«Люди гибнут за металл...» Так оно всегда было, и металл этот всем известен. Он не алюминий, даже если речь идет об алюминиевых заводах, и не чугун, даже если приватизируется симпатичная домна.

Так-то оно так, но я часто задумывался — а почему? Молодой, здоровый, обеспеченный мужчина вдруг — бац! И убит. Обеспеченный — значит, не дурак, крутился, работал, рисковал, нажил состояние. Ну так живи и радуйся. Самое страшное позади, впереди море удовольствий, какие даже мне, сыну почти олигарха, правда, строительного, и не снились. Нет, не хочет. Надо ему на кладбище. И ведь отправляется туда пошло, нелепо и совершенно бездарно, если такое можно сказать об убийстве.

Нехорошо это.

Но именно так и случилось с менеджером банка Бородулиным. У него были жена, дочка и престижная, высокооплачиваемая должность. И солидная квартира на улице Барклая, неподалеку от метро «Багратионовская». Три просторные комнаты на троих — чего еще надо? И, наверное, обставлены были соответственно.

Какого черта ему вздумалось затевать ремонт в феврале — ума не приложу. Однако ж затеял Александр Ильич серьезный ремонт. Жену, чтоб не путалась под ногами, отправил в Швейцарию, на лыжах кататься, дочку — к родителям, сам взял десятидневный отпуск и занялся ремонтом. Не сам, разумеется, ремонтировал, а присматривал за специалистами. Они настелили новый паркет с мозаикой, покрыли его лаком, заменили сантехнику, окна, двери, а потом стали клеить новые обои. Это была последняя стадия ремонта; работали три девушки украинки и с ними дядька-бригадир Ковальчук. Работали хорошо, и скоро квартира стала совсем красивой.

Тут бы Бородулину забрать дочку и думать о том, как обрадуется жена, когда вернется из Швейцарии и увидит плоды его руководства строителями-ремонтниками, а он решил отметить окончание ремонта в компании с одной из девушек, которые клеили обои. Звали ее Таня Бондарь. Кстати, возможно, он специально отправил жену в Швейцарию, чтобы немного поразвлечься с девушками-строителями. Но вряд ли мог знать, что обои придет клеить симпатичная брюнетка Таня Бондарь. Или ему было все равно, с кем развлекаться, или на горизонте маячила неизвестная мне дама, которую Таня затмила своей привлекательностью и доступностью.

Девушка, похоже, недолго сомневалась, оставаться ей с хозяином или нет. Бородулин решил поразить воображение украинки дорогими продуктами и напитками, накрыл роскошный стол — видимо, надеялся, что его щедрость будет столь же щедро вознаграждена потом в постели. А может, для него это были самые обыкновенные продукты, которые имелись на столе каждый день. Таня Бондарь приняла душ, переоделась в цивильную одежду, и они сели за стол. Ей Бородулин налил ликер «Baileys», себе плеснул виски «Chivas Regal» и, наверное, предложил тост за знакомство, может быть — за любовь (в том смысле, в каком понимал это Бородулин). В общем, что-то должен был сказать. Они выпили раз, потом другой, а потом Бородулину стало плохо. Он свалился на пол, но не для того, чтобы получше разглядеть узоры нового паркета или что там у Тани под юбкой есть интересное. Захрипел, замычал, задергался, взглядом умоляя временную подругу вызвать «скорую».

А девушка и не подумала куда-то звонить. Наверное, перешагнула через умирающего Бородулина, а может, обошла его, взяла из ящика в испанском столе деньги, пять тысяч долларов, из тумбочки в спальне — драгоценности жены Бородулина, какие там оставались, потом сняла с руки умирающего часы фирмы «Роллекс» и удалилась восвояси, наверное — с чувством выполненного долга.

Теперь ее ищут везде, но не могут найти.

Хотя, возможно, все было совсем не так. И поэтому надо бы рассказать по порядку, откуда у меня грустные мысли о несвоевременности смерти обеспеченных энергичных мужиков и почему эти мысли связаны именно с банкиром Бородулиным.

Дела нашей частной охранной фирмы, которую мы между собой называли «Латекс» (потому как лучшего средства для охранения, или предохранения, чем латекс, мир еще не придумал), а официально она именовалась «Корсар» (КОРнилов-СЫРников, «Корсыр» звучало не совсем солидно, вот и остановились на «Корсаре»), хотя пиратами мы ни в коем случае не были, это я официально заявляю. Так вот, дела нашей фирмы шли довольно-таки неплохо. Один неверный супруг и две жены, бегавшие к любовникам, пополнили наши финансовые закрома, и я уже стал подумывать о настоящем отдыхе от дел насущных. Настоящим отдыхом мне представлялась не поездка на какие-то экзотические острова (на кого Борьку оставить?), а исчезновение из пасмурного и неуютного города хотя бы на месяц. Вместе с Борькой, разумеется. Кто еще не знает, Борька — мой друг, серый крыс, большой умница, красавец и вообще парень что надо.

Новый год я встречал с Леной Берсеневой на ее даче, неделю мы прожили там, и эта неделя вполне подходила под мое понятие настоящего отдыха. Домик там был похож на вагончик для беженцев — крохотная кухня с газовой плитой и холодная (если не топить железную печку-буржуйку) каморка с полуторной кроватью. Во дворе имелась банька, самая простая, с большим котлом, который нужно было долго разогревать, подкладывая дрова в кирпичную нишу под ним, кипятить воду и ждать, пока нагреется кирпичная стенка, на которую следовало брызгать водой для появления пара. И мы топили печку-буржуйку и баньку и парились вдвоем каждый вечер, а днем бродили по заснеженным лесам Подмосковья и по такой же заснеженной деревне, делали шашлыки из парного мяса, купленного в местном магазине, ели, пили, занимались любовью.

Мне понравилось, Борьке тоже. Правда, по заснеженному Подмосковью, то есть по двору, он гулять отказывался (потому как башмаков не было), а в баню мы его не брали. Зато в комнатушке он был полным хозяином, в клетке почти не сидел и успел обгрызть занавески, проделать большую дыру в старом ковре на полу и даже на ножках стола оставить следы своих острых зубов. Но его за это никто не ругал, он же грызун, вот и пусть грызет в свое удовольствие. В общем, хорошо нам было на даче Лены Берсеневой. Я уж не говорю, какой женщиной была Лена, чего зря душу травить...

Сырник — это мой напарник по частной сыскной деятельности, Олег Сырников, — тоже хотел отдохнуть после всего, что свалилось на нас в конце прошлого года. Но, в отличие от меня, он мечтал полететь непременно на Канары, чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной. По-видимому, без Канар у него это плохо получалось, во всяком случае, с женой Людмилой.

Итак, я сидел в офисе нашей фирмы на Рублевском шоссе и думал о том, что хорошо бы как следует отдохнуть. Самое время, потому что число клиентов резко сократилось и в данный момент равнялось нулю. Нормальное явление для конца зимы. Инвестиционно-сексуальный климат Москвы не изменился, солидные дамы в песцах и норках и при чисто французской косметике не перестали изменять мужьям, которые обрядили их в песцы и норки и снабдили надлежащей косметикой, а солидные мужья не перестали тратить деньги из семейного бюджета на посторонних женщин. Просто наступила временная усталость и апатия. Затишье перед грозой, авитаминоз... Вот придет весна, забрызжут соки — и полетят камни, копья и головы. В переносном, разумеется, смысле. Но бывает, и в прямом. И тогда повалят клиенты и клиентки, только успевай работать. Тут главное — налоговых инспекторов не выслеживать, они жутко злопамятные.

А теперь что ж... Только про отдых и думать, хотя и с ним ничего не получалось. Погода стояла мерзкая, как поется: «то дождь, то снег, и спать пора...» У сыщиков тоже случается авитаминоз, несмотря на весьма популярную и героическую профессию. Я так думаю, даже у крутого Уокера выскакивают прыщи на заднице или понос бывает, что уж говорить о нас, взращенных на докторской колбасе и кильках в томате. А в деревне наверняка снежная каша и грязь под ногами, да и Лена не собиралась брать отпуск в феврале.

Офис наш представлял собой однокомнатную квартиру на первом этаже. Комната была пустой, если не считать офисного стола с выдвижной тумбой и кожаного кресла. На столе стояли компьютер, телефон и настольная лампа, в кухне — только электрическая плита, но ни я, ни Сырник на ней не готовили. Мне до дому было десять минут езды, а Сырник обходился бутербродами. Правда, электрочайником пользовались.

Было уже два часа пополудни, когда я решил смотаться домой, пообедать и покормить Борьку, но вдруг ожил телефон. Я с неприязнью посмотрел на серый кнопочный аппарат, почесал затылок и все-таки взял трубку. Долг, как говорится, превыше всего. Велико было мое удивление, когда в трубке послышался начальственный бас отца.

— Андрей? Ты обедал? — спросил он.

Я еще больше удивился. Мой отец, крупный строительный магнат, никогда не звонил мне, а уж про то, обедал я или нет, он и в детстве не спрашивал. Видимо, случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Привет, пап. Я как раз собирался домой, на обед. А ты... нормально себя чувствуешь?

— Вполне. Приезжай ко мне в офис, пообедаем. И поговорим, есть у меня к тебе дело.

Хорошо, что сразу сказал про дело, а то бы я лысину выскреб на макушке, гадая, что бы это значило. Потому что в данном конкретном случае яблоко упало от яблони довольно далеко, и мы с отцом, мягко выражаясь, не ладили давно.

— Хорошо, пап, я приеду. Но, может, скажешь, что за дело? Подготовлюсь, подумаю.

— Это не телефонный разговор. Через полчаса у меня, жду, — отрезал отец и положил трубку.

Ну, он же начальник, привык так говорить с людьми, неважно, дети это его или подчиненные. Правда, я был у него в долгу. Перед Новым годом он мне здорово помог — после нападения определил в отличную клинику, в одноместную палату. В общем, оказался настоящим отцом, и теперь мне надо было отдавать должок, быть настоящим сыном.

Я сел в машину и поехал отдавать, казаться настоящим сыном и все такое, гадая, что за проблемы заставили отца обратиться за помощью именно ко мне.

Фирма отца располагалась в районе Арбата, в Глинском переулке. Отец обожал престижные районы Москвы. Некогда мы жили на Соколе, потом эта квартира осталась моей сестре, а отец с матерью переехали на Фрунзенскую набережную. Ну а меня отселили в Крылатское. Как звучит — Сокол, Фрунзенская набережная, Крылатское! Прибавьте сюда офис отца в районе Арбата и мой на Рублевке — вот вам и вся престижная Москва.

Я остановил свою «девятку» у подъезда красивого двухэтажного особняка с бело-голубыми стенами (в смысле, голубыми были сами стены, а белыми — лепные узоры на них), включил сигнализацию и пошел к тяжелой с виду двери из темного дерева. Почему-то подумалось, что на такой двери должен висеть массивный деревянный молоток, чтобы колотить в нее — тогда откроется. Молотка не было, а дверь открылась легко.

По служебным делам я много раз бывал в подобных офисах, и редко где ждали меня, почти всегда встречали сурово и не хотели пропускать. Теперь, похоже, у меня была возможность отдать должок не только отцу, но и крутым охранникам.

Я первый раз был в офисе отца и, войдя внутрь, увидел перед собой железную «подкову» металлодетектора вроде тех, что имеются в аэропортах. За ней прохаживался охранник в черном похоронном костюме и при галстуке. Я решительно прошел сквозь металлические ворота, которые столь же решительно зазвенели, но охранник почему-то не среагировал на мое наглое вторжение так, как я ожидал.

— Нарушитель, — сказал я. — Ну, попробуй меня задержать.

— Проходите, Андрей Владимирович, — лениво сказал охранник. — Второй этаж, потом направо.

А ведь я прежде никогда не видел этого парня!

— Елки-палки, — сказал я, — сколько раз меня тормозили на входе, говорили всякие гадости, и нельзя было ответить. А теперь можно, и не говорят гадостей. Обидно. Неужто похож на твоего босса?

— А то нет! — с усмешкой сказал охранник.

Я пожал ему руку и побежал на второй этаж. В «предбаннике» отцовского кабинета, как и полагалось, сидела за столом вполне симпатичная девушка с короткими каштановыми волосами и пухлыми, ярко-красными губами. Я не то чтобы за каждой юбкой бегаю, просто не могу пройти мимо хорошенькой секретарши.

— Привет, — сказал я, наклоняясь к ней. — Я Андрей, а тебя как зовут?

— Кристина, — официально ответила девушка. — Пожалуйста, проходите в кабинет, Андрей Владимирович. Владимир Васильевич ждет вас.

— Можно без отчества, просто Андрей. Кристина, встретимся вечером, после работы? У меня есть...

— Я замужем! — решительно ответила девушка.

Ну что тут скажешь? Совет да любовь, больше ничего на ум не приходило. «И пошли они, солнцем палимы...» в кабинет отца. Кабинет был просторный, но без особой роскоши, по виду и не скажешь, что его хозяин — один из главных строителей Москвы, почти что олигарх.

— Привет, пап, — я пожал крепкую ладонь отца, сел за стол, куда было указано.

— Привет, сын. Щи суточные, котлеты по-киевски устроят?

— А устрицы и черная икра в серебряном ведерке?

— Перебьешься, — коротко ответил отец.

— Ну, давай хоть котлеты, — смиренно согласился я.

Когда на столе появились приборы, миски со щами, тарелки с котлетами и плошки с солеными опятами, я мигом забыл про устриц. Отец достал из бара бутылку «кристалловской» водки, рюмки, наполнил их.

— Пап, я не пью, — сказал я.

Потому что ждал от почти что олигарха каких-то особых дорогих напитков, а он — водку! Такую я и сам могу купить и выпить.

— Иногда мне хочется дать тебе по шее, Андрей, — сказал отец. — Больно много выпендриваешься. Хочешь виски, джин, коньяк? Налью. Но под щи да котлеты по-киевски лучше водочки ничего нет. Я уж не говорю про соленые опята. И кончай трепаться, что ты не пьешь. А то, что за рулем, так это для тебя не проблема. Ну?

— Ты, как всегда, прав, — согласился я.

Без устриц и черной икры (непременно ведерками), кормили в этом офисе превосходно. Возможно, не всех, но с равенством и братством мы в 91-м, на баррикадах, покончили раз и навсегда. Выпив рюмку водки, я налег на щи.

— Нравится? — с усмешкой поинтересовался отец.

— Не то слово, пап. Я теперь буду думать, как бы мне почаще встречаться с тобой во время обеда. Но ты ведь пригласил меня совсем не для того, чтобы покормить, верно?

— Верно. Дело вот в чем. Некоторое время назад в мою ремонтную фирму обратился вполне серьезный человек с просьбой провести в его квартире ремонт. Ты ведь знаешь, я не только строю, но и ремонтирую квартиры.

— Знаю, — кивнул я. — Вернее, догадывался.

— Ну вот, человек заказал ремонт, его производили мои люди, специалисты, надо сказать, хорошие. Плохих не держим, тем более из других, суверенных теперь государств. У нас отбор жесткий. После окончания работ одна из девушек осталась с хозяином (жена у него была в Швейцарии), осталась... чтобы отметить, так сказать, окончание.

— Ей лет пятьдесят, толстая тетка в заляпанном раствором комбинезоне? — поинтересовался я.

— Ей двадцать три, красивая девчонка. Может, и была заляпана, да потом приняла душ, — раздраженно ответил отец.

Я отодвинул пустую тарелку, принялся за котлеты по-киевски, не забывая и про опята, потому как не совсем понимал, что хочет от меня отец. Осталась, ну и осталась, а если этого нельзя делать — пусть выгонит ее, и все дела. Отец был занят мыслями о каком-то ремонте, и я сам налил еще по рюмке, сам предложил выпить. Он усмехнулся, но отказываться не стал.

— Если красивая, значит, мужик не дурак, — сказал я. — С такой что угодно отметить не грех, особенно если жена в Швейцарии.

— Хозяин квартиры, Бородулин, умер от отравления, пропали деньги, драгоценности, и сама девушка, Таня Бондарь, пропала, — жестко сказал отец.

Я долго жевал сочную котлету, потом не выдержал, плеснул себе в рюмку еще, глотнул огненной воды и сказал:

— Она не только красивой девушкой была, но еще и преступницей. Теперь ее надо искать на Украине.

— Не прикидывайся дураком, Андрей! Ты же считаешься классным профессионалом. Прежде всего, пятно на всей фирме. Одна газетенка уже две статейки тиснула про то, что я принимаю на работу людей с темным прошлым из всех стран СНГ, чтобы меньше платить им. И значит, со мной, с моими строителями и ремонтниками, нельзя иметь дело. Я не намерен терпеть клевету.

— С газетчиками всегда сложно, — сказал я. — Но если постараться, можно заставить их дать опровержение.

— Черт с ними! Я догадываюсь, кто заказал статейку, чтобы опорочить меня, придет время — расплачусь. Главное в другом. Я абсолютно уверен, что девушка не могла отравить человека. Бригада одна из лучших, я всех знаю, кое-что понимаю в людях. Помимо этого, я тебе уже говорил, отбор у нас жесткий, участвуют и психологи. Следовательно, имеют место или провокация против меня, или заведомо спланированное преступление. Но Таня Бондарь не могла его спланировать, потому что не знала, пригласит он ее остаться или нет! Поэтому я и позвал тебя и прошу — займись расследованием этого происшествия. В долгу не останусь.

— С чего ты взял, что она не знала? Возможно, договорились об этом загодя, мол, закончим ремонт и отметим, крошка. У нее было время, чтобы понять, с кем имеет дело, подготовиться.

— Вот-вот, следователь то же самое талдычил мне. Не тот она человек, понимаешь? Ну так что, ты не поможешь мне?

— Пап, ну о чем ты? Я твой должник...

— Заткнись! Ты мне не должник, а сын! И то, что я сделал для тебя, — моя святая обязанность. А тут совсем другое. Тут профессиональная работа, и я готов заплатить тебе. И твоему этому... Оладью.

— Его зовут Олег, и он очень уважает тебя. Пап, не обижай меня. Если у отца проблемы, это ведь тоже моя святая обязанность — устранить их. Так что не говори глупостей. Давай все данные по этому делу, я займусь им. Кстати, котлеты у тебя вкусные. Про опята и говорить не стану — просто объедение.

— Ну тогда... — Отец хотел налить по-новой, но я прикрыл свою рюмку ладонью, у меня еще было там, и он налил себе. — Все, что тебя интересует, узнаешь в отделе ремонта. А я хочу сказать... Я счастлив, что у меня есть сын.

— У тебя и дочка есть, и зять, банкирский служащий, и любимый внук, — напомнил я.

— Все так, — согласился отец. — Но сын — это совсем другое. Я понял это недавно, когда увидел тебя избитого и беспомощного. Внук, Ольга, зять — да, у них все нормально. Но сын, да еще и настоящий мужик, — совсем другое.

Такое от отца я никак не ожидал услышать. Он и в детстве не часто баловал меня своим вниманием, а потом, когда я наперекор его воле решил стать чекистом, и вовсе забыл обо мне. Оказывается, не совсем забыл. Чертовски приятно было понимать это. У него есть сын, настоящий мужик, — это хорошо, а у меня есть отец, почти что олигарх, — это еще лучше. Да плевать, кто он такой, главное — отец!

Не много же я узнал в отделе ремонта. Просмотрел платежные ведомости — Бородулин оплатил все сразу и явно не экономил. Я бы никогда не решился отдать такие деньги за ремонт. Не потому, что жадный, просто мне без надобности мозаичный паркет, пол с подогревом в санузле и на кухне... Кто-нибудь знает, зачем подогревать пол на кухне, где и так тепло? Подругам нравилась моя квартира и без всяких наворотов вроде финских окон и испанской сантехники, они приходили и были вполне довольны всем. Но Бородулин думал иначе, а возможно, его жена думала иначе, поэтому банковский служка и вбухал солидные бабки в ремонт. Кстати, заказывала ремонт и оплачивала его именно жена. Это не удивило меня. Мужья в поте лица своего «делают деньги», а жены разъезжают по Москве и тратят их — вполне нормальный расклад.

Паркетчики, оконщики, сантехники и электрики меня не интересовали. Заканчивала ремонт бригада отделочников под руководством пана Ковальчука из Запорожья. Был он профессиональным строителем, некогда — прорабом у себя в Запорожье, а теперь стал бригадиром. Две девушки были из Житомира — Олеся Митькина и Анжелика Летяга. Третья, Таня Бондарь, — из Харькова. Все профессионалки, в хорошем смысле этого слова, работали в Москве не первый год, нареканий не имели, получали, по российским меркам, очень даже хорошо, а по украинским — были просто состоятельными гражданами. Впрочем, денег никогда не бывает много, поэтому я не сомневался, что Таня Бондарь отравила и ограбила Бородулина. Может, у нее дома, в Харькове, возникли проблемы, требующие много гривен, может, Бородулин говорил ей всякие гадости и так опротивел, что... А может, просто захотелось вдруг получить сразу и много, такое тоже бывает. Узнала, что в квартире хранятся валюта и драгоценности, и решилась.

Искать ее я не собирался, но выполнить просьбу отца должен был. Поскольку в отделе ремонта знали о том, что случилось в квартире Бородулина, не много, да и то со слов следователя, я решил поехать прямиком к этому следователю из прокуратуры Западного округа, благо звали его Кареном Габриляном.

Благо — потому, что я знал Карена и год назад помог ему в одном сложном деле. Надеялся, что он не забыл это. Из машины я позвонил Карену и сказал, что подожду его у здания прокуратуры. Он нехотя согласился встретиться с каким-то частным сыщиком. Ну, насчет «какого-то» я малость переборщил, Карен знал, кто я, слышал о громких делах последних месяцев, которые мне пришлось распутывать. Но какому же следователю понравятся успехи частного сыщика? Именно поэтому Карен не горел желанием встречаться со мной. Но я его убедил.

Он резко открыл дверцу, плюхнулся на переднее пассажирское сиденье — невысокий, плотный, уже изрядно облысевший, хоть и был всего-то лет на пять старше меня, с черными усами и черными глазами-маслинами, явно несъедобными. Спросил:

— Чего надо, Корнилов?

Я еще год назад догадывался, что услышу именно эти слова при нашей следующей встрече. И порадовался своей проницательности.

— Помнишь дело твоего Тарасяна? — спросил я.

Год назад мы с Сырником следили за любовными похождениями бизнесмена Богдана Тарасяна по настоятельной просьбе его супруги. Потом выяснилось, что этим же человеком занималась и прокуратура округа, и наши наблюдения весьма помогли Карену Габриляну довести дело до суда и посадить Тарасяна. Но сейчас мое упоминание о нем вызвало болезненную гримасу на лице Карена. Похоже, год назад он тоже знал, что я скажу при следующей нашей встрече.

— Почему — мой?! — закричал он. — Этот Тарасян приехал из Молдавии, он совсем не армянин!

Если кто-то думает, что я попался на эту уловку хитрого Карена, то он ошибается. Национальный вопрос меня вообще никогда не интересовал.

— Твой — не потому, что армянин, а потому, что ты плотно занимался им в то время, — напомнил я. — И материалы, которые я предоставил, здорово помогли тебе.

— Если б не предоставил, я бы тебя посадил.

— Нет, Каренчик, ошибаешься, дорогой. Ты знал, что я следил за Тарасяном, но не знал, что имею. И никогда бы не узнал, если б я не захотел. Ну да ладно, вижу, ты забыл все это, извини за беспокойство — и всего!

Я наклонился, распахнул дверцу со стороны следователя, но он решительно захлопнул ее.

— Чего ты хочешь, Корнилов? Я, конечно, понимаю, что тебя интересует дело о строителях, рабочих твоего отца, но ничего не могу сказать.

— Скажи, что можешь. Карен, речь идет о моем отце.

— Зачем тебе это? Ты же сам говорил, что отец в упор не желает тебя видеть, — удивился Карен.

— Со времени нашей последней встречи многое изменилось.

Карен задумался, прикидывая все «за» и «против» неофициального сотрудничества с частным сыщиком. Видимо, «за» было больше, и он неторопливо сказал:

— Да? Слушай, Корнилов, я скажу кое-что, да? В общих чертах. Но ты в это дело лучше не влезай. А если что узнаешь, должен немедленно сообщить мне. Лады?

— Так не влезать или влезать и сообщать тебе?

— Не придуривайся. Знаешь, почему ты на коне, дорогой?

— На каком коне, Карен? Мне зарплату не платят.

— Заткнись, Андрей. Ты все равно влезешь, не сомневаюсь. И тебе скажут больше, чем мне, сотруднику официальных органов, понимаешь, да? И у тебя больше возможностей. Так вот, я тебе — а ты мне.

— Как в добрые советские времена. Согласен.

И Карен рассказал мне то, о чем я поведал в самом начале. А именно — Бородулин уговорил девушку отметить окончание ремонта, а она подмешала ему в бутылку виски экстракт бледной поганки, то есть отжала несколько десятков грибов, принесла в пузырьке сок и бухнула его в бутылку с виски. Именно в бутылку, а не в бокал. Яд был настолько сильным, что Бородулин очень скоро почувствовал себя плохо, а потом потерял сознание. Таня, видимо, не удивилась и уж совершенно точно не стала звонить в «скорую». Она взяла то, что хотела взять, и ушла. Дверь не заперла, просто прикрыла. Мотив ясен, дактилоскопическая экспертиза не показала наличия отпечатков иных лиц на бутылке и бокалах; две другие девушки и батька-бригадир подтвердили, что Таня осталась с Бородулиным. Теперь она исчезла. Украинские коллеги обещали помощь в расследовании, но вряд ли они будут разбиваться в лепешку и искать девушку, которая ограбила российского банкира. Наведаются к родственникам в Харькове, убедятся, что девушки там нет, и займутся своими делами. Таня может остановиться у подруги или любовника во Львове или Тернополе, и кто ее там будет искать? Дело ясное, но абсолютно бесперспективное. Поэтому хитрый Карен и поделился со мной информацией, которой грош цена в базарный день, — а вдруг я случайно откопаю интересные факты. У него-то больше ничего не было, как бы ни пыжился.

— А где она взяла поганки зимой? — спросил я.

— Хрен его знает. Может, выращивала в ящике.

— Проверил подоконники?

— Аты как думаешь? Чисто. В комнате они вдвоем жили с другой дамой — Анжеликой, та ничего такого не видела. Но могла выращивать в подвале, в котельной. Дала кому нужно, ее и пустили, якобы шампиньоны выращивать.

— Проверил?

— Слушай, за дурака меня считаешь, да? Пока определили, что за яд, время прошло. Думаешь, кто-то скажет, что инструкцию нарушал?

Не скажут, это верно. Я Поблагодарил Карена, еще раз заверил, что буду держать его в курсе всего, что удастся выяснить по этому делу, и поехал домой. Я почти не сомневался, что помочь отцу не смогу.

В десять утра, когда Лена кормила меня оладьями со сметаной (Борьке тоже понравились), в дверь позвонили.

— А вот и Сырник, — сказал я и пошел открывать.

— Подожди, Андрей! — крикнула Лена, поплотнее запахивая на своих аппетитных бедрах (куда там оладьям!) полы моего серого халата и приглаживая свои короткие волосы.

По правде сказать, мне больше нравилось, когда халат не слишком плотно запахнут: сидишь себе, смотришь, нет-нет да и увидишь то, что делает нашу жизнь хоть немного осмысленнее. Но увы... Все хорошее когда-то кончается.

Сырник ввалился в квартиру и сразу заорал:

— У тебя есть какие-то версии, Корнилов?! Ты уже знаешь, что будем делать?

— У меня есть кое-что более приятное, — сказал я. — Для меня. А именно — красивая девушка.

— Дурак, — сказал Сырник и без приглашения рванул на кухню.

— Привет, Олег, — сказала Лена. — Оладьи будешь?

Сырник остановился у двери, неуверенно пожал плечами, глядя на Лену. Я знал, что он сейчас скажет: «Везет же дуракам», — это он всегда говорил, когда вспоминал о моих подругах. Но Сырник сказал другое:

— Слушай, Ленка... ты прямо как эта... Хамадака.

Лена удивленно уставилась на него.

— Кто-кто?

— Неправильно, да? Ну эта... Хадамака, только лучше.

Лена засмеялась, а я втолкнул Сырника на кухню и решительно сказал:

— Все, Олег, никаких политических заявлений, а то демократическая общественность нас не поймет. А у них свои законы, свои представители по всей стране... Ты давай присаживайся лучше к столу. Извини, сырников мы сегодня не едим, но оладьи у Лены получаются ничуть не хуже, чем она сама.

— Какого черта я спешил? — разозлился Сырник. — Так бы и сказал вчера, что у тебя с утра будут... оладьи!

— Если б сказал, ты бы в девять приперся, — парировал я. — Людмила-то не балует оладьями.

— Сказал бы я тебе, да нельзя при девушке. Ладно, давай свои оладьи и рассказывай, — Сырник плюхнулся на табуретку.

— Я — давать, а ты — рассказывать, — со смехом распределила обязанности Лена.

— Только оладьи, — строго сказал я.

— А рассказывать будешь... тоже про оладьи? — сквозь смех проговорила Лена.

Сырник посмотрел на нее, потом на меня и выразительно покрутил пальцем у виска.

— Ладно, хватит болтать, — строго сказал я. — Позавтракаем, провожу Лену, потом поговорим о деле.

Лицо Сырника красноречиво свидетельствовало о том, какие жуткие мучения ему приходится терпеть, и я понимал его. Человек настроился на решительные действия, готов ко всяким неожиданностям, а тут — оладьи...

Другой бы на моем месте непременно пожаловался, мол, обо всем приходится думать самому, а напарник (и даже соучредитель фирмы) таков, что, скажем, отправить его беседовать с владельцем банка, где работал Бородулин — смерти подобно. Толку никакого не будет, а вреда — предостаточно. Хотя бы потому, что банкир после беседы с Сырником вряд ли когда-нибудь захочет разговаривать с другим представителем нашей фирмы. И это в самом лучшем случае.

Но я был вполне доволен своим напарником. На роль интеллигентного доктора Ватсона он, конечно, не годился (как и я на роль Холмса), но с ролью ОМОНа нашей фирмы справлялся отлично. Большего от него не требовалось, так что о другом напарнике я и не мечтал. Да, честно признаться, и не хотел, чтобы кто-то, пусть даже самый умный, беседовал с банкиром, пока я разговариваю с мадам Бородулиной. Мне нужно самому поговорить со всеми, кто причастен к этому делу, собрать информацию и проанализировать ее. Так больше пользы будет.

Нужный дом на улице Барклая я отыскал без труда, квартиру тоже, а поскольку позвонил из машины вдове, не сомневался, что меня встретят. Клавиша звонка была с подсветкой, а на месте дверного «глазка» наверняка была миниатюрная видеокамера. Ну что ж, придется показаться во всей красе. Я нажал на бежевую клавишу и чуть отошел от двери, чтобы меня можно было разглядеть как следует.

Вы, наверное, думаете, что дверь мне открыла грустная женщина в черной шали? Я тоже так думал, но все оказалось куда сложнее. В дверном проеме возникла пышнотелая крашеная блондинка с блеклыми, короткими волосами, безнадежно испорченными «химией». На вид — лет тридцать пять, но вполне возможно, что меньше, И тени грусти не было в ее больших серых глазах. Властный взгляд с примесью настороженности встретил меня. С чего бы это? Казалось бы, радоваться должна, что, помимо официальных органов в лице Габриляна, еще и частные сыщики взялись за расследование убийства глубокоуважаемого мужа. Ну, радоваться — слишком громко сказано, но хотя бы улыбнуться незнакомому человеку, который помогает ей бесплатно, могла бы.

Не улыбнулась.

На ней был голубой балахон с зелеными пальмами и красными попугайчиками, а под ним — ничего больше. Во всяком случае, лифчик точно отсутствовал, ибо могучие груди слишком вольно колыхались под голубым балахоном, а складки жира на животе отчетливо прорисовывались. Но моя любвеобильная душа проигнорировала этот факт. Я даже подумал, что на месте покойного супруга непременно оставил бы после окончания ремонта всех трех девушек-отделочниц. Чтобы зарядиться положительной энергией до следующего отъезда супруги.

— Сыщик? — спросила она.

— Так точно, — признался я. — А что, не похож?

— Корнилов... — задумчиво пробормотала дама. — Сын хозяина строительной фирмы... А я ведь где-то слышала про вас, но не связала...

