Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Это происходило прямо сейчас на самом деле?

Какого хрена Кэш делал на парковке Адвоката в такой поздний час?

Нет, это был глупый вопрос. Я подозревала, что его появление как-то связано с моим отказом утвердить детали нашего ежегодного соглашения о ненавистном трахе. Это продолжалось годами. Я пропустила шесть звонков от него на голосовой почте и не ответила ни на одно из его текстовых сообщений после первого, которое он отправил:

Оставь меня в покое.

В мире Кэша это означало «Приди и найди меня». Зная этого говнюка так же хорошо, как и он меня, я предполагаю, что он пошел в мою квартиру после того, как я не признала ни одной из его попыток установить со мной контакт, а когда меня там не оказалось, пришел сюда в моих поисках.

И теперь он получал чертовски много больше, чем рассчитывал.

— Я хочу, чтобы ты делала все, что я тебе скажу, поняла? — сказал Шон, не глядя на меня, его голос звучал угрожающе, даже когда он парковал машину. Его взгляд был прикован к телу в капюшоне, которое я узнала бы где угодно, прислонившемуся к капоту моей машины.

Нервозность, которую я никогда не испытывала из-за спонтанного присутствия Кэша, чуть не поглотила меня. Я была чертовски ясной в своей просьбе, но в мире Кэша это ни черта не меняло.

От зажженной сигареты, зажатой между указательным и большим пальцами, поднимались струйки дыма. Моя собственная тяга к никотину пробудилась к жизни при одном только виде этой раковой палочки, моя челюсть сжалась в ожидании дозы.

— Я могу с этим справиться, — пробормотала я в сторону Шона, мой тон был пропитан раздражением.

Я потянулась к застежке ремня безопасности, но остановилась, когда он накрыл мою руку своей. Переведя взгляд на него, я была встревожена, обнаружив сдержанный гнев в его темных глазах.

— В последний раз, когда ты с чем-то имела дело, ты села в машину с этим куском дерьма и скрылась от меня, — процедил Шон сквозь стиснутые зубы. — Ты не будешь с ним иметь никаких дел. Я займусь этим.

Было ясно, что, несмотря на наш разговор и мое дополнительное объяснение, он все еще горевал из-за той ночи. Я тоже не могла винить его. Особенно после того, что закончилось действительно замечательным вечером. Мы говорили о том, чтобы наладить отношения вместе в закусочной, и я поймала себя на том, что фантазирую о том, как пытаюсь работать над тем, чтобы поддаться той неоспоримой химии, которую мы разделяли.

Я также не хотела, чтобы что-то угрожало нашим возможностям.

И все же, в типичной для Кэша манере, он был готов ворваться подобно шторму и обрушить адский дождь на нас с Шоном.

Шон наклонил голову в сторону Кэша, и если смерть взглянула бы на него, то так оно и было. Его взгляд был прикован к Кэшу, как будто он сверлил дыры в его черепе.

Тревожная часть моей души, которая тихо шелестела в моем сознании, хотела поспорить с Шоном, что мне не нужно, чтобы он был героем, только не для меня. Но затем он снова перевел взгляд на меня, и внезапно я поняла, в чем дело на самом деле. Не то чтобы он думал, что я не могу позаботиться о себе; просто он хотел позаботиться обо мне.

Мое сердце громко и ровно стучало в груди, голова качалась в знак согласия, и вот так я оказалась безучастной к ситуации, которую в противном случае заставила бы исчезнуть.

— Сиди тихо.

Он оставил двигатель работать на холостом ходу, что, как я подозревала, было сделано намеренно. Я быстро усвоила, что его мысли всегда были на два шага впереди, и если ситуация выходила из-под контроля, он хотел, чтобы я этого не понимала... Концепция, которая казалась диковинной и безвозмездной. Это был Кэш, и он был кем угодно, но стал бы он...? Я сглотнула, не желая думать о том, на что он был способен, учитывая такую возможность. Он никогда раньше не играл честно.

Это не было бы чем-то другим.

Шон поднес костяшки моих пальцев к своим губам, запечатлев на них крепкий поцелуй, удерживая мой взгляд в том, что, как я поняла, было фатальной смесью фанфар и гигантского «пошел ты» в адрес Кэша, который, как я заметила краем глаза, выглядел так, будто готов был вылезти из кожи вон при виде этой демонстрации. Шон отпустил меня, а затем нажал на рычаг водительской двери, закрывая ее с подчеркнуто громким стуком, который изолировал меня от моих собственных мыслей внутри салона.

Его руки сжались в кулаки по бокам, когда он приблизился к фигуре, сидящей на капоте моей машины. Я хотела заглушить двигатель, чтобы услышать, что говорят полностью, но вместо этого мой палец нащупал кнопку окна, и я приоткрыла его чуть-чуть.

— Наличными, верно? — сухо произнес Шон, скрестив руки на широкой груди.

— Мне насрать на тебя, чувак. Убирайся с глаз моих, — выплюнул Кэш в сторону Шона, опуская формальности и вежливые банальности, его взгляд остановился на мне, видя меня насквозь. — Черри, пойдем.

Брови Шона поползли вверх, в уголках его рта заиграло веселье.

— Она никуда не пойдет.

Кэш рассмеялся, натягивая капюшон свитера на голову. Тиканье в его челюсти заставляло меня нервничать. Я знала эту пульсацию лучше, чем кто-либо другой, и что она означала.

— Ты, должно быть, плохо слышишь, — сказал он раскатистым голосом, соскальзывая с капота машины и вставая. Кэш казался казался ему карликом по меньшей мере на четыре или пять дюймов, но они были настолько близки к тому, чтобы оказаться нос к носу, насколько это было возможно. Я проглотила бритвенные лезвия, которые, казалось, застряли у меня в горле, прищурившись, чтобы получше разглядеть салон припаркованного "Мерседеса" в поисках каких-либо признаков присутствия Терри или Дома.

