно для российского, кстати, фильма «Дафнис и Хлоя» Шандор Калош написал диптих для терменвокса и лютни.

Катя смутилась — ни этого режиссера, ни фильма она не знала. Но вышла из затруднения, сказав:

— Понимаю, вы, как физик, конечно, предпочли бы терменвокс. Ведь его изобрел физик!

Теперь смутился Мотя — он как-то не задумывался о том, кто изобрел терменвокс. А Катя, увидев это смущение, добавила:

— Как вы, конечно, помните, это сделал в тысяча девятьсот восемнадцатом году Лев Термен... Он его даже Ленину демонстрировал!

Мотя, обрадованный тем, что эта девушка интересуется историей физики, изобразил тем не менее горесть и воскликнул:

— Увы, милая Катя! Ни музыки к фильму, ни диска с балетом Равеля нет, а есть только аудиокнига, да еще на вашем родном русском языке! Текст читает Михаил Козаков. Я был однажды на его выступлении, когда он жил у нас в Израиле. А вы должны его помнить — он играл Педро Зуриту в фильме «Человек-амфибия». Вы видели этот фильм?

Катя тоже светилась радостью — все-таки она выдержала экзамен у такого умного физика!

— Конечно, видела! И очень люблю его... А вот о диске я ничего не слышала... Наверно, Доркон раздобыл его специально для меня. Он, Доркон, вообще-то очень славный, и подарки дарит всегда неожиданные и желанные. Недавно он подарил нашей гимназии птенцов горных птиц на радость мне и «оболтусам»... Вот только не понимаю я, что за всем этим стоит, чего он от меня хочет?..

Мотя слушал это с непонятным ему самому раздражением против Доркона. Но разбираться в своих чувствах не стал, а положил диск на квадратную панель вводного устройства и нажал кнопку.

— Слушайте, Катя! А я попробую уловить музыку текста и по выражению вашего лица понять, что именно в каждый данный момент происходит с Дафнисом и Хлоей. Я использую метод Гамлета, когда он в театре следил за лицом короля.

И, немного рисуясь, добавил:

— Я вообще-то люблю английский язык времен Шекспира, а вот с музыкой русского пока не знаком.

Так Моте удалось, совершенно не смущая простодушия Кати, получить возможность неотрывно смотреть ей в лицо и наслаждаться пластикой ее губ, щек, бровей, видеть блеск ее глаз и по искренней мимике ощущать движения ее души.

Если бы Мотя знал русский язык, он бы понял, что Козаков начал не с текста Лонга, а предпослал ему введение, где привел примеры влияния великого романа на современную литературу. И, в частности, вспомнил стихотворение Дмитрия Кедрина «Цветок»:

Зато Катя, впервые услышавшая стихотворение известного поэта, с удивлением отметила про себя, что именно в этот момент с куста жасмина прямо на морду лежавшего под ним пса упал самый крупный из цветков, тот самый, желтые бусинки на концах тычинок которого она рассматривала в первые мгновения своего разговора с Мотей...

Но ничего этого Мотя, конечно, не знал. Он просто слушал и смотрел на Катю.

И показалось ему, что незнакомая речь и вправду звучит как музыка, мелодии ее сплетаются из звуков, каждый из которых не имел никакого смысла, но их последовательность образовывала какой-то завораживающий код, проявлявший в душе ответные звуки неведомых струн и все это действо — чтение Козакова, реакция на него Кати, восприятие им, Мотей, этой реакции — создавали здесь и сейчас какую-то особую зону отражений в неких духовных зеркалах, в которой само время перестало течь унылой струей Стикса, а вдруг взбурлило пафосской пеной, да так и застыло в искрящихся переплетениях пленок мириадов пузырей и пузырьков...

Но вдруг один из этих пузырьков... Нет, не лопнул, а наоборот — невероятно раздулся, поглотив все остальные! Длилось это один миг, после чего река Харона снова заструила свой поток, солнце вернулось на небо, зашелестели в вышине березы, тень от крупного воробья лучом черного прожектора растворила на мгновение в своей черноте и плеер, и стопку дисков, и тревожно, по-комариному запищали мелкие пчелы на цветах...

Неожиданно из кустов жасмина послышались странные звуки — то ли детский плач, то ли старушечьи причитания, то ли звериный вой!

Мотя напрягся, вспомнив о волчице, но Катя, которая, как оказалось, вовсе не ощутила ничего необычного, улыбнулась и, в свою очередь устраивая Моте экзамен, спросила на староанглийском:

— Ну, ты понял, что сейчас происходит в мире Дафниса и Хлои? Нет? А он — понял!

И Катя указала Моте на то место, где под кустами, у основания ствола березы, лежал пес — не большой, но и не крохотный, явный местный «дворянин» с большой примесью терьера в своем генофонде. Большие его уши наполовину встали, черная пуговка носа нервно подрагивала, а влажные выразительные глаза смотрели с надеждой и нежностью на Катю.

Мотя от неожиданности того, что Катя перешла на английский язык елизаветинских времен и сказала ему «Ты», смутился и заговорил не с Катей, а с псом:

— Ты кто, пес?

Пес посмотрел на Мотю и, как будто в чем-то провинился, опустил глаза. За него ответила Катя. Она отнесла смущение Моти к тому, что он не понял ее шутки, а потому говорила уже на современном английском:

— Он тут давно лежит, Еще когда вы только шли по дороге, я его приметила. А как он слушает замечательно! Уши поднял, нос навострил и буквально ни звука не пропускает — я же вижу! И знаешь, на каких словах он вдруг заволновался?

— Конечно, нет! — ответил Мотя. — Откуда же мне знать?

— Так вот, слушай! — торжествующе произнесла Катя, — он не мог стерпеть унижения Дафниса, когда его упрекнули в бедности — «беден настолько, что пса не прокормит». И, насколько я смогла понять, — фантазировала Катя, — он хотел сказать обидчику, что если хозяин попадает в беду, верный пес прокормит и себя, и хозяина. И, мол, в этом случае пусть обидчик знает — верный пес хорошего хозяина в беде не оставит, даже если придется расстаться со своим добрым именем честной собаки и использовать для этого кладовые и курятник обидчика, не пожелавшего добровольно помочь хозяину...

Мотя покосился на пса с уважением, но, разумеется, это было выражением уважения не к благородному возмущению пса (в которое Мотя, естественно, не верил), а к чувствительной и благородной душе Кати.

Но и псу он был благодарен безмерно — из-за такой собачьей реакции на музыку текста Катя перешла с ним на «ты». Это означало, что и непонятная музыка русской речи, и собачья реакция на нее явились причиной стремительного их с Катей сближения. И от этого Моте стало даже тревожно. Он хорошо знал физику и прекрасно понимал — если скорость сближения изначально далеких тел слишком велика, они, сблизившись на мгновение, могут навсегда разойтись... Если хочешь длительного общения, сближаться нужно очень осторожно!

Вот почему он заставил себя отвести взгляд от Катиных глаз, и они дослушали окончание книги молча, оба ловя взгляды друг друга через их отражения в глазах собаки. А в этих глазах отражалось что-то такое, за чем и Мотя, и Катя следили неотрывно до той самой минуты, когда из колонок раздались заключительные слова о том, что это «были всего только шутки пастушьи».

Что имелось в виду под этим ни Мотя, не знавший русского языка, ни Катя, которая была заворожена игрой неведомых и невыразимых страстей в собачьих глазах, сказать бы не смогли.

А бездомный пес, через которого под эту завораживающую, как болеро Равеля, музыку слов шло взаимодействие двух созданных друг для друга сознаний, еще не подозревавших о космических последствиях начавшегося между ними сближения, так же молча переживал происходящие с ним метаморфозы...

Пес обустраивал себе лежку под березой, в кустах жасмина, повинуясь смутному, но вполне прагматичному чувству — тут будет что погрызть! Он жил в селении очень давно и прекрасно знал, что если у кого-то на участке появлялись гости, то можно ждать и установки мангала, и шипения жира, капающего с прогибающихся от обилия нанизанных на них кусков мяса шампуров, и шумного застолья. А сидевшая напротив него на скамейке девушка, судя по тому, как она осматривала кусты жасмина, березы и весь пейзаж от горных вершин до бархатистой плоскости моря, явно относилась именно к гостям, этой столь важной для него категории людей! Ведь в ходе застолья, после того, как бывало выпито несколько чаш красной, с резким запахом жидкости, и съедено по паре шампуров жареного мяса, гости начинали посматривать по сторонам и, заметив его лохматую голову, норовили погладить ее и почесать за ухом, а затем обязательно давали кусок чуть остывшего, уже с пленочкой жира, но невероятно вкусного мяса. Да и сочных, хрустящих бараньих костей бывало столько, что все нычки заполнялись порой на месяц вперед.

Конечно, обилие пиршества и, соответственно, степень заполнения песьих нычек, зависели от количества гостей, и одна — даже столь красивая! — девушка не могла подвигнуть хозяина к тому, чтобы освежевать целого барана. Но, судя по тому, что сам он не был рядом со своей очаровательной гостьей, а сидел на крыльце дома и, время от времени поглядывая на дорогу, явно еще кого-то ждал, гости еще будут, и лежку нужно обустраивать поудобнее — до начала пиршества может пройти не один час, а, оставив место даже на пять минут, рискуешь найти его занятым кем-то из таких же «вольных псов», кто не пожелает делить с тобой милости хозяина и гостей. И что тогда делать? Придется смириться с неудачей и пойти к соседу, который гостей не ждет, и довольствоваться парой обглоданных куриных костей. Ведь отвоевывать свое право в такой ситуации просто глупо — прогонят и тебя и твоего конкурента.

От осознания такой перспективы пес на мгновение потерял над собой контроль, и от неловкого движения хрустнула ветка. Девушка, услышав звук, обернулась в его сторону. Наступил критический момент — если она сейчас испугается и закричит, то прибежит хозяин земли и, конечно, прогонит. Если же он понравится девушке, то приобретет важного союзника и в борьбе с возможными конкурентами, и с самим собой — зная, что она помнит о нем, будет гораздо легче дожидаться первого куска. И появляется надежда, что он будет из ее рук!

Девушка рассеянно улыбнулась и повернула голову в сторону дороги. Пес, конечно, перевел дух — главная опасность миновала, его не прогнали. Но, вместе с тем, и тень обиды заползла в душу — его заметили, но не оценили!

Теперь тем более нужно было устраиваться поудобнее и тихонько ждать. Вспомнит ли она мелькнувшую перед ней песью морду или, занятая разговорами и, слушая неизбежные комплименты в свой адрес — ее-то красоту заметят сразу, в этом пес не сомневался! — она забудет о его существовании и кто-то другой первым заметит его и протянет руку, чтобы почесать за ухом и дать кусок жареного мяса?

Псу почему-то очень захотелось, чтобы эта рука все-таки была ее рукой, чтобы именно она пригладила его косматые брови, и чтобы ее взгляд проник через его глаза в ту глубину, которую он в себе ощущал, но которую никак не мог выразить...

Снизу, от калитки, поднялась группа приехавших гостей во главе с хозяином виллы — его пес знал хорошо. Он был неплохим человеком, в местном сообществе бездомных собак он считался даже филантропом, после того, как однажды привез целый ящик с отборными сырами почти первой свежести и выбросил его в кусты у дороги. То-то попировали тогда знатно!

Гости подошли к столу и, как и предвидел пес, начали ухаживать за девушкой. Особенно усердствовал хозяин виллы, но что-то у него не сложилось, что-то она ему сказала такое, от чего он смутился и со всеми гостями ушел, оставив девушке только одного — кудрявого черноволосого незнакомца, тихого и застенчивого, который что-то сделал с какой-то коробкой на столе, и оттуда полилась странная, завораживающая музыка слов...

Девушка села на скамью и слушала, изредка поглядывая в его сторону. Юноша сел напротив, спиной к его лежке, и внимательно следил за выражением лица девушки.

Мелодия льющейся речи сначала была окрашена только тембром сильного и красивого, изысканно-шершавого голоса. Но постепенно пес начал ощущать какие-то перемены в себе, звуки перестали течь единым потоком, он стал различать отдельные слова, слова сливались во фразы, и фразы эти приобрели смысл, вызывая в сознании сначала смутные, но потом все более четкие образы.

Когда голос изрек: «Была там рядом чаща лесная...» — пес увидел внутренним взором какое-то переплетение стволов и ветвей в глухом углу оврага, а потом и никогда не виданную им настоящую лесную чащобу среднерусского леса.

Услышав: «свежий луг простирался, и на нем, влагою питаясь, густая нежная трава росла», пес в своем сознании обнаружил картину того разнотравья, что покрывало обширное пространство меду ближним лесом и дальней дорогой, по которой в селение приезжали машины.

А когда в воздухе затихли вибрации фразы: «Оба эти ребенка выросли быстро, и красотой заблистали они...» пес осознал, что никаких других картин в его голове нет, а только та, что прямо перед ним: нежная и задумчивая девушка, смотрящая на него с ласковым любопытством, и стройный мускулистый юноша, внимательно и трепетно всматривающийся своими большими, широко раскрытыми глазами, в лицо девушки...