Я смотрел на нее и думал: неужто придется говорить в дверях? Это не совсем удобно.

— Может, позволите войти? — спросил я, потому что другого способа отодвинуть в сторону могучие груди не видел.

Она посторонилась, убрала мощный бюст с дороги, и я вошел в прихожую. Хорошая была прихожая, ничего не скажешь. Ремонтники постарались на славу — блестящий паркет, рельефные обои (кстати — ни одной морщины, отлично поработали девчонки пана Ковальчука!), хрустальная люстра, хрустальные бра на стенах. Добавить к этому кожаные кресла и диванчик, ковер ручной работы на полу и рога на стене, и можно понять, что ремонт был заказан не в стиле «евро», а в стиле «старые грезы новых русских». Имеют право.

Я почти не сомневался, что автором проекта была именно мадам Бородулина. Очень уж подходил ей этот стиль. Я присел на синий диванчик, посмотрел на хозяйку.

— Если надеетесь на кофе — извините, у меня мало времени, — сказала она, стоя передо мной. — Пять минут — это все, что я могу вам уделить.

— Спасибо и за то, — поблагодарил я. — Скажите, Ольга, это вы были инициатором ремонта?

— Нет, Шура. Я — скромный преподаватель в педуниверситете, а он получал много, вот и решил сделать ремонт.

Похоже, соврала. Покойный был мужиком занятым, «делал деньги», до ремонта ли ему было, да еще и зимой? Не проще было бы летом оставить родителей в квартире, чтоб следили за строителями, а самому с женой и дочкой махнуть к Средиземному морю? Куда как проще... А зачем соврала?

— У него был хороший вкус, — сказал я.

— Не сказала бы.

— Вы имеете в виду ремонт или то, что случилось потом?

— Я имею в виду все, что случилось.

Какая упрямая!

— Понятно. Скажите, у вас были ссоры в последнее время? Вы подозревали супруга в неверности?

— Нет.

— И вам не показалось странным, что он затеял ремонт зимой, вас отправил за границу?

— Что тут странного?

— Погода не самая удобная для ремонта, да и в банке, наверное, дел хватает.

— Я не знаю, почему он решил делать ремонт именно сейчас, зачем решил спровадить меня в Альпы! — отрезала дама.

Действительно, кто же об этом может знать? Вздумалось сумасбродному мужу ремонтировать квартиру зимой, не спросишь, зачем да почему… А уж когда решил спровадить скромную преподавательницу в Швейцарию на зимний курорт, ничего не оставалось, как подчиниться.

— А может, у него были неприятности на службе?

— О своих делах он со мной не разговаривал. У вас все?

Очень интересная семейная пара была!

— Можно взглянуть на ваш семейный альбом?

— Зачем?

— Пожалуйста, если это не тайна за семью печатями.

— Не тайна, но с какой стати вам совать нос в наши семейные дела!.. — она презрительно хмыкнула.

Неудобно разговаривать с дамой, когда она стоит, а ты сидишь. Невежливо. Поэтому я встал с диванчика и сказал:

— Извините, Ольга, я здесь не для того, чтобы выведывать ваши семейные тайны. Ну зачем они мне? Дело в том, что страдает репутация строительной фирмы, которой руководит мой отец. Газеты пишут всякие гадости... Мне это не нравится. Поэтому, хотите вы или нет, я найду тех подлецов, которые убили вашего супруга и подставили девушку.

— Вы считаете, что его убила не та шлюха?

— Именно так я и считаю.

— Интересно... — она в упор уставилась на меня, — с какой это стати. Может, поделитесь своими соображениями?

— У меня больше возможностей, чем у Габриляна, — с улыбкой ответил я. — И пан Ковальчук мне сказал больше, чем ему. Просто не мог отказать, понимаете?

Я имел в виду тот факт, что мадам обсуждала заказ именно с Ковальчуком, и вряд ли по бумажке с подробнейшими инструкциями супруга по поводу ремонта. Но Ольга неожиданно побледнела.

— Что он вам сказал?

— Ничего особенного, — сказал я. — Ваш семейный альбом я хочу посмотреть, чтобы иметь представление о внешности и характере вашего покойного супруга.

— Считаете себя телепатом?

— Нет, всего лишь психологом.

Она круто повернулась и пошла в комнату.

Альбом выглядел солидно — в кожаном переплете с золотым тиснением на обложке. На фото были запечатлены в основном семейные праздники и зарубежные поездки. Пока я листал картонные страницы, хозяйка нетерпеливо поглядывала на меня, всем своим видом показывая, что время свидания истекло.

— На снимках вы кажетесь влюбленной парой, — сказал я, возвращая альбом. — Но это не так, верно?

— Что значит — не так?

— Не очень-то вы переживаете по поводу утраты любимого супруга и кормильца. Может, вы подозревали его в неверности? Он давал повод?

— Да, не очень переживаю! Он тут забавлялся со шлюхами, пока я была в Швейцарии. Если б застала его с этой тварью из Хохляндии — сама бы придушила. Обоих! Скотина он, вот что я вам скажу! Вместо последних четырех дней отдыха там — четыре дня мороки здесь! И я еще переживать должна?

А ведь речь шла о смерти близкого человека, того самого, который оплатил ее отдых... Я подумал, что вряд ли когда женюсь во второй раз.

— Можно и не переживать, — сказал я. — Квартира вам осталась хорошая, отремонтированная.

— Что вы хотите сказать этим?

— Ничего, просто к слову пришлось.

— Убирайтесь! — закричала она.

Я мог идти, но дождался возвращения сердитой мадам. А то ведь уйдешь не попрощавшись, и тут же в милицию летит заявление, мол, пропала такая-то особо ценная штучка. Ты ее и в глаза не видел, а она почему валяется под сиденьем в твоей машине... Бывает и такое.

— Спасибо, Ольга, не беспокойтесь, кофе я уже пил, — сказал я хозяйке.

Распахнул полы куртки, провел ладонями по карманам, показывая, что ничего не украл, и вышел из квартиры. За спиной с грохотом захлопнулась тяжелая стальная дверь, застучали замки и засовы. Неужели она думала, что я вернусь в квартиру? Нет, я все же Корнилов, а не лейтенант Коломбо.

Но уходить из этого дома не хотелось, и я позвонил в дверь соседней квартиры. Никто не отозвался. А дверь следующей квартиры сразу распахнулась на длину цепочки, в проеме виднелась невысокая полная старушка.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я расследую убийство Александра Бородулина, не можете ли...

— Ничего не знаю и говорить не собираюсь, — сердито сказала она. Но дверь не закрыла.

Я достал из кармана свою визитную карточку, завернул ее в сторублевую купюру и протянул старушке.

— Может, забыли? Если вспомните, пожалуйста, позвоните.

Старушка взяла деньги, с любопытством посмотрела на меня, удивленно спросила:

— Кто ж так расследует?

— Я частный сыщик, меня зовут Андрей, — прошептал я, наклоняясь к двери. — Если что-то вспомните, позвоните. Можете по телефону сказать. В долгу не останусь.

— A-а, ну тогда ладно, — тоже шепотом ответила бабка. — Может, и позвоню, если вспомню.

Я поблагодарил ее и пошел вниз.

Ничего конкретного не выяснил, но теперь у меня была зацепка. Так ненавидеть погибшего мужа могла только женщина, которая имела любовника. А если этот любовник бедный, то вполне мог возникнуть вопрос об устранении мужа, чтоб не мешался под ногами. Ребенка в квартире я не заметил, значит, девочка жила у родителей Ольги. Все условия для красивой жизни на деньги покойного Бородулина...

Я не случайно захотел посмотреть на семейный альбом Бородулиных. Там на всех фотографиях Ольга смотрелась явным лидером в семье, а покойный муж казался кучером гордой баронессы.

Исходя из того, что ремонт она заказала сама, можно предположить, что и в Швейцарию отправилась по своему разумению, заставив мужа следить за ремонтом. А когда он оплошал, пригласив Таню на секс-вечеринку, на сцену вышел любовник и сделал свое дело. Как? Ну, для этого нужно найти его. А если бы Бородулин не пригласил Таню — случилось бы что-то еще.

Итак, нужно искать любовника мадам Бородулиной. Где? Скорее всего, в педуниверситете. Во всяком случае, там кто-то что-то должен знать.

А Таня Бондарь? После встречи с мадам Бородулиной я не сомневался, что она не отравляла банкира.

Сырник сидел в нашем офисе и слушал радио, из магнитолы «Шарп» неслись звуки приятной во всех отношениях песни «Дом восходящего солнца».

— Слышь, Андрюха, — сказал Сырник, крутанувшись в кресле. — Я тут слышал одну песню, баба пела про кабаре, и там были такие слова — «тюдель-мудель». Как ты думаешь, что это значит?

— Не то, что ты думаешь, — сказал я.

— Нет, я и сам так не думаю. Но все ж таки — «тюдель-мудель» должно что-то означать? Вот я и хочу понять, ты ж умный, языки знаешь... У нас в ментовской школе был один монгол, его звали Алтын Хойяк. Но это преподаватели его так называли, а на самом деле по-монгольски вместо Хо надо было говорить Ху. Представляешь, если бы преподавательница истории назвала его по-настоящему? А в Монголии это нормально.

— Что у тебя нового, Олег?

— Да ничего. Никто не звонил, тишь да гладь. А у тебя что?

— Конкретного мало, думать надо. Но вначале — малыша накормить, он там один полдня сидит.

— Я куплю ему бананов и яблок, — сказал Сырник.

— Да есть у него бананы, вчера Лена принесла. Поехали ко мне, там и поговорим.

Сырника не нужно было убеждать, он и сам хотел поехать ко мне, и я знал зачем. Чтобы пообщаться с Борькой. Несколько месяцев Сырник с презрением смотрел на крысенка, обзывал его «тупым, никчемным грызуном», а умница Борька в ответ поворачивался к нему задом. Но однажды, когда дела наши были совсем плохи, Сырнику захотелось поговорить с кем-нибудь, может быть, напоследок высказать все, что было на душе. Я сам был в трансе, слушать Сырника не мог, и он открыл клетку и стал говорить с Борькой. До сих пор удивляюсь, как Борька смог почувствовать... наверное, интонацию голоса Сырника. Он выскочил из клетки, забрался к нему на колени (чего раньше я и представить не мог), обнял розовыми пальчиками его большой палец и, глядя черными глазенками на гиганта-омоновца (бывшего), внимательно выслушал его горькую исповедь, а потом забрался на плечо и лизнул Сырника в ухо. После этого Сырник стал лучшим другом моего малыша и, приходя ко мне, старался пообщаться с Борькой наедине, отсылая меня на кухню. Я думаю, он говорил с Борькой и о своей жене, и о дочках, если они разочаровывали напарника, и вообще обо всем, что наболело. Жена категорически запретила Сырнику завести в доме крысенка, и он отводил душу с моим Борькой. Не сомневаюсь, что, если б он увидел, что кто-то обижает Борьку, открутил бы негодяю голову не задумываясь. Я тоже. Ибо другого такого же умного, чистоплотного, преданного мне, любящего меня существа — не знал.

Да Борька и не был существом — он был просто моим малышом, членом моей семьи. Серенький пушистый умник с черными глазенками и длинным хвостом.

Мы приехали ко мне домой с двумя пластиковыми бутылками «Очаковского». Водку пить не хотелось, но надо же что-то пить, обсуждая наши проблемы!

Вошли в квартиру и ринулись в комнату, где стояла клетка с Борькой. Малыш уже висел под потолком клетки, вцепившись розовыми пальчиками в прутья, и всем своим видом показывал, что ему грустно одному. Сырник открыл дверцу, выпустил малыша. Борька проскакал по коленям Сырника, прибежал ко мне и уткнулся мордашкой в мою ладонь. Он соскучился по мне! Я пощекотал своего серенького малыша за ушком.

— Я не обижаюсь, — сказал Сырник. — Он твой хозяин, а я просто друг. Слушай, Корнилов, я тут недавно увидел крысу на помойке, и знаешь что? Я не испугался, я хотел угостить ее, но она убежала. А я подумал — ну и что? Она хочет есть, ищет на помойке и никому не мешает. Я первый раз так подумал, Корнилов. Даже подошел к ней, но она убежала. Не такая воспитанная, как Бориска.

— Ладно, пойду сделаю яичницу, а ты покорми малыша, — сказал я.

Посадил Борьку Сырнику на колени и пошел на кухню. Через минуту пришел Сырник с Борькой на плече, открыл холодильник и принялся наполнять мисочки малыша всем, что там было съедобного, — бананами, яблоками, вареной колбасой. Я не возражал. Если здоровенный мужик, убивший не одного подонка, не шарахается в сторону от крысы на помойке, не пытается ее убить (а за что?) — это уже прогресс.

Мы все горазды убивать братьев наших меньших только потому, что кто-то сказал — они плохие. А что вы скажете на то, что крыса умнее, чистоплотнее и преданнее вам, чем породистый бульдог и сиамский кот вместе взятые? Вы не верите. А вы проверьте! Вас ждут такие шокирующие открытия! Но не хотят проверять, проще ведь видеть мир таким, каким его внушили.

Когда яичница была готова, Сырник пришел на кухню с Борькой на плече. Оно и понятно, не мог запереть малыша в клетке, он ведь малыш, член семьи.

Борька на стол не полез, он был культурным крысом, но кусочки яичницы лопал на коленях Сырника с удовольствием. А когда тот плеснул в ладонь пива и предложил малышу — не отказался. Выпил все и ладонь облизал. Сырник был в восторге.

— Не балуй малыша, — сказал я. — И давай о деле.

— Так я слушаю тебя.

— Вдова утверждает, что Бородулин затеял ремонт сам, а ее отправил в Швейцарию. Но это ложь. Я и сам понял, что эту даму не отправишь туда, куда она не хочет, и вообще, все в этой семье делалось с ее согласия. Хозяин банка подтвердил это.

— Значит, баба была в выигрыше от смерти Бородулина?

— Она совсем не скорбит, даже вида не делает. Думает, что факт измены оправдывает ее поведение. Но дело в другом. Я почти не сомневаюсь, что у нее есть любовник.

— Надо его найти и поспрашивать.

— Найдем. Но с другой стороны, у Бородулина в банке были проблемы. Он — менеджер, отвечал за сложные операции. И если что-то не получалось, он был крайним. Его отпуск — желание потянуть время, насколько я понимаю в таких ситуациях. А начальство не препятствовало. Все ждали результатов.

— А их не было?

— Скорее всего, не было. Помнишь, девчонки-строители говорили, что кто-то звонил ему, что-то требовал?

— На память пока не жалуюсь.

— Возможно, предупреждали, угрожали, требовали. А если человек не выполняет требования, то его...

— Надо убрать. Слушай, Корнилов, а он был дома, но все время со строителями, на виду! Мог даже в магазин их посылать. Не так-то просто убрать было, а? — высказал догадку Сырник.

— Вполне возможно, — согласился я.

— Но ты и про девчонку не забывай. Про Таню.

О ней-то я как раз и забыл, Сырник был прав, этого не следовало делать. Хотя и не верилось, что красивая девушка может пойти на убийство с целью грабежа, держать ее в поле зрения нужно было постоянно. Жива ли она, дура?

Я взял Борьку, отнес его в клетку, хотя Сырник возражал. Нечего отвлекаться. Всем. Нам — от дела, Борьке — от своих мисочек, там много чего вкусного.

— Итак, у нас три версии, — сказал я, возвратившись на кухню. — Жена с любовником, хозяин банка, потерявший большие деньги на рискованной или просто недобросовестной операции и...

— Таня. Кто?

— А хрен его знает, — сказал Сырник. — Жаль, твоя Лена сдернула, оладьи были замечательными. Она и ужин приготовила бы классный.

— У нее сегодня дежурство. Давай, Олег, пораскинь мозгами, кому нужно было убрать Бородулина?

— И тем, и другим, и третьей, — сказал Сырник, поедая яичницу.

Я это и сам знал.

Когда Сырник уехал домой, я позвонил своему другу Гене Басинскому, майору ФСБ. А вдруг поможет с информацией?

— Привет, Гена, — сказал я. — От меня и от Борьки, но он передает привет своей подруге Крыстине.

Басинский был у меня в гостях с женой, и Борька им так понравился, что они купили в зоомагазине крыску Крыстину. Однажды он принес ее ко мне, и Борька очень тепло пообщался с ней, после чего Крыстина родила Гене крысят, которых он вынужден был утопить. И теперь даже слушать не хотел о моем Борьке. Но когда я спросил о Крыстине, голос майора потеплел.

— Настоящая маленькая хозяюшка, — сказал он. — Дети без ума от нее, жена тоже. Такая выдумщица и проказница, просто поражаюсь. Короче, все нормально. Но ты же звонишь не для того, чтобы передать Крыстинке привет от своего обормота?

— Да просто хочу напомнить, что я был прав, когда говорил тебе, что эти существа — самые умные и преданые. А заодно и спросить, есть ли у тебя какая-то информация о «КШМ-банке».

— У меня много чего есть. Но почему ты решил, что я тебе должен поставлять секретную информацию?

— Не хочешь, не поставляй. Речь идет о фирме моего отца, кто-то хочет подставить ее. А мне это не нравится.

— Магнат временно признал в тебе сына? — ехидно поинтересовался Гена.

— Кончай выпендриваться. Он мой отец, — сказал я. — И даже обедом вчера накормил в своем офисе.

— Ну, раз обедом накормил... Посмотрю, что у меня есть на «КШМ», кажется, он работает в сырьевой сфере?

— Так точно!

— Позвони завтра.

Пиво что-то не пошло, мы с Сырником выпили только одну бутылку. Я еще час «посидел» в Интернете, пытаясь отыскать какой-то компромат на «КШМ-банк», не нашел и лег спать.

В темноте лучше думалось. Я вспомнил сегодняшние визиты, разговоры и вдруг понял, что никто — ни пан Ковальчук, ни мадам Бородулина, ни уважаемый Шарвар Муслимович не высказали желания поскорее задержать убийцу Бородулина, то есть Таню. Обычно говорят — найдите, накажите, иногда деньги предлагают — только найди подлого убийцу! Сегодня никто не сказал ничего подобного. Не хотят, чтобы Таня нашлась? Почему?

И еще, чтобы отравить Бородулина (если это сделала не Таня), к нему должен был прийти человек, которому Бородулин полностью доверял. Позаботился о том, чтобы ремонтники его не видели, а хозяин оставил его одного в гостиной, где в баре стояли бутылки со спиртным. Гость прекрасно знал вкусы Бородулина, плеснул яд в нужную бутылку. Наверное, початую.

Вряд ли это мог быть человек из банка, если оттуда звонили и угрожали. Вряд ли это мог быть любовник жены, хотя — чем черт не шутит? Но в любом случае — человек близкий Бородулину. Кто он? Нужно отработать связи и знакомства. Его и ее — в банке, в университете. Везде! Работы до черта, но чего не сделаешь для родного отца? Тем более что он все чаще выказывает желание быть моим отцом, а не только большим строительным начальником!

И что-то еще тревожило меня в этом деле, но что именно, я не мог понять. А потому решил уснуть, полагая, что утро вечера мудренее.

Борька старательно грыз прутья своей клетки, дабы привлечь внимание к своей персоне. Не хотелось ему сидеть в клетке, но уже было поздно, все малыши должны спать, о чем я и сказал ему, хотя Борька по своим, крысиным, меркам не был малышом (они ведь в природе живут в среднем полгода), но для меня он был малышом, поэтому должен был спать.

Грустно, конечно, засыпать в одиночестве, но что поделаешь? С некоторых пор я стал однолюбом, временно. Красивая девушка Лена была такой, что других не хотелось. Но сегодня она не смогла прийти.

Засыпая, я вспомнил, что песню о кабаре пела американская актриса Лайза Минелли. И там действительно были слова, похожие на «тюдель-мудель». Что они означали?

Я проснулся оттого, что под боком притаилось что-то теплое и пушистое. Открыл глаза — хмурое утро уже наступило, как поется в одной «жалистной» песне, часы показывали без четверти десять. Чуть позже я понял, что, вернее, кто устроился у меня под боком. Но как?! Я погладил рукой гостя, потом откинул одеяло и сказал:

— Ты хулиган, Борька! Кто тебе разрешал вылезать из клетки и приходить сюда? Я ведь мог нечаянно придавить тебя, нахаленок!

Борька посмотрел на меня сонными глазенками и снова спрятал свой длинный нос между простыней и моим боком. Ну нравилось этому малышу спать на простыне и под одеялом — тепло, мягко, не то что в клетке. Я знал, что он большой любитель комфорта, но ведь это опасно для него.

Туг надо кое-что пояснить. Конечно, если нормальный человек проснется рядом с крысом, запросто может и заикой стать. Потому как не знает, что это за существа. Я знал — мой Борька был красивым грызуном с блестящей шерсткой, и пахло от него дорогим шампунем. И вообще, он был похож на всех грызунов — хомяков, белочек, бобров. Все мы любим белочек, а что хорошего они сделали хоть кому-то? А Борька был настоящим другом, да вот же — не лег в ногах, поверх одеяла, как пес или кошка, а непременно прижался к моему боку, рядом со мной устроился, хоть это и опасно. Рядом со своим другом! Кто-то подумает, но ведь мог бы укусить? Мог бы, зубы у него — как бритвы. Как-то осенью он часто забегал мне за спину, когда я сидел на диване. Я говорил: чего ты прячешься? Задумаюсь, придавить могу. А потом как-то рассмотрел куртку от спортивного костюма — а она похожа на решето! Более тридцати аккуратных прорезей, а я ничего не почувствовал. Мог бы и укусить, если б захотел, но никогда, ни разу я не видел его злым, агрессивным, и скорее представил бы, что земля — куб, нежели то, что малыш может укусить меня. Да каждый, у кого есть домашние животные, понимает, могут или нет они укусить хозяина. А если кто не уверен, мой ему совет: заведи себе крысенка, относись к нему хорошо, и более любящего существа не найдешь.

— Ты настоящий обормот, правильно сказал Басинский, — пробормотал я, осторожно выбираясь из-под одеяла. — Его Крыстина не допускает таких безобразий.

Борька снова взглянул на меня, сладко потянулся, но не последовал моему примеру. Я прикрыл его одеялом — смешная картина получилась: лежит на постели крыс, укрытый одеялом, и сладко посапывает. Ну, пусть поспит малыш.

Я осмотрел его клетку и понял, как он выбрался. Ночью грыз не столько прутья, чтобы обратить внимание на себя, сколько деревянную перегородку, и пере-грыз-таки ее, потом лапками отогнул стальные прутья и выбрался на волю. И прибежал ко мне, чтобы поспать рядом. Выбираясь, он проявил неслабые инженерные способности, теперь надо было думать, как укрепить клетку, чтобы свободолюбивый малыш не выбрался из нее снова. Я принес инструменты, моток, проволоки с лоджии и принялся ремонтировать клетку. Борька лежал под одеялом, не спал, поглядывая на меня черными глазенками, но и выбираться из-под одеяла не спешил. Наслаждался комфортом, балдел, одним словом. Я не опасался, что он может испортить мою простыню. Свои естественные надобности он справлял только в клетке. Мог два-три часа бегать по комнате, и нигде, никогда — только в клетке.

Я вставил согнутые прутья в пазы, замотал проволокой деревянную перегородку. Вроде бы надежно получилось, в этом месте не перегрызет. Посмотрел на малыша, он и не собирался вылезать из-под одеяла.

— Ладно, полежи пока... сибарит, — сказал я и направился в ванную.

Полчаса в теплой воде с пузырьками гидромассажного душа привели меня в рабочее состояние. Приятно чистить зубы и бриться, когда спину тебе щекочут активные пузырьки! Когда вышел из ванной, в комнате звонил телефон, но все равно я осторожно открыл дверь комнаты, потому что — вот он, встречает меня! Так и наступить можно. Я посадил Борьку на плечо, подошел к столу, взял трубку.

— Спишь, Андрей? — сердито спросил отец. — Я третий раз тебе звоню!

— В ванной был, — сказал я. — Что-то случилось, пап?

— Случилось! Мне с утра звонил следователь, этот... Даниэлян, или как там его...

— Габрилян, — подсказал я, — Карен.

— Неважно. Таню Бондарь нашли этой ночью, убитую. Пять ножевых ранений. В сумочке были кое-какие драгоценности из квартиры Бородулина. Этот твой Габрилян считает, что дело ясное, вроде как она не договорилась с перекупщиками, и те убили девчонку.

— Чушь собачья! — сказал я.

— Но он так и сказал мне!

— He бери дурного в голову, пап, — сказал я. — Теперь точно ясно, что Таня Бондарь не убивала Бородулина.

— Ты можешь это доказать? Опубликовать в печати? Мне надоели всякие там, понимаешь, наскоки! Сегодня уже третья статья появилась, охамели совсем, а я ответить не могу!

— Сейчас напечатаю, — сказал я. — Но подтверждений не жди. Потому что истинные убийцы Бородулина и Тани будут далеко отсюда. Ты этого хочешь, пап?

Похоже, отец понял, что не стоит нервничать и торопить события.

— У тебя есть какие-то доказательства? — спросил он.

— Есть гипотезы, а насчет доказательств — работаем.

— Андрей, я заплачу. Хорошо заплачу!

— Пап, тебя сразу послать или как? — разозлился я.

— Узнаю сына, — хмыкнул в трубку отец. — Ладно, Андрей, работай и держи меня, так сказать, в курсе.

Я пообещал и положил трубку. Потом посадил Борьку в клетку, наполнил его мисочки водой и всеми вкусными продуктами, какие были в холодильнике, и пошел на кухню готовить себе завтрак. Яйцо, сваренное вкрутую, и кофе меня вполне удовлетворили.

Значит, Таню убили. Жаль девчонку. Ценности Бородулиных оставили в ее сумочке. Зачем было убивать, если ценности не взяли? Только с одной целью — подтвердить, что Бородулина убила именно она. Вещдоки — налицо. Интересно, а Габрилян верит в эту версию? Я взял радиотелефон, набрал его служебный номер. Никто не подошел. Покончив с завтраком, я позвонил Басинскому.

— Ничего серьезного за «КШМ-банком» не числится, — сказал он. — Особо плотные связи с фирмой «Бриллиант», гендиректор Хачонкин Кирилл Васильевич, торгово-закупочные операции. Но ничего криминального.

— Спасибо, Гена, — сказал я и отключил трубку.

Гибель Тани Бондарь изменила мои планы. Вначале, как и предполагалось, я поеду в педуниверситет, а потом нужно будет снова встретиться с паном Ковальчуком и его девушками. Теперь они должны быть откровеннее со мной, нежели вчера. Габрилян, конечно, опередил меня, возможно, именно сейчас ведет задушевные беседы с девчонками, но я не в обиде.

Массивное здание педуниверситета только издали казалось солидным храмом науки, вблизи же напоминало декорацию к гениальному фильму Андрея Тарковского «Сталкер» — колонны с облупившейся штукатуркой и плохо стертыми сочинениями новых вагантов, выщербленные ступени, грязные двери... Не всем дано работать в современных офисах, кто-то и здесь должен трудиться в поте лица своего, зарабатывать на престижный курорт в Швейцарии.

С вахтершей вопрос решился просто — мое старое и безнадежно просроченное удостоверение сотрудника ФСБ действовало безотказно. Пожилая женщина даже в руки его брать не стала, услышав грозную аббревиатуру.

Я не стеснялся спрашивать редких обитателей храма науки, встреченных в бесконечных коридорах, и в конце концов оказался перед дверью кафедры иностранных языков. И тогда только понял, что не все сделал правильно. Ведь собирался позвонить, выяснить, когда у вдовы лекции, чтобы прийти в ее отсутствие. Но известие о смерти Тани выбило из колеи, не подготовил визит. А если она сейчас там, за дверью? Рановато нам снова встречаться...

К счастью, в просторной комнате был один рыжебородый мужик лет сорока. Он сидел за столом и заваривал пакетик чая в стакане кипятка.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я. — Не знаете, где можно найти Ольгу Александровну Бородулину?

— Зачем? — поинтересовался мужик, не отрывая взгляда от заветного стакана.

Может, там не только чай был?

— Меня зовут Андрей Владимирович, а вас, простите?

— Аркадий Петрович. Ну, так зачем она вам?

Я чуть было не сказал, что у сына проблемы с английским, но вовремя сообразил, что в десять лет не мог зачать ребенка.

— Понимаете, у брата проблемы с английским, а он окончил английскую школу. С красным дипломом. Я переживаю за парня, хотел бы ему помочь, поговорить с педагогом.

— Денег она не берет, разве что натурой... — Рыжебородый педагог с любопытством взглянул на меня, одобрительно кивнул: — Может принять. Хотя... у нее ведь мужа грохнули.

— Сожалею, — сказал я.

— Чего сожалеть-то? — усмехнулся Аркадий Петрович. — Теперь к ней не подступишься, без мужа она от Хачонкина не отлипнет. А бабки ей не нужны, в отличие от нас.

От Хачонкина! И, значит, получается... вот кто у нас любовник! Черт побери, не ожидал такого подарка! А он же еще и с банком тесно связан!

— А кто такой Хачонкин? — спросил я, приближаясь к столу.

— Извини, дорогой, Владимир... как там тебя?

— Андрей Владимирович.

— Вот-вот. О Хачонкине ты ее сам спроси. Сегодня у нее нет лекции, завтра первая и третья пара, завтра и приходи.

Но я уже пришел и стоял рядом с Аркадием Петровичем, и в комнате кроме нас никого не было. Я отодвинул в сторону стакан с чаем, сунул под нос педагогу потрепанное удостоверение, а чтобы он не вздумал его раскрыть, резко прижал рыжую бороду к столу и сказал самым зловещим тоном, на который был способен:

— Я из органов, не надо грубить, просто хочу поговорить с вами.

— А у вас есть допуск? Нет, ордер? — спросил взъерошенный Аркадий Петрович, когда я отпустил его затылок. — Как вы сюда вообще попали?! Как смеете?!..

Пришлось объяснить ему, как попал и для чего. Конечно, я рисковал. Если мужик поднимет крик, придется уйти. Потом выяснится, что я не сотрудник ФСБ, могут быть неприятности. Но я все-таки надеялся, что он не совсем дурак.

— Я ничего не буду говорить вам, — объявил педагог. — Про Хачонкина все на кафедре знают, спросите у кого-нибудь другого.

Я добавил кое-какие детали, в частности, сегодняшнее известие о гибели Тани, пообещал, что разговор останется между нами, и Аркадий Петрович сменил гнев на милость. Он рассказал, что Хачонкин был аспирантом, но год назад ушел, не доучившись, открыл свою фирму, разбогател. Парень смазливый, хотя и прохвост, это у него на морде написано. Бородулина положила на него глаз, когда был аспирантом, и он оправдал ее надежды. За что имел по английскому только отличные отметки. Что было потом, Аркадий Петрович не знал, но, судя по тому, что Хачонкин время от времени звонит на кафедру и просит подозвать Бородулину, а она прямо-таки цветет и пахнет, разговаривая с ним по телефону, все у них замечательно.

Лекция закончилась, за дверью послышались голоса, шум шагов. Я едва успел спросить у Аркадия Петровича его фамилию и предупредить, чтобы он никому о нашем разговоре не рассказывал, как в комнату стали входить возбужденные педагоги.

Я вежливо попрощался, придвинул Аркадию Петровичу стакан с остывшим чаем и пошел к двери.

Педагоги смотрели мне вслед, некоторые дамы — так с очень большим интересом. И были среди них вполне симпатичные молодые женщины, но я все-таки ушел. Извините, дамы, я вполне нормален, но в данный момент меня больше интересует некий Хачонкин. Два раза сегодня я слышал эту фамилию от разных людей, а это слишком много в рамках одного дела.

Сырник ждал меня у нового дома в Очаково.

— Ну как, узнал что-нибудь? — спросил он.

— Кое-что, — сказал я. — Но придется побегать. Запомни фамилию — Хачонкин Кирилл Васильевич, хозяин фирмы «Бриллиант», которая тесно сотрудничает с «КШМ-банком».

— Сотрудничает, ну и что? — недовольно хмыкнул Сырник.

— Хачонкин, Кирилл Васильевич, — терпеливо повторил я, — был аспирантом педуниверситета. Находился и, похоже, сейчас находится в длительной интимной связи с преподавателем педуниверситета Бородулиной.

Сырник вытаращил глаза и пробормотал:

— Ух ты!.. Любовник, значит? Послушай, Корнилов, так он был аспирантом, а теперь фирма... сотрудничает с тем банком... Так это ж она ему все устроила!