Не имело бы значения, что Шон был крупнее Кэша, если бы двое других были с ним. Они были не прочь сыграть грязно. Они играли на победу и как они выиграли, было несущественной деталью.

— Я прекрасно расслышал, что ты сказал. Мне просто было насрать, — прорычал в ответ Шон, веселье исчезло, когда выражение его лица стало угрюмым, вероятно, из-за его неспособности справиться с ситуацией, изначально применив подход хорошего парня.

Славные парни финишировали последними в нашем мире.

Я была не единственной, кто пришел к такому выводу. От смешка Кэша у меня по коже побежали мурашки, ладони, лежащие на коленях, стали липкими. Это не предвещало ничего хорошего. Не для Шона. Он мог быть выше и стройнее, но Кэш и раньше проливал кровь более крупных зверей, и я боялась, что этот не станет исключением.

Это было чертовски ужасно.

Тревога пронзила мое тело, сердцебиение заполнило барабанные перепонки, когда я наблюдала за двумя мужчинами, которые представляли мое прошлое и мое будущее в противостоянии моему настоящему. Мой большой палец нащупал место, где проходила лучевая артерия на запястье, мой пульс бешено колотился.

Я не стоила этого.

Моя дрожащая рука потянулась к лакированной дверной ручке, и, словно прочитав мои мысли, Шон бросил на меня предупреждающий взгляд через плечо, советуя не делать этого. Я замерла, откинувшись на спинку сиденья, делая короткие тревожные вдохи через приоткрытые губы и выдыхая через нос.

Почему мне не позволили провести хотя бы одну ночь без драмы?

— Черри, — позвал Кэш со злорадной усмешкой на губах, — где, черт возьми, ты откопала этого клоуна?

Я не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы попыталась. Как будто моя гортань предала меня, моя лобная доля собралась в отпуск, не оставив мне ничего, кроме реакции "Вне офиса", с которой я ни хрена не могла поделать.

— Тебе следует уйти, — решительно сказал Шон, кивнув головой в сторону машины Кэша. — Оставь ее в покое.

— Пошел ты, — выплюнул Кэш, сокращая короткое расстояние между ними.

Он попытался подтолкнуть Шона вперед, но, к его ужасу, неуклюжее тело Шона даже не пошатнулось, как будто он предвидел это движение.

Это еще больше разозлило Кэша, этот испепеляющий взгляд зажег что-то в его бутылочно-зеленых глазах. Это перешло тонкую грань, которая была порогом его стабильности и пагубных наклонностей.

Его кулак взметнулся назад, и он замахнулся.

Мой крик удивления прорезал ночную тишину.

Кулак Кэша сильно ударил меня сбоку в челюсть, белая боль пронзила меня, мое зрение протестующе дрогнуло, как будто открытой ладонью ударили по ЭЛТ-телевизору с такой силой, что распаяли его спаянные вручную суставы.

Это был чертовски дешевый ход. Я знал это, и, судя по самодовольной улыбке, тронувшей губы ублюдка, когда я, запыхавшись, отшатнулся, он тоже это знал.

Мои налитые свинцом глаза моргнули, зрение вернулось как раз в тот момент, когда он снова занес кулак.

Но на этот раз я был готов.

Согнувшись в талии, я бросился на Кэша, мое плечо врезалось ему под ребра, из него вырвалось громкое "уфф", когда его тело врезалось обратно в капот машины Ракель, звук поглотили густые деревья, которые окружали здание с двух сторон, и почерневшее беззвездное небо над нами.

Я прижал его к земле, прижав одну руку к его грудине, а другой предостерегающе ткнул в него пальцем. Ублюдок ухмыльнулся мне, его безумные глаза светились, как внутренности бурлящего котла, которому место в хижине колдуна. Дверца джипа со скрипом открылась, но я не мог позволить себе оглянуться на Ракель. Я слышал ее крик, когда Кэш сделал то, что должно было стать его единственным выстрелом в меня.

Чем больше он улыбался своей чеширской ухмылкой, тем больше у меня внутри все кипело, и по какой-то причине я подумал о школьном хулигане Питере Филче. Сходство между ним и Кэшем было сверхъестественным, за исключением их физических различий. Они оба были эгоистами, стремящимися к самореализации любой ценой. И если бы история повторилась, Наличные пошли бы тем же путем — мне просто не понадобился бы для этого Дуги. Сведя плечи вместе, я сжал его свитер в кулак одной ладонью, чтобы закрепить его на месте.

— Ты хочешь сделать это трудным путем или легким, ты, кусок дерьма? — я зарычал.

Кэш попытался навалиться на меня всем своим весом, пытаясь сбросить меня с себя. Я толкнул его обратно, капот машины застонал, когда тень Ракель появилась в моем боковом зрении.

— Шон.

В одном слове сквозило беспокойство. При звуке ее голоса лицо Кэша просияло, как будто это было гребаное Четвертое июля.

— Вот ты где, Черри, — промурлыкал он, одарив ее самодовольной ухмылкой, от которой я покраснел.

Это дурацкое прозвище. То, как он смотрел на нее, как будто она была его собственностью... Чем-то, чем можно обладать и доминировать, как будто она была неодушевленным предметом.

Я бы никогда так с ней не обращался, и будь я проклят, если позволю кому-то другому это делать.

Мне потребовалось всего лишь одно общение с ним лицом к лицу, чтобы решить, что он худший из троих. Я мог справиться с сумасшествием Дома, я мог справиться с опасной скрытностью Терри. Но Кэш? Он был гребаной помехой худшего рода, неизбежной наземной миной. Он был матадором в моей душе, размахивающим своей мулетой перед моим лицом, испытывая меня, дразня, подзывая меня вперед.

Вопреки здравому смыслу, все, что я чувствовал себя обязанным сделать, это атаковать. Мой кулак взлетел в его направлении, одним махом соединившись с его носом. Он удивленно хрюкнул, его руки поднялись, чтобы прикрыть нос, но я ударил его снова.

— Пожалуйста, — взмолилась Ракель, придав голосу твердость. — Прекрати.