Пес не испугался происходящих в нем перемен. И даже не удивился им. Он всегда ощущал в себе что-то невыразимо присутствующее во всех впечатлениях от внешнего мира. Невозможность осознать смысл этого невыразимого порой тяготила его, но чаще всего он даже не отдавал себе отчета в его присутствии, как в обыденной суете не отдаешь себе отчета в том, что у тебя есть сердце, что по земле ты ходишь на четырех лапах, а тело покрыто густой шерстью.

Сначала он просто почувствовал какое-то облегчение, как будто с души сняли привычно лежащий на ней от рождения камень. Но, освободившись от него, пес вдруг ощутил какой-то пьянящий порыв, переходящий в щенячий восторг! Он осознал свое духовное единство и с этой девушкой, и со всеми людьми, которые, конечно, и всегда были его братьями, но только раньше он этого не осознавал!

И, конечно, прежде всего, он был благодарен именно ей за тот взгляд, который, вместе с музыкой речи, и подарил ему эту новую глубину мира. Естественно, пес решил, и тут же поклялся себе в этом, что теперь не оставит ее одну никогда.

...Когда вернулся хозяин виллы с гостями и действительно был поставлен мангал, и шампуры гнулись от нанизанных на них кусков мяса, и лилась в чаши пахучая красная жидкость, первым погладил пса Доркон. Конечно, полученный после этого кусок баранины пес проглотил, но не доставил он ему удовольствия.

И не стал пес ныкать хрустящие кости, потому что вечером ушел из поселка вслед за гостями, среди которых была и та, служить которой до последнего дыхания он поклялся себе в зарослях жасмина под двумя березами.

Дорога оказалась длинной. Она проходила через большое село Мантамадос, где собаки местных пастухов гнали его прочь, опасаясь, что он утащит ягненка, по пескам Астропотамоса и Ксампелии, где около одной таверны над ним сжалилась добрая крестьянка и дала полную миску рыбьих потрохов, огибала Термы, куда он все-таки завернул в надежде найти что-нибудь съестное и где смог отдохнуть, искупавшись в теплой воде целебного источника и, наконец, ввела его в Митилены через развалины античного театра.

В городе сначала было очень трудно — там был помечен каждый угол, каждое дерево, местные псы, объединенные в стаи, не желали терпеть пришельца. Сколько раз, видя оскаленную морду хозяина удобной лежки где-нибудь за гаражами или в подвале каких-то развалин, пес думал: «Ну, вот и все, клятву свою я выполнил — служил ей до конца своих дней...» Но ему везло — он всегда выходил победителем, и хотя тело покрывалось шрамами, он только крепче стоял на земле.

И наконец добился своего — отвоевал щель между заборами парковки и гимназической баскетбольной площадки. И теперь каждый день видел ее — она спешила в гимназию к первому уроку, и он провожал ее взглядом до входной двери. Близко подходить было нельзя — за гимназический забор не пускали не только бродячих собак, но даже и людей, если они не были родителями учеников или приглашенными по какому-то поводу лицами.

Вечером, когда она выходила из гимназических ворот, он сопровождал ее до пансиона, где она жила. И эти пять минут прогулки по еще людной улице были и его добровольной службой, и наградой за нее одновременно. Он и охранял Катю, и любовался ею, ее упругой походкой и гордой посадкой головы. Единственное, чего он не позволял себе — это встретиться с ней взглядом. Такое случалось, но очень редко, и он всегда испытывал почти тот же щенячий восторг, как и при своем преображении в жасминовых кустах.

Скоро, однако, жизнь его снова изменилась. Настало лето, занятия в гимназии прекратились, и Катя перестала по утрам посещать своих «оболтусов». Но, к великой радости пса, она никуда не уехала, а осталась здесь же, устроившись экскурсоводом в местную туристическую компанию.

И теперь пес, не беспокоимый шумливыми гимназистами, долго спал по утрам, а днем бегал в порт встречать паромы, приходившие из Пирея, Салоник, Лемноса, Самоса и привозившие в город туристов, среди которых встречались и русские группы. Их-то он и ждал с нетерпением! Ведь к ним всегда приходил кто-то из экскурсоводов (и чаще всего именно Катя) и начиналось духовное пиршество!

Он видел Катю, слышал музыку русского языка, узнавал новости и расширял свой словарный запас. Ведь теперь ему стало доступно знание не только полученное из собственного жизненного опыта, но и услышанное от людей. И жажда этого знания оказалась и сладостной и томящей.

Скоро в порту к нему привыкли. Катя теперь считала его своим другом, и, ожидая окончания швартовки очередного парома, дружески трепала его за уши и угощала специально для него принесенным кусочком сыра.

Из-за своей необыкновенной привязанности к туристам он стал даже одной из достопримечательностей острова. (Это, между прочим, полностью решило его проблемы с пропитанием. Теперь он всегда был сыт, а в нычках лежали не сухие кости, а специально изготовленные питательные концентраты в форме костей, которыми его награждали туристы).

Еще в порту отправления экскурсоводы (как правило, российские студенты, подрабатывающие летом в туристических фирмах) интриговали свои группы тем, что на Лесбосе паром обязательно придет встречать замечательный серый терьер, который понимает по-русски и будет сопровождать группу по всему маршруту. И если у кого-то возникнут вопросы, требующие однозначного ответа, то можно не отвлекать экскурсовода, а спросить у Камо (так интерпретировались те звуки, которые он, вместо лая или урчания, использовал как свою визитную карточку).

Разумеется, труд Камо должен быть оплачен отдельно, для чего у экскурсовода были подготовлены специальные собачьи деликатесы, продававшиеся туристам тут же на пароме с хорошей для экскурсоводов рентабельностью.

Камо, утверждали экскурсоводы, знал о Лесбосе и его истории все, включая высоты местных гор и даты смены правящих режимов и династий. К огромному удивлению туристов это оказывалось чистой правдой. На любой правильно сформулированный вопрос Камо либо кивал, либо отрицательно мотал головой.

Сам Камо, однако, больше любил не отвечать на вопросы экскурсантов, а слушать толковых экскурсоводов или туристов, среди которых встречались люди разные — от «почти малиновых пиджаков» с их вечным «Во, бля, дают!» до филологических гурманов, обсуждавших между собой тонкости сюжета романа Стратиса Миривилиса «Учительница с золотыми глазами». Но и они бывали поражены тем, что Камо знал не только то, что на доме писателя в Сикамии установлена мемориальная доска, но даже то, как она сориентирована по сторонам горизонта!

Разумеется, Камо брали и на автобусные экскурсии. Особенно любил он ездить с Катей, но она ездила редко, поскольку водила группы в основном по музеям и улицам Митилен. Как бы то ни было, но вскоре он знал остров как самого себя — «от кончика носа до последней шерстинки хвоста».

Однажды в составе очередной экскурсионной группы оказался известный московский астроном Сурдин. Ехали в «дальнюю поездку» — к окаменевшему лесу и Сигри.

Где-то через полчаса после отъезда «почти малиновые пиджаки» со своими спутницами, накануне допоздна засидевшиеся в каком-то портовом ресторанчике, начали «клевать носом» и экскурсовод, московский парнишка, и сам вчера проведший веселую ночь, воспользовавшись этим, прекратил свое бесконечное «Посмотрите направо... Посмотрите налево...» и сел отдохнуть на свой откидной стульчик рядом с передней дверью.

И тут Камо, лежавший в проходе, услышал разговор Сурдина со своим соседом — стремным дедком с бородой «а ля Лев Толстой». Разговор шел о таинственных связях между древнегреческой мифологией и литературой и реалиями современной астрономии.

Сурдин рассказывал дедку об открытиях в последние годы новых объектов «в царстве Плутона», на внешней границе солнечной системы. И то, что услышал Камо о самом Плутоне и его спутнике Хароне настолько поразило его, что он, при всей своей благодарности к экскурсоводу, взявшему его в эту поездку, готов был покусать его за то, что он оборвал Сурдина на самом интересном месте! И чем прервал? Совершенно неуместным сейчас предложением «посмотреть налево, чтобы увидеть перекресток и дорогу, ведущую к Агиасосу и Полихнитосу».

Последнее, о чем услышал Камо, прежде чем Сурдин с дедком последовали этому дурацкому совету и перешли к обсуждению возможной этимологии названия «Полихнитос», было то, что, оказывается, система Плутона находится в недавно открытом новом поясе астероидов — поясе Койпера. «Там множество еще не открытых загадочных тел, — говорил Сурдин, — они как-то взаимодействуют между собой, что-то меняется в их отношениях... И как в этом случае понимать литературно-мифологические связи — пес его знает! Но, мне кажется...» — и тут его прервал экскурсовод.

Если бы только Камо мог предположить, как окажется связанной его собственная судьба с этой астрономической тайной, он точно съел бы, не поперхнувшись, микрофон у этого экскурсовода, когда он кемарил рядом с водителем...

Прошло уже несколько дней с того памятного Моте праздника на вилле Доркона, а он все не мог успокоиться и войти в нормальный рабочий ритм.

И хотя его «козочки» все также скакали вокруг него, все также ветры как будто на флейте играли, ветвями сосен шелестя, Мотя стал сумрачным: часто вздрагивал он и старался сдержать быстрые удары сердца.

Конечно, он понимал причину своей печали — Катя. Она была в Митиленах, а он — здесь, в Моливосе. И само название приюта — «Дом учительницы с золотыми глазами» — каждый раз, когда он видел его на табличке перед входной дверью, вызывало в его памяти и золотистый отблеск сикамийского солнца в Катиных глазах, и ее струящиеся золотые волосы.

Чтобы отвлечься от грусти, стал он каждый вечер подниматься на холм, усталостью тела пытаясь погасить тлевший в душе огонь. Но, достигнув вершины, он поднимался на стену старинного замка и, отвернувшись от моря, смотрел на южные горы, за которыми в золоте заката скрывались и Сикамия, где он встретил Катю, и Митилены, где она сейчас жила, ничего не зная о Мотиных страданиях.

Однажды, стоя у обреза стены, он даже был готов шагнуть в бездну. Но удержала его от этого та, которой лукавая молва приписала прыжок с Левкадской скалы от безответной любви — великая Сапфо. Мотя вспомнил ее самый знаменитый афоризм: «Если бы смерть была благом — боги не были бы бессмертны».

Между тем кончился учебный год, и у Моти появилось гораздо больше свободного времени. Моте теперь не нужно было готовиться к урокам, поскольку вместо них он просто ходил с девочками купаться или водил в короткие походы в Петру или на горные лужайки.

И он нашел новое «лекарство», которое, как он надеялся, окончательно вылечит его. От чего? Он и сам не знал: «О, болезнь небывалая, имени даже ее я не умею назвать!».

Мордехай погрузился в ученые штудии. Он обновил свои знания в ядерной физике и квантовой механике и понял, что имеет пробел в понимании теории вероятностей. Лечебный эффект этих штудий оказался поразительным — скоро образ Кати перестал вгонять его в тоску, а возникал только тогда, когда сам Мотя радовался очередному своему успеху. И тогда он сосредоточился на этом разделе математики — здесь он нашел много поводов порадоваться и благодарно вспомнить ту, которая невольно стала причиной этих радостей.

Что же особенно привлекло Мотю?

Еще со времен Паскаля и Ферма в математике, физике и философии не утихают споры о том, что же такое вероятность. Кардинально — это некоторое глубинное свойство мира, или мера нашего незнания о нем?

Именно так и стоял вопрос вначале — четкая дилемма. Если вероятность — проявление чего-то глубинного «в природе вещей», то наше познание (точнее те причинно-следственные одежки, в которые мы стараемся одеть все известные нам факты) «дошло до края» — нет у нас одежек для этих глубинных структур природы вещей. А если дело только в нашей «необразованности», то это не страшно — подучимся!

Первые же исследования показали, что в нашем мире все оказалось сложнее. Карты, кости и монеты — те предметы, с которых, собственно, и начиналась теория вероятностей, вели себя нормально — при честной игре падали случайным образом и обеспечивали доход везунчикам и хозяевам казино и лотерей. Такое их поведение и научно зафиксировано — «нормальное распределение случайной величины». Открыл его великий Гаусс.

А вот все, что было связано с жизнью — распределение особей по размеру, весу, времени жизни и многое другое, «специфически жизненное» (например, индекс интеллекта у человека), имело распределение, графически напоминавшее не «холм Гаусса», а, скорее, гряду из трех холмов, центральный из которых чаще всего был и самым высоким. Этот закон открыл Грегор Мендель в своих знаменитых опытах с горохом. Оказалось, что есть размеры горошин чуть меньшие и чуть большие среднего, которые наблюдаются чаще, чем это предсказывала формула Гаусса.

Там, где появляется память, случайность меняет свой характер и, если и не исчезает совсем (центральный холм распределения Менделя, как правило, самый высокий!), то все-таки в значительной степени подчиняется влиянию как Прошлого, так и Будущего. Именно так интерпретировала левый и правый холмы распределения Менделя квантовая механика.

Очень важным мировоззренческим результатом теории вероятностей стало и прояснение роли Сознания в творении той реальности, которая раньше считалась «объективной».