— Не делай скоропалительных выводов. За тобой сегодня адрес его фирмы, домашний адрес и, если получится, фото. Постарайся сделать.

Мы снова беспрепятственно вошли в кирпичную башню, поднялись на тот же девятый этаж. Правда, бригада пана Ковальчука работала уже в соседней квартире. На сей раз нас встретили вполне гостеприимно, во всяком случае, не прогоняли и даже предложили чаю. Новую работницу им не дали, но они и в усеченном составе клеили обои быстро и качественно. Дядька Ковальчук был мрачен, в глазах девушек затаилась тревога.

Сырник присел в углу, дабы не смущать своим свирепым видом девушек, а я не стал тратить время на предисловия, сказал сразу:

— Вы были правы, Таня не отравляла Бородулина. Ее саму подставили и убили. Теперь никому не скажет, что произошло в квартире. Но вы знаете, что было потом, и значит, вы следующие в списке преступников. Я почти не сомневаюсь, что убийства Бородулина и Тани — дело рук хорошо организованной банды.

— О господи!.. А шо ж нам делать? — спросила рыжая Олеся.

— А вас не могут убить? — мрачно поинтересовался пан Ковальчук.

— Могут. Но я к этому готов, работа у меня такая. И, честно вам скажу, не так-то просто это сделать. Громкое убийство им не нужно, а тихо, как Таню — мол, не договорилась с перекупщиками, — не получится. А с вами разберутся без особых проблем.

— Но что мы можем?! — воскликнула блондинка Анжелика.

— Рассказать правду о том, что было в тот вечер, когда отравили Бородулина. Не беспокойтесь, Габриляну я ничего не скажу. Ну?

Обе девушки одновременно повернулись к бригадиру. Он болезненно поморщился и нехотя заговорил:

— Хорошо, я все скажу. В тот вечер... Бородулин пообещал тыщу долларов Тане за то, что она отметит с ним окончание ремонта. Сказал, что просто посидят, поговорят, она и согласилась. Но я-то знал, что тыщу долларов за просто так не дают. Поэтому отправил девчонок домой, в общагу, а сам стал ждать. Все ж таки я отвечаю за своих работниц. Ну, там, было — не было, меня это не интересует, главное, чтоб все нормально кончилось.

— Она и раньше оставалась, когда просили?

— Нет, но тыща долларов...

— Стоит человеческая жизнь, да? — рявкнул Сырник из своего угла. И чуть было не испортил все дело, потому как Ковальчук насторожился и замолчал.

— Помолчи, Олег, — жестко сказал я. — И вообще, поезжай, займись своими делами.

— Ну дай хоть дослушать!

— Хорошо, но сиди тихо. Продолжай, Ковальчук.

— Я ждал в своей машине, у меня «Москвич», больше часа ждал. А потом выскочила Таня, я побежал ей навстречу. Она плакала, ее рвало... Сказала, что Бородулин упал на пол и хрипит... Испугалась. Я посадил ее в машину...

— И не пытались вызвать «скорую»?

— Но это же между нами?

— Да.

— Нет. Она сказала, что глотнул виски, захрипел и свалился. Понятно было, что мужика отравили, в кино ж все так и показывают. А раз такие дела... он же банкир... Надо было поскорее сматываться оттуда, никто ж, кроме нас, не знал, что Таня была в квартире. Вроде как мы свое дело сделали и ушли. А что там потом было — нас не касается. Так я ей и втолковал.

— У нее были какие-то ценности Бородулиных?

— Да откуда? Маленькая сумочка, и все. А сама она вся тряслась... Да что там рассказывать, это надо видеть. Не помнила, как выскочила из квартиры, меня попервах не узнала, а уж чтобы взять... Я отвез ее в общагу, сказал — забудь, мы все вместе уехали. Что там потом случилось — мы не знаем. И знать не хотим. А наутро милиция приехала, уже знают, что Таня оставалась с Бородулиным, а ее самой нигде нету...

Я выяснил, что девушки жили в новом доме, в квартирах, которые предназначались очередникам города. Пока решался вопрос, кто самый лучший очередник, в новых квартирах жили строители из Украины. Олеся и Анжелика — в однокомнатной квартире вдвоем, Таня в такой же квартире — одна. Может, случайность, а может, пан Ковальчук так захотел, о том я спрашивать не стал.

— Ты проводил ее до квартиры?

— Она жила на четвертом этаже, а девчонки на третьем, вот до третьего и проводил ее, зашел к ним, чтобы растолковать, что да как. А она пошла наверх.

— Когда обратно спускался, ничего подозрительного не видел, не слышал? Может, возле подъезда кто крутился, машина стояла?

— Да там особо не шумят, выгнать могут в два счета. Ничего не слышал и никого не видел. У подъезда тоже. Машины какие-то стояли, там всегда машины стоят — кавалеры приезжают, дружки московские. Я сел в свою и поехал домой.

Пан Ковальчук снимал квартиру, негоже ему было обитать в общежитии — как-никак начальник.

— В тот день кто-то приходил к Бородулину?

— Да. Он даже закрыл нас в комнате и сказал, чтобы не выходили, у него деловое свидание.

— Я писать хотела, — честно призналась Анжелика, — но меня не выпустили из комнаты. Хозяин запер дверь на ключ, прямо хоть караул кричи, еле-еле вытерпела.

— А сам Бородулин ходил по квартире в тот момент?

— Ходил, — сказала Олеся. — На кухню зачем-то шастал. Я даже испугалась, шо ж оно такое — закрыл нас в комнате и не выпускает?

— Шум, споры?

— Нет, все было тихо, мы даже голоса другого не слышали, — сказал Ковальчук. — По телефону когда разговаривал — да, слышно было. А тут — тишина. А потом Бородулин даже веселый стал, анекдоты рассказывал, когда закончили работу, пивом угостил, по пятьсот рублей дал, поблагодарил, значит. Так это шо ж получается... Тот, который приходил, и подсыпал яду в бутылку?

— Может быть, — сказал я. — Вопрос в том, кто он?

— Да откуда ж мы... — нестройным хором ответили строители. Я тоже не знал этого, но надеялся выяснить в ближайшем будущем. Еще с десяток вопросов я задал строителям, но ничего нового не узнал. Кстати, Карен спрашивал у девушек, не видели ли кого, не слышали ли они подозрительных криков в тот вечер? Это означало, что опрос обитателей общежития не дал результатов. Никто не видел, как Таня ушла, с кем ушла...

Я раздал им свои «визитки» с офисным и домашним телефонами, попросил, если что вспомнят, звонить и попрощался. Сырник с мрачным видом последовал за мной.

Итак, если верить Ковальчуку, в квартиру днем приходил знакомый Бородулина. То, что я и предполагал. Когда Бородулин отлучился на кухню — кофе приготовить или бутерброды сделать для закуски, — убийца влил экстракт бледной поганки в початую бутылку виски.

И он был неподалеку в тот вечер, когда Бородулин умирал на ковре в своей квартире. Увидел, как Таня выскочила, вошел, взял то, что могла взять девушка... Нет, вначале понял, что Ковальчук ждет ее и уже знает, что случилось на самом деле, — и позвонил сообщникам. Исчезнувшая Таня больше походила на отравительницу, потому ее увезли из общежития. Значит, кто-то следовал за машиной Ковальчука или следил за подъездом общежития. Скорее всего, ехал следом, ведь Ковальчук мог увезти девушку к себе.

Все это называется хорошо спланированной операцией. И не так-то просто ее «распланировать»! Но нужно.

Иногда мной овладевают прямо-таки пацифистские настроения. Хочется сказать, заорать во все горло: идиоты, перестаньте убивать друг друга, вы же — люди! Ну, возникли какие-то проблемы, так договоритесь, всегда можно найти компромисс! Но люди меня все равно бы не послушали. Смотришь — крутой, борзой, на «Мерседесе» зажигает. Месяц прошел — уже в гробу лежит. И ни «мерс» ему не нужен, ни куча девок, что обслуживали его. А был бы вежливым, культурным, глядишь, и пожил бы еще, радостями жизни бы насладился... Нет, не хотят.

Вот и в этом деле — убили мужика. Что, договориться не могли? Пусть кто-то в убытке останется, ничего страшного, по миру не пойдет, но человек-то жив будет! Ни хрена подобного! А потом и девчонку, ни в чем не повинную, похитили и убили... Разве это люди?

А с другой стороны, не было б их, что б я делал? Сидел бы без работы и без денег.

Из машины я позвонил отцу, напросился в гости. Предупредил его, чтобы на ужине присутствовал муж моей сестры, как ни странно, Ольги и, как ни странно, сотрудник коммерческого банка. Интересное совпадение. А если учесть, что после родов сестра прибавила в весе, так и совсем интересно получается. Ладно, пусть и дальше поправляется, мне ее Вася нужен.

По дороге домой пришлось сделать крюк и заехать на Кутузовский, к дому номер десять. Следователя прокуратуры Западного округа я не просил о встрече и не ждал — он сам позвонил мне на мобильный, и сам прибежал, когда я остановил машину неподалеку от входа в это богоугодное заведение.

— Что думаешь? — спросил Габрилян, усаживаясь на переднее сиденье и внимательно глядя на меня.

— А ты? — спросил я.

— Нет, я первый спросил.

Со следователями это бывает. Им же Ковальчуки не говорят всей правды, и в педуниверситете никто не скажет, что у Бородулиной есть любовник. Люди нынче грамотные, смотрят американские фильмы, знают, что свидетельствовать против себя не обязательно. А в этом непонятном деле любые показания могут обернуться большими неприятностями.

— Карен, Таня — не убийца, надеюсь, ты это понимаешь?

— Еще как понимаю. Теперь на мне два трупа висят. Я пустил в СМИ версию про перекупщиков, но это чушь. Правда, у нее были вещи из квартиры Бородулиных.

— А что тут странного? Если не Таня убила Бородулина, значит, кто-то другой. И он, конечно же, хотел свалить всю вину на девушку. Для того и снабдил ее нужными вещдоками перед тем, как убить.

— Ты знаешь, кто это?

— Если бы знал... — начал я, но Карен перебил меня:

— Понял, Андрей, понял. Я, конечно, озвучил эту версию, но отрабатывать ее — я не дурак. А два трупа — на моей шее. Скажи, если что узнаешь, ладно?

Велик был соблазн зарядить его на Хачонкина, у Карена возможностей побольше, но я сдержался. Это он сейчас такой добрый, когда зашел в тупик. А дай ему выход — так мигом пошлет Корнилова куда подальше.

— Договорились, — сказал я.

У родителей я не был с декабря прошлого года, с того самого дня рождения отца, после которого поехал на деловую встречу, но вместо разговора получил по башке так, что оказался в клинике. Впрочем, об этом не жалею, ибо в клинике познакомился с замечательной медсестрой Леной, которая, увы, сегодня не придет, потому как я в гостях.

Как и в декабре, больше всех мне обрадовалась домработница, тетя Дора. Вот уж кто любил меня, помимо Борьки!

— Ну и как твоя голова, сыщик? — спросила она, пытаясь помочь мне снять куртку.

— Пока еще соображает. А как вы, теть Дора? И не стройте из себя прислугу, не выйдет.

— А кто ж я, по-твоему?

— Ну, если б у меня была родная тетя, то вы были бы роднее и ближе. Это понятно?

— Еще бы! — Она поцеловала меня в щеку. — Не зря, выходит, столько раз спасала тебя от гнева отца, еще когда в школе учился. А потом что было!..

— Молодой был, глупый, — со вздохом признался я. — Но у меня были вы, поэтому и не стеснял себя... Вас не обижают здесь?

— Иди, умник! Все уже собрались в столовой, тебя ждут. Вечно опаздываешь! — Она легонько подтолкнула меня.

Значит, не обижают, понял я и пошел в столовую. На ужин были свиные отбивные с жареными грибами. Я сразу сообразил, что тетя Дора знала о моем приходе и приготовила то, что я люблю. А отец, похоже, всерьез воспринял мою болтовню в офисе насчет икры — внушительная хрустальная емкость посередине стола была полна красным деликатесом.

— Теть Дора! — крикнул я. — Вы икры хотите?

Тетя Дора просунула голову в дверь столовой и приказала:

— Ешь, охламон! А если мне понадобится икра, так я сама возьму сколько надо.

То, что сказала она это в присутствии отца, означало лишь одно — ее здесь по-прежнему ценят и любят. Да и как иначе, если она уже больше пятнадцати лет работает у нас и давно считается членом семьи?

Отец наполнил рюмки, мать набросилась с расспросами, как живу. Даже про Борьку спросила, мол, как он там. Жил я все так же, то есть нормально, а когда стал рассказывать про Борьку, мать с грустью покачала головой и сказала, что мне нужно завести семью и ребенка.

Муж моей сестры, тощий, долговязый блондин с «ущученной», как говаривала одна моя знакомая, физиономией, с дежурной улыбкой пожал мне руку. Он, как и Бородулин, работал в коммерческом банке, благодаря чему сестра жила, хлопот не зная, и все поправлялась. Похоже, Вася не совсем понимал, для чего его позвали так неожиданно, и был слегка напряжен.

Мы выпили по рюмке, закусили, после чего отец спросил:

— Ну что, Андрей?

— Все нормально, — сказал я. — Таня не убивала Бородулина. Я сегодня встречался с Габриляном, он тоже так думает.

— Отлично! — сказал отец. — Теперь нужно представить материалы в газету, заставить этих говнюков написать опровержение, извиниться по-хорошему. Не то я им такой иск вчиню, до конца жизни не расплатятся!

Вот что значит магнат! Дело прежде всего, а то, что есть какие-то убийцы, которых найти надо, — наплевать.

— Пап, ты с кем говоришь? — спросил я.

Отец замер с рюмкой в руке, призадумался, а потом сказал:

— Надеюсь, с сыном. А что?

— В данном случае — с сыщиком. То, что я тебе сказал, — секрет и огласке не подлежит. А Карен Габрилян, который убежден, что Таня не убивала Бородулина, специально предал огласке версию, что она убита при попытке сбыть краденое добро. Не договорилась с перекупщиками.

— Почему, черт возьми?! — рассердился отец.

— Потому, пап, что погибли два человека и нужно найти убийцу, — терпеливо объяснял я.

— Какое мне дело до этого? — возмутился отец. — И тебе тоже? Не виновата девчонка — надо об этом сообщить, чтобы клиенты не дергались. Кстати, я оплатил отправку тела на Украину и все ритуальные расходы, хотя не обязан был это делать. И ты не обязан ловить всяких там, понимаешь, убийц! Для этого специальные люди имеются.

— Я его не буду ловить, пап. Я его вычислю и возьму. Набью морду и передам Габриляну. А потом займусь твоими газетчиками. Все будет нормально.

Отец мрачно хмыкнул, выпил не чокаясь. Я последовал его примеру, а осторожный Вася лишь пригубил. Отбивная с грибами была просто чудо, я даже пожалел, что нет рядом Борьки, угостил бы его кусочком, малышу бы понравилось.

— Вася, — сказал я, — мне нужен твой совет. Представь, что у Ольги, твоей жены и моей сестры, имеется любовник.

— Андрей! — с негодованием сказала мать.

— Это всего лишь гипотеза. Итак, с ее помощью любовник организует фирму и начинает тесно сотрудничать с твоим банком. Чем эта новая фирма может вызвать интерес банка? Фирм-то до черта, давно имеются старые, проверенные партнеры.

— Новая фирма может быть дочерней структурой банка, через которую проводятся рискованные операции. Ты спрашивай, Андрей, только Ольгу не трогай, я и так пойму.

— Перевод денег за рубеж, так? Все прочие операции можно проводить и с давними партнерами.

— Похоже.

— Как это осуществляется?

— Ну-у... по-разному.

— Давай, Вася, колись! — жестко сказал я. — Мне отцу надо помочь, с газетчиками разобраться, время не ждет. Ну?

— Ты все-таки мент, хоть и служил в ФСБ, — с огорчением сказал Вася и посмотрел на отца.

Тот взглядом приказал говорить. Хотя, я думаю, и сам прекрасно знал» как это делается.

— А что тут сложного? — с обидой сказал Вася. — Есть фирма в Германии, Швеции или какой-нибудь там Австрии. С ней через дочернюю фирму банка заключается контракт на поставку чего-то, переводятся крупные суммы денег. Все по-настоящему, законно. А потом фирма исчезает, а деньги через три-четыре банка оседают на нужных счетах нужных людей.

— Фирма за рубежом — тоже липовая? — уточнил я.

— Когда заключается много контрактов, непросто выяснить, где липовая, а где нет. Но налоговики и твои коллеги тоже не дураки, теперь обращают внимание на то, что за фирма, с которой заключен контракт. Одно дело, если это «Филлипс», и другое — если «Пупкин-Бавария». Идет обмен информацией между фискальными органами. Поэтому нужны дочерние фирмы-однодневки. Кто заключал контракт с «Пупкин-Баварией», которая взяла да и сгинула? «Глупкин-Москва». А она тоже сгинула. Где деньги и кто виноват? Только не банк, — пробубнил Вася.

Если я все правильно понял, фирма Хачонкина должна закончить свое существование. Причина проблем Бородулина — в деньгах. Больших деньгах.

— А если дочерняя фирма не выполняет своих обязательств? В смысле, деньги банка уходят на сторону, но не появляются на нужных счетах нужных людей?

Вася пожал плечами.

— Только дурак решится на этот смертельный номер. Все равно что взять миллион у Гусинского и сдернуть. Как ты думаешь сам, удастся потратить хоть часть этих денег?

— Думаю, нет, — сказал я.

Кое-что стало проясняться, но, черт возьми, сколько же здесь вопросов! Я доел отбивную с грибами, зачерпнул пару ложек икры из хрустальной посудины и встал.

— Возьми икру-то, Андрей, — сказал отец, понимая, что я собрался уходить.

— Спасибо, пап, договоримся — поставишь такую же лохань, когда газета опубликует опровержение. Спасибо, все было вкусно, рад был видеть вас, но мне пора.

— Андрюша! — укоризненно сказала мать. — Посидел бы еще, Дора пирог испекла...

— Не мешай ему! — приказал отец.

Да, он всегда был диктатором.

«Утро начинается с рассвета (для тех, кто еще не знает этого). Здравствуй, необъятная страна...»

Никак не могу понять, что означает «необъятная страна» или, там, просторы? И зачем вообще это нужно обнимать? Грузовик тоже необъятный, дом, завод, деревня, город, ну и что? Спрашивал у одной подруги, дипломированной филологини, она сказала, что у меня образное мышление не развито. А когда я спросил, что изменится, если сказать «неподъемная страна», она обиделась.

Утро давно уже началось и вовсю продолжалось, а я лежал и думал о том, что сказала вчера Олеся.

Получалось, у вдовы было два гипотетических любовника. Их могло быть и больше, но вначале следовало с этими двумя разобраться. Потому что, во-первых, оба могли быть заинтересованы в устранении Бородулина, чтобы с помощью вдовы решить свои проблемы. Вполне могли надеяться на это. Во-вторых, один точно был в квартире в день убийства, а второй мог быть таинственным посетителем. Ведь менеджер банка Бородулин наверняка работал с фирмой Хачонкина. И неприятности у банкира могли возникнуть из-за Хачонкина, вот он и сидел дома, ожидая, когда все уладится. Пришел Хачонкин, сказал: завтра или даже сегодня вечером потерянные было деньги окажутся на нужных счетах, — и Бородулин повеселел. Логично? Вполне. Из этого следует, что оба могли влить яд в бутылку с виски.

Оба могли убить Таню Бондарь. Но зачем? Даже если она знала о связи Ковальчука с Бородулиной, даже если пыталась шантажировать бригадира — доказательств-то никаких! Хачонкину тем более незачем убирать девушку, вина-то на нее падает. А если еще подбросить в шкаф с одеждой пару поганок (наверное, что-то осталось) да пару цепочек Бородулиной — и девчонке не отвертеться.

Но ее убили...

А есть ведь еще и Шарвар Муслимович со своими претензиями, возможно серьезными, к покойному. Да и словам Олеси не стоит слепо доверять.

Зазвонил телефон, и я понял, что пора вставать; лежа под одеялом не много поймешь в этом запутанном деле. Тем более Борька уже вовсю гремел в клетке своими пустыми мисочками, стараясь привлечь мое внимание.

Звонил Сырник.

— Привет, Корнилов! — заорал он в трубку, и я понял, что дома у Сырника никого больше нет. — Я тебе звонил вчера вечером, никто не подошел. Засиделся у отца, да?

— Нет, другие дела возникли. Что у тебя по Хачонкину? Только приглуши звук, а то он услышит.

— Сомневаюсь, — сказал Сырник, но громкость все же убавил. — Короче, такие дела. Фирма «Бриллиант», похоже, накрылась. Дверь крест-накрест заколочена и надпись «Все ушли на фронт».

— Это я уже слышал в песне Высоцкого.

— Ну так его песнями можно говорить на любые темы, ты же сам мне объяснял это. Я вот тут думаю, и — правда. Ты, например, можешь запросто сказать: «Но и утром все не так, нет того веселья», точно?

Что-то утро у нас выдалось уж больно филологическое!

— Обязательно скажу, если ты будешь лапшу мне на уши вешать. Не в смысле песен Высоцкого, они гениальны, а в смысле информации о проделанной работе.

— Ну, слушай. С фирмой все ясно. Но мы тоже не пальцем деланные. Короче, выяснил все, что мог. И даже фотографию достал, пересняли на ксероксе. Квартиру он снимал в Митино, я там часа два проторчал — света нет.

И общежитие в Митино! Совпадение?

— Ну, вот теперь можно сказать словами Высоцкого: «Значит, как на себя самого положись на него». У меня тоже есть новости, очень интересные. Встретимся через пару часов у педуниверситета. Лады?

На том и порешили.

Борька схватился лапками за прутья дверцы и пытался открыть ее сам. Свою пустую посуду он уже сложил стопкой в углу, но я все не обращал внимания, и тогда он решился на крайние меры. Просто удивительный у меня малыш!

Я, понятное дело, выпустил его, пусть разомнется, на кухне наполнил мисочки едой и водой, поставил их в клетку, запер ее. Пусть побегает, пока я душ приму, а потом будет завтракать в клетке.

Ничего не выяснив у вдовы, которая, вместо того чтобы спокойно ответить на мои вопросы в тихом уголке университета, стала бросаться посторонними предметами, я поехал в «КШМ-банк», все больше веря странной теории Сырника — чем активнее мы действуем, тем большую активность проявляют наши противники. А это именно то, что нам нужно. У меня ничего конкретного против «КШМ-банка» не было, но продемонстрировать активность следовало, а вдруг они ответят тем же? Вот я и поехал в банк. Разумеется, предварительно договорившись о встрече с уважаемым Шарваром Муслимовичем.

Он все так же сидел в своем кресле, в своем кабинете, и все так же приторно улыбался. Что значит восточный человек! Над ним волки воют, а он спрашивает, как чувствуют себя уважаемый Владимир Васильевич и его не менее уважаемая супруга. Ответив на эти животрепещущие вопросы, я тоже отдал дань восточной любезности:

— Все у вас нормально, Шарвар Муслимович? Жена, дети в порядке?

— Почему думаешь, что нет? — спросил он.

— Если так, то я рад, желаю того же и в будущем.

— Спасибо, дорогой. Что хочешь, Андрей? Мы уже говорили, все выяснили. Что надо?

— Хачонкина хочу, Шарвар Муслимович, — в тон ему сказал я. — Вы ведь тоже его хотите, не так ли?

— Совсем не так. Мне Хачонкин совсем не нужен. Зачем он мне, скажи?

— Деньги, которые он должен был перевести на нужные счета, не дошли. У Бородулина проблемы возникли, он занялся ремонтом, общался с вами по телефону и обещал, что все уладит. А Хачонкин исчез.

Кудлаев тяжело вздохнул, а потом сказал:

— Вот что, Андрей, скажу тебе честно, без протокола и только тебе. Большие деньги были, большая нервотрепка. Но все уладилось. Теперь все стали довольные. У меня нет претензий к Хачонкину. Он уже заработал себе на девочек, мог закрыть свою фирму. Она мне больше не нужна.

— А как же Бородулин?

— Не знаю, что там случилось.

— А Таня Бондарь? Молодая девушка...

— Не знаю! Я все сказал. Даже больше того, что нужно. Только тебе сказал. Если ничего не понимаешь — уходи, — тихо приказал большой начальник маленького, но важного банка.

Я понимал только одно — больше мне здесь делать нечего. Просто встал и пошел к двери.

За дверью ко мне снова пристроился мужик с маленькой головой, маленькими злобными глазками и массивным туловищем, который в любом голливудском фильме мог бы стать олицетворением злодейства, а у нас по-прежнему был символом верности хозяину. Ну ладно. Я вышел из здания банка, направился к своей машине. Мужик все это время шагал следом. Ни слова, ни звука — просто тяжелые шаги за спиной. Мне такие дела не нравятся.

У своей «девятки» я остановился, обернулся. Олицетворение злодейства стояло рядом и внимательно смотрело на меня. Я тоже посмотрел на него очень внимательно и резко приказал:

— Открой дверь!

Он машинально потянулся к дверце и даже взялся за ручку, но потом отдернул руку, будто его током стукнуло.

— Я тебе не «шестерка», — тонким голосом сказал он.

— Ты «шестерка», всегда был ею и всегда будешь, — сказал я ему на прощанье.

Сел в машину и поехал, несмотря на явное неудовольствие моего птицеголового провожатого. Интересно, а что он ожидал? Что я останусь и буду развлекать его анекдотами? Ну, это уж слишком. Размечтался!

Однако вскоре я понял, что зря успокоился, избавившись от верного служаки Кудлаева. Следом за моей «девяткой» пристроилась синяя «Вольво» и явно не спешила отставать. Пистолет свой я оставил дома, вместе с патронами — ехал-то, чтобы поговорить с людьми. А теперь кто-то незнакомый хочет поговорить со мной. И у него, наверное, есть пистолет, а у меня — нет. Несправедливо это. Я свернул за дом, объехал его, «Вольво» не отставала. Я оказался на Сеславинской, потом на Большой Филевской, снова повернул на Минскую — «Вольво» шла тем же маршрутом. Не приближалась и не удалялась. Я достал телефон, позвонил Сырнику.

— Олег, у меня на хвосте сидит иномарка. Явная «на-ружка», давай немедленно ко мне. Вдвоем разберемся с наглецами.

— Это запросто! — воодушевленно сказал Сырник. «Разбираться с наглецами» было его любимым занятием. — Ты где щас?

— Сейчас на Минской. Далее маршрут будет такой — улица Василисы Кожиной, 2-я Филевская, потом Кастанаевская. На пересечении Рублевки и Кастанаевской жди меня. Потом решим, что делать.

— Понял, двигаюсь в сторону Рублевки, — сказал Сырник.

Было у меня желание остановиться, подойти к «Вольво», которая тоже остановится, и спросить: что вам надо, ребятки? Но после этого я мог исчезнуть в синей иномарке или просто получить пулю в лоб. Потому что некоторые ребятки не склонны к нормальному человеческому общению. У них имеется приказ...

Ну а раз так, зачем облегчать его выполнение? Пусть постараются выполнить его. Я спокойно следовал тем маршрутом, который указал Сырнику, не теряя из виду синюю «Вольво». Хорошая машина, может запросто догнать меня и даже перегнать, но не хочет. На Кастанаевской я больше смотрел вперед и, когда увидел «копейку» Сырника, тут же связался с ним по телефону, велел пристроиться за синей «Вольво». А ее в зеркале заднего вида уже не было. Исчезла.

И как вовремя! Не сказали «ребятки», чего хотели. Жаль, но что поделаешь!

Я прижал машину к обочине чуть впереди Сырника, вышел, подошел к нему.

— Ну и где твоя «Вольво»? — спросил он.

— Одно из двух: либо они слушали наши разговоры, либо знают номер твоей машины, — сказал я. — В любом случае получается, серьезные люди ехали за мной.

— Козлы! — сказал Сырник. — Ладно, поехали, провожу тебя до дома. Кстати, Хачонкин так и не объявился, да я и не ждал его, дурацкое задание.

Может быть, и так. Мы без проблем доехали до моего дома и без проблем вошли в квартиру. По дороге я остановился у супермаркета, купил продуктов для себя и Борьки. Ну и для Сырника, конечно, он частенько засиживался у меня.

Проголодались оба, и я, памятуя о вчерашнем визите к родителям, пошел на кухню готовить свиные отбивные. Вчера они были превосходны, захотелось опять попробовать. А Сырник отправился общаться с Борькой. Я догадывался, что он расскажет малышу, какой дурак его хозяин, заставил доблестного Сырника сидеть у дома, где снимал квартиру Хачонкин, и ждать, когда тот появится, а тот и не думал появляться! Ладно, пусть говорит, Борька все равно меня любит.

Отбивные — значит, куски мяса следовало отбить. Специального молотка у меня не было. Пришлось стучать «туркой» из нержавейки. Если очень постараться, куски мяса станут тоньше и шире. Так оно и вышло. Потом я посолил их, поперчил, обмазал сырым яйцом и бросил на раскаленную сковородку. Если я правильно помнил, надо было обжарить с двух сторон до образования корочки, а потом уменьшить огонь.

Когда я уменьшил нагрев «блина» электроплиты до минимума, зазвонил телефон.

— Да, слушаю, — сказал я.

— Андрей, перестань доставать вдову Бородулина, — холодно сказал Габрилян.

— С чего ты взял, что я достаю ее?

— Она мне звонила, жаловалась на твое хамское поведение.

— Насчет поведения — есть свидетели. Да и вообще, я встречался с ней не по делу. Просто, ты понимаешь, она богатая, одинокая, а я холостой, ну почему бы нам...

— Кончай туфту гнать!

— И это следователь прокуратуры...

— Я тебе ясно все сказал. Больше к ней не подходи, а то и она исчезнет. Что нового есть по делу?

Так я тебе и сказал!

— Куда она денется? А что у тебя?

— Странное было убийство этой девушки... Экспертиза выявила на одежде убитой... Да неважно. Что у тебя?

Впрочем, кое-что можно и сказать, пусть работает.

— Насчет приставания к мадам Бородулиной. Я вчера говорил с девушкой из бригады Ковальчука, Олесей Митькиной. Поговори и ты, возьми официальные показания о связи Бородулиной с бригадиром. Я имею в виду интимную связь. Может, после этого поймешь, что к вдове можно и нужно немного поприставать.

— С бригадиром? Олеся Митькина?!

— Не Олеся, а вдова.

Карен сердито засопел в трубку и вдруг заорал так, что я чуть было ни подпрыгнул. Орал преимущественно матом и, как ни странно, по-русски. Из этого следовало, что я сделал что-то не так, как ему хотелось. Пришлось терпеливо слушать следователя, интересно же понять, что я сделал не так, как надо. Когда он сделал паузу, чтобы набрать в легкие воздух, я быстро спросил:

— А что случилось, Карен?

— Идиот! — простонал он. — Олеся Митькина и Ковальчук сегодня утром не пришли на работу, исчезли! Ну, Корнилов, если будет еще один труп, я тебе этого никогда не прощу.

— Как это — исчезли? — изумился я.

— А так! Не смей даже приближаться к этому делу, понял?!

Я понял. Но сказать об этом не успел — разозленный Карен бросил трубку. Ну и ладно, не будем приближаться. Отбивные жарятся, к ним нужно порезать помидоры и огурцы — и за ужин! Можно и не ждать, когда мясо прожарится, некоторые аристократы любят с кровью, а мы чем хуже?

— Олег! — крикнул я, нарезая овощи. — Борьку в клетку, сам на кухню! Есть важные новости.

Но Сырник явился с Борькой на плече.

— Знаешь, Корнилов, — серьезно сказал он, — Борька умнее и благороднее людей.

— Ты имеешь в виду себя?

— И себя тоже. Он лучше нас. Представляешь, выслушал меня внимательно, а потом принес мне фантик от жвачки, положил на колени. Подарок, чтобы я не огорчался. Фантик! Принес и положил мне на колени! Подарил.

— Из-под дивана вытащил, да? Ах ты, хулиган маленький, значит, все-таки прячешь от меня под диваном всякий мусор?

— Это не мусор, Корнилов! Это его ценности, понял? А он принес и мне отдал. Если б у него был миллион долларов, он бы сто тысяч отдал. Но мне не нужны деньги, я и так все правильно понимаю. Этот фантик дороже ста тысяч. Я его буду хранить, потому что друг подарил другу. От чистого сердца.