Я не был уверен, к кому она обращалась, ко мне или к нему. Черт возьми, это не имело ни малейшего значения. Это была драка, которая была бы неизбежна в тот момент, когда он заехал на эту парковку и решил, что твердо намерен подождать, чтобы сразиться с тем, кто выйдет из машины первым.

Ракель подкралась ко мне, ее тень танцевала на капоте машины рядом с Кэшем.

— Возвращайся в машину, Ракель, — рявкнул я через плечо.

Последнее, чего я хотел, это чтобы он приблизился к ней. Ее глаза округлились, сжатый кулак был прижат к поджатым губам, лицо исказилось от беспокойства. Я уловил дрожь в ее ногах, когда она попятилась, шатаясь, прочь от нас. Мне не понравилась огненная буря, полыхнувшая в ее глазах, встревоженных и неуверенных — как будто на долю секунды она не была уверена, кто я такой.

Черт возьми, разве в этот момент нас таких не было двое?

Она была бензином в этой ситуации, и ее ощутимый страх пробудил что-то глубоко в моем нутре, что нервировало меня. Моя власть над Кэшем ослабевала по мере того, как она смотрела на меня, путаясь в нейронах связи в моем мозгу. Она вытягивала из меня все виды гребаного дерьма, как катализатор. Она выводила меня из себя. Она очаровывала меня. Она раздражала меня. Она заставляла меня хотеть после многих лет, когда я ничего не желал, потому что мне не разрешалось выбирать. Я спал все эти годы, и внезапно ее присутствие стало как бы началом следующей главы моей жизни, маяком надежды, которой так долго не было.

За исключением того, что этот кусок дерьма, который боролся со мной сейчас, испортил начало. Он был похож на огромное серое облако, затмевающее свет, который сиял во всей Ракель, и я никогда бы не позволил тому, кто угрожал лишить ее этого, снова существовать на ее орбите.

Щеки Кэша надулись, выталкивая воздух через губы. Его слюна была теплой, когда попала мне на скулу, заставив мое эго ощетиниться от явного проявления высокомерия. Я вытер это запястьем, смесь его слюны и крови размазалась по манжете моего пиджака.

Какой наглый, жалкий кусок дерьма. Ему никогда не следовало позволять дышать одним воздухом с Ракель, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней.

Мой кулак взметнулся назад, и я ударил его снова. Я не мог объяснить, что на меня находило каждый раз, когда мой кулак рассекал воздух и касался его лица. Это было так, как будто я вкладывал десятилетний запас гнева, обиды и ярости в каждый удар. Я бил его снова и снова, пока его сопротивление не ослабло, и он не закричал от поражения, как жалкое подобие мужчины, каким он и был.

— Шон, хватит, — крикнула Ракель, ночь поглотила ее крик, когда она снова появилась рядом со мной, ее пальцы впились в мой бицепс, успокаивая меня.

— Отпусти его.

Она отдернула мою руку назад, заставляя меня отпустить Кэша, который упал на колени, упираясь в землю растопыренными ладонями и низко склонив лицо. Его дыхание было прерывистым, когда он боролся за кислород. Именно когда Ракель подошла к нему, опустившись на корточки и толкнув его на задницу, мое тело дернулось прочь от него.

Что, черт возьми, здесь только что произошло? Почему она рядом с ним?

— Тобиас, — ее голос дрогнул, она положила руки по обе стороны от его щек. Я никогда раньше не слышал его имени, и это были не совсем те обстоятельства, при которых я намеревался его узнать. — Ты меня слышишь?

Я ощетинился от проявленной ею заботы, от обеспокоенного внимания, которое она уделяла ему, когда оттягивала веки, изучая его глаза цвета шартреза. Кэш застонал в ответ, его голова склонилась вправо. Его лицо представляло собой чертово месиво. Похоже, я изменил его черты; он напоминал мистера Картофельную Голову. Из его носа текла кровь, а один глаз уже почти распух, обведя его сине-фиолетовым по периметру. Из его разбитой нижней губы текла кровь, струйка стекала по подбородку и пачкала огромную серую толстовку, которую он носил.

Взглянув на костяшки своих пальцев, покрытые багровыми пятнами, я без сомнения понял, что зашел слишком далеко.

Я медленно двинулся вперед, но Ракель впилась в меня взглядом, ее верхняя губа приподнялась, обнажая зубы.

— Не надо, — предупредила она.

Я поднял руки, пытаясь успокоить ее и напомнить, что я был тем самым безобидным парнем, с которым она провела вечер.

— Я не хотел...

— Да, — прошипела она, обрывая меня. — Ты хотел.

Слова вырвались, ее взгляд рассеял пелену, которая затуманивала мое зрение. Она не ошиблась, я хотел. Я просто не хотел останавливаться. Боль вызвала ломоту, которую я почувствовал не только в груди, но и в руке.

Хотя эти две боли не были связаны друг с другом.

Она прервала наш зрительный контакт и поднялась на ноги.

— Ты можешь встать, Тобиас? — спросила она, похлопав его по ноге своей, чтобы привлечь его внимание.

Ему удалось кивнуть, выпрямляясь во весь рост. Его ноги понеслись вперед, как ветряная мельница, но прежде чем я успел поймать его, Ракель оказалась перед ним, принимая на себя его вес, повернувшись ко мне спиной.

Его руки обхватили ее за талию, крепко прижимая к себе, так что ее лицо уткнулось в его грудь. Их тела соприкоснулись в позе, которая, как я подозревал, была слишком знакомой. Я был здесь лишним. Он уставился на меня своим одноглазым взглядом, его улыбка была медленной и расчетливой. Он посмотрел вниз на свои руки, которые были крепко сжаты вокруг нее, привлекая мое внимание к тому, что он убрал от нее правую руку, движение настолько незаметное, что она не заметила.

И он отшил меня.

— О, ты, блядь...

— Шон, — рявкнула Ракель, поворачиваясь в объятиях Кэша и в ужасе глядя на меня. — Что, черт возьми, с тобой происходит? Ты можешь перестать сравнивать размеры члена хоть на минуту?