Действительно, хорошо известен один термодинамический парадокс. Если посадить волосатую обезьяну за клавиатуру компьютера, то она, беспорядочно нажимая клавиши, может случайно написать и сожженные главы «Мертвых душ», и сценарий очередной серии «Санта-Барбары», и даже секретный меморандум ЦРУ по вопросу «О создании в Израиле водородной бомбы», который получит Президент США через пятнадцать лет после завершения обезьяной своей работы.

Разумеется, и без всяких расчетов ясно, что вероятность любого из этих событий в эксперименте с обезьяной очень мала. Но тем и сильна математика, что она, давая точные цифры, выявляет порой и их неожиданный смысл.

В данном случае оказывается, что все три вероятности чрезвычайно малы. Настолько, что даже если все известное вещество во Вселенной превратить в обезьян и клавиатуры, то и в этом случае, нажимая на клавиши с частотой смены положения пальцев музыканта, исполняющего «Каприз» Паганини, эти «работники» не выполнят работы за все время, прошедшее от момента Большого Взрыва до наших дней.

Но мы ведь уверены, что полный текст «Мертвых душ» был, уверены мы и в том, что какой-то секретный доклад ЦРУ через пятнадцать лет будет написан! Никто ведь и не требует, чтобы обезьяны написали текст доклада именно на тему израильской бомбы — пусть будет «О положении с демократией в России», или «О людоедстве в Центральной Европе» — любая тема будет зачтена! А уж что касается сценария «Санты-Барбары», то он просто есть и написан супругами Добсонами с десятком «помощников» вовсе не гоголевского масштаба литературного дарования!

Парадокс, суть которого заключается в осуществимости термодинамически невозможных событий, разрешается тем, что в реальности присутствует Сознание — оно и творит «естественно-невозможное».

Говоря современным физическим языком, Сознание «ветвит» реальность, после каждого своего решения попадая в новую «ветвь мироздания» (в учебниках пишут «в новый универсум мультиверса»), где это решение оказывается «правильным». Это Мотя знал из уже усвоенного им курса квантовой механики, где имя автора этого открытия — русского физика Менского — было особо почитаемо после имени Хью Эверетта, отца-основателя самой сегодня популярной ее версии — эвереттики.

И еще одно следствие разрешения этого парадокса. Если мы живем в мире, где по телевизору идет «Санта-Барбара», термодинамически невозможная в «чисто объективной реальности без присутствия сознания», то нельзя отказать в существовании и другому миру. Тому, в котором определенная последовательность акустических вибраций оказывается «резонансным кодом», инициирующим скрытую структуру некоего Сознания, в результате чего комар, например, начинает плясать Камаринскую под запись ее исполнения Шаляпиным, а Каштанка бросает цирковую карьеру и становится добропорядочной буржуазкой! То есть «объективно реальны» все миры, которые не противоречат действующим в них законам природы.

Другое дело, как конкретное сознание может попасть в разные событийные миры. Здесь квантовая физика скромно склоняет голову перед квантовой историей, которая для Моти, чей склад ума был далек от «гуманитарной парадигмы», оставалась наукой загадочной и непонятной.

Единственное, что он вынес еще из гимназического курса квантовой истории, было правило «фрактального подобия». Его вводили, трактуя крылатое латинское выражение multum in parvo (многое в малом) и известное стихотворение В. Блейка:

Для освежения своих знаний Мотя, конечно же, полез в Интернет и обнаружил там множество материалов, в том числе и доселе ему неизвестную статью Штаппенбека. В ней, в частности, говорилось: «Научная аналогия этому — голографическая модель, в соответствии с которой каждый мельчайший сектор содержит информацию целого. А на вопрос, как взаимодействуют друг с другом различные масштабы, в законе резонанса найдется очень много ответов». Мотя решил, что в данном случае закон резонанса связан с волновым аспектом мультиверса.

Центральной проблемой современной физики является проблема осмысления информационной первоосновы всего сущего. И правило фрактального подобия было «первым приближением», основой построения будущей строгой теории Единства сущностей.

Само же это правило «выросло» из идей Паули и Юнга, выдвинувших в середине XX века понятие синхронистичности — не причинного подобия различных структур.

Как понял это правило Мотя, все структуры в каждой ветви мультиверса являются реализацией некоего единственного для этой ветви «генетического кода». И всякое событие в ней является реализацией этого кода на том уроне реальности, к которому оно относится, и даже бытовые зигзаги частной жизни структурно повторяют катаклизмы исторических эпох.

Поэтому если мы имеем дело с каким-то геном этого кода, определяющим, скажем, семейные отношения в каком-то роде, то эту же информационную структуру можно обнаружить и в общественных отношениях тех социальных групп, к которым принадлежат члены этого рода, и в течении физических процессов окружающего мира — от «непредсказуемых капризов» погоды до «хода странного светил».

Это, кстати, является «историко-физическим» обоснованием для зарождавшейся эвереттической астрологии. Название этой новой дисциплины было связано с «классической астрологией» тем, что в обоих случаях предметом ее интереса была связь явлений астрономических и гуманитарно-исторических. Но по сути их интересовали разные вещи — «классическая астрология» искала причинные влияния первых на вторые, а эвереттическая астрология — проявления изоморфизма.

До сих пор она была далека от круга Мотиных интересов, да и сама, как наука, находилась пока в стадии «утробного развития», не сказав еще даже первого внятного своего «Агу!..». (Что-то совсем зачаточное было у Юнга, но физика в те времена высокомерно не обратила на это внимания).

Но так получилось, что однажды, из-за начавшего моросить дождика, Мотя отменил намеченную прогулку с девочками к роднику, и целый вечер писал статью, в которой предлагал рассмотреть структуру греческой мифологии с точки зрения эвереттической астрологии и попытаться найти конкретные «коды-гены» на примере какого-то определенного мифологического сюжета. Статью он разместил в Интернете и, честно говоря, быстро забыл об этой своей идее.

Все его мысли снова вернулись к Кате. Он почувствовал, что теперь должен принять важное решение.

И вот именно тогда, когда Мотя, наконец, обрел новый душевный строй, в котором Катя стала устойчивым символом и наградой за успехи в его постижении себя и мира, и когда он был готов продолжить столь рискованно-стремительно начавшееся между ними сближение в надежде достичь гармонии не только духовной, но и телесной, судьба поставила его перед новым выбором.

Мотя получил предложение из американского Юго-Западного исследовательского института (SwRI, г. Боулдер, Колорадо) от доктора Алана Стерна приехать к нему и поработать «над заявленной мистером Мордехаем Вануну проблемой эвереттической астрологии».

Доктора Стерна она очень заинтересовала в связи с его собственными исследовательскими проектами, которые финансировались НАСА.

Размышляя над этим совершенно неожиданным предложением, Мотя и представить себе не мог, насколько важным является его выбор — согласиться или отклонить предложение Стерна — и для его собственной судьбы, и для судьбы эвереттической астрологии, которой он случайно посвятил один дождливый вечер, написав и разместив в Сети ту небольшую статью...

Размышляя о полученном предложении, Мотя сначала хотел решительно отказаться. Поблагодарить, конечно, это для него большая честь, но ни юридически, ни по сути претендовать на работу в НАСА Мотя не мог. Юридически потому, что в моливосском приюте он отработал только половину срока — один из двух семестров стажировки. А по сути — какой из него исследователь в области эверетгической астрологии, когда он даже квантовую историю толком никогда не изучал!

Да и как он посмотрел бы в глаза Доркону, который был столь приветлив к нему, и как он мог оставить «своих козочек», уже привыкших к ежедневным встречам с ним и ждущих от него новых рассказов и новых походов! И, самое главное, как он оставил бы Катю, возвращение к общению с которой стало теперь целью его жизни?

Однако отказаться решительно он не смог — понимал, что такие предложения тоже бывают совсем не часто (он вообще впервые оказался замеченным с высоты такого научного Олимпа, как НАСА!)

И снова тоска одолела его. Не знал он, на что решиться, что делать? Глядя вокруг, он думал: «Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим!»

Между тем лето уже клонилось к осени, и скоро никакого выбора у Моти не будет — в первый понедельник третьей недели сентября начнется новый учебный год, и всякие планы о перемене места нужно будет оставить...

И тут случай снова вмешался в его судьбу. Выйдя однажды из дверей приюта вместе с группой своих воспитанниц, чтобы отправиться на песчаный пляж Эфталу, Мотя увидел туристический автобус, который привез туристов из Митилен. Вообще-то, это не было большой редкостью — «Дом учительницы с золотыми глазами» значился во всех туристических справочниках, и любопытные взгляды туристов были привычны его обитателям. Но на этот раз Мотя почувствовал, что сердце выскочить хочет и тает душа — у автобуса стояла Катя!

Оказалось, что заболел гид, который обычно возил эту экскурсию, и Катя согласилась его заменить. Конечно, она помнила, что именно в этом приюте работал Мотя, но думала, что он на каникулы уехал домой, и совершенно не надеялась его встретить.

Память о той сикамийской встрече на вилле Доркона жила в Катиной душе как в оранжерее — в тепле и покое, но обращалась к ней Катя нечасто. Образ черноволосого красавца, с которым вдвоем они преобразили Камо, стал для нее чем-то абстрактным. Так же как абстрактными были уже и хранившиеся в той же оранжерее образы теплых рук Деда Мороза, подарившего когда-то ей куклу, улыбки детдомовской мамы, целовавшей ее перед сном, и беззащитных, но бездонной глубины глаз старого музыканта, которому она принесла розу на концерте в консерватории.

Но все эти абстракции относились для Кати к таким ценностям, потеря которых делала ее существование духовно нищенским и совершенно никчемным.

И вот вдруг образ из душевной оранжереи воплотился в живого человека, только что живо объяснявшего что-то бойкой девчушке, вышедшей вместе с ним и подружками из двери приюта, а сейчас застывшего как соляной столб и смотрящего на нее волшебным взглядом, будто исходящим с фаюмского портрета.

Очнувшись от поразившего их столбняка, Катя и Мотя быстро побороли свое смущение и уже через четверть часа вместе с туристами и Мотиными воспитанницами оказались в порту. Туристы, естественно, тут же разбрелись по сувенирным магазинчикам. А девочки заняли несколько стоящих у самой воды столиков чудесного кафе «Осьминог» и, наслаждаясь мороженым с печеньем и чаем, принялись обсуждать приплывавшие и уходившие в море лодки и катера, с лукавым любопытством поглядывая на своего воспитателя, о чем-то явно важном беседующего с приехавшей на автобусе красавицей из Митилен.

Рядом с ними лежала собака — очень милый «дворовый терьер» с большими лохматыми ушами, вывалившимся из-за жары длинным красным языком и очень внимательным взглядом. Иногда казалось, что пес принимает участие в разговоре — красавица что-то говорила ей на русском языке, и он или утвердительно кивал, или отрицательно мотал головой, а однажды и вовсе поразил девочек тем, что по просьбе хозяйки сходил к автобусу и принес ей в зубах ее блокнот и авторучку!

А разговор за столиком и вправду был очень важным для обоих — и Катя и Мотя поняли это сразу. Как сразу поняли они и то, что каждый из них сам уже пережил раньше, а теперь они осознали это и вместе, как только встретились глазами — их судьбы являлись скованными звеньями одной цепи.

Они не произнесли ни слова об этом, потому что слова нужны там, где чувство зыбко и сомневается в себе, где нет уверенности, что тебя понимают, а их глаза за одно мгновение удостоверили друг друга и в силе чувства, и в прочности звена, соединившего их судьбы.

А слова им, конечно, потребовались. Ибо слова — это ярлычки, иконки, которые мы вешаем на свои мысли и чувства, чтобы проявить их во внешнем мире, при общении друг с другом там, где речь идет об опыте нашего индивидуального переживания. Общее слов не требует — и взаимная любовь, и взаимная ненависть понятны и ясны без слов. Но не «все вокруг колхозное», есть много и такого, что только «мое». Внутри себя мы пользуемся образами и у каждого они свои, а вот, прицепив на них бирки-слова, мы «выходим в люди» со своим товаром...

Катя рассказала о том, что произошло с Камо после того, как он стал понимать русский язык. Сам Камо кивками головы подтвердил все то, о чем рассказала Катя — и о процессе инициации на вилле Доркона, и о своих мытарствах в Митиленах, и о том, что теперь, живя у Кати, он совершенно доволен своим положением.

Рассказала и о том, что работа ей нравится, но уже и утомляет, что деньги, которые она заработает летом, будут нужны ей, когда она вернется в Россию, а она уже очень соскучилась по Москве и мечтает увидеть ее в зимнем наряде к Новому году.

Мотя рассказал о предложении Стерна из НАСА и своих сомнениях в возможности его принятия. Но Катя сразу поняла, насколько это предложение было важно для дальнейшей научной карьеры Моти, она почувствовала такую гордость за него, за то, что его физика оказалась столь высокой пробы, что даже рассердилась — как можно терять такой шанс?

— Но моя работа... — протянул Мотя.

— Израиль будет только рад прислать тебе замену! Разве можно сравнивать место стажера в греческом приюте для сирот и научного сотрудника НАСА?! — тут же парировала Катя.