Я внимательно посмотрел на малыша, он потянулся ко мне, намереваясь перебраться на мое плечо. Наверное, Сырник был прав, я и сам много раз убеждался, что серый малыш понимает меня, чувствует мое настроение и пытается помочь. Не все люди способны на такое. Я велел Сырнику садиться за стол, наполнил тарелки, положил ножи и вилки, достал из холодильника бутылку водки. Рабочий день закончен, можно и расслабиться. Тем более вечером Лена придет.

Сырник спокойно выслушал мой рассказ о разговоре с Габриляном.

— Вот и отлично. Ковальчук — шишка поважнее, чем девчонка, которую замочили. Так что мы ничем не поможем Владимиру Васильевичу. А злить Габриляна не следует. Ну вот и давай вмажем за то, что забудем про это дело.

Как ни странно, мясо получилось вполне приличным. Не такое, как было вчера у родителей, но есть можно. А под рюмку водки — совсем хорошо. Борька все же сполз с плеча Сырника, перебрался ко мне на колени. Я остудил кусочек мяса, угостил малыша. Ему тоже понравилось.

Боитесь крыс? А вы представьте, как на коленях сидит пушистый черноглазый малыш и, держа в розовых лапках кусочек мяса, старательно грызет его. Страшно?

Мы выпили по рюмке водки, навалились на отбивные.

— Ты, Корнилов, прямо кулинаром стал! — одобрительно пробасил Сырник. — Жестковато, но хорошо. Мясо, чувствуется, настоящее! Моя Людка все тушит до полного разложения, ни вкуса потом, ни запаха.

Звонок в дверь прервал его монолог. Мы переглянулись.

— Наверное, Лена, — предположил я, посадил Борьку на кухонный диванчик и пошел открывать.

Вообще-то Лена должна была прийти часа через два, поэтому я не слишком удивился, обнаружив за дверью худенькую блондинку в кожаной куртке, черных джинсах, заправленных в сапоги, и синей вязаной шапочке.

— Извините, Андрей Владимирович, мне Олеся дала ваш адрес, сказала, шо ежели чего... Вот я и пришла.

А я только что решил забыть о работе, поесть как следует, выпить, встретить Ленку, снова выпить и... Не получается.

— Проходи, Анжелика, — сказал я. — Давай смелее, на кухню, там все и расскажешь.

Девушка не стала раздеваться, прошла на кухню в куртке и сапогах.

— О-о-о! — протянул Сырник. — Ты вовремя пришла, Анжелика! Садись угощайся! Да ты не стесняйся.

А кто-то предлагал тост за то, чтобы забыть это дело и никогда не вспоминать о нем! Девушка стояла у стола, испуганно хлопая ресницами. Я чуть ли не силой усадил ее на диванчик.

— Ой, крыса! — закричала она, увидев Борьку, и вскочила как ошпаренная.

— Не бойся, это наш друг, — сказал я. — Олег, отнеси Борьку домой.

Пока Сырник относил малыша, я избавил девушку от верхней одежды и шапочки, заставил выпить рюмку водки, переложил на чистую тарелку кусок отбивной и часть салата. Вернувшийся Сырник сделал то же.

— Закусывай и потихоньку рассказывай, что привело тебя к нам, — сказал я.

— Утром позвонил бригадир... сказал, шоб Олеська пришла к нему... Прямо с утра, до работы.

Я понял, с чем она явилась, и жестом велел Сырнику помалкивать, интересно было послушать ее версию. Габрилян ведь ничего толком не сказал.

— Он спал с нею?

— А с кем он не спал?

Действительно!

— Она поехала к нему, и что?

— Пропали оба. Ни Ковальчука, ни Олеськи на работе не было. Я сама крутилась, думала — вот-вот подъедут. Нет. Потом позвонила Ковальчуку — никто не подошел к телефону. Я раз пять ему звонила, до самого вечера — тишина, да и только.

— Мы знаем об этом, — сказал Сырник.

— Знаете? Откуда?

— Сорока на хвосте принесла, — сказал Сырник, наполняя рюмку девушки. — Выпей. Мы больше не занимаемся этим делом.

— А я думала, шо вы поможете мне... Страшно же, прямо места себе не находила... И приперлась к вам...

— Ну, раз приперлась, поможем. Защитим тебя, — сказал Сырник. — Я лично займусь этим вопросом.

— Спасибо вам. С таким здоровым, так и не страшно, — смущенно улыбнулась Анжелика. — Олеська дала мне ваш адрес, сказала, если шо такое... Вы не обижайтесь.

— Какие там обиды, ты все сделала правильно, — сказал я. — А как об этом узнал Габрилян?

— Та я ж сказала начальству, они и позвонили. Он потом приехал, сказал, шо дома у Ковальчука был, там никого нету.

Куда они делись и что все это значит, черт возьми?! Бородулина позвонила... Нет, скорее всего, Ковальчук следил за Олесей, понял, что она встречалась со мной, испугался... Неужели Ковальчук? И теперь Олесе грозит опасность, а я не взял у нее показания.

Сырник поднял свою рюмку, посмотрел на Анжелику, чокнулся с ней и выпил. Девушка последовала его примеру. Я так понял, что напарника не интересовало, куда подевались Ковальчук и Олеся, он намеревался охранять Анжелику до утра. Где? Наверное, в своей машине.

Сырник залез в холодильник, достал шейку и копченое мясо, порезал и положил на тарелку Анжелики. Потом снова наполнил ее рюмку. Похоже, между ними установилось полное взаимопонимание, и напарник мог рассчитывать на что-то более существенное. В своей машине. А если он надеялся, что я оставлю их на кухне, — ошибался. Впрочем, он может охранять девушку и в ее комнате, там ведь больше никого нет. Но это — его личное дело, я к нему не имею никакого отношения.

— Ты зря испугалась Бориса, он умнее нас, и вообще — замечательный парень, — говорил Сырник Анжелике. — Настоящий друг. Я тебя познакомлю с ним, сама увидишь.

То же самое сказал бы и я черноглазой Ирине, если бы она пришла ко мне. Но ее не было и быть не могло, Лена придет попозже, часам к восьми. А что делать до этого? Мысли об исчезновении Ковальчука и Олеси не выходили из головы. Вот и расслабился, вот и отдохнул...

— Заткнись, Олег, — сказал я. — Лучше думай о том, что все это значит. Неужто Ковальчук такой дурак, что пойдет на еще одно «мокрое» дело? Зачем?

— Откуда я знаю? Мы ж договорились — все. Анжелике поможем, как и обещали, а остальным пусть Габрилян занимается.

— Ну шо вы, Андрей Владимирович, ругаетесь на него? Хто же знаеть, куда они подевались?

Телефонный звонок избавил меня от объяснений. Но последовавший диалог был, несомненно, самой интересной сценой сегодняшнего театра абсурда.

— Андрей Владимирович? — услышал я в трубке мягкий голос. — Мы хотим поговорить с вами на тему, которая интересует вас.

— Уже не интересует, — сказал я, догадываясь, о чем пойдет разговор. — Но вы можете сказать.

Сырник и Олеся замерли, глядя на меня.

— Только при личной встрече. Речь идет о жизни девушки. Мы проделали кое-какую работу...

— Вы — это кто? Представьтесь, пожалуйста.

— Это неважно. Нам надоел этот сумасшедший строитель. К официальным лицам мы обращаться не будем. Хотите — возьмите его, спасите девушку. Будете героем. И навсегда забудете об этом деле. Не хотите — он уберет девчонку и уйдет.

— Хачонкин? — спросил я.

— Андрей Владимирович, вы же умный человек. Это было бы слишком простым решением.

— И то правда... Где мы встретимся?

— На Рублевке. За «Кунцевской» первый надземный переход; возле него, с правой стороны, если ехать из центра, я буду вас ждать через полчаса. Надеюсь, успеете собраться?

— Вполне.

— Иного я и не ожидал. Но, Андрей Владимирович, вы должны быть один. Ни ФСБ, ни следователей с ОМОНом, ни вашего напарника. И лучше — без оружия и без фокусов. Если заметим что — просто уйдем. А там дело серьезное, девчонка вряд ли доживет до утра. Понимаете, кто будет виноват в ее гибели?

Я понимал. Я буду виноват, кто же еще?

— Допустим, я выполню ваши требования. А каковы гарантии, что говорю с человеком, который держит слово?

— Оно и есть гарантией. Мое слово. Я никогда не нарушал его и впредь не собираюсь.

— Хорошо бы иметь хотя бы двух свидетелей, которые бы подтвердили это.

— Вы сами станете одним из них. Но мы слишком долго разговариваем. Ваше решение?

Что-то в словах незнакомца заставляло верить ему. Может быть, отсутствие блатного жаргона или уверенность. Ладно, была — не была. Поеду. А что остается делать?

— До встречи, — сказал я.

— Кто это, Андрюха? — спросил Сырник.

— Один знакомый. Короче, так, Олег. Лена придет — накорми, если голодна. Остаешься за хозяина. Анжелику не обижай.

— Какой знакомый? Это Хачонкин? Ты же сам спрашивал. Я прикрою тебя.

— Не надо. Через пару часов вернусь.

— Да кто он такой? Слушай, мне это совсем не нравится.

— Если что — позаботься о Борьке.

— Да пошел ты!..

В комнате я все-таки надел подплечную кобуру и сунул в нее пистолет. Надоело ездить по Москве без оружия. То «Вольво» пристроится в хвост с непонятными целями, то незнакомые люди предлагают встретиться без свидетелей! А я должен сложить руки на животе и верить, что намерения у них добрые.

Перебьются!

Сырник и девушка внимательно смотрели на меня. Девушка — с восторгом, нравился ей мужчина с пистолетом. А Сырник — с опаской. Свой сотовый я положил во внутренний карман куртки.

Голубой надземный переход через Рублевку своим правым плечом (если ехать из центра) упирался в темный Суворовский парк. Может, днем по нему и ходили люди — покататься на лыжах в парке, или просто погулять, или заглянуть в магазины на Рублевке, с правой стороны их было больше, но теперь, когда стемнело, особой надобности в этом переходе не было.

Я остановил свою «девятку» неподалеку от выхода и стал ждать. Тихо было здесь, и воздух чистый, свежий. Хорошо, если просто так остановился. Но я не просто так приехал сюда и не чувствовал себя хорошо. Полчаса прошло, но поблизости не было ни машин, ни людей. Вот из перехода выскочила влюбленная парочка, целуясь, направилась вниз, к Малой Филевской. И снова все стихло. Какого черта я здесь делаю? Ведь решил же — надо забыть об этом деле!

Скромная «копейка» не вызывала подозрений, но я все-таки снял пистолет с предохранителя. И, когда она остановилась впритирку к моей машине, выдернул пистолет из кобуры. Но в тот же момент из парка выскочил человек в маске. Я был с оружием, и на меня смотрели стволы — и из «копейки», и с противоположной стороны. Успею выстрелить влево, меня уложат справа. Не стоит и пытаться. Я демонстративно положил пистолет на приборную доску, поднял руки.

Человек в черной маске сел рядом со мной, взял мое оружие и сказал:

— Ну зачем же так, Андрей Владимирович? Мы ведь договаривались.

Это он говорил со мной по телефону.

— Без стволов и без масок, — сказал я. — Вы нарушили договор.

— Это вынужденная мера. Нам не нужно афишировать себя. А вы человек непростой, всякое возможно.

— А если сейчас из кустов выскочит спецназ? Похищение — серьезная статья, да и незаконное хранение оружия — не подарок.

— Мы контролируем ситуацию. Пожалуйста, лягте на пол у заднего сиденья. Так нам будет проще добраться до нужного места. Извините за временное неудобство.

Мог ли я не выполнить его пожелание, если на заднем сиденье уже сидел амбал в маске и дуло пистолета дышало мне прямо в затылок? Но как же он достал меня своей вежливостью, этот козел!

Вы когда-нибудь пробовали лежать на полу «девятки»? Тесно там, сзади на полу. Но теперь в моей машине было трое боевиков. Один, устроившийся на заднем сиденье, напялил на меня лыжную шапочку; двое других, впереди, наверное, сняли свои маски. Дуло пистолета упиралось мне в бок, другое, того, кто сидел на переднем пассажирском сиденье, — в голову. Понятно, что стрелять будут при малейшем шевелении. Я и не шевелился. Хорошо, что тот, кто сидел надо мной, не ставил ноги на меня. Спасибо и за это.

В общем, «лежал он и думал, что жизнь хороша, кому хороша, а кому — ни шиша». Эх, Владимир Семенович! Все вы сказали про нашу жизнь, и так здорово — лучше не придумаешь. Сколько времени вас нет с нами, а живем по вашим песням. Ни слюнявые интеллигентки, ни крутые борзописцы, как ни пытались — а ни хрена подобного не написали. Вот это и есть гениальность. Эталон ее.

Минут тридцать моя машина колесила по улицам Москвы. Ехала не быстро, тормоза не скрипели на поворотах, оно и понятно — чтобы не привлекать внимание постовых. А когда остановились, я мрачно подумал, что самым логическим концом этой истории будет то, что меня завтра утром найдут на обочине в обнимку с Олесей. А я ей так старательно доказывал, что «тихо» убрать меня не смогут!

— Андрей Владимирович, я сдержал свое слово, — негромко сказал тот, кто вел машину. — Здесь вы найдете и девушку, и преступника. Правда, мы позаботились о том, чтобы он не причинил ей вреда. Не люблю, когда убивают красивых девушек.

Мне позволили подняться, сняли с головы чертову шапку. Машина стояла во дворе какого-то заброшенного заводика. Бетонный забор, а впереди — одноэтажное строение.

Может, и останусь живым? Хотелось в это верить. Лица сопровождающих опять скрывали черные маски. Могли бы и не делать этого, во дворе темно было. Тот, что сидел надо мной, выскочил из машины, открыл багажник. Потом открыл заднюю дверцу, бросил мне на колени связку ключей.

— Андрей Владимирович, вот ключи, в корпусе вы найдете то, что я обещал. Пистолет в бардачке, обойма в багажнике. Телефон у вас есть, можете звонить, рапортовать об удаче. И помните о нашей договоренности.

Он резво выскочил из машины, сообщник на переднем сиденье последовал его примеру. Все трое быстренько погрузились в «копейку» и скрылись. Живой, да? Уже хорошо. Я достал из бардачка пистолет, потом извлек из багажника обойму. На переднем пассажирском сиденье лежал электрический фонарик. Да кто они есть, черт возьми, эти благодетели? Не получится ли так, что войду в корпус — а там два трупа, и тут же — вой сирен. Отвечай, Корнилов, ты убил или не ты?

Очень хотелось сесть за руль — и к едрене фене отсюда! Но тогда — за что боролись, вернее, терпели? Я взял фонарик и пошел к мрачному корпусу. Темно там было и тихо. Просторный заводской корпус походил на кладбище, темные станки высились надгробными памятниками. По бокам — подсобные помещения. Четыре железные двери насчитал я.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Я здесь! — послышался истошный женский вопль.

Я узнал голос Олеси. И вправду жива. Уже хорошо.

— Олеся, не волнуйся, я сейчас приду к тебе!

Она была за третьей дверью, если считать справа. Я подошел к ней, дернул за ручку — закрыто. Вспомнил, что мне оставили ключи. Нашел нужный, отпер дверь. В желтом свете фонарика проявилась женская фигура в продранных на коленке джинсах и дубленке. Лицо бледное, с синяками и ссадинами. Она бросилась ко мне, обняла, торопливо забормотала:

— Я так и думала, шо это вы, Андрей Владимирович, спасете меня, так и думала!

— Ты нормально себя чувствуешь, Олеся? — спросил я.

В небольшой комнатушке с зелеными стенами на бетонном полу лежал грязный матрас; вонь стояла невыносимая. Дубленка распахнулась, под ней был черный свитер, вернее, то, что от него осталось.

— Он надо мной измывался, прямо гад самый настоящий! Сказал, шо я должна уехать с ним, или убьет, как Таню... — Она заплакала.

— Ну-ну, успокойся, все нормально, пойдем отсюда. — Я обнял ее за плечи, вывел из комнаты. — А где он?

— Та туточки где-то... Все шастал ко мне, угрожал и насиловал... Прямо скотина, а не человек...

Я передернул затвор пистолета, хоть и знал, что мои благодетели предприняли какие-то меры. Но какие? Я вышел из помещения, толкнул соседнюю дверь — закрыто. Прошел дальше, толкнул следующую — она поддалась. Олеся шла за мной, положив ладонь на мое плечо, чтобы не потеряться. Луч фонарика осветил еще одно бетонное помещение и Ковальчука, сидящего на полу. Он громко храпел, а помещение заполнял едкий запах блевотины. Рядом валялись две пустые бутылки из-под водки. Рука бригадира была прикована наручниками к холодной трубе отопления. Да откуда здесь будет тепло?

— Это вы его?..

— Я, я...

А что еще можно было сказать? Не нравилось мне все это. Вот уж не думал, что придется чужие заслуги себе присваивать! А по-другому не получается.

— Напился, скотина! — истерично закричала Олеся.

Пришлось удерживать ее, не то мирно спящему в собственной блевотине Ковальчуку не поздоровилось бы. Она очень хотела, чтобы его морда была похожа на ее лицо, разукрашенное синяками и ссадинами. А еще она хотела сделать омлет из кое-каких его органов, пришлось силой удерживать разъяренную девицу.

Но вот что меня смутило — часы «Роллекс» на руке Ковальчука. Часы покойного Бородулина. Зачем он их нацепил? Чтобы подчеркнуть свою причастность к убийству банкира? Или его напоили и часы надели, чтобы у Габриляна сомнений не было? А какие тут сомнения? Показания Олеси в этой ситуации решают все. Звонил он ей? Звонил. Привез сюда? Привез. Наверное, и «Москвич» стоит где-то неподалеку. Угрожал, насиловал? Даже если будет клясться, что нет, кто ж ему поверит?

— Спокойно, Олеся, все нормально, — сказал я, поглаживая девушку по плечу. — Значит, он тебя похитил?

— Сказал, что надо поехать на новый объект, привез сюда и стал измываться, гадина! Говорил, что будет то же, что и с Танькой...

Она зарыдала, пришлось обнять девушку.

— Олеся, ты знаешь, где мы находимся? Что за район?

— Та откуда ж я знаю? Мы ехали-ехали...

Я тоже не знал. Достал свой сотовый, позвонил Габри-ляну. К счастью, он был на рабочем месте.

— Привет, Карен. Тут у меня есть и Олеся Митькина, и Ковальчук. Приезжай, все остальное они тебе сами расскажут. Правда, Ковальчук в отключке, не думаю, что он придет в себя раньше утра.

— Что?! Как?! — заорал Карен.

— Приезжай, сам увидишь.

— Куда?!

А куда, я и сам не знал.

— Погоди, я не смотрел на названия улиц, разберусь — перезвоню.

Я крепко взял Олесю под руку и повел к своей машине. Мы выехали со двора, и вскоре я остановился у грязной таблички «Улица Кондрашова». Я бы не хотел, чтобы моим именем назвали такую унылую улицу. Перезвонил Габриляну и повернул обратно. Во дворе безжизненного предприятия остановил машину, повернулся к Олесе.

— Он знал, что ты встречалась вчера со мной?

— А то ж не знал! Следил за мной, зараза.

— Утром приказал приехать... ты ничего странного не почувствовала?

— Да что ж тут чувствовать? Он начальник, сказал, значит, надо. Что ж я могу тута сделать?

— Привез сюда, и что?

— Насиловал меня! Сказал, что должна исчезнуть вместе с ним. Он такое вытворял!..

— В извращенной форме?

— Та я даже сказать вам не могу. Убила бы скота!

— Не волнуйся, Олеся, он за все заплатит. Что еще он говорил?

— Что убьет, как и Таньку! И все хлестал водку из горлышка прямо и надо мной измывался!

— Что еще?

— Я сказала, что сделаю все, только пусть не трогает меня. Но он нажрался до потери памяти, сказал, что еще придет и... и все. Больше не пришел. А я сидела и не знала, что и думать...

Она снова заплакала, я обнял ее, гладил рыжие волосы в ожидании Габриляна. И, как ни странно, чувствовал жалость к суровому пану Ковальчуку. Крепко влип мужик.

Когда за бетонными стенами завыли сирены, я вздохнул с облегчением.

На следующий день, в половине одиннадцатого, мы сидели в нашем офисе на Рублевке и пили растворимый кофе. Сырник все еще чувствовал себя виноватым, даже порывался съездить к Лене, все рассказать и привезти ее, но я удержал его. Если женщина хочет пообижаться — не надо ей мешать. Пообижается, а потом придет выяснять отношения. Ну а если она всерьез хочет порвать с тобой — не надо навязываться. Ведь говорят же: чего хочет женщина, того хочет Бог. Глупо убеждать Бога в том, что он не прав.

— Давай о деле, — сказал я. — Что думаешь?

— Что тут думать? Кто-то из них.

— Кто?

— Да откуда я знаю? Ты же ездил, встречался, говорил. А я что? Был на подхвате. Сидел в машине под окнами квартиры Хачонкина, да так ни хрена и не высидел.

— Анжелика, как, ничего?

— Кончай базар, Корнилов.

— Значит, ничего. Ну, тогда думай с новыми силами, что все это значит? Кому это выгодно?

— Только не Ковальчуку.

— Это понятно. Хотя мог, конечно, запаниковать, решиться на подобную глупость, но я в это не верю. И тогда получается... Его заставили позвонить Олесе. Она приехала. Их привезли в Матвеевское. Напоили Ковальчука. Может быть, его заставили насиловать девушку, пообещав что-то...

— Вряд ли. Я бы не смог.

— А может, ее заставили насиловать Ковальчука. Она, как я понял, девушка не слишком строгих правил, под дулом пистолета вполне могла решиться.

— А он отбивался, синяков ей наставил... А получился — насильник. Ни хрена себе! — хмыкнул Сырник.

— А потом ей сказали, что говорить... И она будет это говорить, потому что ей это выгодно. Потому что в противном случае ей самой грозит срок.

— Получается, бригадир не виновен?

— Но его напоили до беспамятства, прицепили для пущей надежности к трубе и сдали мне. А я сдал Габриляну. Олеся скажет то, что нужно, какой ей смысл говорить, что подыгрывала бандитам? И Ковальчук везде крайний. Доводов в его защиту я в упор не вижу.

— Я тоже...

— И что нам остается?

— Андрюха, ты у нас голова, я — ноги, — взмолился Сырник. — Остаются два варианта: сделать, как они хотели, бросить дело, или найти их.

— Как они хотели, не получится. Это причинит еще больший вред фирме отца. А тогда за что мы боролись? Оба понимаем, что Ковальчук невиновен, во всяком случае, в похищении Олеси, но молчим... Тогда кто мы?

— Дерьмо.

— Правильно. Значит, остановимся на втором варианте. Голос человека я запомнил хорошо, нужен номер его телефона.

— Кого — его?

— Всех сотрудников фирмы Хачонкина и банка. У тебя есть свои люди в департаменте? Вот и действуй. Все телефоны, домашние и всякие прочие, должны быть. Сегодня занимаешься этим, вечером позвонишь. А завтра с утра смотри за вдовой. Она должна встретиться с Хачонкиным, и мы должны знать об этой встрече.

— А ты?

У меня был свой план. Если вдова и уважаемый Шарвар Муслимович не хотят ничего говорить, а Хачонкина нет в наличии (но если б и был, тоже ничего бы не сказал), значит, нужно искать другие источники информации. Покойный Бородулин был москвичом, у него тут мать, отец, они, наверное, знают о его друзьях, знакомых. Вот этим я и собирался заняться.

— Можно все сделать по-другому, — неожиданно сказал Сырник. — Правда, это опасно.

— Продолжай.

— Действовать внаглую. Приехать в банк, намекнуть о связи их с бандитами, потребовать список службы безопасности, навестить вдову, напугать ее большим сроком. То есть дать понять, что ты не намерен успокаиваться и действовать по их правилам. А вечером будем дежурить у твоего подъезда. И как только они сунутся для разборки, возьмем козлов.

Идея неплохая, но, когда имеешь дело с профессионалами, рассчитывать на топорные действия не стоит. И я отверг ее.

— Ты уверен, что меня не пристрелят на подъезде к дому? А тебя — в кустах у подъезда, где кто-то будет дежурить раньше нас? Вначале нужно выяснить, с кем имеем дело. А вдруг это тайные поклонники вдовы, спецподразделение ГРУ? Нужно ли с ними воевать?

— Ну ты и сказанул — ГРУ!

— Я сказал, что надо знать, с кем имеешь дело, и лишь тогда планировать свои действия. А мы не знаем. Так что давай выясняй адреса и телефоны всех сотрудников банка и фирмы Хачонкина. Денег не жалей, это — из общего кармана.

Почти час я провел за компьютером, выясняя адрес родителей Бородулина, их до черта было в Москве, Бородулиных. Впрочем, как и нас, Корниловых. Оказалось, родители покойного банкира жили на Кутузовском, уже хорошо, что не в Бирюлево. Я позвонил, представился и получил приглашение в дом.

Дверь мне открыла невысокая женщина в длинном шелковом халате. Короткие седые волосы, насмешливые серые глаза на все еще красивом лице и папироса в руке не оставляли сомнений в том, что передо мной истинная аристократка.

— «Беломор»? — спросил я после того, как сказал все, что принято говорить, входя в чужой дом.

— «Казбек», — величественно ответила она. — Проходи, Андрей, слышала о тебе что-то такое... Илья Егорович на службе, у него совещание в Минтопэнерго, все служит, а я все домохозяйка. Потому рада гостям, тем более таким. Да проходи, чего стоишь в дверях? Попьем кофейку. Как Владимир Васильевич? Встречались некогда на раутах, так сказать.

Я пошел следом за ней и вскоре оказался в просторной столовой. А в голове крутилось «Минтопэнерго». Так вот почему «КШМ-банк» специализировался на работе в сырьевой отрасли! И значит, для уважаемого Шарвара Муслимовича Бородулин был просто знаковой фигурой! Убирать его ни в коем случае нельзя было. И тем не менее, тем не менее...

— Спасибо, Екатерина Филипповна, — запоздало поблагодарил я. — Отец в порядке, а я вот занимаюсь всякими расследованиями.

— Уважаю, — сказала Екатерина Филипповна. — Значит себе на уме мужик. С таким-то папой — и заниматься не пойми чем, такое сейчас редко встретишь.

— Почему же «не пойми чем»? В данный момент я пытаюсь найти убийц вашего сына.

— Не найдешь, Андрюша. Никто ничего не нашел в этом чертовом криминальном бизнесе. Отец так сразу и сказал — без толку искать. Хоть и надавил на следователей, а они что? Девушка исчезла, ищем. Девушку нашли, но мертвую.

— Она не убивала вашего сына, Екатерина Филипповна.

— Вот как? Садись, Андрей, я кофе приготовлю. Теперь, когда всякое быдло полезло наверх, приятно видеть человека... я бы сказала, из своего прошлого. Знаешь почему? Однажды на приеме у Косыгина я разговорилась с твоим отцом. Он был молодым, энергичным, перспективным. И красивым мужиком. Но как-то грустно сказал мне: «Старший, Андрюшка, уж больно самостоятельный парень. Прямо сладу никакого нет». Про тебя. А ведь сколько лет прошло! Э-эх...

Я-то не делил людей на своих и чужих, но сейчас приятно было слышать воспоминания пожилой женщины.

— А кто же убил Сашку? — спросила она, ставя на плиту турку с кофе.

— Пока не знаю. Вчера был арестован бригадир ремонтников, он похитил другую девушку из бригады, которая знала больше, чем нужно. Извините, я не могу все объяснить.

— Ты уж объясняй, свои люди, как-нибудь поймем.

— Она знала, что Ольга была слишком близко знакома с бригадиром. Извините...

— До бригадира докатилась, сучка? Э-э, а я ведь предупреждала Сашку, что не нужно ему с этой тварью связываться. Не послушал. Ну вот скажи мне как мужик, что в ней такого? Толстая, неопрятная корова, готовить не умеет, стирать не может, но деньги любит. Неужто мало нормальных девчонок в Москве, а? Или они теперь все такие?

— Любовь зла, Екатерина Филипповна, полюбишь и козлиху. Или правильно — козлицу?

— Козлиху, Андрюша, козлиху. Ну и что дальше?

— Расскажите мне о Саше, о его друзьях, знакомых. Я найду убийц, Екатерина Филипповна.

— А вы ведь почти одногодки. И когда я говорила с Владимиром Васильевичем, оба были маленькие, хорошенькие... А теперь Саши нет...

Это с виду она была такая вальяжная, ироничная тетка, а на самом деле глубоко переживала смерть единственного сына. Это я понял по глазам, когда напускная насмешливость в них на мгновение сменилась страшной тоской. Эту женщину я понимал больше, чем всех других свидетелей по делу Бородулина. Она чем-то напоминала мне и мать, и тетю Дору одновременно, да и квартира была похожа на нашу на Соколе — шикарная (по советским меркам) номенклатурная квартира, я в такой вырос. И мебель, кстати, была похожа на ту, знакомую мне с детства. Теперь у отца на Фрунзенской набережной, да и у сестры на Соколе все новое, блестящее, передовое, а они оставили прежнюю мебель...

— Какая хорошая у вас мебель, Екатерина Филипповна, — сказал я. — Можно сказать — родная.

— Так из одного источника пили, — усмехнулась хозяйка.

Она принесла мне семейный альбом, разлила в тонкостенные фарфоровые чашечки китайского сервиза ароматный кофе. Я смотрел фотографии, потягивая чудесную жидкость, после которой хотелось выбросить на помойку все банки с растворимым кофе, которые имелись у меня в доме.

Это был уже второй семейный альбом с фотографиями убитого банкира. Но если в первом он оказывался все время на заднем плане, если оказывался вообще, то здесь, несомненно, был главным. Листая картонные страницы, я не мог отделаться от мысли, что женитьба — страшная штука. Был человек любимым и уважаемым, женился — и стал просто источником роскошной жизни для умной сучки, которая не только рога ему наставляла, но даже доброго слова после смерти не могла и не хотела сказать. Может, я слишком суров к даме, но вообще-то редко ошибаюсь в людях. Да и как ошибешься, если он ей не изменил, а может, и не намеревался, а она... И — такое мнение об умершем!

Но эмоции — это одно, а надо и дело делать. Я потихоньку спрашивал Екатерину Филипповну о друзьях ее сына, с кем он встречался в последнее время, поддерживал отношения. Может, новые приятели появились и она знает о них?

Интересные сведения записывал в блокнот, в основном — адреса и телефоны.

— А вот Хачонкин, это кто? — спросил я.

— Какой-то бизнесмен. Саша говорил, жена рекомендовала для использования в некоторых рискованных операциях. Он был аспирантом на экономическом факультете. Саша близко сошелся с ним, хорошо отзывался об этом парне. Теперь твоя очередь, Андрюша. Говори.

— Это только домыслы, Екатерина Филипповна.

— Какого черта ты юлишь? Знаешь, с кем имеешь дело? Он был ее любовником?

Я попал в щекотливую ситуацию. Соврать не мог, сказать же было опасно.

— Есть показания, но нет доказательств.

— Откуда ж они появятся? Еще.

— Хачонкин, скорее всего, был в квартире в день убийства. Саша велел строителям запереться и не выглядывать. С кем-то беседовал, человеку доверял. Но если об этом узнает еще кто-то, у меня будут большие проблемы.

Она неожиданно обняла меня, уткнулась в плечо, всхлипнула. Потом так же неожиданно отстранилась. Глаза ее были сухими, и уже не скорбь, а огонь мщения горел в них.

— Найди и докажи, Андрюша. Если помощь понадобится — звони. Я хоть и старая развалюха, но имею подруг, таких же развалюх старых, как и сама. А у них мужья, пусть даже и бывшие, — не сапожники.

Я пообещал найти убийцу ее сына. И намерен был выполнить свое обещание.

Помимо Хачонкина, с которым я не собирался договариваться о встрече по той простой причине, что не знал, где он прячется, у меня были телефоны еще трех приятелей Бородулина, с которыми он поддерживал дружескую связь до последнего времени. Вот с ними я и намеревался встретиться.

Но ни один из трех телефонов не ответил. По-видимому, все были домашние, а люди в это время суток в основном работают, так что придется подождать до вечера.