Я стиснул зубы. Не было смысла рассказывать ей о театральности Кэша или его подстрекательстве. Он разыгрывал это, и дальнейшие упреки в его адрес не принесли бы мне никакой пользы, не прямо сейчас — и это чертовски разозлило меня.

Ему это сошло бы это с рук.

— Помоги мне затащить его в мою машину, — приказала она.

— Что? — рявкнул я, мое лицо стало пепельно-серым.

Я не хотел, чтобы он ехал с ней в машине; это соответствовало его игре. Я оглянулся на свои разбитые костяшки пальцев, желание ударить его еще раз и оставить где-нибудь в канаве сжало мои пальцы в кулак, мои раздробленные костяшки пальцев протестующе завыли.

— Он не может водить, — сказала она, поднимая его наверх, затем отпустила.

Тело Кэша на мгновение покачнулось, а затем, словно бензопила по стволу дерева, он рванулся вперед с таким талантом к драматизму, что за свою игру заслужил "Оскар".

Однако меня затошнило от осознания того, что Ракель всегда будет рядом, чтобы поймать его. Не имело значения, насколько жестоко он предал ее или как сильно причинил ей боль. Как сильно он мучил ее или разрушил ее дух. Она будет рядом, чтобы принять на себя всю тяжесть его падения. Она продолжала бы терпеть оскорбления, потому что это было все, что она когда-либо знала.

Его когти так глубоко впились в нее, что она даже не осознавала этого. Она была слепа к его выходкам, прискорбно невежественна в его игре. Он похоронил бы ее рядом с собой. Он олицетворял все то, от чего она убегала, а она даже не видела этого, потому что он был знакомым — как будто он был ее домом.

— Надеюсь, ты понимаешь, что он играет с тобой, — фыркнул я, прохладный воздух успокаивал мои легкие, когда я провела руками по волосам, нуждаясь чем-то занять зудящие пальцы.

— Сейчас, блядь, не время для этой теории, Слим.

Мы снова оказались на тонкой территории? Мой желудок сжался. Последние несколько часов вечера улетучились из моих мыслей, ускользнув от меня, как будто их никогда и не было вовсе, как фантазия о том, что могло бы покинуть меня.

— Он может ходить.

— Ты ударил его по гребаному лицу шесть раз. Он едва стоит на ногах, — закричала она, ее лицо исказилось от ярости. — Не будь придурком и помоги мне. Я думаю, у него может быть сотрясение мозга.

Единственным, у кого здесь было сотрясение мозга, была она и ее дерьмовая память. Казалось, она забыла все, что говорила мне. Все, что мы пережили вместе этим вечером. В тот момент казалось, что кто-то взмахнул рукой над ее памятью, как Мастер-джедай, и она все забыла. Неважно, что я сказал или сделал.

Яростная реакция Ракель все прояснила для меня.

Я стал свидетелем правды, которую не хотел видеть, потому что был так поглощен идеей о том, кем мы могли бы быть.

Шон, возможно, и помог бы ей, но Слим развернулся на каблуках и уйти от них обоих. Я проигнорировал шквал проклятий, которые она бросила мне в спину, не встретился с ней взглядом, когда забрался на водительское сиденье своей работающей на холостом ходу машины и выехал со стоянки. Я приоткрыл окно, чтобы выветрить ее запах из салона и из своих мыслей, холодный воздух ворвался внутрь и вытеснил то, что осталось от ее присутствия.

Хотела она видеть это или нет, для меня это было ясно и очевидно; они были созданы друг для друга. Я просто ненавидел то, что мне так дорого обошлось осознание того, что я никогда не смогу конкурировать с этим — так что я покончил с этим прежде, чем у нас с ней появился шанс перерасти во что-то большее.

И осознание этого причиняло боль сильнее, чем состояние моих костяшек пальцев.

Из-за плеча я наблюдала, как задние фары Шона исчезают с парковки, машина теряется среди раскидистых хвойных деревьев, которые окаймляли улицу, возле Адвоката. Я боролась со своим шоком от того, что он оставил меня расхлебывать ситуацию, в которой сам частично виноват. Почему я вообще позволила Шону выйти из машины? Какого хрена я, честно говоря, ожидала от такого уровня тестостерона? Чтобы они взялись за руки и запели о перемирии, как будто это чертов диснеевский фильм? Мой разум вопил от моего собственного идиотизма. Кэш ни в коем случае не был альфа-самцом, но в присутствии Шона он превращался в него, щелкая челюстями и выпячивая грудь. Шон был воплощением мужской развязности и отваги. Его существование тоже вывело бы меня из себя, будь я в ситуации Кэша.

Мне следовало разобраться с ним самой. Это могло не перерасти в такую кровавую бойню.

Эта ситуация тому пример.

Мой позвоночник запротестовал под тяжестью Кэша. Я повела его назад, пока он снова не оказался на капоте моей машины. У него вырвался еще один раненый стон, руки лежали на коленях, дыхание было хриплым.

Я воспользовалась нашей разлукой как возможностью оценить ущерб. Я не была готова иметь дело с Кэшем сегодня вечером. Зачем ему понадобилось приходить сюда? Он был гребаным вором радости. Я не хотела видеть его сегодня. Я не хотела никого видеть, по крайней мере, до тех пор, пока не появился Шон — единственный человек, которого я подсознательно хотела видеть. Его присутствие дало мне передышку, проблеск надежды и перспективы, в которые я никогда раньше не была посвящена. Это перевернуло все, что представлял собой этот день, с ног на голову, и я не хотела больше никогда возвращаться к прежней жизни.

И тогда Кэш сделал то, что делает Кэш. Он вздымался, как мяч для крушения, и одним махом отправил все на землю в облаке разрушений.

— Черри, — пробормотал Кэш, взглянув на меня одним глазом, другой был заплыл и закрыт. — Обними меня.

Я нахмурилась.

— Зачем?