— Но лишние хлопоты для Доркона, столь доброго ко мне... — продолжал Мотя.

— И Доркон будет только рад, если ты уедешь, и я уже начала догадываться почему, — опровергла и этот довод Катя.

Мотя сначала не понял, что имеет в виду Катя, но быстро прочел в ее глазах то, что она понимала под своей догадкой. Кровь ударила ему в голову.

— И ты... — начал он, но Катя его решительно прервала:

— И я уверяю тебя, что никаких шансов у него нет, и что я дождусь тебя или здесь, или в России, или на Марсе — где бы ни уготовила мне ожидание судьба, и сколько бы ни длилось это испытание, потому что...

Она замолчала и снова посмотрела на него тем взглядом, с которого началась их сегодняшняя встреча.

Мотя, внутренне торжествуя, взял себя в руки, успокоился и сказал:

— Есть в Израиле такой городок — Димона. Я работал там одно время на текстильной фабрике. А в городке есть памятник — хвост разбившегося в этих краях военного вертолета. Так вот, я сейчас подумал, что наша первая встреча была подобна его взлету — преодолению тяжести обыденности и парению над «прозой жизни». А мысль о Дорконе сбросила меня с небес на землю. Но когда упал вертолет, он разбился, оставив людям память о своем парении этим странным мемориалом. А я остался жив, потому что одним своим взглядом ты остановила мое падение в черную бездну ревности и злобы!

...Когда Мотя приехал в Митилены, он нашел Катю, которая только что закончила экскурсию по Византийскому музею, и они вместе пошли к Доркону для оформления Мотиных выездных документов. Разумеется, их сопровождал и Камо, но он не вошел в помещение, а остался на улице — улегся в тени и слушал очередной диск энциклопедии Кирилла и Мефодия (Катя купила ему плеер с наушниками, и он занялся самообразованием).

Доркон встретил Катю и Мотю с радушной улыбкой, но в его глазах под рыжими бровями «играли бесенята», так что чуткая Катя внутренне напряглась.

— Поздравляю, Мордехай, работа в НАСА — это большая удача, — сказал Доркон, — но учтите, что, выбрав дорогу в царство Афродиты Урании, вы закрываете себе путь во владения Афродиты Пандемос. Нельзя молиться сразу двум богиням! Особенно этим... Платоническое и телесное, как и гений и злодейство, вещи несовместные! И, лукаво взглянув на Катю, решительно продолжил: — А вот мы спросим ту, которая это наверняка чувствует лучше нас!.. Скажите, Катя, кого бы вы поцеловали, если бы златовласый Амур и темнокудрый Нарцисс попросили вашей руки?

Мотя, на сей раз прекрасно понявший хитрое коварство Доркона, тоже обратился к Кате:

— Только учтите, что златовласый Амур в момент поцелуя может обратиться в рыжего фавна и, как я однажды услышал в нашем приюте от одной юной девочки-Юлички:

А Нарцисс, помнится, предупреждал нимфу, что прежде, чем решится поцеловать, смотрела бы зорче, не лукавый ли фавн смущает ее неопытность, ибо если уж придется целовать, у меня поцелуешь ты губы, у него же щетину!

Катя засмеялась и, торжествующе посмотрев на Доркона, одарила Мотю своим поцелуем — бесхитростным, безыскусным, но таким, что смог всю душу его воспламенить.

Доркон только кисло ухмыльнулся и пробормотал:

— Не так важно, кто и как начал, гораздо важнее, кто и как кончит!..

И не знал он при этом, что сказал сейчас то, что содержит больше смысла, чем вся их с Мотей словесная дуэль...

В первый же день своего пребывания в Юго-Западном исследовательском институте, Мотя попал на церемонию вручения свидетельства о присвоении имени руководителя лаборатории Алана Стерна недавно открытому астероиду. На небе теперь появилась новая планета — Стерн.

И вот тут, среди друзей и единомышленников, но все-таки на официальной церемонии, Алан впервые публично объявил о том, что друзья и единомышленники знали уже давно — он мечтает попасть в царство Плутона при жизни, как уже попал при жизни на небо.

Торжество, по американскому обыкновению, быстро перешло в дружескую пирушку, и кто-то из присутствующих спросил, а зачем все это нужно, и что мы будем иметь в результате «с этого гуся». Стерн ответил, что «изучение Плутона и пояса Койпера — это что-то вроде археологических раскопок, где мы можем почерпнуть информацию о формировании планет». И добавил:

— А в астрономической археологии лавры Шлимана пока еще никто не примерял. И мне подумалось — если не я, то кто же?

И группа начала работать над проектом миссии к Плутону «Новые горизонты», а Мотя — изучать особенности греческой мифологии, связанные с Плутоном и его окружением.

И, конечно, русский язык и русская поэзия — теперь он не мог без них. Конечно, Пушкин, Лермонтов, Некрасов. Но и «серебряный век», и современная поэзия! А вот это стихотворение Н. Гумилева Мотя просто считал фрактальным геном своего нынешнего состояния:

Так прошло три месяца. Компьютер, библиотека, встречи со Стерном, изучение русского языка, Катины письма по Интернету и, изредка, ее телефонные звонки — вот и все, что составляло жизнь Моти.

Да еще музыка. Он слушал записи классики, интуитивно выбирая то, что помогало ему преодолеть комплекс «одиночества на чужбине». Мотя и не знал, что, оказывается, американский ученый, создатель музыкальной фармакологии Роберт Шофлер, предписывал с лечебной целью слушать все симфонии Чайковского и увертюры Моцарта, а по мнению французских ученых прослушивание «Дафниса и Хлои» Равеля может быть прописано лицам, страдающим алкоголизмом. Нет, алкоголизмом Мотя не страдал, но слушал Равеля с удовольствием. Может быть, для профилактики?..

Казалось, что так все и будет продолжаться еще год, после чего нужно будет решать, что делать дальше.

Однако судьба распорядилась иначе...

Это был, в общем-то, просто очередной рабочий семинар, на котором обсуждались вопросы энергоснабжения станции. Правда, на нем присутствовал корреспондент «Ассошиэйтед Пресс», который отслеживал этот проект, но ничего сенсационного от этого обсуждения он не ждал.

В целом было ясно, что энергетической основой всего проекта мог быть только изотопный термоэлектрический генератор на плутонии. В далеких от Солнца областях никакие фотоэлементы разумных размеров обеспечить космический аппарат энергией не могли, а энергоисточники на других радиоактивных изотопах своим гамма-излучением могли испортить аппаратуру. И только у плутония-238 все было «в порядке» — 10–12 килограммов его диоксида могли дать почти 200 ватт, потребных для всех приборов в течение 20 лет работы станции.

А гамма-излучение было при этом столь слабым, что избежать его опасности было просто — решили вынести контейнер с плутонием на штанге в 2–3 метра длиной. Это обеспечивало вполне приемлемую надежность.

Но когда перешли от высоких технологий к грубой «прозе жизни», выяснилось, что стоимость энергетического плутония-238, если его изготовлять в Америке, наверняка «съест» финансирование разработки и изготовления нескольких важных научных приборов. И тут участники семинара начали искать выход, позволяющий и «науку не ущемлять», и решить «энергетическую проблему».

Мотя, который оказался здесь, в общем-то, случайно — в тот день у них с доктором Стерном было запланировано обсуждение структуры цикла мифов о Хароне — слушал тем не менее обсуждение внимательно. И, когда возник вопрос о стоимости энергетической установки, он вспомнил, что впервые услышал о плутониевом источнике энергии еще студентом, когда проходил практику в Димоне.

В Димону он попал по недоразумению — когда факультетская секретарша заполняла документы, необходимые для получения допуска, в приемную вошел декан и стал торопить ее — документы нужны были срочно. И, как частенько бывает в спешке, она перепутала строчки в специальном бланке — вместо никому не известного Мотиного места рождения, секретарша указала Димону, где на самом деле прошло его детство в семье, взявшей на воспитание подкидыша. И эта ошибка позволила Моте получить допуск на тогда еще «текстильную фабрику».

Именно там Мотя и услышал «краем уха» обсуждение того, куда девать «ненужный» для военных плутоний-238, бывший одним из побочных продуктов получения оружейного плутония-239. Вопрос этот уже долго и безуспешно обсуждался на «текстильной фабрике» везде, даже в слесарной курилке, где и уловило его ухо Моти...

И Мотя знал, что, как всегда, если не находится убедительного единственного варианта решения, вопрос «замораживают». Так случилось и с плутонием. То есть «лишний» энергетический плутоний-238 решили «пока» просто хранить. Это, конечно, потребовало дополнительных расходов — специальный склад, охрана, контроль — но то, что тайное владение атомным оружием дело недешевое, в Израиле не было ни секретом, ни неожиданностью...

Вспомнив обо всем этом, Мотя, увлеченный общей энергией «мозгового штурма», неожиданно для самого себя предложил купить нужное количество плутония в Израиле.

Идея имела полный успех — все понимали, что если в Израиле действительно есть нужное количество плутония, то уж с ним-то Госдеп сумеет договориться!

Корреспондент «Ассошиэйтед Пресс» спросил:

— А вы уверены, что в Израиле есть десять килограммов плутония?

Мотя понял, что, вероятно, «сболтнул лишнего», но отступать было уже некуда, и он ответил:

— Я, разумеется, не знаю, сколько килограммов плутония выработал наш гражданский реактор в Димоне (он голосом выделил это определение — гражданский), но это ведь можно быстро выяснить по дипломатическим каналам...

На следующий день ленты мировых информационных агентств были полны сообщениями о том, что «израильский ученый-атомщик Мордехай Вануну предложил НАСА купить в Израиле плутоний для обеспечения миссии к Плутону». В комментарии к этому сообщению говорилось также, что «...однако до настоящего момента правительство этой страны не сделало однозначного заявления о наличии или отсутствии ядерного оружия в своем распоряжении. Израиль отказывается присоединиться к Соглашению о нераспространении ядерного оружия и не допускает присутствия международной инспекции на АЭС Димона, сообщает Ассошиэйтед Пресс (Associated Press)».

А еще через два дня Мотю пригласили в израильское консульство и довольно сухо сказали, что его стажировка в Юго-Западном исследовательском институте досрочно закончена и попросили вернуться в Израиль в течение трех дней...

Выйдя из консульства, Мотя похлопал себя по бокам, но ни раны, ни крови на нем не было. По крайней мере, пока... Мотя ясно осознавал, чем обернется для него столь стремительное возвращение. Язык мой — враг мой! И, разумеется, он не поспешил в кассу аэропорта...

Он сразу позвонил Кате и рассказал, что произошло. Катя мгновенно поняла, какая угроза нависла над Мотей. Она решила, что дело настолько серьезно, что Моте следует обратиться в российское консульство и попросить визу в Россию, рассказав о случившемся и объяснив, что он обручен с российской девушкой и собирается на ней жениться. А пока поселиться в какой-нибудь тихой гостинице и не ходить больше в израильское консульство.

Сама она уже через месяц заканчивала стажировку и должна была вернуться в Москву, где они поженятся и уж тогда никакие Гоги-Магоги их не разлучат!

В российском консульстве к его рассказу сначала отнеслись с подозрением. И даже попросили «не устраивать политических провокаций».

И в этот момент консульские датчики внутренней прослушки записали: «Значит, суждено мне будет восемнадцать лет в тюрьме «Шикма» сидеть на маце и воде...» Сказав такие слова, Мотя заплакал и разжалобил всех россиян.

Тогда попросили его зайти через три дня. Сначала Мотя просто просидел, закрывшись в номере кампуса, где он остался жить и после «окончания» его стажировки; он не отрывал глаз от телевизора и слушал все новостные программы — не объявлен ли он в международный розыск?

Спасло Мотю от умопомешательства в эти дни то, что он решил перевести на английский маленькую поэму русского поэта Кирилла Кожурина «Дафнис и Хлоя». Текст был сложным для перевода, автор декорировал его оборотами XVIII века, что придавало тексту особый аромат, но и очень затрудняло работу переводчика.

Но именно это было сейчас и нужно Моте — загрузить свой мозг интенсивной работой, чтобы не дать ему истощить себя бесплодными гаданиями о возможных действиях против него «Моссада».

И Моте удалось это. К вечеру третьего дня он закончил перевод и, сраженный усталостью, заснул. А уж во сне он наслаждался текстом в подлиннике так, как будто русский язык был ему родным.

После отъезда Моти в Америку, Катя продолжала и «пасти своих барашков» в гимназии, загружая в их головы непонятную латынь — «морулы, бластулы, гастулы», и водить туристические группы, рассказывая любопытствующим об образцах окаменевшего леса в этнографическом музее. Насыщенный трудовой день приносил усталость, но это ей сейчас и было нужно — оставшись без Моти, она не знала, чем заполнить время ожидания, когда ее не поглощала работа. Всех мужчин избегала она — и среди окружающих людей, и среди музейных богов, любя свою девичью жизнь.