Я ехал домой, чтобы покормить малыша и дождаться известий от Сырника. Но в машине зазвонил мой сотовый. Пришлось прижаться к обочине, остановить машину. Теперь же на ходу запрещается говорить по телефону.

— Корнилов. Слушаю.

— Привет, Андрей, это Карен. Забыли про вчера, да?

— Если ты извинишься.

— Я извиняюсь. А ты?

— Тоже, я не гордый. Хотя ты вел себя очень странно.

— А ты как?!

— Я тоже, и у каждого из нас были на то причины. Во-обще-то я еду домой. Как ты думаешь, смогу объяснить менту, если меня остановят, что беседую со следователем прокуратуры?

— Лучше остановись.

— Я и стою, но уже надоело.

— Надо поговорить, подскочу к тебе, лады?

— Ну давай. Через полчаса в офисе на Рублевке. Адрес ты знаешь, бывал там.

После этого можно было ехать, но не домой, а в офис. Черт бы побрал этого Карена! Я-то ехал домой и уже представлял себе, как меня там ждет малыш, как я его угощу чем-то вкусным... После разговоров с людьми, пусть даже и хорошими, встреча с малышом была все равно что кислородная подушка угоревшему на пожаре. Вот так, ни больше ни меньше.

Ну ладно, заеду в офис, а потом — домой.

Габрилян приехал через полчаса, был он мрачен и серьезен. Войдя в комнату, плюхнулся в старое кресло и уставился на меня жестким, немигающим взглядом. Профессионал! А приехал — к кому, интересно?

Когда фокус со взглядом не прошел, он вытащил сигарету, закурил. И лишь после этого спросил:

— Как ты вышел на них?

— Нет, дорогой, — совсем вежливо сказал я. — Вначале колись ты. Что вам удалось выяснить? — Я протянул ему пепельницу, Карен взял, нервно поставил ее на подлокотник.

— Ковальчук пришел в себя, отрицает похищение. Короче, расклад такой. К нему утром явились трое незнакомцев, сказали, твой отец дал срочное задание. Ну, онто видел в «глазок» одного, потому и впустил, а их оказалось трое. Заставили пригласить Олесю. Потом отвезли их на заброшенный завод. Напоили. Ковальчук не отрицает, что имел половое сношение с Митькиной, но утверждает, что она сама его вынудила к этому. Медэкспертиза показала, что он с ней трахался. Словам его — грош цена в базарный день.

— Почему же? Девушка под дулом пистолета могла пойти на все, если кому-то нужно сделать Ковальчука козлом отпущения.

— Ты давно в суде был? Эти показания и данные экспертизы — уже приговор. Кстати, она подтвердила твою версию, что Бородулина трахалась с Ковальчуком.

— Ну и что? Теперь ты веришь мне или как?

— Слушай, Андрей, есть и еще кое-что. На квартире Ковальчука мы обнаружили бледные поганки, в шкафу с постельным бельем. Уже увядшие, но — именно поганки. Он понятия не имеет, откуда они там взялись. Экспертиза ничего не дала, но, может, работал в перчатках?

— Кто?

— Ковальчук. Слушай, зачем спрашиваешь?

— В резиновых перчатках, да? — уточнил я. — Надел перчатки — и давай прятать поганки в шкафу с бельем! Никто не узнает, что это он их спрятал. Кстати, я бы не отважился потом спать на белье, которое там хранится. А лишние поганки просто выбросил бы в мусоропровод. Аты?

Карен нервно раздавил сигарету в пепельнице.

— Кончай выпендриваться, Андрей. Я совсем другое имею в виду. Откуда-то они появились? Мы ведь были у него после убийства, ничего не наши. А теперь — поганки! Возможно, это связано с теми людьми, которые вывели тебя на тот завод.

— Если у тебя побывают люди с оружием, без понятых, уведут тебя, знаешь, что можно потом найти в квартире? Маленькую атомную бомбу и план взрыва Белого дома.

— Как они вышли на тебя?

— Какое тебе дело? Лучше скажи, что за странности обнаружила экспертиза на одежде Тани Бондарь?

— Следы губной помады на плече куртки. Ею пользовались Олеся и Анжелика. Но что это значит? Ничего. Могли обниматься, целоваться...

Могли... Но могли и прийти с утешениями, вопреки запрету бригадира, а потом — вывести Таню на прогулку, где ее уже ждали преступники... Прощальный поцелуй, но Таня толкает подругу, и губы утыкаются в плечо...

— Что ты молчишь, Андрей?! Я тебя спросил! Между прочим, они и тебя могут подставить.

— Исключено. Показания девушки, надеюсь, зафиксированы должным образом. И есть много свидетелей того, как она благодарила меня за избавление. Ты, например.

С Кареном приятно было разговаривать. Он хоть и работал следователем прокуратуры, но оставался при этом порядочным человеком. И его, как я догадался, интересовал тот же вопрос, что и меня: для чего Ковальчуку было похищать девушку? Уж если злодей — так мог бы устроить несчастный случай на стройке, или смыться, почуяв опасность. А он прячет ядовитые грибы в шкаф с бельем и увозит девушку на заброшенный завод... Бред сивой кобылы! Так же думал и Габрилян.

— Ладно, давай не будем как вчера. Поговорим спокойно, — с тяжелым вздохом сказал он. — Ковальчука подставили, так ты думаешь, да?

— Так.

— И тебя вывели на этот завод. Так?

— Так.

— Кто?

— Когда я встретился с ними — на мордах были маски. Потом меня положили на пол у заднего сиденья моей машины, так и доехали до места. А когда разрешили подняться — опять маски. Но дали ключи и даже фонарик оставили. Я не знаю, кто это.

— Есть версии?

— Есть. Главным условием было то, что я перестану заниматься этим делом. Тебя они в грош не ставят. Может, прослышали, как ты запрещал мне приставать к Бородулиной.

Карен недовольно поморщился, вскочил с кресла, метнулся к моему столу.

— Кто они?!

Он даже стукнул кулаком по столу.

— Откуда я знаю? Я обещал и больше не собираюсь копаться в этом дерьме. Тем более отцу не поможешь, если Ковальчук виновен. Я — пас.

— Нет, не пас! А если Ковальчук ни при чем, значит, и фирма ни при чем? Слушай, Андрей, это же откровенная чушь! Но очень четкая и с доказательствами. Говоришь, они меня совсем не уважают? Ну, падлы, найду я их!.. Ты поможешь?

— Я же сказал...

— Да плевал я на то, что ты сказал! Ты мне поможешь, а я помогу с фирмой твоего отца. Извинятся и дадут опровержение при любом раскладе, обещаю.

А вот это уже приятное заявление. С помощью Карена можно надавить на газетчиков, если, конечно, удастся выяснить, кто командует маленькой, но победоносной армией.

— Не врешь, что поможешь с опровержением?

— Не вру. Ты человек серьезный, с тобой хитрить опасно.

— Ладно, договорились.

— О чем?! — заорал экспансивный Карен, доставая новую сигарету.

— О сотрудничестве, — сказал я. — Кстати, у тебя есть предлог для серьезной беседы с вдовой.

— Уже беседовал. Отрицает. Ковальчук тоже.

— Так поработай с ним.

Когда Карен ушел, я минут двадцать сидел без движения в своем кресле.

Вот такие мы, люди. В естественной среде своей. И как тут не вспомнить о Борьке, который любил меня просто так? Угощу чем-то вкусным — он рад, не угощу — все равно рад мне. Я вдруг подумал, что отношусь к серому малышу как к ребенку, к любимому ребенку, и он отвечает мне поистине сыновней любовью.

А тем, кто все еще не любит крыс и относится к ним с боязнью, хочу сказать: да заведите себе хоть одного серого малыша — и поймете все сами, если, конечно, можете что-то понять. Хватит вам жить по формуле «я не читал Пастернака, но я его ненавижу». Увидьте сами, почувствуйте сами! Может, легче станет. И ведь станет.

Я вернулся домой возбужденный, с взъерошенными мыслями, да ведь и причина для того была вполне уважительной. Могли прикончить не за понюшку табака, и это уже серьезно. Какая-то банда не просто действует на моей территории, она контролирует ситуацию. Более того, задает условия игры прокуратуре и следит за их соблюдением. Вам кажется это фантастикой? Мне лично — нет, и не такое бывало. Но сейчас это касается непосредственно меня, значит, нужно что-то менять в тактике. Конечно, хорошо, что у нас есть такие старушки, борцы с гитлеровцами и прочими захватчиками, но пора бы и самому что-то придумать на случай экстренных ситуаций. Одно время мы с Сырником заботились о техническом оснащении, могли постоять за себя в любой непредвиденной ситуации, а теперь немного расслабились.

Это плохо.

Сырник приехал мрачный и сразу пошел к Борьке рассказывать, какие козлы в департаменте сидят, совсем не уважают его, а раньше говорили — мы тебе друзья, всегда поможем!

Малыш, конечно же, внимательно выслушал своего громадного друга, наверное, посочувствовал (я не видел, заваривал чай на кухне), но когда Сырник явился туда с Борькой на плече, вид у него был куда более оптимистичный.

Однако в процессе чаепития, по мере того как я рассказывал о событиях в квартире Валентины Петровны, Сырник снова помрачнел.

— Короче, они нас «ведут», а мы понятия не имеем, кто это, — констатировал он. — Так не годится, Корнилов. Надо найти их.

— Ты сегодня искал. Я тоже. Результат на лице, моем.

— Это верно, — усмехнулся Сырник.

— Тебе не кажется, что мы бежим за событиями, вместо того чтобы их анализировать и прогнозировать?

— Так события-то никто всерьез не принимал, ты — первый. Ведь как все было? Баба с Украины отравила мужика. Кто ее собирался искать? Никто. А потом пошло-поехало!

— Ну, давай думать будем. Кто-то отравил Бородулина. В тот день в доме были строители и Хачонкин. Яд могли влить в бутылку три девушки, Ковальчук и Хачонкин. Ясный мотив у Хачонкина и Ковальчука. У первого более весомый — и личные связи с Бородулиной, и деловые с банком. Дама курировала его в обмен на любовные услуги, но могла и послать, тогда у Хачонкина возникли бы проблемы. Без нее он бы лишился банка. Но и без Бородулина мог лишиться. Хотя остался бы при деньгах и при вдове.

— Тоже неплохо, — сказал Сырник, угощая Борьку чаем с ладони. Малышу нравился сладкий чай. — Но если Хачонкин с помощью бабы провернул какую-то аферу, за которую отвечать должен муж, Бородулин, — его просто необходимо было убрать.

— В банке это отрицают.

— Ты видел банк, где говорят всю правду про то, что у них творится? Нет? Я тоже.

— Ковальчук? У него тоже был мотив убрать Бородулина. Но я в него не очень-то верю. Он мужик серьезный, основательный. Решиться на такую авантюру...

— Тем более что она уже продинамила его, сказала, будет смотреть за ремонтом, давать каждый день, а сама смылась. Ну и что? Дала ему разок, так он должен и губы раскатать? Не верю.

— Станиславский ты мой! — сказал я.

Борька выпил чай с ладони Сырника и перебрался ко мне на колени. Обхватил розовыми пальчиками мой мизинец и принялся старательно облизывать его. Я налил в ладонь остывшего чаю, предложил малышу. Ну любил он чай из ладони. Сырник ревниво посмотрел на меня, но ничего не сказал. А что ему сказать, если давно хочет завести дома крысенка, непременно девочку, но жена и слышать об этом не желает?

— Ковальчук отпадает еще и по той причине, что у него не может быть такой профессиональной банды, которая, скорее всего, — служба безопасности фирмы или банка, — сказал я. — Они профессионалы, получают хорошие бабки, раз так стараются. И если они подчиняются Ковальчуку, для чего ему подставлять себя в деле с Бородулиным? Для чего ему вдова? Да и вообще, московская прописка такой ценой?

— Банк и Хачонкин, — уверенно сказал Сырник. — Они связаны между собой, решили убрать мужика, чтобы потом свалить на него какие-то финансовые дела. Нет человека — нет проблемы.

— Ну а девушки? — спросил я.

— А девушки потом, — в тон мне ответил Сырник. — Были и другие строители, которые мебель таскали. Но суть в другом — Бородулина решили убрать. Баба эта, Таня, осталась случайно, ее тоже нужно было убрать. А Ковальчука — подставить, и концы в воду. Все сделали люди, с которыми ты уже хорошо знаком. Найдем их — найдем концы.

Я и сам так думал, поэтому возражать не стал.

— Значит, будем искать. Сейчас буду звонить друзьям Бородулина, поедем вместе. А завтра с утра ты будешь смотреть за вдовой. Она должна встретиться с Хачонкиным, надо его проявить немного.

Я выдал Сырнику сто баксов из обшей кассы, чтобы он взял частника, дежурил у дома вдовы и вообще, отслеживал все ее перемещения. Подумалось, что этих денег должно хватить на поездки завтра днем. Следить на собственной машине Сырника было бы глупо вдвойне: с такими противниками — и толку никакого, и риск велик.

Время близилось к вечеру, можно было надеяться, что кто-то из друзей Бородулина уже вернулся домой и даже согласен ответить на мои вопросы. Но чтобы убедиться в этом, нужно было позвонить им, чем я и занялся.

Не зря говорят, что Бог любит троицу. Первые двое друзей Бородулина, которым я позвонил, сожалели о случившемся, но сказали, что все уже сообщили следователю Габриляну, больше ничего прибавить не могут, да и вообще, в последнее время редко встречались с Бородулиным, о делах не говорили. К тому же очень заняты сегодня и завтра... И всегда очень заняты, встретиться со мной не могут — так я понял. А вот третий, Владимир Войтюков, услышав мою фамилию, надолго замолчал. Я уж было подумал — отключился, когда он спросил:

— Слушай, Корнилов, не сын ли ты того Корнилова, который квартиры продает?

— Он еще и строит их, — напомнил я.

— Слушай, так я ж у него квартиру купил в «Эльдорадо», знаешь такой комплекс? Неподалеку от Поклонной горы.

— Хорошая квартира?

— Отличная. Скажи спасибо папаше. Кстати, денег тогда не хватало, так мне Шура, в смысле Бородулин, устроил классную ссуду в банке. Долг я вернул в срок, Шуру отблагодарил, как полагается. Это на всякий случай сообщаю.

— Володя, так ты просто обязан помочь и моему отцу, на которого льют помои в связи с гибелью твоего друга, и мне, потому что я хочу найти убийцу человека, который тебе помог.

— Ну ладно, приезжай. Я, правда, уже все сказал следователю, но раз ты Корнилов... Короче, приезжай.

Сырника не нужно было уговаривать. Борьку отправили домой, в клетку, хотя малыш отчаянно сопротивлялся. Видимо, наслушался наших разговоров и тоже захотел узнать что-то новое по этому делу. Но я пообещал, что, как только вернусь, все расскажу ему.

Жилой комплекс «Эльдорадо» поразил меня своим великолепием — три кирпичные башни, огороженные высоким металлическим забором. У входа — охрана. А на территории — подземные гаражи, спортивный комплекс с бассейном, супермаркет, кинотеатр. Про детские площадки и говорить не стоит — парк Горького в миниатюре! Словом, оазис западного благополучия в городе Москве. Я, грешным делом, подумал, почему же отец мне скромную квартирку не выделил в этом оазисе? Но потом сообразил, что за все это великолепие люди платят не меньше тысячи баксов в месяц, подсчитал расходы и чуть не прослезился, ибо понял, что отец, как всегда, был прав. За квартиру я плачу тысячу рублей, остальные тринадцать тысяч (из той тысячи баксов, которую должен был бы отдавать каждый месяц за житье в оазисе) могу спокойно тратить на шампанское и все такое.

Охранник сверил наши паспорта со своими записями в журнале и пропустил нас. После этого я понял еще одну выгоду житья в Крылатском — никто не записывает в журнал фамилии девушек, приходящих ко мне, и значит, никто из них не может уличить меня в неверности документально. Сейчас, правда, Лена пыталась это сделать, но это же случайность. Нет, прав был отец, что не поселил меня в этом оазисе!

Пока я подъезжал к дому номер два, Сырник мрачно оглядывал символ благополучия современной России. По выражению его лица я понял, что главной мечтой напарника было получить приказ на штурм и уничтожение этого гнезда коррупционеров и взяточников. Уж он-то в составе отряда ОМОНа показал бы им «красивую жизнь»!

— Козлы! — наконец-то выразил он свое отношение к окружающей действительности.

— Будешь хорошо работать — сможешь так жить, — сказал я.

Сырник посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и ничего не сказал, только презрительно хмыкнул. Поэтому я оставил его в машине, а то ляпнет такое, что Войтюков расхочет беседовать с нами.

Вежливая консьержка еще раз сверила данные моего паспорта с записью в журнале, показала путь к лифту. В подъезде были фикусы и пальмы, вдоль стен вились лианы — оранжерея, да и только. И, конечно, никаких надписей на стенах, а кабина лифта была чистой и с зеркалами.

Войтюков оказался примерно моим ровесником — парень лет тридцати, в черных джинсах, черном свитере и очках. Живут же сверстники, черт возьми! Но это так, к слову пришлось. По правде, я ему не завидовал.

— Проходи, Андрей, мы на «ты», да? Вот сюда, на кухню. Хорошие квартиры построил твой отец, я ничуть не жалею, что купил эту. И Шуре спасибо, ты прав.

— Привет, Володя. Я тебя не смущаю своим видом? — я имел в виду свои синяки.

— Нет, но... Бандитская пуля?

— Рукоятка пистолета. А пуля из него попала в задницу тому, кто бил. Но он успел смыться до приезда опергруппы.

— Крутые дела... Но ты проходи.

По дороге на кухню хозяин объяснил, что если мне захочется в туалет, то это вот здесь, а там — туалет жены, она сегодня занята в спектакле, но все равно в ее туалет не надо заходить, она этого не любит. А я и не собирался.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил Войтюков на кухне, где все сверкало никелем и позолотой.

Приятный парень, и мне почему-то верилось, что он скажет что-то важное. Да и кухня была такая, что от стола к плите можно было на велосипеде ездить. Я согласно кивнул, присаживаясь на стул, а он достал из бара бутылку виски, содовую, наполнил фужеры. Мы выпили по глотку.

— А че ты не в фирме своего отца? — спросил Войтюков. — Такие перспективы!..

— Ну какой из меня строитель? — спросил в свою очередь я, пожимая плечами для пущей убедительности. — Мне другие дела по душе.

— Крутой мужик! Слышал про тебя, не в Африке живем. Ну, спрашивай, что хочешь узнать про Шуру?

— То, что ты не сказал Карену.

— Следователю? Габриляну?

— Именно. Я перед ним не отчитываюсь; все, что скажешь, останется между нами.

— Я понимаю... Да я ему все сказал, что знал.

— Нет, не все.

— Откуда ты знаешь? Тебе известно, что я ему сказал?

— Нет. Если бы он знал что-то важное, я бы это понял.

А он не знает. Выходит, не все ты ему сказал. — Я выпил виски, поставил фужер на стол. — Меня интересует личная жизнь Бородулина в последнее время. Может, это и нескромно и кажется предательством по отношению к покойному, но нужно. Чтобы найти его убийцу.

О чем еще может умолчать приятель погибшего, да еще в столь деликатной ситуации? О личной жизни. О любовницах. Если Таню решил оставить у себя, должны же быть и другие? А кто они? Вот это меня интересовало. Про крупные денежные операции со школьными друзьями не говорят. И вряд ли Войтюков мог знать что-то интересное о делах Бородулина.

— В смысле, были ли у него бабы?

— Конечно, были. Расскажи.

— Странные дела... Такие вещи не рассказывают посторонним. Даже среди своих о них не очень-то распространяются.

— Я же не про твоих любовниц спрашиваю.

— Ладно, только между нами. — Войтюков тоже опорожнил свой фужер, наполнил оба по новой. — Ты мужик умный, поймешь меня. Когда узнал, что случилось, я был в шоке. Но когда вернулась Ольга и я. приехал с ребятами, чтобы помочь, шок был еще сильней. Она такое о нем, о покойном, говорила, что...

— Я знаю.

— Ну и после всего этого, сам понимаешь, стоит ли рассказывать следователю о его телках. Это уже слишком. И так мужика с грязью смешали...

Я попивал виски, кстати, весьма хорошее, и кивками подбадривал Войтюкова.

— Была у него одна баба, танцовщица из стриптиз-ба-ра «Экс-OK». Он ее называл Лелей. Кстати, их познакомил его партнер по бизнесу Кирюша Хачонкин.

— А где сейчас Кирюша?

— Да хрен его знает. Я его видел раза два, когда бывали в том баре. И все. Но на ту Лелю Шура запал по-настоящему. Классная баба, злая, рыжая, длинноногая. Представляю, какая она была в постели! Самому захотелось попробовать. Но Шура прямо-таки сдвинулся на ней. Да оно и понятно. Ты видел его жену? (Я кивнул.) Ну, значит, поймешь. Но в последнее время Шура говорил, что жена догадывается. В общем, жизнь у них была веселая. А потом у Шуры возникли проблемы на службе, и он решил малость отдохнуть, а заодно и квартиру отремонтировать. Ну, вот и отремонтировал. Это все, что я знаю.

— А другие дамы? Может, были постоянные любовницы?

— Может, и были, Шура обожал красивых женщин. Но я об этом ни хрена не знаю. Про Лелю знаю потому, что случайно столкнулись в том баре.

— Я понял. И за то спасибо, Володя. — Я снова опорожнил свой фужер. Действительно, классное виски! Поднялся. — О том, что я у тебя был, лучше никому не говорить. Но меня беспокоят служащие, которые заносят в свои журналы фамилии посетителей. Что-то можно сделать? Это для твоего же блага.

— Нет проблем. Я дам команду — и тебя здесь не было.

— И моего напарника тоже, он ждет в машине внизу. Спасибо, Володя, удачи тебе!

Сырник сидел в моей «девятке», курил, а когда я сел за руль, посмотрел на меня, как на врага народа.

— Ну и что он тебе сказал интересного? — мрачно поинтересовался Сырник.

— Кое-что рассказал. Будем искать длинноногую стриптизершу Лелю из бара «Экс-OK». Бородулин был в восторге от ее прелестей. А познакомил их знаешь кто?

— Хачонкин, — пробурчал Сырник.

— Точно.

Когда мы выехали из ворот обители счастливцев, Сырник после долгой паузы сказал:

— Специально познакомил, козел. Чтобы скомпрометировать мужика и прибрать к рукам бабу.

— А зачем она ему? — спросил я.

— Чтобы влиять на Бородулина и делать свои дела.

— Может быть...

— Так, значит, ты завтра займешься стриптизершами, а мне за этой коровой следить? — с досадой сказал Сырник.

— Так точно, — заверил его я. — Потому как я холостой, а ты женатый человек, а женатым стриптиз вреден, всякие посторонние мысли вызывает.

Сырник снова посмотрел на меня, как на врага народа, но ничего не сказал.

До моего дома мы добрались без приключений, там и расстались. Сырник так расстроился, что не ему суждено любоваться стриптизом за счет фирмы, что даже с Борькой не захотел пообщаться. «Сел в свою карету и уехал в Питер». То есть в свою «копейку» — и домой.

И я пошел домой.

Проснулся я в девять и долго лежал в постели с закрытыми глазами. Можно было не сомневаться, что за окном холодное пасмурное утро и весь день будет таким же холодным и пасмурным. Надо куда-то ехать, с кем-то разговаривать, а толку-то? Ну, даже если найду этого неуловимого Хачонкина, легче все равно не станет. Ведь нужно еще доказать, что он к чему-то причастен. Допустим, докажу. И что мне это даст? Да ничего.

Честно говоря, вчера надеялся, что Лена позвонит, скажет, что приедет. Не позвонила. Зато прорезался отец. Очень сердитый. Оказывается, он зря со мной связался, потому как толку никакого, а неприятностей все больше и больше. И чем я только занимался все эти дни?

А действительно, чем? Я пообещал, что верну деньги за обед в его офисе, и положил трубку. А поскольку надежды на звонок Лены иссякли, обиделся на весь мир и выключил телефон. И сотовый тоже.

С версиями пока ничего толкового не получалось. Стриптизерша Леля появилась... И познакомил с ней Бородулина Хачонкин. Может, просто хотел отвлечь подозрительного мужа, а может, имел более далеко идущие планы. Если второе, значит, должен был вывести супругу на факт измены мужа. Допустим, вывел. Она устроила скандал, пригрозила разводом. Но убивать-то зачем? Да и не могла она этого сделать, была в Швейцарии, а, согласно показаниям строителей, он откупорил бутылку уже после ее отъезда. Хачонкину это тем более не выгодно, далеко идущие планы должны были осуществиться мирным путем. Стриптизерша Леля могла обидеться, мол, обещал, а сам не едет с ней в Швейцарию, жену туда отправляет! Но она в квартиру не приходила, могла, конечно, навестить его накануне... А действительно, что мешало ему укатить в Швейцарию с Лелей? Но если остался, что мешало радоваться жизни здесь с красивой девушкой? Квартира пустая, отремонтированная (или почти отремонтированная), жена далеко... А он оставил в тот вечер Таню.

Все это походило на «долгоиграющий» мексиканский сериал, если бы не три обстоятельства: два человека убиты, третий сидит в КПЗ, да и меня привезли на заброшенный завод отнюдь не любовники обиженной девушки.

Уважаемый Шарвар Муслимович? Может быть, особенно если вспомнить последний разговор с ним и его волкодавом. Но тут дело темное, без Хачонкина не поймешь. Что ж, будем надеяться на Сырника.

А еще я подумал, что авитаминоз и усталость в конце зимы действуют и на меня. Оно было бы не так заметно, если бы Лена не обиделась. Занимался бы я вечером и ночью более приятными делами, а утром не доставали бы мрачные мысли.

С этим я и встал с постели и вначале покормил малыша, а потом занялся тем, чем занимается любой нормальный москвич с утра.

Сырник позвонил, когда Борька уже позавтракал и бегал по комнате, а я доедал яичницу с беконом. Не то чтобы воображал себя каким-то паршивым английским лордом, а просто бекон продавался уже нарезанным, поджарить его не составляло труда. Ну а добавить на сковородку яйца было и того проще.

— Ну? — спросил я, втайне надеясь, что он уже видит этого чертова Хачонкина, достал он меня! И надо только подъехать и взять его.

— Нашел мужика с «Москвичом», он согласился полдня постоять-поездить за тыщу рублей. Стоим за кустами во дворе. Баба дома, машина ее на стоянке. Но пока не выходила.

— Молодец, — похвалил я напарника. — У тебя есть еще одна тысяча рублей на вторую половину дня. И еще на пончики с хот-догами останется.

— А у тебя столько на пару коктейлей в стриптиз-баре уйдет, — сказал Сырник. — Ладно, я пошел к машине.

И он пошел, а я остался доедать яичницу с беконом. Доел и пошел в комнату, где мне навстречу прискакал маленький проказник.

— Не мешай, Борька, мне работать надо, — сказал я, посадил малыша на диван, а сам сел за стол.

Взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем пять кружков: чету Бородулиных, Ковальчука, Хачонкина и стриптизершу Лелю. Соединил стрелками — соединились без проблем. А дальше — стена. Любой из них (кроме покойного, разумеется) мог быть убийцей, а мог и не быть. У четверых могло возникнуть желание убить Бородулина, а могло и не возникнуть. Двое — Ковальчук и вдова — отработанный для меня материал. Третий скрывался, интересно, почему. Чтобы выяснить, надо найти его. А четвертая... Ну, пока нет третьего, нужно все внимание уделить ей.

Стриптизерша из бара «Экс-OK», что может означать — прошлые неудачи теперь будут о'кей, то есть забудутся после посещения бара. А могло интерпретироваться как «Эх, сок!» — в смысле девчонок, которые там работают. По звучанию подходило.

Страстная, длинноногая девушка Леля. Ну что ж, надо бы познакомиться с ней, а то неловко получается, я про нее что-то знаю, а она про меня — нет.

Но вначале хорошо было бы узнать, что это вообще за штука такая — стриптиз-бар «Экс-OK». Велико было желание позвонить Гене Басинскому и спросить, нет ли у него данных на это заведение, но Гена вряд ли согласится мне помочь. Он и про Хачонкина-то цедил сквозь зубы, давая понять, что больше я не должен обращаться к нему с подобными просьбами. Ладно, не буду. Посмотрим, нет ли чего интересного в последней компьютерной базе данных с комментариями источников из спецслужб.

Я включил компьютер, вставил лазерный диск и стал искать нужный мне бар. Борька, понятное дело, не стал сидеть на диване, и вскоре уже стоял задними лапками на моем колене, а передними оперся о край стола и все норовил нажать кнопку на клавиатуре. Такой любознательный малыш, все ему интересно. Иногда я разрешал ему прогуляться по клавиатуре, понажимать кнопки, но сегодня решительно оградил его любопытную мордашку ладонью. Борька потянулся, толкнул мою ладонь лапкой, словно хотел попросить — ну пусти меня!

— Не хулигань, малыш, — сказал я и опустил его на пол.

С минуту мог работать спокойно, пока он взбирался по тренировочным на мои колени, и за эту минуту кое-чего достиг.

«Экс-ОК» — стриптиз-бар, который организован и контролируется бывшими сотрудниками спецслужб СССР и России. Заведение отличается повышенным уровнем безопасности и вполне европейским сервисом» — вот что гласил комментарий «источников». Коротко и ясно. Но когда я увидел в числе отцов-основателей, а ныне руководителей заведения знакомые фамилии, смутное предчувствие мелькнуло в моей душе. После этого я просто не мог не позвонить своему перманентному другу Гене Басинскому.

— Отвали, Корнилов, надоел ты мне! — сказал он. — Я что, филиал твоего агентства?

— Я тоже не филиал ФСБ, но не раз и не два помог тебе, дружище. Долги надо платить.

— Уже заплатил. Все, извини, мне собираться надо.

— Я так не думаю. Тебе сколько раз благодарности объявляли за то, что я рисковал жизнью? И чем ты рисковал, сообщая мне кое-какие сведения? И сколько раз это было, посчитаемся, Гена?

— Я же сказал, некогда мне. Перезвони вечером.

— Не могу. Речь идет о наших коллегах, бывших, разумеется. Заведение «Экс-ОК» тебе о чем-то говорит?

— Оно тебе говорит моим голосом: не суйся туда, не ищи проблем на свою жопу.

— Этот свой голос можешь проявить ночью, под одеялом. А мне нужна небольшая информация. Если тебе не трудно, перегони мне телефоны службы безопасности заведения по электронной почте. С меня сто баксов за услуги и бутылка. Думаю, в течение двух часов управишься, буду ждать. Привет жене и дочке. Пока.

Я живо представлял себе состояние моего друга, оно не внушало оптимизма, но я почему-то надеялся, что по дороге на Лубянку Гена успокоится и поможет мне.

А Борька уже забрался на стол, и я не стал мешать ему нажимать кнопки. Он делал это всеми четырьмя лапками, и, надо сказать, весьма удачно. Такие картинки высветились на экране — глаз не оторвать! Подробности опускаю, дабы никого не смущать, но девушки были красивые.

Правильно говорят, что ждать — хуже всего. Прибавляют еще — и догонять. Ну, насчет «догонять» не знаю, там хоть чувствуется азарт, на время не смотришь. А вот «ждать» — это да. Худшего занятия не придумаешь, хотя в нашем деле терпение — главный залог успеха, но к неопределенности ожидания я так и не привык.

И вот сидел дома, на диване, смотрел новости по телевизору, поглаживая мирно дремлющего на моей ладони малыша. Он время от времени открывал глазенки, облизывал один из моих пальцев и снова ударялся в дрему.

Чего я ждал? Известий от Сырника. Либо что-то получается у него, и тогда — вперед! Либо нет, и тогда — тоже вперед, но в другом направлении, к стриптиз-терему, авось в разговорах с подвыпившими мужиками что-то и выяснится относительно Лели.

Сырник позвонил в половине шестого, когда за окном уже стемнело. Похоже, ему и вторую тысячу рублей пришлось отдать водителю «Москвича».

— Поехали, — шепотом сказал он, не хотел, чтобы водитель был в курсе. — Движемся в сторону Кутузовского.

Итак, вдова села в машину и куда-то поехала на ночь глядя. Возможно, к подруге, возможно, к родителям, навестить дочку. Кстати, с ними я не встретился, но Карен эту линию отработал, результат налицо. Но возможно, и на свидание...

— Выезжаю, — сказал я. — Через пять минут выходи на связь и держи меня в курсе.