— У меня был долгий день между этим и годовщиной Холли.

Как будто смерть моей сестры подействовала на него так же, как и на меня.

— Иди сюда, — настаивал он, протягивая руку.

Я посмотрела на открытую ладонь, которую он протянул ко мне, на движение его настойчивых пальцев. Кожа там была гладкой и неповрежденной. На ней не было мозолей, которые появляются у мужчин за годы физического труда. Его пальцы не были длинными и широкими, они были короткими и тощими, что отражало его постоянную работу по ничегонеделанию.

Я осталась там, где была.

— Я в порядке.

Он выдохнул, сдерживая свое разочарование. Он опустил руки, потирая ладони о внутреннюю сторону бедер таким образом, что я поняла: что бы он ни сказал дальше, это выведет меня из себя. Поэтому я прервала его еще до того, как он успел заговорить.

— Почему ты здесь? — спросила я.

— Холли.

— Холли Джейн мертва, — с болью заявила я, мои руки сжались в кулаки по бокам.

Он выглядел уязвленным моим выбором слова, и я боролась с приступом тоски, который скрутил мои внутренности, как раскаленное лезвие, вонзившееся мне в живот.

— Нам обоим нужно попытаться жить дальше.

— Кто ты? — его смех был сухим, отчего волосы у меня на затылке встали дыбом.

Мне не понравилась его оценка, то, как его глаза скользнули по мне, как будто он искал трещину на нити, которая составляла мою потребность в шансе выжить. Если он нашел бы это, мне крышка. Он тянул за волокно до тех пор, пока моя решимость не растекалась лужицей у его ног.

Я бы не позволила ему так поступить со мной, не тогда, когда впервые ощутила проблеск покоя.

— Я не жила, Кэш. Моя жизнь была приостановилась на десять лет, и...

— А теперь тебя трахает кто-то другой, и ты прозрела? — он усмехнулся, вытирая засохшую кровь с уголков рта.

Моя голова откинулась назад.

— Что, прости?

— Какой он из себя, Черри? — спросил он, сплевывая окровавленную мокроту на землю. — Он трахает тебя так сильно, что ты даже не можешь уделить день, чтобы оплакать свою сестру со мной?

Я отшатнулась, как будто он дал мне пощечину, у меня закружилась голова. Как он смеет использовать трагедию смерти моей сестры, чтобы попытаться пристыдить меня и манипулировать мной, чтобы я была послушной.

Он проводил слишком много времени с Домом; и стал слишком самоуверенным.

— Иди к черту, Кэш.

Он был на ногах еще до того, как я смогла осознать это движение, призыв, в котором содержались все мои мысли, выплеснулся наружу при виде того, к какому выводу он пришел. Неужели я забыла Холли из-за Шона?

Нет. Дело было не в этом. Я освобождал место в своем сердце для других эмоций. Я не забывала свою сестру. Я никогда не смогу забыть ее.

Руки Кэша обхватили мои бицепсы, притягивая к себе. Мой желудок скрутило от этой связи. Внезапно он почувствовал прилив сил после того, как выглядел побитым. Я отмахнулась от него, мое лицо стало усталым от недоверия, когда кусочки головоломки встали на свои места.

— Как ты вообще сейчас стоишь? — потребовала я ответа, гнев сжигал меня изнутри. — Десять минут назад ты не мог стоять прямо.

С самодовольством телевизионного евангелиста, который только что убедил огромную церковь людей в том, что он способен исцелять больных, Кэш пожал плечами.

— Уже лучше.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

— Ты выбрала меня, — заявил он с легкостью, которая была сравнима с сообщением мне, что завтра температура достигнет максимума в сорок девять градусов. — Вот почему ты перешла на мою сторону.

Выбрала его? Он так думал?

— Я встала на твою сторону, потому что ты вел себя так, словно тебя вырубили, — выплюнула я. — Я не выбирал тебя.

— Не будь такой, — сказал он, хватая меня за локоть.

Дежавю озарило мой мозг от прикосновения. Когда Шон делал это, в моем животе запорхал калейдоскоп бабочек. Когда Кэш сделал это, меня затошнило.

— О Боже мой, — прошипела я, отталкивая его, мои глаза расширились от ужаса, когда я прижала руку ко рту. — Ты просто разыгрывал это.

Он уклончиво пожал плечами, бросив на меня многозначительный взгляд, который сказал мне, что я знаю, что ему лучше не доверять.

— Отчаянные времена, отчаянные меры.

— Ты — кусок дерьма.

— И кем, черт возьми, это делает тебя? — он почти зарычал на меня. — Ты встречаешься с каким-то парнем, которого знаешь сколько, десять минут? Ты заставила меня ждать год, чтобы трахнуть тебя снова.

Мои глаза сузились от его утверждения. Я не собиралась потакать ему ответом. Вместо этого я повернулась и направилась к своей машине.

Смех Кэша врезался в меня, вонзив нож в живот.

— Ты можешь развлекаться сколько угодно, Черри. Просто помни, что ты не можешь убежать от того, кто ты есть.

Я остановилась, склонив голову через плечо, мое дыхание стало тяжелым и быстрым.

— О, да? Кто я такая?

Мой пристальный взгляд сузился, умоляя его заговорить. Но Кэш только злобно посмотрел на меня, как будто он меня больше не узнавал, и почему-то от того, что он сказал дальше, мне стало еще хуже.

— Если уж ты спрашиваешь меня об этом, то ты еще более облажалась, чем я думал.

— Я собираюсь быть честной: я бы тоже не стала подходить к телефону, — сказала Пенелопа, прижимая к груди рубашку для беременных и оценивая себя в трехстворчатом зеркале. Накануне вечером я оставила Кэша на парковке Адвоката и была благодарна, что он не последовал за мной. Как только я выехала на автостраду, я позвонила Шону.

Сначала я была зла, готова разозлить его за то, что он оставил меня там, но когда звонок перешел на голосовую почту, я заподозрила, что потеряла право злиться где-то между моментом, когда я бросилась к Кэшу, чтобы проверить, все ли с ним в порядке, и накричала на Шона за то, что он намеревался выбить дерьмо из Кэша.