А по вечерам она занималась с Камо. Он уже освоил классический курс гимназии по литературе и бился с собой за то, чтобы освоить и физику. Она давалась ему труднее, да и Катя немногим могла помочь — она сама знала физику плохо. Но Камо нашел выход — он садился рядом с Катей у монитора, и Катя искала разные образовательные сайты в Интернете или ставила какой-нибудь диск с анимационными обучающими программами.

И только ночью, лежа с открытыми глазами, вспоминала она даже не самого Мотю, а тот поцелуй, который она ему подарила у Доркона. Сладко тогда становилось душе, и хотелось мгновение это продлить, а тут дрема туманила разум и кто-то другой, не Мотя уже, властно ее обнимал, иные уже приносили подарки, иные ж много богатых даров обещали...

И еще грезились ей какие-то городские картины — солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем...

И саму себя она видела — в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой. Что было дальше — она не помнила, ибо сон, когда он овладевал ею, бывал глубоким и долгим, и вырывал ее из сладкого забытья только пронзительный, как свист бормашины, писк будильника, или ощущение настойчивой ласки теплого и шершавого языка Камо, лизавшего ее руку, случайно свесившуюся с края кровати.

Так начинался ее очередной день, и так продолжалось вот уже много недель. Только иногда, по воскресеньям, если собиралась достаточная по численности группа желающих, Катя уезжала с ними в экскурсию на западное побережье, в Сигри, через старинный монастырь в Лимоносе и горную пустыню с «окаменевшим лесом».

Очень любил такие поездки Камо, который своим возбужденным повизгиванием всегда поддерживал предложение слегка отклониться от маршрута и заехать на пляжи в Эресе. Хотя купаться, вслед за Камо, уже рисковали немногие, все-таки осень даже на Лесбосе — осень, но довольны в результате оказывались все — и те, кто смывал с себя дорожную пыль в мелких и все еще теплых лагунах, и те, кто так и не решившись войти в зеркальную лазурную гладь залива, с удовольствием рассматривал развалины раннехристианских базилик V века.

Несколько докучали Кате настойчивые ухаживания Доркона, который не упускал случая заехать в гимназию для очередных «методических консультаций» и регулярно приглашал Катю «поужинать» вместе с ним — то под предлогом какого-то местного праздника, то проявляя удивительную осведомленность о государственных праздниках России, а то и «просто так», связывая свое желание с тем, что «сегодня совершенно чудесная погода...».

Катя почти всегда отказывалась, ссылаясь на усталость или необходимость подготовки к урокам. О своих занятиях с Камо она не рассказывала никому. И вообще, Камо считался обыкновенным домашним псом, который вытащил свой «счастливый собачий билет», обретя такую хозяйку, как Катя.

До конца стажировки оставалось совсем немного, Доркон все более грустнел, а Катя — томилась ожиданием отъезда. И вдруг однажды вечером, когда она, в преддверии скорого расставания, не смогла отказать Доркону и все-таки приняла его приглашение, раздался звонок от Моти, и Катя узнала о случившейся с ним беде.

В это время они с Дорконом сидели в уютном ресторанчике в небольшой рощице, или, точнее, засаженном деревьями самом большом митиленском сквере, расположенном недалеко от порта. Посадки были очень продуманы. Создатели рощи использовали все три естественные разновидности деревьев — огромные, средние и маленькие. Посаженные одновременно лет тридцать тому назад, они образовали удивительный ансамбль.

Огромные стволы, словно колонны, поддерживающие купол небес, окружали широкие стеклянные окна ресторанных залов, совсем не заслоняя вида. Потом взор проникал сквозь поясок из сосен средних размеров, а замыкал перспективу живой частокол совсем низкорослых деревьев с пышными кронами, а все место вокруг него заросло диким акантом, шиповником, можжевельником, чертополохом и низкою ежевикою.

Получалась очень контрастная перспектива, создававшая впечатление большой рощи, подобной той, что раскинулась у подножья старинной византийской крепости на холме, который хорошо был виден напротив, через портовый залив.

Доркон, заказывавший в этот момент меню ужина, слышал разговор Кати с Мотей и, естественно, спросил, что случилось? Катя не умела лукавить и тут же рассказала обо всем Доркону.

Доркон понял, что это сообщение вырвало Катю из тех сетей, которые он сегодня расставил, чтобы покорить ее сердце — теперь мысли о Моте не отпустят Катю весь вечер. Конечно, он, как мог, стал утешать Катю, но утешения эти результата не дали, поскольку не были искренними.

И, понимая, что и сегодня он опять не добьется цели, Доркон налег на вино так, что туман окутал его ум, а язык стал сам дозволять себе речи. И речами этими он так испугал Катю, что предстал ей, будто перерядившись, насколько возможно, в дикого зверя. И скоро Катя сказала, что сильно устала и хочет домой.

Сильно огорчился Доркон, но перечить не. стал и пошел ее провожать. Катя позвонила домой и вызвала Камо — что б он ее встретил. Конечно, прямо говорить с Камо Катя не могла, но у них уж давно сговорено было, как вызывать друг друга — дважды по семь безответных телефонных гудков.

Катя с Дорконом вышли из зала, прошли между колонных стволов, по аллее, усыпанной желтой хвоей, миновали осеннюю рощу и подошли к густым зарослям низкорослых сосен...

И тут Доркон словно обезумел — он схватил Катю за руки и потащил ее в заросли чертополоха. Катя испуганно упиралась, но Доркон, бормоча что-то о скорой разлуке и своей страсти, умолял: «Обо мне вспомяни...». И, не отпуская Катиных рук, требовал, чтобы она поцеловала его «прощальным поцелуем».

Катя отталкивала руки Доркона, кричала, забыв, где она находится, по-русски: «Помогите!..», но уже чувствовала, что силы ее оставляют, и из глубины подсознания, помимо ее воли, возникает сладкая тяга к поцелуям... Та тяга, которой она однажды в реальности уступила с Мотей, и которой постоянно уступала в ночных грезах с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами...

— А-а-а-и!.. — вдруг резко, со всхлипом, даже не вскрикнул, а взвизгнул Доркон и отпустил Катины руки...

И в то же мгновение Катя увидела, что на правом предплечье Доркона, вцепившись в него мертвой хваткой, висит Камо. Катя отскочила в сторону и приказала: «Камо, ко мне!»

Камо разжал пасть, шлепнулся на землю и подбежал к Кате. Он часто и тяжело дышал, длинный язык вываливался из пасти, а бешеный белый огонь, который выплескивали его глаза, казалось, мог расплавить и кирпич.

Доркон мгновенно протрезвел от боли и, боясь позора, молча бросился бежать, прижимая левой рукой правую...

На следующий день Доркон приехал в гимназию и просил у Кати прощения. Но Катя и сама чувствовала себя виноватой — видела же, что уже в ресторане он потерял над собой контроль, нужно было просто вызвать такси и отправить его домой. А она этого не сделала и теперь догадывалась, почему.

Те видения, которые всплыли в ее сознании из ночных грез в момент нападения Доркона, явно пришли из других ветвей мультиверса, о котором ей говорил Мотя. И в этих ветвях, как теперь стало ей ясно, она вовсе не была такой целомудренной и стыдливой, как в этой своей жизни. А потому винить в произошедшем только Доркона было бы просто несправедливо — она сама провоцировала его и хотела, пусть и неясно, «не нарочно», и этой грубости, и этой ласки.

Но ничего этого она не открыла Доркону, а только поцеловала его в щеку, погладила по правой руке и сказала, что это и прощальный и прощенный ее поцелуй.

Пораженный Доркон посмотрел на нее с восхищенной тоской и вдруг сказал:

— Я знаю, что теперь мы разойдемся, «как в море корабли». И потому я хочу, чтобы ты была счастлива и у вас с Мотей все было хорошо. И не просто хочу, но знаю, что для этого нужно сделать. Чтобы Моте в вашем консульстве в Америке действительно помогли, ты должна рассказать все о себе и о нем одному человеку, который здесь и сейчас представляет ту силу, которая у вас является властью. А уж сколь велика эта сила, я узнал еще на втором курсе нашей родной «педагожки»... Вот номер телефона, по которому ты должна ему позвонить. Но только не говори, что узнала о нем от меня.

Катя хотела еще раз поцеловать Доркона, но он отстранился, встал и ушел, сказав на прощанье:

— Ты уже поцеловала меня, и этого довольно. А умру — слезу пролей...

Катя тут же позвонила и встретилась... с коммерческим директором того турагентства, в котором она подрабатывала! Вот уж воистину, «когда на клетке слона ты видишь надпись «буйвол» — не верь глазам своим»...

Сначала он слушал ее рассеянно и несколько раз пытался узнать, кто дал ей этот его телефон, но, услышав, что Мотя когда-то работал в Димоне на текстильной фабрике, он дослушал Катю внимательно и твердо сказал: «Все теперь у вас будет хорошо!»

...А много позже, уже в Москве, Катя узнала, что Доркон вскоре после ее отъезда нелепо погиб. Однажды он переходил улицу, и в этот момент произошел относительно слабый подземный толчок, не редкий в тех краях. Доркон сбился с шага, а водитель ехавшего ему наперерез грузовика на мгновение потерял управление автомобилем, и в результате Доркон оказался под колесами. В происшествии не был виноват никто — стихия не ответственна перед человеческими законами и ее последствия не рассматриваются в судах...

Конечно, она рассказала Моте о том, как погиб Доркон; только, застыдясь, о своем поцелуе ничего не сказала; и решили они почтить своего благодетеля — назвать в его честь своего первенца, когда придет тому время.

И вспомнила Катя последние слова Доркона, и поняла, что предчувствовал он уже тогда, чем обернется для него самого спасение их с Мотей счастья, и заплакала горько...

На регистрации в аэропорту Сан-Антонио, из которого Мотя вылетал в Нью-Йорк, чтобы пересесть на рейсовый самолет Аэрофлота до Москвы, он неожиданно для себя встретился с мисс Ли Кэни, которая, как оказалось, случайно летела тем же рейсом. У нее в Нью-Йорке жила мать, и она ехала к ней на день рождения.

В самолете мисс Ли рассказала Моте историю своей жизни — как ее родители бежали из Китая, их родного города Кай-фын-фу, того самого, где сохранились древние рукописи с отрывками о приходе Христа, которые были вырезаны из Торы, распространенной в Европе раввинами талмудической эры. В XIX веке эти Свитки Закона и другие еврейские манускрипты были проданы протестантским миссионерам.

Родители спасались от ужасов «культурной революции» Мао Цзэдуна, а она родилась уже здесь, в Америке. Вспоминала, как было трудно, как вначале не хватало денег на учебу и она даже хотела бросить ее.

Но однажды она услышала, что «Американские университеты — это то место, где российские евреи преподают математику китайцам». И она твердо решила стать математиком, чтобы преподавать теорию вероятностей тем, кто еще не понял, что в нашем невероятном мире все возможно...

В аэропорту Нью-Йорка они расстались, хотя мисс Ли и предлагала Моте задержаться на денек, чтобы с ее помощью осмотреть перед отъездом этот мировой город. Мотя чуть было не поддался этому соблазну, но вовремя вспомнил Катин звонок в университетский кампус...

В Москве Мотю встретили. Стоял декабрьский мороз, и дубленка с норковой шапкой, которые ему надели прямо у трапа самолета, оказались совсем не лишними. До тех пор Мотя не знал холодов ниже минус десяти. А тут было под тридцать!

Но кто и почему прислал за ним машину, куда она отвезла Мотю, где он исчез и чем был занят почти месяц, прежде, чем им с Катей сыграли марш Мендельсона во Дворце Бракосочетаний подмосковного города Дзержинский, Мотя впоследствии никогда не вспоминал и никому не рассказывал.

А вот о свадьбе в роскошном Дворце, который гостеприимно раскрыл перед ними свои двери на Томилинской улице в доме 14/А, что в центре треугольника, образованного улицами Лесной, Лермонтовской и Дзержинского, говорил много и охотно. И вспоминал при этом, как один из женихов, дожидавшихся своей очереди поставить штамп в паспорте, читал своей невесте стихи Татьяны Киркоян:

«Не хватало только детского хора из гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов», — непременно добавлял он, вспоминая эту сцену...

Только однажды, много лет спустя, кое-что об этом самом холодном декабре в своей жизни, он рассказал Камо. А случилось это вот при каких обстоятельствах.

Чудесным майским вечером Мотя и Катя с Камо гуляли недалеко от своего дома. Была пора соловьиного пения, известная тем, что в это время даже пень «березкой снова стать мечтает». Над лесом звучал весенний хор, в котором, согласно закону Менделя, сливались воедино все соловьиные голоса — от дисканта до сопрано. Мотя не был пнем, и, когда они свернули с улицы налево, на лесную тропинку, он нежно обнял Катю.

Увидев это, один из охранников, «сберегавших покой» жителей элитного поселка «Сосновка», сказал своему напарнику:

— Глянь, Вован, как этот жидяра нашу девку оприходовал!

Вован повернул голову и лениво спросил:

— Где?

— Да вон, у кусточков! — сказал охранник и протянул руку в нужном направлении.

На его несчастье это услышал чуть отставший от Моти и Кати Камо.

Прыжок, щелчок челюстей, хруст костей прокушенной ладони, истошный вопль охранника и яростный крик Моти:

— Камо, ко мне!