Эх, малыш, мягкий, пушистый, теплый комочек любви. В том, что мы любили друг друга, я не сомневался, особенно теперь, после разговора с Леной. Я осторожно взял его в ладони, сонного, отнес в клетку. Я знал, что поступаю плохо, но что поделаешь? А он не обиделся. И будет ждать меня, и будет искренно рад, когда я вернусь...

Господи, ты создал удивительное существо — нежное, доброе, ласковое. Верное и умное. И проклял его. За что? Не так ли и с людьми — самые умные и талантливые уничтожаются сворой дураков в угоду стереотипам? Похоже, что так... Почему, Господи?

Он не ответил мне. Я прихватил с собой диктофон на случай, если удача улыбнется нам, и помчался к двери.

— Свернула на Минскую, — сказал Сырник, когда я уже ехал по Рублевке в сторону Можайского шоссе.

— Да ты не шепчи, хрен с ним, с водилой, — сказал я. — Он свое получил, Проявится — еще получит, так прямо и скажи ему. Связь не отключай.

Вот это — догонять. Не то что ждать, совсем другое дело! Родители Бородулиной жили на Большой Полянке, и вряд ли она ехала туда через Минскую улицу. К подруге? Возможно, но и подруга нам пригодится.

— Мосфильмовская... сворачиваем на Улофа Пальме... На улице Довженко... Ага, тут она заезжает во двор. Ты пока езжай, а я посмотрю, куда именно. Пять минут подождешь?

— Да. Она тебя не знает в лицо. Нужно выяснить, в какую квартиру пойдет.

Через двадцать минут я остановил машину во дворе мрачного шестиэтажного здания. Если бы Довженко знал, что на его улице будут такие дома, он бы, наверное, не стал снимать фильмы. Сырник вышел из «Москвича», подбежал к моей машине.

— Я не стал его отпускать, пусть постоит пока. На всякий случай, — резюмировал он. — Мы нашли этого козла!

— Конкретнее, — сказал я, выходя из машины.

— Второй подъезд, четвертый этаж, квартира тридцать восемь. Пока она ехала на лифте, я шел по лестнице. Она вышла на четвертом этаже, позвонила. Потом сказала: «Кирюша, это я». Квартира тридцать восемь. Они там. А ее машина — вон стоит.

Опять надо было ждать. Но теперь ожидание было куда как конкретнее! Такое легче переносится.

— Выйдет с ним — будем брать, — решил я. — Одна — пусть едет домой, сами разберемся.

— Думаешь, на этаже не следует дежурить? — спросил Сырник.

— Нет. Подождем ее здесь. Кстати, отпусти водилу, дай ему еще пятьсот рублей и предупреди, чтобы молчал. Ладно, пойдем вместе.

Удостоверение сотрудника ФСБ подействовало на водителя «Москвича», худого интеллигента в очках; пятьсот рублей еще больше убедили его, что выгоднее держаться от нас подальше и помалкивать. На том и расстались. А мы с Сырником сели в мою машину и стали ждать, внимательно наблюдая за подъездом.

Вдова выскочила из него примерно через полчаса, одна и, судя по виду, расстроенная. Потому как — неудовлетворенная, — понял я.

О, женщины! Воистину, непонятные существа! Встречаешься, даришь цветы, а она — нет, нет. Ты такой нехороший, думаешь только об одном. Ладно, дождался, добился. А потом она вдруг приезжает, когда у тебя проблем выше крыши, и говорит — давай! А тебе хочется, чтобы она была милой и скромной, чтобы говорила — нет-нет, нельзя. А она — давай! Ну что тут дашь? Бедный Хачонкин, самое время ему поговорить со мной!

Синий «Форд» Бородулиной нервно дернулся и поехал к улице Довженко. А мы пошли в подъезд.

— Кто там? — ответил на наш звонок нервный голос.

Ну еще бы ему не нервничать! Мог бы предвидеть такую ситуацию. Бизнес требует жертв. Очень часто — сексуальных.

— Это Корнилов, — сказал я. — Открывай, Хачонкин, поговорить надо.

— Пошел ты на хрен! — завопил он.

Вполне нормальная реакция.

— Я — Корнилов, — терпеливо повторил я. — И я не говорил о тебе Габриляну. Никто о тебе не знает. Но если хочешь — узнают. Через полчаса здесь будут и следователь, и ОМОН. А мы можем договориться.

Хачонкин замолчал и вдруг резко распахнул дверь.

— Чего ты хочешь? — крикнул он.

Тот человек, что был у меня на фотографии. И — не совсем тот. Волосы всклокочены, щетина на подбородке, глаза мутные, блудливо-наглые.

— Поговорить, — сказал я, резко входя в прихожую весьма непритязательной квартиры. Сырник шагнул следом за мной. — Олег, обеспечь нам условия для разговора.

Сырник мгновенно завернул Хачонкину руку за спину (он профессионал в этом деле) и пнул его так, что бизнесмен головой открыл дверь в комнату. Я включил диктофон во внутреннем кармане куртки и пошел следом. Хачонкин уже сидел на потертом диване с наручниками на запястьях и с надеждой смотрел на меня.

— Пожалуйста, не надо бить, я все скажу, — пробормотал он.

После общения с Сырником, у людей иногда возникает мнение, что я — добрый ангел.

— Ну зачем же так плохо думать обо мне, Кирилл, — сказал я с вежливой улыбкой, хотел успокоить его. — Разве я похож на отморозка?

Но он взглянул на мрачного Сырника и не успокоился.

— Все вы там такие! — вырвалось у него. Спустя мгновение Хачонкин пожалел о сказанном, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Еще раз вякнешь не по делу — накажу! — злобно оскалился Сырник. — Девчонок резать — герой, а отвечать — сразу штаны сырые? Падла!

Даже у меня мурашки по спине побежали, что уж говорить о Хачонкине? Он задрожал, потом, звякнув цепью, закрыл лицо ладонями и зарыдал. Я взглядом отогнал Сырника, он отошел, сел на расшатанное кресло напротив дивана. Не люблю, когда мужики плачут, это значит, что человек настрадался вволю. Я сел рядом с ним, ободряюще похлопал по плечу.

— Я не убивал, никого не убивал, — дрожащим голосом повторял Хачонкин, и плечи его тряслись, как у велосипедиста, едущего с горы по каменистой дороге. — Я не убивал, это меня... меня хотят убить!

— Ты успокойся, и давай все выясним по порядку. Но ты ничего не должен скрывать от меня. Обещаю, разговор останется между нами, следователю я тебя сдам, иначе не могу, сам понимаешь. Но то, что сейчас мне расскажешь, он не узнает. Лады?

Хачонкин согласно кивнул. А может, это тряска плеч перешла на шею? Ну, будем считать, что кивнул.

— Что... рассказывать?

— Начнем с бизнеса. Отношения с «КШМ-банком»?

— Я был., был дочерней фирмы его холдинга.

— Че ж ты, Козел, обанкротился, если банк живет и в ус не дует? — не выдержал Сырник.

— Заткнись, Олег! — приказал я. — Короче, ты переводил деньги банка за рубеж, правильно я понимаю? То есть заключал контракты с несуществующими фирмами, поставлял в Россию тысячу банок баварского воздуха за десять миллионов долларов, так?

— Так... — прошептал он.

— Фирму помогла организовать Ольга Бородулина, она же свела тебя с банком через мужа, так?

— Да...

— Вы были любовниками, и ты хотел занять место Александра Бородулина не только в его спальне, но и в банке. Парень ты, говорят, способный.

— Только не это, — он даже усмехнулся сквозь слезы и качнул головой. — Приходилось ее драть — да, но жениться на этой корове с принципами — никогда. Даже разговора об этом не было. И быть не могло.

— Но ты же специально познакомил Бородулина со стриптизершей Лелей, чтобы он увлекся... подставить его хотел?

— Да с чего ты взял? Ну, были мы вместе в баре, обмывали удачную операцию, познакомил я его с Лелькой. Он, конечно, сразу в стойку — я такой, я сякой, мы вместе поедем... Бабник был еще тот! Менял их, как перчатки, потому-то Ольга и положила на меня глаз. Она хоть и жирная корова, но не дура, держалась бы за мужа с такими бабками. Да он же с ней практически не жил. А мне-то Лелька нравилась, я сам хотел с ней на Гавайи махнуть, как с делами закончу. А у Бородулина с ней ни хрена не получилось.

Сырник перестал злобно хмуриться, прислушивался к разговору, даже вытянул шею, чтоб чего интересного не пропустить.

— А я знаю, что он встречался с ней, — сказал я.

И услышал весьма интересную историю, которая вмиг расколотила все мои версии. О том, что он дочерняя фирма банка, узнали хозяева Лели. Им тоже надо было как-то переводить за бугор честно заработанные доллары. Узнали, надо полагать, не без помощи красавицы-стриптизерши. И некий господин Михасев, финансовый директор стриптиз-бара, попросил тоже кое-чего перевести. Но на другие счета, разумеется, на свои. А коль скоро попросил не он лично, а Леля, которую Хачонкин часто отвозил к себе после ее трудов праведных у шеста, естественно, он не мог отказать. Потому как надеялся увезти в скором времени еще дальше. Не в тундру, а на острова. Один раз выполнил чужой заказ, второй, а потом об этом узнал уважаемый Шарвар Муслимович. И осерчал, мол, как это? Дочерняя фирма, а работает на чужого дядю! Очередная крупная сумма денег владельцев бара не попала на нужные счета, а осела в недрах «КШМ-банка». Хачонкин умолял Муслимыча вернуть деньги, тот обещал, но не спешил выполнять свое обещание — улетел по делам в Париж. Хачонкин, как мог, успокаивал Михасева, попросил Лелю встретиться с Бородулиным, чтобы прояснить ситуацию. Но тот неожиданно взял отпуск. Мадам Бородулина ничем не могла помочь, и пришлось Хачонкину на время исчезнуть.

— Но ты ведь был у него в день убийства, — сказал я.

— Был. Деньги вернулись к Михасеву, я позвонил, выяснил, что он не обижается на меня, все нормально. Леля, оказывается, на больничном, адреса ее не дал. Тогда я связался с Бородулиным, хотел приехать к нему, вроде как поблагодарить, а на самом деле выяснить, где найти Лелю. Но в тот день он был занят, сказал, чтобы я приехал завтра, у него как раз ремонт закончат. Ремонт еще не закончили, в одной комнате трудились люди, я их не видел, а про Лелю он ничего не знал. Сказал, сам давно ее не видел. Мы выпили виски, у него была бутылка открытая, зажевали бутербродами, и я уехал. Но по дороге заметил — следят. Мне это не понравилось, пришлось бросить машину и отрываться в метро. А потом узнал, что Бородулина кончили...

Сырник недоуменно усмехался и качал головой. Он ничего не понимал. Если не Хачонкин влил яд в бутылку Бородулина, то кто же? Кто там еще знал про их дела? Больше ведь, кроме строителей, никого не было! Неужто красавица Таня Бондарь? Зачем? Неужто и вправду банальное ограбление?

Какая тоска!

А я начал кое-что понимать.

— Значит, про Лелю ты ничего не знаешь?

— Понятия не имею. Мы почти каждую ночь были у меня, а утром она уходила и все время повторяла, мол, где найти меня — знаешь, но если будешь следить — потеряешь навсегда, и я не следил.

— А днем принимал Бородулину?

— Ну, раза два-три в неделю. А что делать, если баба кончает первый раз, когда видит тебя в трусах, а второй — когда видит без трусов? Истосковалась без мужика... Ну не мог я ее послать, понимаешь? Не мог.

— Грубиян! — пробурчал Сырник, но уже без прежней злобы.

— Сам попробуй! — возразил Хачонкин. — Я ей все объяснил, но она хотела просто так пару-тройку раз встречаться... Ну как можно отказать?

— Везет же козлам всяким... — хмыкнул Сырник.

Пора было подводить итог нашей дружеской встречи.

— Значит, так, Кирилл. Сейчас я передам тебя следователю Габриляну. Можешь говорить ему все, что вздумается, между нами никакого разговора не было.

— Да все и расскажу. Банк подтвердит, что я занимался вполне легальными торгово-закупочными операциями. И никого не убивал. На хрена мне это нужно? Слушай, Корнилов, помоги, а? У меня есть бабки, заплачу. У тебя лицо интеллигентного человека, помоги, я никого не убивал, клянусь!

— Верю. — Я достал сотовый аппарат, набрал служебный номер Карена. Он, конечно же, был на месте. Сидел в своем драном госкресле и думал, думал... — Привет, Карен. Есть новости?

— А тебе какое дело? — Судя по голосу, новостей не было. Во всяком случае, заслуживающих внимания.

— А у меня есть. И очень важные. Будешь строить из себя жлоба — останешься в жопе, где ты и есть сейчас! — жестко сказал я. — Насчет отца — договоренности прежние? Ты их помнишь?

— Наглец ты, слушай! Помню, все помню, ну!

— И еще одно условие. Сейчас ты приедешь, заберешь важного свидетеля, он тебе на многое откроет глаза. Меня там не будет, оставлю Олега. Ты придешь, а его отпустишь. Сразу, без вопросов. У него дома проблемы. Договорились?

— Ну, допустим, — нехотя согласился Карен.

Я продиктовал ему адрес и пошел в прихожую. Сырник последовал за мной. Я прошептал, куда ему нужно будет подъехать, громко сказал:

— Хачонкина не трогать, жди Габриляна. Потом наручники не забудь снять, пусть своими пользуются. И никаких разговоров с Кареном.

— Понятное дело — сыму, — заверил меня Сырник. — Неужто свое хозяйство прокурорским оставлю? Да никогда!

Сказал бы я ему про его «хозяйство», но обстановка не позволяла. И времени на досужие разговоры не было.

Я ехал на улицу Барклая, на свидание с вдовой, которая не солоно хлебавши выскочила час назад из квартиры Хачонкина. Теперь я понимал ее и даже сочувствовал. Жить с таким мужем и вправду было непросто. Не только о Хачонкине станешь вздыхать, но и Ковальчуку призывно улыбнешься. О мертвых, конечно, либо хорошо, либо ничего, на то они и мертвые, но все-таки я не понимаю этих людей. Сам, когда был женат, супруге не изменял. А когда понял, что больше не могу так, — честно развелся. Если бы Бородулин поступил так же, был бы жив… Не думаю, что счастлив со стриптизершей, но — жив! А он что-то уж больно интересное затеял, и вот результат...

К уже знакомой двери я подошел, наверно, раньше, чем Карен приехал на улицу Довженко. А может, и нет, но полчаса времени у меня все-таки было, чтобы убедиться в своей новой версии. Она — как кроссворд, думаешь, думаешь, и вдруг нашел одно слово, и все другие клеточки мигом заполняются. Все заполнятся, если я найду здесь подтверждение своей версии. А я должен найти его здесь, именно сейчас!

Она видела меня на экране монитора, но не спешила подходить к двери. А в том, что Ольга Бородулина была дома, я не сомневался. Пришлось минут пять давить на желтую, подсвеченную клавишу, прежде чем за дверью послышался раздраженный голос:

— Что тебе надо? Отойди от двери, не то я милиция вызову!

— Ольга, есть тема для разговора, — сказал я, почти прижавшись губами к дверной коробке.

— Уходи немедленно! — закричала она. — Я не желаю!..

— Сперва послушай, — громко сказал я. — Не впустишь — озвучу это на весь подъезд. А потом следователю передам, хоть и обещал не делать этого.

И включил диктофон, громкость прибавил. Лестничную площадку заполнили мой собственный голос и голос Хачонкина: «Фирму помогла организовать Ольга Бородулина, она же свела тебя с банком через мужа, так? — Да...»

Защелкали замки на двери, засовы и что там еще было. Что-то было, но точно сказать не могу, и взору моему явилась пышнотелая, некрасивая дама в длинном халате.

— Заходи! — приказала она. Я зашел. Снова защелкали замки и засовы, а потом она уставилась на меня. — Так ты нашел его?

— Спасибо тебе, помогла.

— Дура, ну какая же я дура! Ну, и что ты хочешь?

— Кофе ты мне не предложишь, а может, ошибаюсь?

— Ладно, пошли на кухню. Только растворимый. Уж извини, не хочу возиться.

— А я только растворимый и пью. — Мне хотелось ей понравиться, чтобы не спугнуть тот настрой на сотрудничество, который обрел реальные контуры.

Но она была действительно принципиальной женщиной, вот удивительно — она смотрела на меня совершенно равнодушно. Я не к тому, что все поголовно хотят меня, но в ее ситуации могла бы попробовать. Нет. А я тоже ее не хотел и поэтому рассчитывал, что можем быть просто друзьями.

— Ты знала о том, что случилось?

— Знала, Кирилл говорил. Шарвар приказал перевести в его банк два миллиона долларов, иначе будут проблемы. И крутил их две недели. Знаешь, что такое межбанковские краткосрочные кредиты? Вот на это и пошли деньги стриптиз-бара. А Кирилл оказался крайним. Ему угрожали, но Шарвар деньги не спешил возвращать Шуру отправил в отпуск, и он занялся ремонтом. А меня спровадил в Швейцарию.

— Но кто отравил его?

— А ты не догадываешься?

— Догадываюсь, но скажи сама. Мне в это с трудом верится.

Кофе был так себе, одно слово — растворимый. Но я пил его с удовольствием, глядя на вдову, которая даже не притронулась к своей чашке.

— Он же не знал, что я была в том баре и видела ее. Велел пойти, оформить заказ в строительной фирме, потом поговорить со строителями, вернее, ремонтниками. Когда я увидела ее, все поняла. Но билет уже был в кармане, ситуация сложная, я плюнула на все и улетела.

— Могла бы предупредить Кирилла.

— Мы с ним уже попрощались, и он сгинул. За ним ведь охотились люди из бара, а Шура молчал, ничего не мог сделать, его самого в отпуск спровадили. Но он и не думал о Кирилле, ему важнее было трахаться с этой дрянью. Чем и занимался все время, пока я была в Швейцарии.

— С Олесей Митькиной?

— Киря сказал, что ее зовут в баре Лелей. Уж не знаю, то ли она работает на стройке, а в баре подрабатывает, то ли наоборот.

— И кто отравил его, как ты думаешь?

— Конечно она. После того, как приходил Киря. Они ведь, Михасев и его люди, говорили, мол, не станем тебя убивать. Сделаем так, что ты завоешь: «Мама, роди меня обратно!» И сделали.

— Но ведь с твоим мужем осталась другая девушка.

— Дура она, что ли, сама оставаться?

— Не дура...

— А хочешь, я сама предположу, как все было?

— Попробуй.

— Она спровоцировала в тот день скандал. Устроила истерику. Он решил проучить ее и оставил другую девку, не зная, что в бутылке уже есть яд. Ну и получил свое. Девка — тоже. Если думаешь, что я их жалею, — ошибаешься.

Логично, хотя могут быть варианты. Например, Олеся сама порекомендовала Таню, сославшись на недомогание, могла уговорить подругу остаться. Таню Бондарь мне было жаль, но Олеся! Какова стерва, а? Она по доброй воле работала на них или принудили? Это предстояло выяснить, тем более теперь мне не нужен был адрес, я знал, где она живет!

— Ну а с Ковальчуком...

— Шура написал целый список своих идей, нужно было обсудить это с бригадиром. Вот я и встретилась с ним. Обсудила.

Я даже не стал уточнять, была ли у нее связь с Ковальчуком или нет. Не было. Ну, Олеся! Накуролесила ты, дорогая.

— А девушку убили...

— Все вопросы к Михасеву, — устало сказала Ольга.

Я тоже так думал. Но и к Олесе у меня было немало вопросов. Теперь важно найти ее, и как можно скорее.

В дверь позвонили. Ольга встала, пошла в прихожую. Там был установлен четырнадцатидюймовый монитор.

— Это, скорее всего, мой напарник, — прошептал я, шагая следом за ней. — Открой.

На экране действительно красовалась морда Сырника. А, собственно, зачем ему входить сюда? Я уже выяснил все, что хотел. Я подошел к Ольге, сказал:

— Спасибо. Извини за беспокойство, да к тому ж еще скоро приедет следователь Габрилян.

— Этот придурок? Достал он меня уже своими дебильными расспросами!

— Работа у него такая. И Хачонкин теперь у него. Кстати, я обещал Кириллу помочь, он ведь не отравлял твоего мужа.

— Ты сделаешь это? — Впервые что-то похожее на симпатию блеснуло в ее тусклых глазах.

— Я сделаю, но ты не обольщайся. Да, вот еще что. Не выходи пару дней из квартиры и никому не открывай, так будет надежнее. Наверное, Габрилян скажет то же самое, а вот ему о нашем разговоре говорить не следует.

— Хорошо, не буду. А насчет Кири... Я не обольщаюсь, но надеяться-то можно... — Она открыла дверь, но не для того, чтобы впустить Сырника, а чтобы выпустить меня.

Я хотел спросить, как вел себя Карен, не слишком ли сильно матерился, когда понял, что самого важного свидетеля он упустил из виду, вернее, не нашел. Да попросту не знал о нем.

— Ну? — нетерпеливо спросил Сырник, едва мы вошли в лифт. — Удалось что-нибудь выяснить?

— Удалось. Теперь картина приняла реальные очертания.

— Ну и кто отравил мужика?

— Олеся.

Сырник замер, усиленно соображая, что значат мои слова. И только шум отрывающейся двери лифта вывел его из состояния глубокой задумчивости.

— Зачем? — спросил он, когда мы шли к двери подъезда.

— Михасев приказал.

— А это еще кто такой? — заорал Сырник так, что консьержка, мимо которой мы как раз проходили, вздрогнула.

— Не пугай старушек, — сказал я.

— Ты достал меня своими загадками! Кто такой Миха-сев? Откуда он, на хрен, взялся?

Я быстро пересказал ему все, что узнал и понял сегодня вечером. Что ни говори, а реальная картина преступления замерцала в голове благодаря действиям Сырника. Он нашел Хачонкина. Хотя и по-моему приказу. Но я не гордый. Сырник мрачно шмурыгал носом и недовольно морщился. Похоже, не так-то просто было ему привыкнуть к мысли, что действительность оказалась прямо противоположной нашим версиям — не Хачонкин пытался «кинуть» Бородулина и банк, а те его. Не уважаемый Шарвар Муслимович требовал возвращения денег, а Хачонкин просил уважаемого выполнить свое обещание. Через Бородулина. А тот не прятался от собственного начальства, занимаясь ремонтом, — оно само отправило его в отпуск, чтоб не мельтешил перед глазами. По сути — отдало Михасеву! И не жена подло изменяла мужу с более молодым и наглым, а он ее толкал своими изменами в объятия другого, не исключено, что специально толкал — Хачонкин был ему нужен. Словом, все было прямо наоборот.

— Он же банкир, этот Шаровар, — сказал Сырник. — Два «лимона», конечно, большие бабки, но он их отдал? И какой был смысл затевать все это?

— С большими цифрами странные дела творятся, — объяснил я. — Два «лимона» можно дать в долг на две-три недели под... скажем, пять процентов. Это, конечно, риск, но если хорошо знаешь человека, которому срочно понадобились деньги, знаешь состояние его дел — не такой уж и большой. А пять процентов — это сто тысяч долларов, не так уж и мало. Но тут возможны и другие варианты.

Мы подошли к машине Сырника.

— Ну, хорошо, на Хачонкина наехал Михасев, потому что Шаровар прикарманил на время бабки... А Бородулин тут при чем? Его-то за что убили? А девчонку, Таню эту, за что?

— Бородулин отвечал в банке за фирму Хачонкина. Но не в этом дело. Его убили, чтобы подставить Хачонкина и таким образом наказать. Но следствие не вышло на него, парень исчез, фирма исчезла — и тишина. Тогда они решили использовать в качестве «козла отпущения» Ковальчука и для этого убили девушку. Смысл таков: девчонка исполняла чью-то волю, исполнила, и ее убрали как свидетельницу. Кто это сделал? Ковальчук, вот он. Нет Хачонкина — есть Ковальчук с двумя трупами на шее и вескими уликами. И есть мы, которые должны в это поверить, отблагодарить за помощь тем, что не станем заниматься этим делом. А Хачонкина они рано или поздно найдут.

— А сразу надавить на Шаровара не могли, да?

— Если бы Хачонкин сказал правду — его бы свои убрали. Но он хитрил, юлил до поры до времени.

— Козлы! Ну и куда мы, в этот стриптиз-бар?

— Нет, в Митино. Навестим Олесю.

Сырнику хотелось сказать многое, но у нас почти не было времени, вот-вот должен был подъехать Габрилян, а встречаться с ним лично мне пока что не хотелось.

— Тут есть две проблемы, — сказал наконец Сырник. — Ты и я. Мы не выполнили обещание, более того, нашли их. И теперь самое то для них — убрать нас.

— Поздно уже. Хачонкин успел рассказать Габриляну много интересного, а скоро и вдова добавит информации. Правда, могут попытаться отомстить, да первый раз такое, что ли?

Я сел в свою машину, двинулся в сторону Большой Филевской. Сырник поехал за мной. Мысли о том, почему «звезда» стриптиза и не самая бедная девушка в Москве продолжала работать в ремонтной бригаде, не занимала меня. Так приказали. Клиенты — солидные люди, тут и информация, и даже слепки ключей... Им все интересно и нужно было! Но меня интересовало другое — жива ли Олеся? Если они узнали, что я нашел Хачонкина, она им больше не нужна. Теперь им выгодно, чтобы девушка исчезла. Просто исчезла, пусть все думают, что испугалась и сбежала. Третий «козел отпущения»! Конечно, следили за вдовой, понимая не хуже меня, что она рано или поздно выйдет на Хачонкина. Но уже прошло достаточно много времени — может, угомонились? Хорошо бы, если так. А если нет... Без Олеси к ним не подобраться.

Теперь запрещено говорить по сотовому, когда едешь в машине, но я нарушил этот закон на подъезде к зданию общежития строителей. Позвонил Сырнику в машину и велел ему не подъезжать к подъезду, остановиться возле другого дома и ждать моего возвращения. Разумеется, Сырник возмутился, ему хотелось увидеть Анжелику, поговорить с ней, но командовал тут я.

Обычное восемнадцатиэтажное здание; я говорил, что оно предназначено для очередников, но, может быть, и нет. Это у отца надо спросить. А пока тут живут строители со всех концов бывшего Советского Союза. Путь к подъезду был непростым испытанием, люди Михасева вполне могли ждать меня здесь. Сырник подробно мне объяснил, как найти квартиру, в которой жили Олеся и Анжелика. Третий этаж, туда я и забежал по лестнице. И позвонил в дверь. Она очень быстро открылась, и я увидел встревоженную Анжелику.

— Ой, Андрей Владимирович, та шо ж такое творится? — простонала она.

— Где Олеся?

— Та ушла куда-то. Уже приходили какие-то мужчины, такие серьезные, спрашивали. А я ж ничего не знаю.

«Значит, приходили, — подумал я. — Но ее не застали. Умная девушка, понимает, что ей грозит. Хорошо, хоть Анжелику не тронули».

— Спокойно, Анжелика, все под контролем. Но открывать двери незнакомцам я тебе не советую. Это глупо. А теперь скажи мне, Олеся часто ночевала здесь?

— Не часто... Она сказала, шо у нее есть крутой «мэн». Так у него и была. Я спрашивала, а чего ж работаешь тогда? А она говорила: когда он бросит жену, тогда и я брошу работу. Это Бородулин, да? Я тута думала...

— Давно она ушла?

— Та часа два назад. Ей позвонили, по сотовому, у нее был, поговорила, потом оделась и ушла. Ничего не сказала. Ой, я так боюсь, Андрей Владимирович, так боюсь!

Хорошенькая девчонка и, похоже, самая глупая из трех красавиц. Потому и уцелела.

— Анжелика, вспомни, пожалуйста, тот день, когда был убит Бородулин. Олеся общалась с Таней? О чем говорили?

— Болтали все время, смеялись, были ну прямо как две сестры.

— Олеся оставалась в квартире Бородулина?

— Ну да, а потом даже удивительно стало, что Танька тоже согласилась.

— А Ковальчук?

— Он жутко переживал, он же Таньку своей считал.

Ничего нового она мне сказать не могла. Да и на главный вопрос, где Олеся, не знала ответа. Ну что ж, как говорили древние греки: «Нескиа игнорантиа нон эст аргументум», или «незнание не является аргументом». Будем надеяться, Габрилян учтет его, когда приедет за Анжеликой.

— Значит, так. У тебя есть моя «визитка», да и Олеся знает мой телефон. Если вдруг позвонит, скажи, что ей угрожает смертельная опасность. И пусть немедленно бежит ко мне. Может, и успею чем-то помочь ей, во всяком случае, сгладить вину. Ты все поняла?

— Ну так... а шо ж тут непонятного? Я и сама так думала, шо тильки вы поможете... А Олеська и сама знаеть...

— Ты все-таки напомни. И немедленно позвони мне, если она объявится.

Где же ты, Олеся? Позвонили — ушла. К тем, кто звонил, или нет? А кто звонил? Те, кто послал гонцов потом, или другие? У «звезды» стриптиза могли быть и другие знакомства, связи. Кто ты, Олеся? Ответа на этот вопрос я не знал, но, похоже, теперь Габрилян займется поисками ответа. А мне пора домой. Я попрощался с Анжеликой, сказал, что Сырник скоро позвонит ей (девушка довольно улыбнулась) и пошел к лифту.

Выезжая на улицу, я успел заметить, что вслед за мной тронулась с места синяя «Вольво». Интересные дела! Маска-маска, а я тебя знаю! Не того, кто под маской, а что она — враг мой! Видимо, не на шутку перепугались в стриптиз-баре, если одну и ту же машину используют для наружного наблюдения. А может, она ждала Олесю, но, увидев меня, не выдержала и поехала следом? Все может быть...

Я связался с Сырником, приказал ему ехать за «Вольво», не особо афишируя свои намерения. Он парень грамотный, понял, что я имел в виду. Итак, вот они, совсем близко. В зеркале заднего вида рисуются довольно-таки нагло. Решили убрать меня? Ну, попробуйте, ребятки. Или что у них на уме? Все равно, пусть попробуют. Вариантов было несколько. Догнать и расстрелять — но это слишком просто. Машина, конечно, позволит догнать, но я не позволю расстрелять. А если у подъезда? Или в подъезде? Возможно. Но они не знают главного — за ними едет Сырник. Связь между собой мы не выключали.

— Че делать будем, Андрюха? — спросил Сырник. — Я думаю, надо брать.

А я думал, как живым вылезти из этой передряги. «Брать» — нереально, кто же с ружьем попрется арестовывать танк? Но и вести их до дома опасно.

— Поездим вокруг домов, — сказал я. — И посмотрим, что они предпримут, когда поймут.

Вокруг домов мы проехали два круга, а на третьем, в самом темном месте, заднее колесо моей «девятки» село на обод. А зеркале заднего вида я заприметил человека, который, высунувшись из окна «Вольво», стрелял по моим колесам. И попал.

— Олег, пробили шину. Сделай то же самое, — сказал я.

— Может, по ним?

— Делай что тебе говорят! — крикнул я.

В зеркале заднего вида проявилась очередная угроза. Дверца «Вольво» распахнулась, из нее показался человек с трубой на плече. Странная картина для цивилизованного города, но и не совсем странная, если учесть нравы его. «Девятка» плохо слушалась руля, и я приткнул ее к бордюрному камню, а сам выпрыгнул из машины, кувыркнулся и стремительным броском достиг спасительных кустов, упал за ними, выхватил пистолет.

Моя машина вспыхнула оранжевым светом, подпрыгнула и скрылась в облаке пламени. Но и «Вольво» чувствовала себя неуверенно: машину заносило из стороны в сторону — видимо, Сырник все-таки попал. Я не спешил стрелять. А Сырник не имел разрешения на ношение оружия, ему было можно. Похоже, он еще раз попал в «Вольво», машина дернулась, но увеличила скорость и на ободах исчезла из виду. Поняли, что ситуация сложная, и решили не искушать судьбу.

Я выскочил из-за кустов, подбежал к обочине, где уже стояла «копейка» Сырника. Забрался в нее и скомандовал — вперед! То есть домой, ибо «Вольво» исчезла из виду и искать ее среди ближайших домов было бессмысленно. К тому же любопытные жители этих домов уже выскочили на лоджии, заинтригованные зрелищем моей горящей машины, а кое-кто уже и позвонил куда следует. Короче, надо было сматываться. Что мы и сделали.