Моя теория о том, что Шон был зол на меня, подтвердилась этим утром, когда я снова позвонила ему, и он ответил, но тут же повесил трубку.

Я забила тревогу, вызвав подкрепление, и теперь была с Пенелопой, пытаясь найти ей идеальную футболку с надписью «Я беременна», которую она наденет на выходные в День благодарения в доме ее родителей в Коннектикуте, которые появятся буквально через пару дней, в надежде, что они не отлучат ее от церкви.

— Ты отреагировала как полное дерьмо, — продолжила она.

— На чьей ты стороне?

Я нехарактерно для себя заскулила.

— На Шона.

— Ты плохая лучшая подруга.

— Эй, — выругалась Пенелопа, крутанувшись на носке ноги. — Я сказала тебе сбросить сто восемьдесят фунтов багажа, присутствие Кэша в твоей жизни было много лет назад. Он не делает тебе никаких одолжений.

Я прикусила нижнюю губу.

— Он сказал мне, что я не смогу убежать от того, кто я есть.

Это была одна из мыслей, которые не давали мне уснуть прошлой ночью.

— О, пожалуйста, — Пенелопа отмахнулась от комментария. — Если бы это было правдой, то ты все еще носила бы те дурацкие расклешенные джинсы с нашего последнего курса.

— Эй, — запротестовала я, открыв рот. — Эти джинсы были потрясающими.

— Они были ужасны. Самым счастливым днем в моей жизни был тот день, когда ты проделала непоправимую дыру, когда напилась у О'Мэлли и упала с барного стула.

Пенелопа поморщилась, словно заново переживая это, и снова повернулась к зеркалу.

— Что ты думаешь об этой рубашке?

Я взглянула на коричневую клетчатую крестьянскую блузку, которую она прижимала к груди, склонив голову вправо.

— Если ты хочешь выглядеть как пилигрим, конечно.

Она обиженно вздохнула, снимая рубашку со своего тела.

— Я собиралась быть девственной.

— Этот корабль уплыл давным-давно, милая, — сказала я, присвистнув и приподняв брови.

— Ты такая маленькая сучка.

На это я пожала плечами, наблюдая, как она разразилась приступом смеха и присоединилась ко мне. Я отчаянно нуждалась в чувстве юмора Пенелопы.… и в её мудрости.

— Воспринимай все, что тебе говорит Кэш, с долей скептицизма. Он сделан из того же теста, что и твоя мать. Слепая лояльность южанина. Ты не такая, Келл, — заметила она, бросив на меня стеклянный взгляд. — Ты никогда такой не была.

Мои зубы снова задели нижнюю губу, пока я обдумывала то, что она сказала. Помимо того факта, что я не так долго прожила в этом убогом районе, я никогда не задумывалась о том, что, возможно, я сильно изменилась за десять лет. Возможно, Кэш сказал это исключительно для того, чтобы вызвать у меня реакцию. Я переминалась с ноги на ногу, убирая волосы с лица взмахом руки.

Я могла бы сбежать от того, кем я была, из какой моей семьи, с почтовым индексом или без него. Я вернула себе власть над своей жизнью и не играла в его глупую маленькую психологическую игру.

— В любом случае, почему ты так разозлилась на Шона за то, что он надрал задницу Кэшу? — спросила Пенелопа, прерывая мои размышления, когда подошла к другой стойке с рубашками.

— Я не была зла, — сказала я, тряхнув головой, стряхивая паутину.

Я не была зла на него, по крайней мере, напрямую. Вся эта ситуация выбила меня из колеи, и все началось с того, что появился Кэш. Я предполагала, что он будет ждать меня в моей квартире, когда я вернусь домой, но его появление на моем рабочем месте потрясло меня. Это вкупе с тем, что Шон разбил ему лицо — ну, это не входило в уравнение. Я думала, что, как минимум, Шон подождет, пока я не закончу оценивать состояние Кэша. В конце концов, я бы поняла, что Кэш притворяется, но Шон просто встал и ушел, как будто не собирался разбираться с этим после того, как спустился с небес фантастической ночи.

И это причиняло боль. Ты многое узнаешь о людях, когда их загоняют в угол.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но Пенелопа бессознательно перебила меня, перебирая пальцами кучу темных рубашек.

— Это не то, что Шон сказал Дуги, — сказала она, как будто это был непреложный факт.

Ее пальцы замерли на рубашке, ее глаза расширились до размеров кофейного блюдца от того, что она только что сказала, ее пристальный взгляд метнулся в мою сторону. Я была почти уверена, что с того места, где я стояла, я слышала ее нервное сердцебиение.

— Что ты сказала? — спросила я.

Она посмотрела на меня, словно размышляя, расслышала ли я то, что она сказала.

Я слышала. Она знала это. Я знала это. Лучше бы она не лгала мне об этом, учитывая эмоциональный крах прошлой недели. Общение и все такое дерьмо, верно?

У нее вырвался хриплый вздох.

— Я не должна была ничего говорить, — ее плечи поникли от поражения. Она прижала пальцы к виску. — Тупые гребаные беременные мозги.

— Вот теперь я разозлилась, — отругала я. — Дуги разговаривал с ним?

И она не собиралась мне рассказывать?

— Они пошли на поздний завтрак этим утром, — она застонала от разочарования, ее пальцы скользнули по переносице ее тонкого носа. — Он вернулся за несколько минут до твоего появления.

— Почему ты мне не сказала?

Прежде чем заговорить, она бросила на меня взгляд, в котором читалось — милосердие.

— Мы стараемся не вмешиваться, Келл.

— Очень жаль, — я покачала головой. — Я в таком гребаном положении из-за того, что вы двое играете в купидонов.

Я бросила на нее встревоженный взгляд, когда пара мамаш с колясками бросила на нас презрительный взгляд.