Слушался Камо беспрекословно, и это спасло его — охрана не решилась стрелять в направлении убегающего Камо, поскольку на линии огня были люди — Мотя и Катя.

Разумеется, с помощью изрядного количества зеленых бумажек, обладающих, как известно, универсальным терапевтическим действием, возникший было конфликт уладился.

А когда дома Камо, виновато виляя хвостом, объяснил-та-ки Моте причину своей агрессивности (это потребовало довольно длинной беседы, в ходе которой Мотя задавал вопросы, на которые Камо отвечал «Да!» или «Нет!» соответствующими кивками своей ушастой головы), Мотя, отправив Катю спать и оставшись с Камо «с глазу на глаз», сказал:

— Ты сегодня чуть не совершил две большие ошибки! Во-первых, совершенно не следовало обращать внимание на слова этого чурбана. Он не хотел нас обидеть, и, может быть, вовсе даже не злой, а просто глупый. А ты, напав на него, мог раскрыть важную тайну — свое понимание языка! А во-вторых, если уж случился такой «прокол» и ты из благородных побуждений случайно раскрылся, то нужно было идти до конца и, пусть даже виляя хвостом, «выжимать» из ошибки все — извлечь для себя пользу по полной программе! Я через это прошел и, честно скажу, ни о чем не жалею. Лучше быть здоровым и богатым в Москве, чем бедным и больным в Шикме...

Да за знание языка тебе «в охране» цены бы не было — сидел бы сейчас не здесь, а в Ясенево имел бы этаж!..

Но первой твоей ошибки никто не заметил — не оказалось в сторожке охраны корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», а вторую ты еще можешь совершить.

Он тяжело вздохнул и добавил:

— Когда разлюбишь меня и Катю...

...После свадьбы молодожены действительно поселились на Осенней улице в Крылатском (это по Рублевке и, не доезжая километра полтора до кольцевой — направо), в новой квартире. Вот как описывала ее Катя, приглашая в гости свою «маму» — директора детдома из деревни Шаблово, что под Ко-логривом.

«Дорогая мамочка! Приезжай в гости! У нас с мужем новая квартира общей площадью сто шестнадцать метров на четвертом этаже пятиэтажного кирпичного дома с современным импортным лифтом. Есть место в подземном паркинге. Дом расположен в лесопарковой благоустроенной зоне. Кухня пятнадцать метров! Теплая лоджия! Комнаты: тридцать три плюс двадцать пять плюс двадцать два метра, и все изолированные. Стеклопакеты, кондиционеры, подогрев полов. Стены накат. На полу паркет и плитка. Встроенная кухня. Посудомойка. Импортная стиральная машина-автомат. Столовая группа. Новая итальянская импортная гарнитурная мебель. Встроенные шкафы-купе. Два полных санузла — ванна плюс душевая кабина плюс биде плюс мойдодыр. Новая качественная импортная сантехника. У нас ты отдохнешь от забот о дровах и протопки бани...»

Как и обещал Моте «вежливый чиновник» в Америке, в одном из встроенных шкафов на полке они с Катей обнаружили тарелочку с голубой каемочкой. А на ней лежали банковская упаковка стодолларовых купюр и две сберкнижки — на его и Катино имя — с единственной строчкой записи в графе «Приход», где цифры составляли число с пятью нулями...

Эти деньги оказались очень кстати. Впрочем, денег «некстати» не бывает в природе... Но эти оказались именно очень кстати. Вскоре после того, как Катя и Мотя обустроились в Москве, пришло известие о гибели Доркона. И, посовещавшись, Катя и Мотя решили выкупить у Митиленского муниципалитета виллу Доркона в Сикамии. Оба были настолько очарованы этим местом своей первой встречи, местом преображения Камо, что совещания их были недолги.

Хлопотать взялся, естественно, Мотя. Для оформления документов нужно было ехать в Грецию, но тут выяснилось, что Мотя — «невыездной». Это сильно огорчило Мотю, но «в конторе» его успокоили — срок ограничения выдачи ему загранпаспорта составлял пять лет, из которых один год уже прошел, а против приобретения виллы «в органах» не возражали. И все хлопоты «контора» брала на себя — Мотя только подписал ворох каких-то бумаг, и через месяц они с Катей получили документы, согласно которым стали владельцами и виллы, и земельного участка. Правда, при этом количество нулей на их счетах стремительно убавилось, но они были рады, что через четыре года смогут снова увидеть и те скамейки, и те жасминовые кусты...

А Камо так и вовсе завел себе «дембельский календарь»! В большую коробку Катя положила 1461 конфетку, маленькие жасминовые леденцы, и каждый вечер, возвращаясь с прогулки, Камо шел к своему «календарю» и съедал одну сладкую жасминовую облатку.

Катя устроилась работать в престижном лицее. Хорошие преподаватели биологии с заграничной стажировкой даже в этом элитном районе «на дороге не валяются»!

Камо тоже «официально» служил. Разумеется, прежде всего, как и предполагал Мотя, его попробовали «пристроить к делу» в Ясенево. Но Камо, в ходе «собеседования» с тамошними специалистами-кинологами, очень ловко «прикинулся валенком» — он не скрывал, конечно, своего понимания русского языка, но по уровню интеллекта представился пятилетним ребенком — вертлявым, любопытным, непослушным и туповатым. От него с сожалением отстали, дав рекомендацию использовать его как объект исследования в академических учреждениях.

И он числился «объектом исследования» сразу в двух институтах — в питерском Институте мозга человека Российской академии наук (хотя и не был человеком...) и в московском Институте русского языка им. В. В. Виноградова Российской академии наук (хотя и не говорил по-русски...).

Не будучи «субъектом» он, естественно, и зарплаты никакой не получал, а навешивать на себя какие-то датчики или «за просто так» отвечать на «дурацкие вопросы» экспериментаторов он не любил. Бывал он в обоих институтах (особенно в питерском) не часто, только когда Катя считала какой-то из предложенных экспериментов действительно важным. Тогда она вызывала такси (Камо терпеть не мог намордника, а без него в метро не пускали) и они ехали или на Волхонку, или на вокзал. В последнем случае в дорожную сумку обязательно клали из коробки число конфет, равное предполагаемому сроку поездки. В Питер ездили только в СВ и, признаться, Камо это нравилось...

А вот Мотя работать не стал. Всякое проявление чьей бы то ни было власти, давление чужой воли, необходимость подчиняться какому-то жесткому распорядку дня, вызывали у него идиосинкразию — его просто мутило, когда он представлял себе, что должен обязательно присутствовать где-то с 10 до 17 часов и бегать в кабинет по вызову шефа. Катя прочла в энциклопедии, что идиосинкразия «часто возникает после первого контакта с раздражителем». Она, конечно, сразу поняла, что это было связано с таинственным декабрьским исчезновением Моти, и никогда не поднимала тему его «трудоустройства».

Камо очень доволен был тем, что Мотя, как правило, целыми днями оставался дома. Он лежал в комнате Моти, слушал очередной диск с какой-нибудь аудиокнигой, и ждал того момента, когда Мотя обратится к нему со словами:

— Ну, песий морд, подь сюда, ответь мне, псина, чем скалярное поле отличается от электромагнитного?

И после этого начиналась их странная беседа — говорил только Мотя, а Камо или радостно кивал, облизывая длинным языком собственный нос, или, разбрасывая по сторонам свои огромные волосатые уши, отрицательно мотал головой. И чем дальше, тем реже эти уши работали в «вентиляторном режиме» — Камо все глубже понимал современную физику.

А Мотя погрузился в мир мифологии и эвереттики. Его все больше привлекала так нелепо прервавшаяся работа у Стерна. Разумеется, он поддерживал связь с ним по e-mail и был в курсе новостей миссии «Новые Горизонты».

И когда на лентах информационных агентств появилось сообщение об отмене проекта, Мотя сильно расстроился. В сообщении говорилось:

«Национальное агентство по аэронавтике США (NASA) отложило программу запуска автоматического аппарата к Плутону. Такое решение принято по финансовым соображениям. Когда в 1996 году были приняты два проекта запуска исследовательских аппаратов к Плутону и спутнику Юпитера Европе, суммарная стоимость этих проектов оценивалась в 800 млн. долл. Однако в процессе работы величина затрат выросла до 1,3 млрд. долл.

Поэтому NASA решило сосредоточиться на исследовании Европы. Предполагается, что аппарат к спутнику Юпитера стартует в январе 2006 года. Что касается исследования Плутона, то NASA ставит перед собой задачу разработать более дешевый проект, который позволит достичь планеты к 2020 году. Первоначально предполагалось, что аппарат будет запущен в 2004 году и достигнет планеты в 2012-м».

Однако Стерн сообщил Моте, что «еще не вечер», что битва за бюджет продолжается, и что если удастся все-таки раздобыть где-то дешевый плутоний (а пути к этому в последнее время наметились) и мощный ракетный двигатель, то деньги будут. В любом случае его, Стерна, группа продолжает работу и он ждет новостей и от Моти — что там видно в системе Плутона с точки зрения эвереттической астрологии?

Получив это письмо, Мотя сам написал «в контору». Вскоре ему позвонили. Вечером, когда Катя вернулась с работы, Мотя сказал, что завтра с утра за ним придет машина и он уедет на недельку «в командировку». Куда и зачем — они с Катей не обсуждали. Не обсуждала этого Катя и с Камо, когда они остались одни. И только изредка, встретившись понимающим взглядом, они поспешно отводили глаза, и Катя молча начинала чесать Камо за ухом. Но прошла неделя, и Мотя вернулся живым и невредимым, причем был он весел и даже сказал, что в такие командировки готов ездить и чаще...

А некоторое время спустя выяснилось, что американцы закупают 11 килограммов диоксида изотопа плутония-238 в России для изготовления источника энергии космического зонда к Плутону. Показав это сообщение на экране монитора Камо, Мотя довольно ухмыльнулся и сказал:

— Вспомни, псина, что я однажды говорил тебе — я ни о чем не жалею! И сегодня повторяю это еще раз!

А вечером Камо услышал, как Мотя говорил Кате:

— Стерн просил дешевый плутоний — пожалуйста! Всего по миллиону долларов за килограмм — почти даром. Если бы его делали в Штатах, он стоил бы почти в сто раз дороже! А в Челябинске-40, на «Маяке», и миллиону рады... Там, конечно, по сравнению с серно-вонючим Кыштымом, до которого всего несколько километров, почти Париж, но на весь этот «Париж» только два театра — драматический и кукольный, в котором у тамошнего Петрушки на штанах заплатки ставить некуда...

Тут он оборвал себя, поняв, что опять, вероятно, сказал лишнее...

И потому, как будто в чем-то оправдываясь, стал рассказы-вать, что в Интернете он нашел не только описание Озерска (бывшего Челябинска-40), но и других деталей миссии к Плутону.

Так, говорил Мотя, оказалось, что на ракету-носитель Атлас-V будут установлены российские двигатели РД-180, которые соберут на НПО «Энергомаш» в Химках, буквально «в двух шагах» от их дома в Крылатском всего за 16 месяцев. И стоить каждый двигатель будет лишь 10 миллионов долларов, что эти двигатели разгонят станцию до 16 километров в секунду, и потому аппарат до Луны долетит всего за 9 часов, а до Юпитера — за 13 месяцев, что Юпитер ускорит его до 21 километра в секунду...

Катя прервала его, и, улыбнувшись, сказала:

— А о том, что в Кыштыме воняет сернистым газом, а у тамошней куклы Петрушки рваные штаны, тебе, конечно, рассказывали еще в младшей группе Димонского детсада. Ладно, Штирлиц, мы с Камо внимаем каждому твоему слову и верим, что в успехе проекта Стерна будет и твоя лепта.

И, поскольку это было сказано искренно, Катина вера ее не обманула...

Когда Катя предрекала, что Мотя внесет свою лепту в осуществление проекта Стерна, она не знала, что как раз лепту он уже внес. А, точнее, целых пять лепт, что в два с половиной раза больше библейского вдовьего дара!

Дело в том, что перед отъездом из Греции Мотя зашел в нумизматический магазин и купил подарок для Стерна — маленькую монету в 5 лепт 1912 года с дыркой посередине и изображением совы. А сова, как известно, олицетворяет мудрость, и чеканилась на греческих монетах еще с античного периода.

Монета была выбрана не случайно. Рассматривая витрину, Мотя вспомнил, как Катя рассказывала ему о том, что в 1912 году русский режиссер Владислав Старевич на студии Ханжонкова снял документальный фильм (покадровая съемка!) о развитии головастика. И в голове у Моти, когда он увидел сову и цифры года и вспомнившего Катин рассказ, возникла цепочка образов, в которых развитие технического прогресса обогащает мудрость познания окружающего мира...

Когда на одном из первых обсуждений проекта была утверждена схема полета с пролетной траекторией мимо Плутона и безвозвратным уходом зонда в межзвездное пространство, Мотя сказал Стерну, что по греческому обычаю всякий, покидающий этот мир безвозвратно, должен иметь при себе мелкую монету, чтобы заплатить Харону за помощь в пересечении границы вечности. И подарил пять лепт.