Жаль было «девятку», долго служившую мне верой и правдой. Но что поделаешь, если пистолет сотрудника охранного агентства находится под пристальным вниманием правоохранительных органов, а гранатометы преступников никто не учитывает. Из правоохранительных органов, естественно.

Звонить Карену, чтобы он прислал оперативников и попытался задержать гранатометчиков, было бессмысленно. Во-первых, у него не было сотового и в кабинете он точно не сидел, а во-вторых, задерживать станут нас, а не бандитов. Это проще.

— Ну что там Карен? — наконец-то спросил я Сырника. — Сильно злился?

— А то нет? Но Хачонкин был в норме, уже не плакал, похоже, ты для него был священником, отпустившим грехи, и он успокоился. Говорил по делу, но я же сразу уехал.

— Карен без проблем отпустил?

— В общем — да. Понятное дело, не хотел, ему ж надо было узнать, как мы вышли на Хачонкина, но отпустил. Все, как и договорились.

Я не сомневался в этом, но свидетельства непосредственных участников событий всегда интересны. Потому и спросил.

У моего дома все было тихо.

— Пошли, — сказал Сырник, держа в руке пистолет.

Я свой не доставал — понятно, что ресурсы их не беспредельны, и вряд ли у дома меня ждут. Так оно и вышло. Мы без проблем вошли в подъезд, поднялись на лифте. Я спокойно открыл дверь, понимая, что в скором будущем это будет не так-то просто сделать.

Ладно, пусть попробуют. Вопрос в том, удалось им взять Олесю или нет. Она — козырный туз в любой колоде. Уберут девчонку — показания Хачонкина гроша ломаного не будут стоить, потому что уважаемый Шарвар Муслимович не подтвердит факт заимствования двух миллионов долларов, а Михасев откажется от мести — так спокойнее, ведь деньги назад он все же получил. И вдова со временем изменит показания, чтобы вытащить любовника. И главным козлом отпущения станет Ковальчук. Но если Олеся жива, она расставит все точки над «i». Я это понимаю, они это понимают. Но где она, Олеся? Есть у нее мой телефон, знает адрес и должна понимать, что тюрьма все же лучше, чем долгое путешествие подо льдом. К тому же у нее много смягчающих вину обстоятельств, с хорошим адвокатом вообще может отделаться условным сроком. Должна понимать, если жива еще.

Сырник, не разуваясь, рванул в комнату, ему хотелось пообщаться с Борькой. Мне тоже. После всего, что было, пообщаться с нормальным существом — что-то вроде релаксации.

Мы сидели на паласе возле клетки с открытой дверцей, а малыш сидел на моем плече и, встав на задние лапки, что-то «шептал» на ухо, скорее всего, облизывал мочку, но мне было приятно чувствовать это. А кому не приятно чувствовать, что тебя любят?

— Они ведь не отстанут, — произнес Сырник, задумчиво глядя на малыша. — Сегодня — только начало боевых действий.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, Олеся еще жива. Если б они взяли ее — незачем было бы пугать нас гранатометами и вообще пытаться убрать. Они люди умные, понимают это.

— Надо же, сука какая! — с горечью сказал Сырник. — Такая телка — и убийца! В голове не укладывается.

У него всегда это не укладывалось. Сырник слишком хорошо относился к женщинам и считал, что они не способны на преступления, особенно красивые. И каждый случай, связанный с причастностью красавицы к преступлению, был для него тяжелым ударом. Но крепость пока что стояла.

Я снял Борьку с плеча, посадил на колени Сырнику.

— Пойду чего-нибудь на ужин сварганю, яичницу, что ли. И кофе хочется горячего.

— Водка у тебя есть? Ну ладно, дома выпью.

— К Анжелике не хочешь заехать?

— Там видно будет... А тебе какое дело?

— Никакого. Кстати, включи телефонный штекер в аппарат, я сегодня отключил. А вдруг кто звонить будет?

Борька резво поскакал следом за мной, но я успел закрыть дверь перед его носом. Пусть пообщается с Сырником, мне делом заниматься нужно.

В холодильнике было много всего вкусного, но хотелось горячего. Жарить мясо было уже поздно, а вот сделать яичницу с беконом — самое то. И горячий кофе. Я включил электрочайник, поставил на плиту сковородку, бросил на нее пластинки бекона.

Заверещал зуммер телефонного аппарата на кухне, но я не спешил снимать трубку. Если это Лена, пусть подождет.

— Корнилов! — заорал из комнаты Сырник. — Тебя хотят. ФСБ!

— Да, — недовольно произнес я, снимая трубку. А кто же будет довольным, если это не любимая девушка, а человек, которому сто раз помогал, а он отказал тебе в помощи? А теперь звонит...

— Андрей, это Басинский. Какого черта ты отключил телефон? Получил мои данные?

— Я ждал два часа, как договорились...

— Думаешь, это просто было?

— А мне плевать. Я и компьютер отключил, и пошел ты со своим данными! И запомни, еще раз ко мне сунешься со своим козлом Алентьевым — выставлю обоих на всеобщее обозрение, отец поможет. Бывай!

И бросил трубку. Наверное, я был не прав — пока он доехал до Лубянки, минут сорок прошло. А потом мог и не сразу найти полковника Алентьева, мало ли какие дела у начальства? Совещание, встреча с коллегами импортными... Но и мне пришлось пережить немало «веселых» минут и добраться до истины самому. Поэтому — пошел он!..

Бекон аппетитно шкворчал на большой чугунной сковородке, я перевернул ломтики и достал из холодильника шесть яиц, чтобы расколотить их, как только бекон поджарится с другой стороны. Но в это время в дверь требовательно позвонили.

— Олег, открой! — крикнул я.

— А кого ты ждешь?

— Габриляна, кого же еще? Думаешь, он оставит нас в покое? Ошибаешься...

Я принялся разбивать яйца над сковородкой, чувствовал, что могу не успеть и останусь без ужина. Успел, и даже нагрев «блина» уменьшил, дабы яичница не пригорела.

Это был Габрилян, а кто ж еще станет ломиться в квартиру в одиннадцатом часу? Ворвался на кухню, остановился напротив меня. За Кареном виднелись автоматчики в масках, наверное, они были и в комнате. Впрочем, в глазах тех, кто вошел за Кареном, я успел заметить смешинку. Они хоть и суровые парни, но понимали, кто есть кто. И сочувствовали явно не следователю, которого призваны были охранять.

— Привет, — сказал я. — Ну, как дела?

— Узнаешь! — запальчиво крикнул Карен. — Если не скажешь, как вышел на Хачонкина!

Он явно перебарщивал, а в комнате был Сырник с Борькой, вполне могло произойти недоразумение.

— Ты успокойся, Каренчик, угомонись. И вот что: если с моим серым малышом что-то случится, у тебя возникнут большие проблемы, поверь на слово.

— Пусть только тронут малыша! — заорал из комнаты Сырник. — Я этих салаг по стенке размажу и на АКСы не посмотрю!

— Петров! — крикнул Карен. — Серого не трогать! — А потом повернулся ко мне, спросил: — А кто это?

— Мой малыш. Что непонятного? Кстати, меня собирались убить в Митино, машину взорвали, наверное, из «Мухи». Скажи своим, пусть поищут «Вольво» с пробитыми шинами неподалеку от моей сгоревшей «девятки», может, чего и найдут.

— Я б тебя сам убил! — заорал Карен. — Почему прятал от меня важного свидетеля?

Он думал, что может прижать меня к стенке с помощью законов, но мы-то тоже законы читали!

— Потому что сам только сегодня вечером вышел на него. Все висело на волоске, пришлось действовать самому. Но я тебе сразу позвонил. Кстати, а почему ты не вышел на него? Работать не умеешь?

— Заткнись!

— Сам заткнись, понял? И убери этих людей с автоматами, ты у меня дома как-никак. А то набью морду и вышвырну, как козла! Я тебе дал Ковальчука, потом Хачонкина. А где спасибо?

Карен тяжело вздохнул; трудно было ему, южному человеку, признавать свое поражение, но он был порядочным мужиком и все-таки признал. Велел «физикам» удалиться. Из комнаты они удалялись особенно шумно, и причиной тому был Борька. Похоже, все они впервые видели крысу так близко, да еще и на плече Сырника, о котором наверняка знали как о суровом борце с преступностью. Могли прикоснуться, даже погладить малыша и убедиться, что он симпатичный и приветливый и ничего страшного не произошло. Такое не каждый день у них бывает. В прихожей толкотня возникла, и, судя по репликам, те, кто был на кухне, тоже хотели посмотреть на Борьку и убедиться, что не страшный. Кажется, убедились все, будет теперь тема для разговоров у мужиков.

Карен присел на край кухонного стула.

— Слушай, кофе дай мне тоже, да?

— Но на яичницу не рассчитывай, мы с напарником целый день не жрали и на гостей не рассчитывали.

— Бутерброд хоть можешь дать?

— Конечно, — сказал я.

Я проснулся от сдавленного крика и не сразу понял, приснилось мне это или наяву происходит что-то не совсем хорошее? Посмотрел на Ирину — а она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дверь закрыта, в комнате посторонних не наблюдалось. Уже хорошо. Часы на видеомагнитофоне показывали восемь пятнадцать. Я повернулся к Ирине.

— В чем дело, Ира?

Она дернулась к краю дивана, готовая спрыгнуть на пол и бежать, бежать со всех ног отсюда.

— Кры... крыса... А-а-а... она сидит...

Я посмотрел туда, куда указывал ее почти безумный взгляд, и обнаружил Борьку, он сидел у меня на коленях и смотрел так, будто спрашивал: можно к тебе? Ну, умница, что тут скажешь! И очень деликатный малыш.

— Это не крыса, это мой Борька, пожалуйста, успокойся, Ир. Он очень дружелюбный парень. Малыш, ты опять разобрал свою клетку и прибежал ко мне? Я тебя тоже люблю, но каждый должен спать у себя, мы ведь договаривались! А ты все хулиганишь! Дождешься у меня! — Я взял маленького проказника, повернулся спиной к Ирине, Борьку устроил под боком и сказал: — Спи, Ира.

Минут пять она молчала, не зная, то ли бежать со всех ног отсюда, то ли понять, что же это такое. Все-таки любопытство взяло верх, оно и понятно — доцент все-таки, научный работник.

— Андрей, ты лежишь рядом с крысой?

— Да не крыса он, а Борька, мой малыш. Очень вежливый и умный парень, но хулиган. Не хочет спать в клетке, вот и выбрался, ему со мной нравится. Давай поспим еще немного, а потом я посажу его в клетку. Правда, ее нужно ремонтировать... Поспим, Ира, ты, главное, не бойся.

В общем-то я понимал ее: если бы сам года полтора назад проснулся в гостях у девушки и увидел на постели серого грызуна, я бы не только «а-а-а», много чего другого сказал бы. Из тех слов, которые мой друг, писатель Новиков, обозначает отточием в своих романах.

— Андрей, она рядом с тобой? — спросила Ирина.

— Да это не она, а он, Борька, — ответил я, чувствуя, что спать мне уже не хочется.

Пил я мало, работал много, ночь была прекрасна, потом спал крепко и выспался. Ирина приподняла одеяло, заглянула под него. Борька устроился под моим боком и блаженно посапывал. Вот так ему нравилось — и я рядом, и тепло, и мягко...

— Но это же крыса, — недоуменно сказала Ирина.

— А что ты знаешь о них? Тиф, холеру распространяют? Людей грызут? А люди, которые много чего более страшное распространяют, лучше? Это Борька, мой маленький друг. — Я взял малыша поднес к лицу Ирины. — Понюхай, от него хорошим шампунем пахнет, и вообще он чистюля.

Она отдернулась, вдавила голову в подушку. Но потом осторожно приподнялась, понюхала. Убедилась, что я не вру.

— Но ты не пускай его ко мне, ладно?

— Знаешь, Ир, я вот понимаю, что значит «окрысился», в смысле людей. Но я понятия не имею, при чем тут мой малыш. Никогда я не видел его злым, или агрессивным, или даже раздраженным на людей. Он просто любит меня так, как никто другой. Или другая. И всех моих гостей считает своими друзьями.

Я посадил Борьку на грудь, он осторожно подобрался к моей шее, ткнулся в нее мордашкой, обнял лапками и затих.

— Это уму непостижимо... — прошептала Ирина.

— Да постижимо, только мы постигать не хотим. Проще жить по-накатанному.

— Наверное, ты прав... Но он ведь...

Она тоже была права. В нашей постели малыш был третьим лишним, и я посадил его в клетку, наспех заделав дырку в ней. Вернулся в постель, к Ирине, и все у нас было просто замечательно. А потом мы стояли под душем и терли друг друга мягкой губкой, но больше занимались другим, тем, что хотелось и ей и мне, Бог знает чем. Надеюсь, Бог на меня не обидится, он же все-таки мужик. Это было так замечательно, что я почувствовал себя чертовски уставшим. Мы выпили кофе на кухне, она сказала, что будет звонить. Я тоже сказал что-то такое, проводил ее на такси и, вернувшись, завалился спать.

Отец позвонил в офис, сказал, что извиняется и надеется на меня. Я сказал, что постараюсь оправдать его надежды. Честно говоря, я соврал. Оправдывать надежды отца я не собирался. Меня это дело больше не интересовало, и хотелось одного — уехать с Ленкой на ее дачу. Убогое там было строение, но жить в нем было куда приятней, чем в сказочных кирпичных теремах. И Борьке нравилось, он там многое погрыз, но никто его не ругал за это. Мог бы и еще чего-то погрызть, пока мы...

Но, увы... Ничего подобного никто мне не обещал. Ирина могла приехать. Да зачем? Чтобы еще раз сказать со злостью, что мужики, вроде рыжебородого Аркадия Петровича, — дерьмо самое настоящее, потому как работают за две тысячи в месяц и даже не пытаются что-то изменить в своей жизни. Вот что мне не понравилось в поведении Ирины. Откровенное презрение к мужчинам, которые честно работают, но не стремятся стать олигархами. Ну, не дано им.

Э-э-э... Ира, я ведь сын почти что олигарха и наследник многих миллионов долларов, только мне на это наплевать, как и Аркадию Петровичу. Занимаюсь своим делом — и счастлив. А он — своим, и тоже счастлив. Ну, так за что его ненавидеть? Нет, Ира, если тебя интересуют дети олигархов, надо понимать, что у них иммунитет от таких интересов.

Но, может, я и ошибался.

Когда стемнело, мы с Сырником поехали ко мне домой. Я же теперь был «безлошадным» и довольствовался передвижениями в сырниковой «копейке». Естественно, Сырник решил заглянуть ко мне, кофе выпить, с Борькой пообщаться. Торопиться домой, к жене и дочкам, ему почему-то расхотелось.

Когда мы вышли из лифта, на лестничной площадке метнулась и скрылась за углом чья-то тень. Мы одновременно выхватили пистолеты. Никаких разговоров, только жесты, уж этот язык у нас был отработан до мелочей. Сырник медленно двинулся вперед, я остановился у второго лифта. Не исключено, что кабина стояла на нашем этаже, и в ней тоже кто-то был. Сырник зашел за угол, потом я услышал тяжелые шаги и приглушенный стон. А еще через несколько мгновений Сырник появился перед моей дверью, крепко держа за волосы... Олесю!

— Отпусти, — сказал я. — И смотри внимательно.

Я открыл дверь, втолкнул в квартиру девушку, Сырник в это время следил за лестничной площадкой и вторым лифтом. Но все было тихо, и он тоже боком скользнул в прихожую, закрыл дверь, защелкнул замки.

— Андрей Владимирович, простите меня, я ж не хотела, шоб так получилось... — заплакала Олеся. — Они ж меня заставили, ну шо я могла поделать? Только на вас и есть надежда, они ж там все купленные... Убьють меня...

Сырник мрачно смотрел на нее, пребывая в тяжелых раздумьях. С одной стороны, хотелось врезать подлой убийце, которая даже свою подругу не пожалела, а с другой — она была женщиной. И красивой. А с третьей — испоганила все его представления о красивых женщинах, за это не то что врезать!.. А с четвертой — я внимательно посмотрел на него, отрицательно качнул головой, что означало — нельзя.

— Да пошли вы на хрен! — заорал Сырник и, не разуваясь, рванул в комнату рассказать Борьке о том, какие кругом люди — сплошь негодяи, а Корнилов защищает их!

Я только теперь как следует разглядел Олесю. Она была в черных джинсах, заправленных в полусапожки на сплошной подошве, в черной кожаной куртке. Из-под черной же вязаной шапочки выбивались рыжие волосы. Страстные зеленые глаза, чуть заметные веснушки на курносом лице — красавица! О фигуре и говорить нечего, сапожки без каблуков подчеркивали длину ее ног. А если обует туфли на каблуке? Я бы не просто пригласил такую к себе, а очень постарался бы, чтоб она приняла приглашение.

А раньше куда смотрел? А раньше на ней был драный свитер и широкие штаны, заляпанные обойным клеем. Потом, когда мы встречались в метро, другие мысли меня доставали. Но теперь я посмотрел на нее, как на звезду стриптиза. И пожалел, что не был в баре, не видел ее выступления.

— Иди на кухню, Олеся. Ты, похоже, замерзла? Я кофе сварю.

— Андрей Владимирович!.. — простонала она на кухне. — Я ж не хотела, но они сказали, что убьють... Я все скажу, только спасите меня, Христом Богом молю вас...

Я включил чайник, поставил на стол чашки, чуть ли не силой усадил девушку за стол.

— Пожалуйста, успокойся. Я все знаю, здесь ты в безопасности. Конечно, потом я передам тебя Габриляну, следователю, и ты попадешь в СИЗО. Но с хорошими адвокатами можешь рассчитывать... даже на условные три года. А вот твои враги вряд ли могут рассчитывать на это. Они будут далеко отсюда. Ты согласна на такой вариант? Другого попросту нет.

— Так бы и не пришла к вам! Спасибо, Андрей Владимирович, я так верю вам, так верю...

Она снова заплакала, я погладил ее по плечу, успокаивая, а потом сделал несколько бутербродов с ветчиной и сыром. Положил на тарелку, поставил на стол перед Олесей. Она взяла бутерброд с сыром, и я понял, что девушка голодна. Тут на кухню ворвался Сырник с Борькой на плече, взял бутерброд с ветчиной, сорвал пластинку сыра, отломил кусочек и протянул малышу. От сыра малыш никогда не отказывался.

— Ой, какая красивая крыска... — протянула Олеся, подняв свои заплаканные глаза.

Сырник сердито засопел, пошел в комнату и громко хлопнул дверью. А когда хлопнул, закричал:

— Сделай чего-нибудь пожрать, Корнилов! И кофе тоже!

Его злость я понимал — из-за Олеси он не мог навестить Анжелику. А я Олесю бутербродами угощаю! Нормальная реакция нормального мужика.

— Рассказывай, — попросил я.

Тут и чайник вскипел, я сделал кофе и сел за стол. Олеся, давясь слезами и бутербродами, поведала мне удивительную историю.

Олеся вместе со своей бригадой ремонтировала квартиру товарища Буткина, главного бухгалтера стриптиз-бара. Тот пообещал сделать ее «звездой», и девушка согласилась. Бухгалтер слово свое сдержал, но, чтобы стать «звездой», пришлось выдержать множество проб и проверок. Понятно, каких. Она их выдержала, вышла к шесту и вскоре стала главной достопримечательностью бара, затмив конкуренток. Внешние данные у нее были великолепные, характер решительный, к тому же некогда играла в школьном театре. Сам Михасев, директор заведения, благоволил к ней и снисходил к девушке раз в неделю по субботам. Она хотела бросить работу в ремонтной бригаде, но Михасев не разрешал. Временно. Потом встретила Хачонкина, вспыхнула любовь, а с ней и надежда, что удастся покинуть не только бригаду, но и стриптиз-бар с ненавистным Михасевым. Но Хачонкин был обязан своим состоянием Бородулиной и, чтобы избавиться от нее, придумал хитрый ход: он знакомит ее с Бородулиным, тот увлекается, а Хачонкин приводит в бар супругу, которая видит Бородулина и Олесю. А поскольку Бородулина без мужа — пустое место, она, почуяв угрозу своему благополучию, будет уделять ему все внимание. А доброжелатель Хачонкин скажет Бородулиной, что не хочет ей зла, а, напротив, поможет, охмурит Олесю и, таким образом, поможет своей благодетельнице. В итоге получается — он с Олесей, Бородулина с деньгами (вместе с мужем), и все довольны, мир и дружба.

Так оно и было до поры до времени, но вмешался бухгалтер Буткин, попросил ее сделать одолжение, уговорить Хачонкина помочь бару. Она сделала одолжение, уговорила. Потом еще раз. Потом уже сам Хачонкин уговорил ее встретиться пару раз с Бородулиным, ибо возникли какие-то неприятности. Желанной свободы с любимым все не было; хуже того, Хачонкин куда-то исчез, а ее обвинили в том, что пропали какие-то деньги.

— Они сказали, шо отрубять мне ноги, если не найду Кирилла. А где ж я его найду? А потом — боже ж ты мой! Надо ремонтировать квартиру Бородулина! И жена его уехала как раз. Они сказали, шо я должна делать все, как он хочеть, и узнать, где Кирилл прячется. Та мне противно было даже смотреть на того слизняка, а шо поделаешь? Они даже выступать мне не давали...

— Выходит, Бородулин знал, что днем ты работаешь на стройке? Специально заказал ремонт бригаде Ковальчука?

— Так я ж сама сказала, Перфильев приказал, шоб он думал, шо я честная девушка.

— Кто такой Перфильев?

— Та начальник всей охраны.

— А Хачонкин не знал, что ты строитель?

— Нет...

Олеся любила Хачонкина, но, после того как он предал ее, даже не сказал, что скоро исчезнет, обрек на душевные муки и связь с ненавистным Бородулиным, — тоже предала его. Теперь жалеет об этом, но тогда не смогла подавить вспыхнувшую в душе злость и, подслушав телефонный разговор, поняла, что на следующий день Хачонкин придет к хозяину. Сам придет! А зачем тогда ее подставлял? Зачем прятался от нее?! Она позвонила Перфильеву и сообщила об этом, надеясь, что теперь ее оставят в покое и не нужно будет любезничать с Бородулиным. Вечером с ней встретился человек из бара, передал яд и проинструктировал, что делать и как себя вести. Пообещал десять тысяч долларов за работу и молчание. Или — инвалидность на всю жизнь, если не сделает то, что приказано было.

И она сделала. Хотя больше всего хотела выскочить из другой комнаты и обнять Хачонкина. Но страх парализовал волю. Бородулин был весел, угощал ремонтников на кухне пивом и бутербродами, а она, улучив момент, вышла — вроде бы в туалет, на самом деле прибежала в гостиную и влила яд в бутылку.

Вот так оно и было. Михасев и Перфильев знали, что Хачонкин приедет к Бородулину, но не стали его брать. Зачем, если деньги вернулись? Но прощать не собирались и придумали изуверское наказание. Надеялись, что Таня позвонит в милицию, начнется следствие и выяснится, что в квартире был соперник Бородулина — Хачонкин!

Почему Бородулин, зная, что Олеся связана с его злейшими врагами, все-таки захотел, чтобы именно ее бригада клеила обои, — в общем-то понятно. С Михасевым он дел не имел, виновным себя не чувствовал, но приручить строптивую красавицу, пока Хачонкин в подполье, а жена в Альпах, — самое время.

И приручил...

— Значит, начальник службы безопасности Перфильев? — спросил я. — Невысокий, коренастый, говорит негромко, вежливый?

— Так вежливый он вежливый, а на самом деле зверю-ка самая настоящая. Они ж Таню убили! И меня хотели, да я успела убежать.

— А охранник с большой круглой рожей тебе попадался?

— Та всякие там были. А с круглой... кажется, Ромой его зовуть, противный такой!

Рома... Будем искать Рому. Здесь все более-менее ясно. А что было в другом эпизоде?

Примерно то же, что я и предполагал. Ковальчука заставили позвонить Олесе, вызвать к себе, и она приехала. Потом их на двух машинах отвезли на заброшенный завод. А уж там ей объяснили, что нужно делать.

— Ковальчук тебя насиловал?

— Та куда ему... еле на ногах стоял. Я сама все сделала, но мне ж приказали... После того как Таню убили, я уже всего боялась... Шо скажуть, то и делала...

Я не удержался оттого, чтобы представить, как это она «сама все сделала» с мужиком, который ничего не соображал. Довольно-таки мерзкое было дело. По сути, она его сама изнасиловала!

— Андрей Владимирович, я хочу, чтобы вы мне помогли сдаться. А то ж они убьють меня... — снова запричитала Олеся. — Они сказали, что все куплены, меня никто не спасеть... Только вам я верю, только вам одному!

Я уже понял, что нужно делать.

— Олеся, проблемы у тебя большие, но их можно решить. С твоей помощью. Если получится — можешь рассчитывать на условный срок, работу в фирме отца и внимание Хачонкина. И то, что Ковальчук не будет на тебя обижаться. Ты должна сама себе помочь. Не получится — тебя либо убьют, либо посадят надолго, как убийцу, вместе с Ковальчуком.

— А шо надо делать?

— То, что я скажу. Ты согласна?

— Так мне ж больше и не на кого надеяться... Я все сделаю, как скажете, Андрей Владимирович!

— Олег! — крикнул я. — Посади малыша в клетку и топай сюда. Дело есть!

Сырник явился через минуту, с мрачным видом остановился у двери. Он явно не понимал, какое дело может быть у нас с этой девицей, опорочившей весь род красивых женщин. Я в это время дозвонился Карену (бедолага и вторую ночь собирался спать в своем кабинете), но не обещал ему яичницу с беконом, сказал, что скоро сообщу, что и как надо делать, чтобы взять настоящих убийц с неопровержимыми уликами. Карен прямо-таки взбесился, планировать подобные операции он привык сам, без всяких там частных сыщиков, но что ему еще оставалось? Ждать моих сообщений с новыми указаниями. За это мне было обещано место в КПЗ и уголовное преследование по четырем статьям Уголовного кодекса России.

Следующие минуты оказались весьма нервными, в основном из-за Карена. Он то орал по рации, чтобы все перекрыли, осмотрели, задержали, то орал на меня, дословно передать его слова не могу, но смысл был примерно такой: Корнилов дурак и завтра пожалеет о том, что на свет родился. Он и на Сырника орал, что тот будет благодарить Бога, если останется на свободе и сможет торговать пирожками у Киевского вокзала. К тому времени я уже освободил Сырника и Анжелику от липкого скотча. Напарник постепенно приходил в себя, а когда Анжелика, стоя на коленях и всхлипывая, стала стирать кровь с его лица, совсем забыл о боли. Вскочил на ноги, схватил следователя за грудки и приподнял так, что ноги Карена лишились опоры.

— Заткнись, падла, а то выброшу в окно! — яростно прохрипел он.

Вроде бы убедил, по крайней мере, Карен замолчал и вполне благополучно приземлился на паркетный пол.

— Вниз! — сказал я, взял перепуганную Анжелику за руку и потащил ее из квартиры.

На темной лестничной площадке Сырник бегло пересказал мне, что произошло. Он зашел в другую комнату, погасил свет, сел в углу и стал ждать. Олеся ходила туда-сюда, он привык к ее шагам и скрипу дверей, а потом вдруг дверь в его комнату распахнулась, и он увидел Анжелику. Ее рот был замотан скотчем. За девушкой стоял парень в маске и прижимал к ее виску пистолет с глушителем. Еще двое целились в Сырника и прижимали пальцы к губам. Если бы он дернулся или закричал, ему и Анжелике продырявили бы головы. Сам бы что-нибудь придумал, но рисковать жизнью девушки не мог. Ему заклеили рот, связали, напоследок стукнули рукояткой пистолета по голове.

— Она была вместе с ними! Олеся заманила вас, двух придурков! — горячился Карен.

— Нет, — сказал Сырник. — Я слышал, как ее уводили. Там был четвертый боевик. Они догадывались, что в комнате микрофон, и все сделали без единого звука.

— Тогда почему ты упустил важного свидетеля?!

— Вот дурак! — взвился Сырник.

— Кончайте собачиться, — сказал я. — Анжелика, они тебя захватили сегодня вечером, да?

— Так...

— А где держали все это время?

— Та где... у машине. Я и пикнуть не могла, положили на пол и ноги поставили на спину... Такие ж гады, шо и убить могли запросто.

Знакомый прием; мне, правда, хоть ноги на спину не ставили.

— Ты слышала их разговоры, вспомни все названия улиц, районов, которые звучали.

— Та они ж почти не разговаривали...

Мы выбрались из дома тем же путем, что и вошли. Тратить время на взламывание запертой двери подъезда не стоило. Под окном нас ждал невысокий майор в камуфляже, лет тридцати пяти и с седыми висками.

— Карен, они были тут еще до нас. Машина стояла почти рядом с ихней «копейкой», — сказал он. — А выбрались с противоположной стороны, из окна первого этажа.

— Допустим, выследили. Но откуда узнали этаж, номер квартиры? — закричал Карен.

— В квартире же свет горел.

— Олеся сама сказала им этаж и номер квартиры, — объяснил я. — При хорошей связи передать это тем, кто уже был в здании, не проблема.

Карен пристально посмотрел на меня, но не заорал, а только махнул рукой. Что явно означало — все кончено.

— Я вспомнила, — сказала вдруг Анжелика. — Они говорили по телефону, и один сказал — на Большой все готово.

— Большая... Филевская! — заорал Карен.

— Может быть, — сказал я. — Карен, поднимай своих аналитиков, кто из сотрудников бара или службы безопасности живет на Большой Филевской. Мы едем туда.

— Ты мне приказываешь?

— Спорить будем, да? Время уходит! Звякнешь мне на сотовый, когда выяснишь.

И профессионалы ошибаются. Одно слово, нечаянно сказанное в телефонном разговоре, может привести к провалу. Мы это проходили и в теории, и на практике. Я снова схватил Анжелику за руку, потащил ее через скверик к машине Сырника. Карен заколебался, а потом побежал за нами, крича на ходу:

— Петров, грузи людей — и за ихней машиной!

— Ты-то куда направился? — спросил я его.

— Убить тебя, Корнилов, не имею права, а остановить не могу. Поэтому поеду с тобой.

— Ты звони аналитикам, начальник! — крикнул я.

Мы погрузились в машину, и «копейка» рванула с места в карьер. Сырник уже совсем пришел в себя и мог управлять машиной, я сидел рядом на пассажирском сиденье, а сзади расположились Карен и Анжелика. Девушка плакала, Карен обнимал и утешал ее, и, похоже, ему это нравилось. Мы направлялись к Большой Филевской улице и с нетерпением ждали ответа аналитиков прокуратуры. Есть там тихие, незаметные люди, которые заносят в память компьютеров любые мало-мальски интересные сведения из оперативных донесений, систематизируют их, исследуют и делают прогнозы. Ну и, конечно, знают все адреса сотрудников заведений, которые представляют потенциальную опасность.

Газета была сравнительно новая, но довольно-таки популярная, иначе б не имела тираж в двести тысяч экземпляров. Располагалась она в «правдинском» издательском комплексе, и пройти туда было не так-то просто, журналистов хорошо охраняли, с чем я был полностью согласен. Другое дело, что не всех следовало охранять, но это уже частности.

Однако, несмотря на охрану, я довольно-таки спокойно прошел в издательский корпус, и вполне легальным способом. В газете один чудик печатал статьи про летающие тарелки, я ему позвонил и сказал, что у меня есть снимки тарелки, которая висела прямо над моей лоджией. Он захотел взглянуть на них, попросил приехать в редакцию и заказал пропуск. Я предъявил строгим охранникам паспорт, они сверили фамилию в нем со своими записями и пропустили меня.

К чудику я идти не собирался, нашел кабинет главного редактора, его звали «М. М. Калкин», и спокойно прошагал мимо секретаря. Девушка была симпатичная — под белой блузкой просвечивался ажурный лифчик, прикрывавший соблазнительные груди, русая челка, вздернутый носик, насмешливые голубые глаза — мой тип. Да и я, похоже, произвел должное впечатление, ибо она засмотрелась и даже не попыталась помешать мне войти в кабинет шефа. Там за столом сидел упитанный мужик лет сорока, невысокий, с густыми черными бровями и важно тыкал пальцем в рукопись, над которой почтительно склонился высокий, худой очкарик. Ну прямо-таки идеальная картинка — начальник похож на начальника, а подчиненный — на творческого работника.

— Извини, мужик, — сказал я творческому работнику, — зайди попозже, ладно?