Пенелопа одарила меня восковой улыбкой, которая заставила меня закатить глаза и отойти от нее на минуту, чтобы прочистить мозги.

— Он не хочет конкурировать с Кэшем, — крикнула она мне.

Я развернулась на каблуках.

— Он не конкурирует.

— Это уже второй раз, когда Кэш появляется с тобой, Ракель, — она сглотнула, когда ее заявление дошло до меня. — Я не виню его за то, что он опасается продолжать в том же духе. По крайней мере, пока ты не вынесешь мусор на обочину.

Мое лицо вытянулось. Нервы заставили меня запустить пальцы в волосы, мои пальцы опустились на кожу головы, снимая головную боль от напряжения.

— Послушай, — начала Пенелопа на выдохе, — Кэш заслужил, чтобы ему надрали задницу, но тебе нужно перестать посылать Шону противоречивые сообщения.

— Какие противоречивые сообщения? — я зашипела.

— Ты горячая и холодная, — она указала на меня вешалкой в руке. — И не смей говорить, что это не так.

Мои колебания не имели ничего общего с тем, что мне было жарко или холодно. Я колебалась между страхом и храбростью. Разве это не нормально для человека в моей ситуации? Тем не менее, я не могла не подумать о том, как бы это выглядело для кого-то, кто не испытывал жизнь так, как я до сих пор.

Только что я была с ним, а в следующую минуту мне казалось, что я с кем-то другим.

Я думала, что присутствие Шона в моей жизни было божественным вмешательством Холли Джейн, но, возможно, это был просто знак из огненных ям ада, что мне лучше быть одной. Это было чертовски похоже на безопасную ставку.

— Тогда, может быть, лучше просто остановиться на этом.

Я опустила руки по швам и пожала плечами.

— Может до того, как ты трахнулась с ним? — она рассмеялась, придавая ситуации немного легкомыслия.

Мне удалось выдавить ухмылку, которая казалась пустой.

— Секс ничего не исправит, Пенелопа.

— Говори за себя, — сказала она, направляясь к другой стойке с вызывающе выглядящими рубашками. — Хороший трах может творить чудеса с душой.

— Пенелопа, — прошипела я.

— Что? — спросила она, пожимая плечами и бросая на сопливых мамаш вопросительный взгляд. — Ты знаешь, что я права, и я знаю, что ты хочешь трахнуться с ним. И если твой ответ «нет или какой-то другой разговорный способ сказать «нет», я действительно не хочу этого слышать. Как насчет этого?

Я взглянула на материнскую рубашку флуоресцентного оранжевого оттенка, которая напомнила мне дорожный конус.

— Для меня это «нет».

— Согласна, — уступила она, поворачиваясь ко мне лицом. — Но не пытайся прятать свои сомнения по поводу траха с Шоном под футболкой. Рубашка — это «нет», трах — это «да».

— Ты не несешь ответственности за мою вагину.

— Нет, но, возможно, мне следовало бы.

Она шагнула к другому переполненному стеллажу с нейтральными оттенками, которые не заставили мое сердце трепетать.

— Если бы это было так, Кэш никогда бы даже не увидел родимое пятно в форме луны на внутренней стороне твоего бедра, поверь мне, — она поцокала языком, затем подняла рубашку с баской, от которой моя кожа втянулась внутрь. — Да?

— Ни в коем случае.

Я выразительно мотнула головой в сторону уродливой рубашки.

Пенелопа удрученно вздохнула.

— Правда? — она потрогала материал, наклонив голову, чтобы взглянуть на рубашку под другим углом в попытке увидеть недостатки, которые я обнаружила. — Я думала, что эта модель обещает примерно столько же, сколько то, что Шон трахнул тебя.

Пожилая женщина шумно откашлялась, бросив пристальный взгляд в сторону Пенелопы.

— Боже, люди в этом магазине могли бы позволить себе больше секса, — сказала она с хмурым видом, посылая свой собственный свирепый взгляд в ответ на неодобрительную старую женщину. — Оглянись вокруг, — она взмахнула рукой в воздухе. — Это твое будущее, если ты позволишь своим женственным частичкам иссякнуть из-за твоей гордости.

Я закатила на нее глаза. Я беспокоилась не о своей вагине, а о своем сердце. Я подозревала, что она знала это так же хорошо, как и я, но до поры до времени щадила меня.

— Может, у меня и нет секса, но ты могла бы позволить себе гораздо меньше.

Я кивнула на ее живот, наблюдая, как румянец заливает ее щеки, а губы растягиваются в улыбке. Положив руку на новую небольшую выпуклость своего живота, она пожала плечами, как будто это предложение было глупым, и одернула скромную клетчатую рубашку большого размера, что вызвало у меня одобрительный кивок.

— Мне нравится эта рубашка, она очень тебе идет.

Я почесала затылок.

Она улыбнулась мне, перекинув ее через руку, и повела меня прочь от рубашек. Я последовала за ней, наблюдая за ней круглыми глазами, когда мы вошли в отдел косметики.

— Знаешь, я думаю, тебя просто устраивает фамильярность, которую олицетворяет Кэш, — начала она. — Шон тебе незнаком. Он — неизведанная территория, и он чувствует небезопасен для тебя, потому что ты не знаешь, где у него голова.

Она посмотрела на меня через плечо, держа в руке флакон духов.

— И это нормальная реакция для любого человека, но это не делает Кэша более безопасным выбором, даже несмотря на то, что с Шоном земля кажется неровной — это просто недостаток фамильярности, и это приходит со временем. Самые безопасные люди, как правило, те, от кого меньше всего ожидаешь.

— Мне не нужен Кэш, — мой голос дрогнул, когда признание вырвалось из меня. — Я хочу Шона.

Брови Пенелопы поползли вверх от того, что, возможно, было самым непрошеным признанием, которое я когда-либо делала за всю историю нашей дружбы. Я отвела взгляд, поймав свое отражение в зеркале на соседней витрине. Выражение моего лица было усталым, поскольку последние пару недель мне не удавалось уснуть, и я не предвидела, что это изменится в ближайшем будущем. Но меня поразили глаза. Они были как у моего отца — цвета поджаренной корицы, которые казалались янтарными при искусственном освещении прилавка с косметикой. В них было что-то сияющее, что-то, чего я никогда раньше не видела светящимся.