Было решено, что эта монета будет размещена на зонде. Стерн сказал, что как всякий законопослушный американец он ответственно относится ко всем своим финансовым обязательствам, даже если это обязательства перед мифологическими персонажами. Зонд — его детище и он должен проводить его в дальний путь как положено. И добавил, что надеется — в данном случае это поможет получше рассмотреть лицо Харона, когда зонд приблизится к нему и Харон обратится за своей законной платой.

Но монета — это вклад «материальный». А Катя, конечно, имела в виду творческие результаты. Мотя работал над поставленной задачей основательно и в первую очередь попытался рассмотреть ономастический изоморфизм. То есть он хотел понять, как соответствуют друг другу имена, наименования и описания мест в греческой мифологии и названия объектов системы Плутона.

Он уже прочел массу статей и книг по истории и культуре Древней Греции. Но корпус источников по этой теме столь обширен, что неудивительно — он еще многого не знал.

Но одно он знал точно — главным объектом его исследования будет «Дафнис и Хлоя» Лонга. То, что его встреча с Катей и фантастическая трансформация Камо не были «случайно» связаны с этим текстом, не вызывало у него и тени сомнения. Да и спасительная для его психики работа над переводом в американском кампусе лишний раз подтверждала таинственность определяющей роли «Дафниса и Хлои» в его судьбе.

А «формально» Мотя объяснял свой выбор тем, что это был единственный объемный и полностью сохранившийся текст античного буколического романа. Время его создания — II в. н. э. — соответствовало завершению формирования корпуса древнегреческих мифов и, следовательно, обеспечивало полноту фольклорных источников — песен пастухов. А характерное для буколического романа «отвлеченное действие на фоне абстрактного пейзажа», ярче всего проявляло именно структурные формы отображаемого мира, что и требовалось для изоморфических сопоставлений с реальностью.

Прежде всего, следовало произвести отождествление «географических объектов» и героев романа с мифическими персонажами и реальными астрономическими объектами.

Так, он отождествил остров Лесбос с мифологической ойкуменой и реальной солнечной системой. И уже в первых строках романа проявился главный объект исследований миссии Стерна. Это была «роща, нимфам посвященная». Роща находилась на границе Лесбоса и бескрайнего моря, состояла из множества отдельных деревьев разного размера и, в то же время, была целостным образованием. И Мотя в физической реальности сопоставил ей пояс Койпера — недавно открытый пояс астероидов за орбитой Нептуна на границе Солнечной системы.

И в соответствии с такой трактовкой он скоро нашел и упоминание о зонде Стерна — станции «Новые Горизонты». В романе говорилось о том, что «множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда», т. е. в рощу (или в пояс Койпера, в понимании Моти). Эти «приходящие люди», конечно же, были те новые объекты, которые регулярно открывали в поясе Койпера астрономы, а станция «Новые Горизонты» сегодня овеществляла собой образ приходящего издалека «чужестранца».

Конечно, всякое отождествление имеет свои границы — и времен'ые, и сущностные. Разные объекты могут быть очень схожими «здесь и сейчас» в одном и совершенно различными «там и тогда» — в другом. Так, заяц, спасаясь от собаки, может проявлять чудеса лисьей хитрости, но не имеет с ней ничего общего, наслаждаясь капустным листом.

И, зная об этом, Мотя ничуть не удивился, когда в образе старика Филета разглядел Солнце. «Одной только песней своею управлял я стадом большим быков», — говорит Филет, и Мотя понимает, что речь здесь идет об управлении движением огромного «стада» объектов солнечной системы. Но этот образ богаче, чем кажется на первый взгляд. Управление Филетом-Солнцем осуществляется не «силой», а именно песней, которая как лейтмотив содержит в себе и гравитационную силу, но не только ее!

В этой песне есть и магнитные, и световые и даже акустические мелодические фразы. И в последнее время акустика планет и звезд стала все больше привлекать внимание астрономов. От холодного, ровного, водопадного шума в атмосфере Титана до симфонии тибетских мотивов и фантазий «а-ля Им-ма Сумак» венгерского астронома Золтана Колача, познакомившего нас с акустикой переменных звезд.

И Филет демонстрирует эти мелодии музыки сфер: «И казалось, будто слышишь разом поющих несколько флейт: так звучно играла свирель. Понемногу силу снижая, он перешел к напевам понежнее. С великим искусством он показал, как следует стадо пасти под разный напев...»

Обо всем этом он писал Стерну и обсуждал с ним стратегию дальнейшего анализа романа.

Но было в его работе и то, о чем он не говорил никому. Он был потрясен тем, что текст «Дафниса и Хлои» однозначно подтверждал правило фрактального подобия квантовой истории по отношению к ним с Катей.

Первый раз он подумал об этом, когда встретил в тексте имя Доркона. Решив проверить, насколько часто встречается это имя, он нашел только, что Доркон был отцом некоей Бостри-хи, подозреваемой в краже денег в IV веке до н. э., Дорконом звали убитую в бою в 617 году лошадь персидского царя Хоз-роя, тогда же, в первой половине VII века, это имя встречается в книгах уроженца Египта Феофилакта Симокатта и, наконец, Дорконом называется современная российская фирма, производящая профессиональные системы орошения.

И вот имя, возникающее в истории с периодом в 1–2 тысячи лет, оказалось принадлежащим человеку, столь сильно повлиявшему на их судьбу! И описание поступков Доркона у Лонга поразительно напоминало то, свидетелем чего был сам Мотя в жизни...

Это значит, что Мотя нашел тот ген «универсумного генетического кода», который оказался общим для ветви мультиверса «Дафниса и Хлои» и сегодняшней реальности Кати и Моти!

И Мотя, конечно же, быстро определил, кто из персонажей романа соответствует Плутону и Харону. Его анализ показал, что оба определяются вполне однозначно.

Плутон в тексте представлен Дионисофаном, владельцем той «рощи», которая, как уже понял Мотя, являлась отражением пояса Койпера. И было сказано о нем — «Был он богат, как немногие, и благороден душой, как никто». Что касается богатств, то это очевидно — пояс Койпера содержит их во множестве и во всех смыслах — и материальные, в виде вещества многочисленных своих объектов, и интеллектуальные — загадки происхождения, структуры и взаимодействий этих тел.

А вот благородство его души Мотя обнаружил в том, как Дионисофан-Плутон приобрел главного своего спутника — Харона. Согласно тексту, Дионисофан собрал на пир всех самых богатых своих сограждан (наиболее массивные объекты пояса Койпера, говоря современным астрономическим языком) и по тому, кто согласился считать своими «браслеты чистого золота» выбрал себе спутника. «Никто не признал их, только Мегакл, возлежавший на верхнем конце стола, — ибо был он стар...».

Браслеты из чистого золота — это метафора тесной связи. А расстояние между Плутоном и Хароном — всего 20 тысяч километров — значение уникально малое для планет и их спутников в солнечной системе.

И очень важным является указание на «старость» Мегакла-Харона. Оно подтвердилось, когда было установлено, что Плутон и Харон имеют совершенно различный химический состав и не могут представлять собой результат распада когда-то единого небесного тела. Харон, прежде чем стать спутником Плутона, прожил свою долгую и своеобразную жизнь...

После этого Моте стало ясно, что обнаруженный им изоморфизм требует, чтобы у Плутона и Харона были и еще спутники. По меньшей мере, два — Дафнис и Хлоя, их родные дети. И он сообщил об этом Стерну.

Стерн отнесся к этому предсказанию очень серьезно и сумел убедить руководство НАСА провести специальный поиск новых спутников Плутона на орбитальном телескопе Хаббл.

И каково же было Мотино торжество, когда на лентах информационных агентств появилось сообщение пресс-службы НАСА: «В ходе наблюдений за девятой планетой солнечной системы Плутоном с помощью космического телескопа Хаббл, исследователи получили информацию, что Плутон может иметь не один, а три спутника».

Так сбылось предсказание Кати о Мотиной «лепте» в проекте Стерна...

Но эта лепта оказалась последней — больше Мотя на связь со Стерном не выходил. Это не было следствием его «творческого кризиса».

Конечно, иногда, в неизбежные у всякого моменты тягостных сомнений, Мотя думал о том, что он слишком оптимистично подходил к возможности найти еще что-то новое в уже почти выученном наизусть тексте.

Эти строчки Люче вспоминались ему в такие минуты. Но, памятуя о том, что уныние — это смертный грех, Мотя преодолевал себя и снова брался за работу.

А прервал он контакт после того, как побывал по приглашению в той «конторе», которая когда-то так вовремя «подала ему руку помощи» и... подвесила его судьбу на ниточку, которую могла обрезать в любой момент.

Когда Мотя приехал по вызову, ему разъяснили, что участие Моти в проекте Стерна теперь «не соответствует изменившимся приоритетам» и что поэтому «есть мнение» — общение со Стерном целесообразно прекратить. Это общение, конечно, не преступление, просто сегодня оно «несвоевременно». Разумеется, решать должен был сам Мотя, «у нас демократическая страна», но... «Да, кстати, — улыбнулся Моте вежливый собеседник, — из достоверных источников стало известно, что сумма на Вашем счете в Сбербанке сократилась в 10 раз. Вероятно, операционистка нажала не ту клавишу. Это, конечно, техническая ошибка, но исправить ее трудно...».

Мотя согласился с тем, что время теперь другое и он немедленно учтет «имеющееся мнение». А ошибку в Сбербанке, конечно же, исправят — Мотя был уверен, что там работают профессионалы, чувствующие пульс времени и знакомые с «самыми последними мнениями» на этот счет...

Все это было высказано (и выслушано!) весьма «корректно» и с приличествующим ситуации постным выражением лиц собеседников.

А в голове у Моти пульсировали строчки недавно открытого им для себя поэта Владимира Строчкова:

Несколько лет ничего внешне приметного не происходило с Катей и Мотей. Как и было им обещано, через четыре года Моте выдали заграничный паспорт и они с Катей и Камо раз в год на месяц ездили в Грецию, на Лесбос. И Катя, и Мотя очень любили эти поездки.

Каждый раз, вернувшись в Москву, они вспоминали, как сразу после приезда, «едва стряхнув дорожную пыль», они шли осматривать свой «огород». И как они сидели за врытым в землю столом, тем самым, за которым их познакомил Доркон, на котором, под жасминовым кустом, был заварен чай и разлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, как были выложены баранки, привезенный из России свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. (Последнее — специально для Камо)... Но месяц пролетал быстро, и они снова возвращались в «болото быта».

Пушкин обозначил такое времяпрепровождение так: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла сою пряжу». Хотя, конечно, ни Мотя не был стариком, ни Катя, тем более, не походила на старуху, но в этой формуле поэта важны не факты, а ритм.

Мотины штудии, Катины хлопоты — все это слилось в монотонный бытовой поток, который годами нес их по руслу жизни. Конечно, всякое бывало, Мотя хорошо помнил, что и у Дафниса с Хлоей «двоякою песнью пела свирель, то войну, то мир возвещая». Была, скажем, одна странная линия Мотиной судьбы, которая с удивительным постоянством порождала как бы случайные пересечения его жизни с мисс Ли Кэни — то в Москве, то во время поездок на Лесбос — пересечения, о которых не знала Катя, но которые никогда не перерастали ни во что большее, чем обмен несколькими удивленными репликами между случайно встретившимися Мотей и Ли Кэни, и неизменного заканчивавшиеся отказом Моти от предложения «где-нибудь посидеть и вспомнить прошлое»... Так что какие бы облачка ни набегали порой на их семейную жизнь, все же «они наслаждались друг другом» и были счастливы...

...В тот год случились лютые даже для России морозы, и Катя несколько дней провела дома — в московских школах уроки были отменены. Невесело ей было. Да и обстановка на работе стала тяжелая — чем-то не угодил начальству директор их лицея Бриаксис, и на него нахлынули разные проверки и инспекции. Поговаривали о закрытии лицея и увольнении всех преподавателей.

Она пыталась поговорить об этом с Мотей, но он слушал ее рассеянно и будто вовсе не замечал, что творилось вокруг — дома было тепло, а Мотя был погружен в какую-то непонятную работу.

И вот однажды ей не спалось. Уже под утро, почти на рассвете, она тихонько пришла в комнату Моти. А он, как частенько бывало, еще работал. Катя молча села у него за спиной.

Мотя оторвал взгляд от монитора и посмотрел в окно. Ночное московское небо было почти ясным — редкие облака вовсе не скрывали величественности бездонной глубины, а сами казались небесными объектами, столь же далекими и вечными, как и крупные зимние звезды. Ему в лицо смотрела бородатая голова Саггитариуса, в точности соответствующая его изображению у Гевелия, а вот лук и стрела скрывались небольшим облаком.

За спиной послышался ласковый скулеж и столь же ласковая скороговорка Кати:

— Эх, ты, бяка-соб-бака!.. Песий морд усатый-бородатый!.. Да-а!.. Вот такой — бородастый и рыкастый, когда гулять хочешь, а Мотя от компьютера оторваться не может... Ой! Хватит!.. Да не лижись ты! Все лицо обслюнявил!.. Ну, все, перестань! И убери когти — халат порвешь! Хватит, я сказала... А то и вправду рассержусь!