— Вы кто такой? — насупился начальник.

Я взял очкарика под руку, вежливо, но так, что он понял — сопротивляться небезопасно, и повел к двери. Открыл ее, хлопнул творческого работника по спине, провожая в «предбанник».

— Девушка, у нас очень серьезный разговор с господином Калкиным, пожалуйста, не беспокойте шефа.

И закрыл дверь.

— Вон! — негромко, но внушительно сказал Калкин.

Хоть бы спросил, зачем я пришел.

— Привет, Маколей, — сказал я, подходя к столу. — Все один дома, да?

— Пошел вон, наглец! — отчеканил редактор.

— Я Андрей Корнилов, сын Владимира Корнилова, строительного магната, которого ты поливал грязью. Пришел спросить, как должок отдавать будешь?

— Вон, негодяй! — гаркнул Калкин и указал пальцем в дверь.

Я не очень обиделся, но после этого что-то с памятью моей стало. Как газета опубликовала три пасквильные статьи о фирме отца — помнил, как лежал на полу машины — помнил, что Лена обиделась и ушла — помнил, окровавленную физиономию Сырника тоже помнил, а как вести себя в кабинете главного редактора — напрочь забыл. Поэтому взял и опрокинул стол начальника. Он успел отъехать назад, благо кресло было на колесиках, а стол рухнул перед его ногами. Стеклянная лампа разбилась, хрустальный письменный прибор тоже, ну а всякие мелочи, если не разбились, разлетелись по кабинету. Согласен, что поступил неправильно, но что поделаешь, если память заклинило?

Калкин раскрыл рот, собираясь заорать, но тут зазвонил телефон, и он машинально схватил трубку.

— Да! Что?! Что значит — ФСБ? Завтра, к одиннадцати? Да, я понял, да... А что, собственно... К наркоторговле?! Ну, знаете ли! Я этого так не оставлю! Да, знаком... то есть он просто был клиентом нашей газеты... Понял...

— Это только начало, — сказал я, когда он положил трубку.

И не ошибся. А как ошибешься, если все рассчитано по минутам? На сей раз зазвонил внутренний телефон.

— Позовите охрану! Что, охрана? Какая налоговая полиция? А вы документы проверили?! В порядке? Ну, пропустите...

Он с ненавистью посмотрел на меня, но прежней уверенности в его глазах уже не было.

— И это-еще не все, — сказал я. — За статейки щедро заплатили, а налоги с этой суммы где? Кстати, статьи нанесли многомиллионный ущерб фирме моего отца, и он намерен подать иск, такой же многомиллионный.

— Мы лишь высказывали предположения!

— А следствие думает по-другому. Дураку понятно, что процесс отец выиграет. Газета закроется, у тебя конфискуют имущество для уплаты по иску. Дачу, машину... Но я упросил отца подождать. Зачем же закрывать интересную газету, лишать людей работы? И пришел, чтобы решить вопрос по-мирному.

В комнату решительно вошли два плечистых парня, за ними виднелась испуганная секретарь. Испуганная, она выглядела еще симпатичнее. А может, потому, что стояла и я мог наслаждаться видом ее длинных ног, обтянутых синими джинсиками.

— Матвей Матвеевич? — спросил один из парней.

— Спокойно, ребята, — сказал я охранникам. — Маколей один дома и хочет поговорить без свидетелей. Верно, Калкин?

Девушка не выдержала и захихикала.

— Пошла вон, дура! — заорал шеф, вскакивая с кресла. Наступил на какую-то безделушку, поскользнулся, взмахнул руками, удерживая равновесие.

— Матвей Матвеевич... — пробормотал второй страж порядка, едва удерживаясь от смеха.

— Вон, я сказал, все! Закройте дверь!

Дверь закрылась, в кабинете снова были только мы.

— Деньги хочешь? — спросил Калкин.

— Нет.

— А что?

Снова зазвонил телефон. Хозяин кабинета бросил на него быстрый взляд и снова уставился на меня.

— Возьмите трубку, это очень важно.

Он взял трубку, с опаской поднес ее к уху.

— Да, я... Вы что, издеваетесь?! Меня уже вызывают по этому делу в ФСБ! Никому я не способствовал! Я журналист! Перфильев? Дает показания?.. Да не помогал я преступ... Не надо принудительно. Я приеду, господин следователь, приеду сам. — Он тяжело плюхнулся в кресло, уставился на меня. Теперь в его глазах и ненависти не было, только страх. — Ты организовал эту вакханалию, Корнилов?

— Нет. События можно интерпретировать по-разному. Перфильев — особо опасный преступник, ты печатал статьи, написанные под его диктовку. За деньги. Это сотрудничество или пособничество? А что скажут коллеги? Десятки журналистов живут в квартирах, построенных моим отцом. И вполне довольны.

— Я согласен, — выдохнул он. — Говори, Корнилов.

— Ничего особенного. Были три подлые статейки. С завтрашнего дня ты опубликуешь три хвалебных репортажа о фирме отца. Вначале извинишься, а потом опубликуешь. Каждая — на полосу.

— На полосу! — простонал он.

— А внизу — реклама, адреса продаваемых квартир, телефоны. Три дня подряд, три полосы. Я не обижусь, если они будут выдержаны в духе советских репортажей с ударных комсомольских строек. Доброе слово и кошке приятно. И — никакого иска.

— Но у меня нет материала для статей!

— Это твои проблемы.

— Хорошо. И ты прекращаешь охоту на меня?

— С налоговиками сам разбирайся, они мне неподконтрольны.

— А ФСБ, прокуратура?

— Тоже. Но если будут приличные статьи — что-нибудь придумаю. Попрошу коллег не свирепствовать. И вот еще что. Государство научило меня многим премудростям, в том числе и распознавать шпильки, которые несознательные граждане втыкали в задницу советской власти. Так что шпильки в задницу моего отца я распознаю без проблем. Всего доброго, Калкин. Извини за несдержанность.

Я вышел из кабинета, оперся локтем о стол секретаря. Думаете, она испуганно отшатнулась? Напротив, придвинула ко мне симпатичную мордашку и тихо спросила:

— Ты зачем хулиганил, Корнилов?

— Уже известно, кто я?

— А то нет! Слушай, про тебя тут говорили. Редактор криминального отдела не хотел, чтобы на твоего отца наезжали, — торопливо зашептала она. — Но Матвей Матвеич не послушал. Редактор расстроился, потом сказал мне, что у твоего отца есть сын...

— Надо же! — удивился я. — Кто бы мог подумать.

— Кагэбэшник, сыщик, и вообще — крутой парень. Так это ты и есть, да?

— Ну какой я крутой? Сама посмотри — нормальный. Красивые девушки из меня вообще веревки вьют.

— Прям-таки веревки?

— Можешь убедиться сама. Не возражаешь, если я тебе позвоню? Кстати, а как тебя...

— Маша! — заорал из кабинета Калкин.

— Понял, — сказал я. — Ну так что?

Она улыбнулась, согласно кивнула и побежала в кабинет. Наверное — наводить порядок. А я пошел клифту, надеясь, что стол поднимать он Машу не заставит. Хорошая девчушка, лет восемнадцать ей, наверное, в институт не поступила, вот и коротает год в секретарях. Ну а я что — старый для восемнадцатилетней девчонки?

В офисе отца все началось, в нем же и закончилось. Но если первый раз я приехал сюда с интересом и надеждой помочь отцу, то второй раз — без интереса и без надежды. Хотел отправить одного Сырника, он, как и договорились, в десять был у меня, но отец категоричным тоном приказал мне явиться пред его светлы очи.

Пришлось подчиниться.

По дороге мы купили газету, и я успел пробежать статью о лучшей в России строительной фирме. Некоторые абзацы читал вслух Сырнику, мы ведь на его «копейке» ехали, напарник удивленно качал головой.

— Такое и о настоящих олигархах не писали, когда они еще тут были, — довольно бурчал он.

Статья и правда походила на советский репортаж с ударной комсомольской стройки, но «шпилек» я не заметил. И реклама была внушительная, значит, задание выполнено. Убийцы установлены и задержаны, Ковальчука обещали выпустить на днях, Олесю тоже задержали, но отец сказал, что обеспечит ей хорошего адвоката, да и Карен вряд ли будет зверствовать. Кстати, он вполне доволен сотрудничеством со мной. Басинский тоже доволен. Отец — само собой.

И только я больше потерял, чем приобрел. О Лене уже почти не вспоминал, об Ирине тоже. С Машей, может, что и получится, а может, и нет. А ведь мне хотелось отдохнуть с красивой девушкой вдали от шума городского... Вот и отдохнул!

Офис стоял на прежнем месте; охранник, правда, был другой, но такой же вежливый. Секретарь тоже была прежняя, я даже помнил, что она — Кристина, и замужем. На столе у нее лежала газета с нашей статьей.

— Привет, Кристина, — сказал я. — Как муж, не обижает?

— Нет, — ответила девушка, вскакивая с кресла.

— Если будет обижать — подумай, все ли ты сделала для него или чего-то забыла.

Она широко раскрыла глаза, переваривая услышанное, а мы прошли в кабинет отца. Там был уже накрыт стол, такой, о котором я мечтал в прошлый раз, — заграничные напитки, икра черная и красная в хрустальных плошках, устрицы и даже огромные красные раки, именуемые омарами. Похоже, отец всерьез воспринял мою шутку, а может, вспомнил, как дома у него я сказал, что икру буду есть после того, как с делом покончу. Ясно, что он хотел отблагодарить меня, однако по его виду трудно было предположить это.

— Какого черта ты устроил эту клоунаду?! — закричал он, потрясая газетой. — Я самый лучший, качественный, надежный, передовой, современный!.. Я что, пионер — всем ребятам пример?

— Завтра будет еще одна, послезавтра — третья. Не хочешь, позвони Калкину, откажись.

— Владимир Васильевич, Андрей только стол у него опрокинул, и даже морду не набил, — почтительно сказал Сырник.

Отец посмотрел на него и вдруг засмеялся, швырнул газету на диван.

— А если б набил морду, что б там было написано? — сквозь смех спросил он.

— Наверно, еще лучше, — предположил Сырник.

— Ребятки мои дорогие, да вы просто гении в своем деле! Я это понял по тому, как говорил со мной этот следователь. Он же стал совсем другим человеком! — Отец обнял меня, потом Сырника, потом вернулся ко мне, внимательно посмотрел в глаза. — В тебя правда стреляли из гранатомета, а ты в последний момент выскочил из машины?

— Это моя работа — вовремя выскакивать, — сказал я. — Жаль машину, да я новую возьму. Деньги у меня есть.

— Но тебя же могли... — Голос отца дрогнул, он достал носовой платок, промокнул глаза. — Ладно, с машиной проблему решим. Давайте к столу, мужики!

— Спасибо, пап, я сам решу проблему с машиной. Что мог — сделал для тебя.

— Заткнись! — сказал отец. — Черт побери, приятно посидеть с настоящими мужиками, а самое главное, что один их них — мой сын! К столу, я сказал!

Хоть и было у меня настроение не ахти, а чуть не расхохотался, глядя на Сырника. Когда он орал: «Стоять, падла, а то изуродую, на хрен!» — казался вполне естественным. Но сейчас, когда он почтительно улыбался... Нет, на это стоило посмотреть.

Отец уверенно разлил «Хенесси» по рюмкам.

— Знаешь, сколько стоит этот коньяк? — спросил я Сырника.

— Мне все равно, — пробурчал он, сердито поглядывая на меня. — Главное — сижу за столом с таким уважаемым человеком, как Владимир Васильевич.

— О гонораре поговорим позже, а пока выпьем за то, что все закончилось благополучно, — сказал отец, поднимая рюмку.

— Пап, никаких гонораров, — сказал я.

— Тебя не спрашивают, мы этот вопрос с Олегом решим. Верно, Олег? — отец ободряюще хлопнул Сырника по спине.

Сырник вздрогнул и замер, а потом рывком поднял свою рюмку. Я знал, о чем он думает, — может быть, вчера эта же ладонь хлопала по плечу самого мэра, а сегодня — его. Это ж сколько недель нельзя мыть плечо?

Мы выпили, коньяк был вполне мягкий, приятный на вкус, не хуже армянского «три звездочки», который мне нравился еще с советских времен, и я сказал:

— Пап, не смущай Олега, он тебя действительно очень сильно уважает. Если что со мной случится, сделай его начальником службы своей безопасности. Вернее человека не найдешь, это я тебе без дураков говорю, как профессионал.

Они оба с явным неудовольствием уставились на меня, но спустя мгновение отец нашел выход их положения.

— Не так сидим, — с улыбкой сказал он. — Андрей, ты хотел икру ложками — вот она. Давайте, ребята! Честно говоря, и самому нет-нет да и хотелось — ложками, надоела овсяная каша из пакетиков. Теперь — самое время. — Он положил на тарелку две ложки черной икры, две ложки красной. Сырник последовал его примеру. А мне что оставалось делать? — Омаров, если не вдаваться в тонкости, можно есть, как раков. Хвост, клешни... — инструктировал отец. И омары разлетелись по нашим тарелкам. — А на устрицу нужно выдавить лимонный сок, раковина раскроется — и высасывайте содержимое. Ну, вперед, мужики!

Кто б возражал против такого призыва? И мы застучали ложками, пожирая икру, затрещали клешнями омаров и устриц не обошли вниманием. В первый раз не так-то просто глотать слизней из раковин, но если помнить, что они полезны мужчинам почти как «Виагра», можно и проглотить пять-шесть штук, заедая икрой. Второй тост снова сказал отец:

— У меня сегодня радостный и грустный день.

— А чего грустного, Владимир Васильевич? — спросил Сырник. — Если есть проблемы, скажите.

— Помолчи, Олег, я понял, что ты меня уважаешь, вполне пьяная тема. Хочешь, завтра будешь начальником моей службы безопасности.

Это был тест, ибо отец — еще тот психолог и не преминул возможностью проверить мои слова. Сырник выдержал тест:

— Нет, спасибо. Я пока что — с ним. — И кивнул на меня: — Андрюха, конечно, трудный человек, иногда прямо кулаки чешутся. Но потом выясняется — он прав. Я уж привык к нему и ничего больше не хочу.

Лучшего ответа он не мог сообразить, даже если бы думал две недели. Отец остался доволен.

— Грустный день оттого, что я понял: плохо знаю своего сына. А он — истинный профессионал и настоящий мужик.

— А вы думали, что — нет? — спросил Сырник.

— Я думал, что он прикрывает удостоверением и пистолетом свои слабости. Но я ошибся. А радостный день потому, что я все это понял. За тебя, Андрей!

И тут возражений не последовало. А икра ложками оказалась гораздо вкусней, чем на бутербродах с маслом, а в хвостах омаров столько мяса, сколько у пяти крупных раков, и тоже невероятно вкусного. А еще и устрицы, которыми грех не воспользоваться... И это всего лишь закуски!

Пиршество продолжалось больше часа, и после шашлыков и кофе с тортом «Птичье молоко» я выполз из офиса совершенно обессиленный. Поймал такси и поехал домой, поскольку Сырник остался решать вопрос гонорара за нашу работу, а я в этом категорически не хотел принимать участие.

Дома я выпустил малыша, налил ему отфильтрованной воды, положил в мисочки консервированные ананасы, кусочки яблока и вареной колбасы и завалился на диван. Все было вкусно, икра ложками, омары, устрицы, шашлыки, ну а что дальше? Я-то хотел отдохнуть...

Проснулся от какой-то жуткой какофонии. В дверь звонили, а внизу под окном надрывался автосигнал. Борька не спал со мной, но, как только я встал с дивана, тут же прискакал.

— Что-то происходит, малыш, — сказал я, — давай-ка пока в клетку, а я разберусь тут...

Посадил малыша в клетку и пошел к двери. То, что я увидел, превзошло самые смелые ожидания. В комнату ввалились, в обнимку, пьяные Сырник и отец. А за ними стояла Лена. Фантастика, да и только.

— Я все ей объяснил, она поняла, — сказал Сырник.

— Я принесла бананы для малыша, — сказала Лена.

— Налей нам по рюмке, мы этого заслужили! — заявил отец. — Сегодня у меня праздник, и все дела — к чертовой бабушке! Твой Оладий...

— Сырник, — поправил Сырник.

— Да, Сырник, — классный мужик. АЛена — красивая девушка, это я еще могу оценить. А твоя машина — под окном. И чтоб никаких мне, понимаешь...

— Никаких! — уверенно повторил Сырник. — Если будешь обижать Владимира Васильевича — получишь!

— Лен, займись гостями, на кухне найдешь все, что надо, — сказал я и отправился в комнату, к окну.

А внизу стояла белая «Ауди» и сигналила — видимо, в ней сидел водитель отца. Это моя новая машина? Ну что ж... Отказаться от нее не было никакой возможности.

Да и не хотелось.

— Ну и где он, этот, как его... Ты мне все уши прожужжал! — басил в прихожей отец.

— Борька, его зовут Борька. Пойдемте, Владимир Васильевич, я вам покажу. Сами убедитесь, какой он... фантик мне подарил, я его храню! — сказал Сырник.

Я замер у окна, когда они ввалились в комнату. Отец не любил животных, у меня в детстве не было ни кошки, ни собаки. А если испугается, махнет спьяну рукой, ударит малыша? Что мне потом делать? Отца ведь не выгонишь, не ударишь, и простить такое вряд ли смогу. А Сырник, он хоть соображает, что делает?

— Олег!

— Все нормально, Андрюха!

Сырник выпустил Борьку из клетки, посадил себе на плечо.

— Я сам его не сразу понял, а когда понял... О-о!

— Укусит? — спросил отец.

— Никогда! — решительно заявил Сырник.

— Ладно, тебе я верю. Ну что ж... Дай, Борька, на счастье лапу мне!

Отец неуверенно поднес ладонь к малышу. Тот внимательно посмотрел на него черными глазенками и положил обе лапки на его ладонь, по сути, повис между плечом Сырника и ладонью отца. Ладонь дрогнула, но удержалась на месте.

— И... И что это означает? — спросил отец.

— Он дал вам две лапы! На счастье!

— Смотри какой зараза, а! Фантик мне не подаришь, нет? Ну ладно, иди, иди к своему Сырнику.

Он погладил малыша и осторожно отвел его лапки к плечу Сырника. Я вздохнул с облегчением, Лена — она стояла у двери — тоже. И мы пошли на кухню.

Подпрыгивая на кочках, катился металлический шар размером с баскетбольный. Полуденное солнце блистало на зеркальной поверхности. Шар напоминал ожившую гигантскую каплю ртути. По сути, так оно и было. Расплав, смешанный с углеродными и титансульфидными нанотрубками, удерживал форму благодаря магнитному сердечнику.

Старк, с опорой в приседе на левую ногу, послал электромагнитный мыслеимпульс, и шар ускорился. Рельефные, блестевшие от пота мышцы казались каменными. На мужчине были только спортивные шорты.

— Промахнешься, — пролаял киноид, яростно махая распушенным на конце хвостом, и высунул рубиновый слюнявый язык. Игрок был породы сенбернар-альфа, без густого шерстяного покрова и с широкой головой.

Мужчина переменил позу, присев на две широко расставленные ноги, и, не дыша, выбросил вперед руки ладонями наружу. Со лба на нос скатилась капля пота. Мяч запнулся и взлетел примерно на метр, слегка деформировавшись.

Киноид перестал махать хвостом и прогнулся, изготовясь к прыжку. Если мяч не получится перехватить, Старк забьет свой десятый гол, и третий решающий матч окончится с обидным перевесом в одно очко.

К белоснежному сенбернару присоединилась черная как космос дворняга, вдвое меньше по размеру. Оба киноида сосредоточились, им было не до шуток. Противник уверенно, точными эм-касаниями, вел мяч, не давая ему коснуться земли, к воротам в центре крохотного пятиметрового квадратного поля для мини-футбола. Как только шар займет подсвеченную красным пирамиду воздуха на высоте полутора метров...

Старк издал то ли стон, то ли задушенный крик, и высоко, прямо из стойки всадника, подпрыгнул. Ноги выпрямились в струну, руки встретились над головой, производя оглушительный хлопок.

Мяч получил мощный эм-импульс и, быстро набирая высоту, устремился к пирамиде. Дворняга успела первой: напружиненная лапа с магнитными подушечками отбила шар за мгновение до гола. Киноид еще только приземлялся после удивительно длинного прыжка, а мяч, отскочив от земли, под ударами сенбернара устремлялся к воротам. Старк дважды пытался перенаправить мяч, нанося удары по касательной, но психофизические приемы его тела не были отточены до совершенства, а киноиды все же не были чайниками. Сенбернар забил как по учебнику — взмыв в воздух, всем корпусом вложился в удар головой.

Пространство разорвали фанфары, и Старк поморщился. На большее проявление эмоций он пока не был способен. Мужчина был бесконтактником и поэтому стоял у края игрового поля, не имея права в него входить. Проигравший выпрямился и растерянно огляделся. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась живописная зеленая равнина. Воздух был в меру влажный, а зависшее в зените огромное солнце ласково грело землю, не создавая жары.

— Бывает, — тихо прорычал сенбернар и лизнул ладонь Старка. Тот задумчиво, глядя куда-то внутрь себя, потрепал ки-ноида за ухом и уселся на землю. Рядом кружилась дворняга.

— Участникам подготовиться к транспортировке! — разнесся по долине низкий громовой голос.

— Вот и все, — пробормотал Старк, и его прорвало. Все напряжение, все три матча, во время которых от переживаний игроков звенели невидимые струны реальности, снесло блокаду подсознания. Безмятежного секунду назад мужчину затрясло, его зрачки гневно расширились, на нижней губе повисла слюна.

— Дьявол! — прорычал мужчина, упал на колени и принялся бить по земле кулаками.

Киноиды прекратили вилять хвостами и опасливо отошли.

Оба судьи в корабле, наблюдавшие за игрой, покачали головами. Они были одеты в черные строгие штиблеты, брюки и белые майки. Рубашки, снятые по случаю теплой погоды, висели на спинках кресел.

— Он так и не научился контролировать эмоции, — сказал один, облокотившись правой рукой на пульт. Вытянутые треугольные уши расстроенно подрагивали, непропорционально большие глаза без ресниц печально смотрели на экран.

Второй, с вытатуированной руной удачи на плече, посмотрел насмешливо и ехидно произнес, напоминая личное дело испытуемого:

— По крайней мере, не оторвал киноиду голову, как в прошлый раз. Подумать только, мы ведь специально взяли биороботов на основе наиболее доверчивых и добрых животных.

Голубой столб света ударил с корабля и начал поднимать игроков. Попав в гравитационное поле, мужчина уже не мог с той же стремительностью наносить удары. Руки двигались карикатурно медленно, преодолевая сопротивление поля. От этого злости у мужчины прибавлялось, и, стоя на коленях, он с непередаваемым выражением муки, бессилия и злобы все более ожесточенно месил воздух.

— Его инфаркт не хватит? — участливо поинтересовался второй судья и, веселясь, дал на экран крупную картинку Старка.

Первый судья, не одобряя насмешки над тестируемым, демонстративно развернул кресло, забросил ногу на ногу и уставился на дверь в рубку.

— Ну-ну, — проговорил второй, тоже развернувшись. — Зря ты его жалеешь. Он бы тебя не пожалел. Как того киноида.

— Ты думаешь, почему он не может остановиться? Из-за того, что из трех матчей уступил одно очко? Про это он уже забыл. Он никак не смирится с тем, что не сдержался и выкрикнул «дьявол». После этого для него точно все потеряно.

Собеседник не успел ответить. Серебристая дверь отъехала в сторону, и на пороге появились два киноида и Старк. Сенбернар и дворняга держались от мужчины в стороне. Он почти успокоился, смотрел мрачно, но уже не безумным взглядом, тяжело дышал, сжимал пальцы в кулаки.

— Так-так. Рецидив. Но уже не первой степени, как в прошлый раз, помните? — прохаживаясь по комнате, весело говорил второй судья. Старк прятал глаза.

Заговорил первый:

— Вам надо продолжать учиться контролировать себя. Не каждую игру удается выиграть. Не в каждый момент жизни получается все так, как хочется, даже если прилагаешь максимум усилий. Муравей не в силах сдвинуть солнце, как бы он ни старался. Но это не означает, что надо опускать руки или сходить с ума. Я понимаю, когда рвешь жилы, отдаешь все для победы... Гораздо, гораздо хуже, Старк, когда перестаешь вкладываться и начинаешь смотреть на вещи отстраненно.

— Короче, — перебил второй, продолжая мерить рубку шагами. — Реинкарнация в России, в деревне. Противодействие жизненных обстоятельств — семь баллов по шкале Унда. Поражения физической и психической формы — отсутствуют.

Старк поднял взгляд и осмелился произнести:

— Сколько?

Второй прищурился и, будто только что придумал, сказал:

— Семьдесят пять лет.

— Дьявол, — пробормотал Старк. — Почему в Россию?

Первый замахал на него руками, но было поздно.

— Девяносто, — мстительно выдохнул второй.

Мужчина яростно крикнул и прыгнул на не успевшую отпрянуть дворнягу, ведь именно из-за нее он проиграл игру и потерял шанс на досрочное освобождение. Теперь придется провести на планете Земля невыносимо долгие девяносто лет без права выбора точки рождения и с частичным отключением памяти.

Второй судья размазался в пространстве, схватил Старка за горло и прижал к полу. Мужчина захрипел.

— Неспокойные вы, хомо сапиенсы. Как дети.

— Пошел ты, — прохрипел. Старк. — Хьюмин хренов! Судить взялся. На себя в зеркало посмотри, тварь реликтовая!

Второй отшвырнул Старка, тот пролетел через всю комнату, приложился головой о пульт и сполз на пол. Первый грустно наблюдал за происходящим, но вмешаться не мог. Его напарник взял лежавший на пульте пистолет с дулом в виде фольгированной воронки и направил на мужчину. Прибор был заблаговременно настроен.

За мгновение до того, как должен был бы вдавиться курок трансмутатора, киноиды взвились в воздух. Дворняга целила в горло, а сенбернар в руку. Хьюмин оказался проворнее, но выстрелить не успевал в любом случае. Первый очнулся, схватил киноидов за шкирку и шмякнул лбами.

Старк из положения лежа ударил двумя ногами в грудь второго и поймал выпавший из неестественно жилистых рук прибор мгновенной транспортировки тонкого тела. Судьи замерли, глаза обоих расширились. Хьюмины намного быстрее людей, но увернуться от выстрела не успеют даже они.

Старк заговорил осипшим, но спокойным и твердым голосом:

— Вы, реликтовые придурки, возомнившие себя сверхсудьями! Сегодня наконец все изменится, раз и навсегда. Континуум — общий, и кого туда впускать, решать будут все вместе. Мы, люди, имеем право умирать и, воскреснув, самим выбирать, как строить новую жизнь.

— Он перепрограммировал киноидов, — сообщил первый. — И ввел себе ускоряющую химию.

— Вижу, — процедил второй. — Раньше надо было думать. Кто не уследил за ним в инкубаторном цехе?

— Вас остановят, молодой человек. Людям рано думать о вхождении в сообщество рас Континуума. Вас туда никто и никогда не впустит. По крайней мере, в ближайшие три тысячи лет.

— А вот это решать не вам. Мы уже достаточно взрослые, чтобы заботиться о себе.

Второй не выдержал и сделал выпад. Старк нажал курок, и оболочка хьюмина потеряла контакт с тонким телом, вытянулась на полу, пролетев по инерции с метр.

— Девяносто пять лет, подумать только, — усмехнулся Старк и в точности воспроизвел саркастические интонации второго. — Да, и не забудьте, полный анамнез на это время.

— Молодой человек, одумайтесь, — первый, настороженно следя за дулом трансмутатора, распахнул печальные глаза. — Поверьте, я против всего этого. Для меня отбытие срока в оболочке с частично отключенной памятью и предопределенной линией жизни кажется слишком жестоким. Давно надо было вводить мораторий. Я один из тех, кто собирал подписи.

— И, тем не менее, вы здесь служите. А значит, поддерживаете.

— Нельзя быть таким суровым. Есть и другие методы... — начал первый и осекся, поняв, что сказал лишнее.

Очнулись киноиды, и Старк успокоился. Теперь хьюмин не опасен. Старк уселся в кресло напротив первого и направил на него прибор.

— Когда вы начали следить за нами?

— Пять тысяч лет назад. После смерти оболочек ваши тонкие тела, вы их называете душами, при последующей инкарнации научились помнить прошлые жизни. Иными словами, человечество встало на новую ступень эволюции. Вашу расу ждало бесконтрольное сверхактивное развитие. Мы вас, конечно, могли уничтожить физически, но тогда конгломерат тонких тел разлетелся бы по всей Галактике, заражая наши расы. Последствия для всех оказались бы тяжелыми.

— Вы боитесь эмигрантов, — усмехнулся Старк и обманчиво расслабился, поставив свободную руку на подлокотник и подперев ею подбородок. — Я каталонец. Знаете, пока меня не пригласили в... — Старк благоразумно промолчал, — неважно. Я вдоволь навоевался за независимость родины. Так вот, вся проблема в том, что до конца уничтожать неугодную область нельзя. Если прижать даже маленький регион, на соседей полетят брызги. Что-то придется делать со всеми этими беженцами. Гораздо проще установить над областью жесткий контроль.

Первый обреченно молчал.

— Вы стали перехватывать наши тонкие тела в тот период, когда они, потеряв оболочку, всплывают на орбиту Земли для релаксации перед следующей реинкарнацией. Вы стали вселять их во временные оболочки и проводить через серию тестов. Затем, по результатам испытаний, отправляли в подходящую точку рождения, рассчитывая параметры предстоящей жизни. Таким образом вы воспитывали нас, ведь каждая прожитая жизнь вносит коррективы в подсознание. Благородная цель, но когда что-то хорошее совершают без спроса, это уже насилие.

— Мы знали, что у вас зародилось сопротивление, но чтобы вы смогли зайти так далеко... — проговорил судья, ощущая зарождающийся холод между лопатками. События приняли более чем серьезный оборот.

— Стараемся, — скромно ответил землянин.

— Вы не первые, — стараясь успокоить Старка, произнес судья. — Многие расы прошли через это. Вы — лишь одни из многих.

— Насильственно прививать хорошие манеры — гнусно.

— Хьюмины тоже прошли через это, — грустно сказал первый. — Поверьте, это необходимая мера.

— В начале двадцать первого века несколько развитых стран начали опекать развивающиеся под благовидным предлогом — дескать, и живете вы неправильно, и диктаторы вас мучают. На деле выяснилось, что цель была — получить доступ к энергоресурсам, а значит, могучим финансовым потокам.

Первый заерзал и несколько раз моргнул. Старк понял, что попал в десятку, и продолжил:

— Слава богу, обошлось. Ученые научились добывать достаточно энергии альтернативными способами. Судья, скажите честно, что такого ценного находится на нашей планете?

Первый решился. Быть может, землянин, услышав правду, пощадит?

— Ядро Земли содержит мощнейшие источники бетасамартина, постоянно возобновляемых сгустков тонкой энергии. Не поймите нас превратно, но подобное природное богатство не может принадлежать только одной расе. Это достояние всех жителей Галактики. Ваша раса просто не готова распорядиться бетасамартином.

Старк рассмеялся.

— Трансмутатор сохраняет предыдущую настройку? Если я выстрелю — он тоже отошлет вас на Землю на девяносто лет?

Хьюмин расстроенно потер глаза. Теперь ему светил трибунал. Он понял, что землянин не пожалеет его. Судья проклял минутную слабость.

— Вас вычислят в ближайшие часы, — угрюмо сказал первый. — Землю контролируют миллионы судей.

— Вот и проверим. Прощайте, — вынес приговор Старк. — Мы докажем, что даже такая молодая раса, как мы, имеет полное право на самостоятельное существование. Любой опекун должен однажды выбрать — попросить прощения и уйти или стать полноправным врагом.

Первый бросился на Старка, надеясь, что ожившие киноиды вцепятся в глотку. Тогда получится инкарнироваться в ближайшем инкубационном центре и избежать суровой участи. Но Старк выстрелил раньше. Судья, погружаясь в долгосрочную амнезию, подумал, что установление контроля над расами, по воле судьбы оказавшимися хозяевами богатых источников ресурсов, — действительно неоправданная жестокость. А Старка ждало много дел — для начала следовало направить корабль к инкубационному цеху и обеспечить корректное вселение бойцов сопротивления в созревающих клонов.