Мотя обернулся. На кровати, свесив ноги на пол, сидела Катя, а Камо валялся на прикроватном коврике и пытался лизнуть ей пятку, одновременно раскрывая пузо, которое нужно было чесать другой ногой. Катя решительно оттолкнула льнущего к ней Камо и сказала, обращаясь к Моте:

— А ведь и вправду, подумай...

Тут она перевела взгляд на Камо и нарочито строго сказала:

— А ты не слушай, не для тебя я сейчас говорю!

И, снова обращаясь к Моте, продолжила:

— Вот живет он с нами только несколько лет, а кажется, что знала и любила его всю жизнь. А ведь как я в детстве боялась собак! Но теперь все они сливаются в одну милую, любимую и преданную морду, которая своими клыками, глазами, ушами и усами не только не страшна, но вызывает какую-то невыразимую нежность и страх... Страх от возможной потери сама не знаю чего.

Катя взглянула на Камо и лукаво добавила:

Но ты ведь не Лайка, а зонд Стерна — не Второй спутник, да и тебя никто не пустит в Америку. Так что и не мечтай полететь к Плутону!

Камо только вздохнул с сожалением, а Мотя посмотрел на Катю с той нежностью, которая вдруг иногда как будто беспричинно захлестывала его и которую нельзя было выразить словами — они мгновенно обесцвечивали чувство... Он дождался, пока эмоции успокоились, и сказал нарочито медленно и чуть равнодушно:

— Я вот тут нашел на одном сайте историю... Это в дневнике Живого Журнала — очень личное, но почему-то выставлено на всеобщее обозрение. И, мне думается, происходит от того же фрактального гена, что и наш с тобой. Вот послушай.

Мотя надел очки и начал читать с экрана: «Это только кажется, что ты есть тот, кто в детстве боялся собак и мечтал о возможности в любой момент залезть в банку с вареньем... Тот мальчишка, который впервые поцеловал тебя в полутемном подъезде, и та девчонка, которая ждала этого поцелуя несколько лет, остались там и тогда, где и когда батон стоил 13 копеек, в соседнем подъезде жила злющая овчарка, в стране не было секса, а партия учила, что газы при нагревании расширяются... Здесь и сейчас мы оба совершенно другие, и абсолютно непонятно, почему вообще существует это понятие «мы»... Давно развеялись по миру все атомы тех губ, которые тогда подарили «нам» это незабываемое ощущение первой близости, давно варенье стоит на полке в кладовой годами, ожидая, что кто-нибудь польстится на его чудесный вкус, а «мы» все так же смотрим друг другу в глаза и понимаем — хотя мир вокруг совсем не тот, в который мы вошли, и «пустота» пришедшего в него сознания поглотила массу информации, называемой «жизненным опытом», но осталась она все той же пустотой и все также взгляд в глаза мгновенно говорит нам друг о друге больше, чем любые «дозволенные речи»... Так кто же «мы» и что «вокруг»?..»

Мотя замолчал и посмотрел на Катю.

Катя выслушала этот монолог в задумчивой рассеянности — она знала, что Мотя иногда склонен к красивым, но непонятным высказываниям. Она даже гордилась тем, что подобные монологи были обращены именно к ней (многие ли женщины слышали такое не с телеэкрана и динамиков аудиокниг, а от своих мужей?), но давно к этому привыкла и, не пытаясь понять Митины слова логически, Катя воспринимала их как музыку, улавливая эмоциональную мелодию столь же легко, как легко угадывала смысл музыки Вивальди или Свиридова.

Поскольку Катя молчала, Мотя снова обратился к экрану и через минуту сказал:

— А вот и для тебя, Камо, подарок! Только вряд ли ты его скоро получишь — нет у тебя в ветеринарном паспорте украинской визы, а без нее тебя в Киев не впустят!

Камо с недоумением посмотрел на Мотю — что это за причуды?

Но Мотя прочитал: «Национальный банк Украины... вводит в обращение с 4 января 2006 года памятную монету «Год Собаки» номиналом 5 гривен, посвященную году Собаки, одного из животных восточного календаря, который основан на 12-летнем цикле Юпитера». И монетка-то не простая! Вот, смотри: «Монета изготовлена из серебра 925 пробы, ее масса — 15,55 грамма, диаметр — 33,0 миллиметра, тираж — 12 тысяч штук».

Мотя посмотрел на Камо оценивающе, прочитал: «На реверсе монеты изображена собака в окружении стилизованного растительного орнамента» и провозгласил:

— Ну, прямо вылитый твой портрет на вилле Доркона!

Катя улыбнулась и почесала Камо за ухом:

— А что, Камо, и вправду — не сбегать ли тебе в Киев да не притащить ли оттуда килограмма полтора этой «мелочи»? Глядишь, и обеспечишь нам с Мотей спокойную старость... Только я тебя не пущу — не верю я в украинскую халяву. Так же как и в русскую, и в еврейскую, и в американскую... За одну такую монетку сдерут там с тебя три шкуры, а мне что останется? Что я тогда чесать и гладить вот так буду?..

Камо с удовольствием подставлял бока под ласковые Катины руки.

Но Катя, потрепав его по голове, сказала:

— Хватит, хватит, ненасытный пес... Все, иди спать...

Камо, немного еще поелозив на спине, понял, что чесание и игра и вправду закончились, тихонько прошел в свой угол и лег на подстилку, положив на подушку голову и подсунув под нее передние лапы, полностью повторив позу «младенца в утробе».

И Катя встала, потянулась, и сказала, отвечая Моте на его монолог:

— Ну, это все-таки философия, а в реальной жизни гораздо важнее понимать не то, «что есть мы и что есть мир», а что и как нужно сделать сегодня, чтобы завтра этот мир не подсунул нам болезненное одиночество в нищей старости, когда ждешь только одного... В «серебряном веке» русской поэзии жила такая поэтесса, Черубина де Габриак. Она это чувствовала тонко:

Она не стала объяснять что-то подробнее — видела, что Мотя «витает в облаках» и все равно не поймет ее. А потому просто добавила:

— И последнее разумное сегодняшнее мое действие будет простым и ясным — я иду спать. И ты не засиживайся — Камо утром не даст тебе поваляться в постели, а высыпаться «здесь и сейчас» у нас должны все — иначе кто завтра с энтузиазмом сходит в магазин за картошкой и вымоет после обеда посуду?..

Конечно, последний вопрос был сугубо риторическим, поскольку никакого энтузиазма проявлять было вовсе не нужно — мешок с картошкой стоял в лоджии, а нажать кнопку посудомоечной машины Моте не составляло труда даже тогда, когда он, увлеченный очередной своей работой, путал банки с солью и сахарным песком, заваривая себе очередную чашку кофе.

Другое дело, что на завтра был назначен старт зонда, и нужно было быть свежим в то время, когда обычно у Моти наступал первый пик сонливости — около девяти часов вечера. Его личная кривая тяги ко сну в соответствии с распределением Менделя имела три пика — в девять вечера, в три часа ночи (абсолютный максимум) и в девять утра, когда его, как правило, начинал теребить Камо, жаждавший глотнуть свежего воздуха.

Так бывало обычно. Но, конечно, 19 января 2006 года, когда с мыса Канаверал со стартового комплекса номер 41 космического центра имени Кеннеди в 22 часа по московскому времени, после нескольких нервирующих задержек, все-таки успешно стартовал зонд «Новые Горизонты» к Плутону, Мотя не выглядел «сонной мухой».

Он следил за стартом по трансляции в Интернете. В Калифорнии было ясно и солнечно, и только небольшие облачка оживляли голубизну неба. Но это «оживление» стоило ожидавшим старта нескольких томительных минут — запуск должен был происходить при двухкилометровой прямой видимости взлетающей ракеты, так что пришлось дождаться настоящего голубого окна прямо над головой.

И когда, наконец, 60-метровая ракета Атлас-V при нарастающем рокоте двигателей, выбросив горизонтальные облака дыма, оторвалась от Земли, Камо восторженно взвизгнул, а Мотя и сам невольно приподнялся, как бы пытаясь ей помочь.

Разумеется, никакой помощи ей не было нужно. Она была способна доставить на орбиту 20 тонн, а зонд был в 40 раз легче. И вся ее мощь была направлена на небывалый разгон этого зонда.

И разгон начался — ракета «встала» на все удлиняющийся шлейф дыма, выбрасываемого пятью твердотопливными «бустерами», помогавшими на первых порах четырем российским РД-180. Все вместе они и построили за сто секунд работы шлейфовую колонну, пробившую облака. Потом, красиво освободившись от «сделавших свое дело» бустеров — их отход от корпуса ракеты для зрителей выглядел как фантастическая мультипликация, нарисовавшая на экране неба прощальный цветок, — ракета превратилась в яркую звезду и растворилась в голубизне калифорнийского неба...

И через три минуты ракета была на высоте 80 километров. Ее скорость равнялась уже 3 километрам в секунду! В этот момент перегрузка достигла пятикратной величины, и каждый «лишний» килограмм «съедал» мощность двигателей и замедлял рост скорости. Для облегчения конструкции в начале четвертой минуты полета был сброшен головной обтекатель, поскольку основная толща атмосферы была уже позади.

Через 4 минуты 38 секунд с облегчением выдохнули представители НПО «Энергомаш», присутствовавшие на старте — отделилась первая ступень с блестяще отработавшими российскими двигателями, которые разогнали аппарат до скорости более чем 5 километров в секунду!

Но самым эмоциональным впечатлением от старта стала для Моти вовсе не техническая грандиозность события, не завораживающая красота зрелища, а тот тон, которым его комментировали. Это был не надрывный тон спортивного комментатора с финала чемпионата мира по футболу, а просто спокойный, абсолютно будничный тон диктора, сообщающего прогноз погоды на завтра. Оказалось, что такой контраст тона и смысла и был самым изящным украшением происходящего.

О дальнейших событиях, которые, естественно, не могли быть увиденными ни телекамерами, ни тем более «воочию», Мотя узнал из репортажа научного обозревателя Радио «Свобода» Александра Сергеева.

«Далее в работу включилась вторая ступень — разгонный блок RL10 («Центавр»). За 5,5 минут скорость была доведена до 8 км/с, и аппарат вышел на низкую околоземную, так называемую «парковочную», орбиту. После 20 минут ожидания на ней аппарат достиг нужной точки, и двигатели блока «Центавр» включились вновь, отработав 9,5 минут. Вслед за этим вторая ступень отделилась, и прошла команда на зажигание третьей ступени STAR 48В — пакета из 48 твердотопливных двигателей. Их работа продолжалась всего 1,5 минуты и завершилась выведением аппарата на траекторию полета к Юпитеру».

Но все это Мотя узнал потом. А в тот вечер они с Катей открыли бутылку вина, и Мотя (так и не рассказавший до сих пор Кате своего открытия «гена их судьбы» в «Дафнисе и Хлое») произнес тост за успешный старт. И за то, чтобы в ближайшие девять лет ничего не случилось с детищем Стерна и он достиг бы успеха, и, неожиданно для Кати, закончил так:

— А нам за себя волноваться не нужно, поскольку что бы ни сделал Бриаксис, вождь метимнейский (а ныне начальник в лицее), Пан нас в обиду не даст!

Катя удивленно посмотрела на Мотю и хотела что-то спросить, но он не дал ей и слова произнести и добавил:

— Это из Лонга. А то, что Бриаксис — это второе совпадение вслед за Дорконом, я узнал только после твоего рассказа.

И, обняв Катю, шепнул, что будет любить, пока она его любит...

Никто не знает, что у них произошло дальше, разве только Юпитер, заглядывавший в окошко на рассвете с юго-восточной части горизонта из созвездия Стрельца... Или Плутон, соседствующий в это время на небе с Юпитером.

Но это вряд ли! Юпитер выходит на небосклон не для того, чтобы обращать внимание на смертных. Он предпочитает, чтобы они любовались его блеском, а Плутон в это время не по окнам смотрел, а разглядывал земного гонца — зонд Стерна, который, подобно Титиру («бросился мальчик бежать, как лань молодая») уже пересекал орбиту Луны.

Единственный, кто мог проявить внимание к Кате и Моте, был еще один сегодняшний гость Саггитариуса — Харон. Онто как раз, восходя на небосвод вместе с Плутоном, привык разглядывать тех, кто пока еще находился в Ойкумене, на «живом» берегу Стикса, но, кто, долго ли, коротко ли придется этого ждать, а принесет свой обол или лепту в его, Харона, бездонный сундук...

И вспомнился ему один из тех, кто совсем недавно переступил борт его лодки «в тепличном, асфоделевом раю, у Стикса, ойкумены на краю» эзотерический гений XX века, Даниил Андреев. О многом успели они побеседовать, пока неспешно греб Харон. И его стихи он вспомнил, те строки, которые как нельзя лучше соответствовали этому предрассветному мигу:

Но не стал Харон отвлекать Плутона своим наблюдением — внимание к зонду Стерна сейчас было важнее. Ведь был он не просто гонцом, но судьбоносным посланником!