Это было желание.

Это было необходимость.

И все это из-за действий Шона. Он зажег в них свет, которого раньше никогда не было, а я взяла и погасила его, потому что была захвачена попытками поступить правильно не для того человека.

— Пенелопа, я облажалась, — прошептал я, грустно покачав головой. — Я действительно облажалась.

Она бросила на меня жалкий, полный раскаяния взгляд типа "ни хрена себе".

Ладно, я признала это. Единственная проблема заключалась в том, что я не знала, как это исправить.

— Ты уверена, что не хочешь приехать в Коннектикут? Мы могли бы забрать тебя из твоей квартиры в среду, — предложила Пенелопа в последний раз, когда мы припарковались перед ее домом.

Я вздохнула, качая головой.

— Лучше не надо. У Полин может случиться истерика, если я не приду.

День благодарения был единственным днем в году, когда мы с мамой терпели друг друга.

Или, по крайней мере, пытались.

При этих словах Пенелопа сморщила носик. Я знала, что мы обе думали об одном и том же, но ни одна из нас не осмеливалась произнести это вслух. Вместо этого она сказала:

— Мне не нравится, что ты проводишь с ней время.

Нам, блядь, обеим.

Я отстегнула ремень безопасности, краем глаза наблюдая, как она покусывает нижнюю губу. Я боялась, что она может прогрызть в ней дырку от волнения.

— Она моя мать, Пен, — ответила я со вздохом.

Это тоже было не совсем моим представлением о веселье, но это был единственный день в году, когда мы пытались провести вместе больше десяти минут без того, чтобы один из нас не пытался убить другого.

— Только по ДНК, Ракель, — она выпустила из зубов пленника, которым была ее распухшая нижняя губа. — Моя мать относилась к тебе с большим уважением.

Мои глаза закатились так сильно, что они увидели мой затылок.

— Твоя мать никогда не скрывала, насколько я ей не нравлюсь. О чем ты говоришь? — я рассмеялась.

— Она все еще спрашивает о тебе, и это, вероятно, намного больше, чем может похвастаться твоя мать.

В этом она не ошиблась. Не думаю, что мама когда-либо спрашивала меня, как у меня дела. Миссис Каллимор, по крайней мере, выдавала вежливые банальности, которые, как мне нравилось думать, исходили из самых благих побуждений.

Вроде того.

Я откинулась на спинку пассажирского сиденья "Рендж ровера" Пенелопы, мой взгляд затерялся в череде кирпичных жилых домов в униформе, которые тянулись на милю.

— Ты знаешь, что собираешься ему сказать?

Я покачала головой.

— Понятия не имею. Всю дорогу сюда я перебирала гипотетические предложения, но все они немного не соответствовали действительности.

— Попробуй говорить от чистого сердца, — предложила она, в этот момент больше похожая на ведущую телевизионного ток-шоу.

Я закатила глаза, бросив на нее сардонический взгляд.

— Что это, черт возьми, такое?

За свой смех я получила игривый толчок.

— У тебя есть сердце, — настаивала Пенелопа. — Если бы у тебя его не было, ты бы не сидела здесь, пытаясь выкарабкаться из всего этого. Перестала бы выкарабкиваться из чего бы то ни было.

Это больше походило на войну. Я была одиноким солдатом с пробоиной в броне, стоящей посреди открытого поля боя без оружия, от которого можно было бы защититься...

Ну, я сама.

Я была своим собственным врагом и своим собственным героем в этой ситуации, и это было чертовски отстойно. После стольких лет заботы о себе, ни от кого не зависящей, я должна была подумать о том, что, возможно, я не была такой уверенной в себе, как думала, я просто отклонялась в сторону, пытаясь избежать вражеской территории, которая составляла содержание моего сердца.

Перегнувшись через центральную консоль, я поцеловала Пенелопу в щеку и выскочила из машины как раз в тот момент, когда она крикнула:

— Удачи!

Мне потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы добраться до своей квартиры. Я заняла место у входа и, войдя в здание, взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, направляясь к двери своей квартиры. Вернув замки на место, как только я оказалась внутри, я едва успела снять обувь, как уже выуживала мобильный телефон из сумки и складывала пальто, бумажник и ключи стопкой на диван. Мои руки задрожали, когда я нашла список контактов Шона в своем телефоне. Что, если он снова повесит трубку? Боже, это непрекращающееся беспокойство и пророчества раздражали. Мне не нравилась эта часть того, что мне кто-то нравится.

Я никогда так сильно не беспокоилась о Кэше.

Я положила телефон на кофейный столик и сделала неуверенный шаг в сторону, глядя на него так, словно он мог загореться, если я прикоснусь к нему еще раз.

Это было глупо. Я вела себя глупо. Я снова подняла трубку, стряхивая с себя трепет, и нажала кнопку вызова, желая, чтобы на этот раз он ответил.

К моему удивлению, телефон зазвонил только один раз, и он ответил.

Я слишком нервничала, чтобы говорить, у меня перехватило дыхание, когда я смотрела, как мои усилия по репетиции речи по дороге домой от Пенелопы растворяются в воздухе теперь, когда я была на месте.

— Твоя настойчивость не имеет себе равных, — сказал Шон, и это прозвучало льстивее, чем все, что я когда-либо слышала от него.

Я поморщилась от его выбора слов — я сказала ему то же самое несколько недель назад у О'Молли, когда он не сдавался. Я оскорбила его и оттолкнула, и в конце концов он принял мои просьбы близко к сердцу и намеревался оставить меня в покое... прежде чем я выслежу его.

Это было настоящим началом всего. В тот момент, когда я спрыгнула с барного стула и погналась за ним. Это было все равно что броситься головой вперед в горящее здание, но вместо того, чтобы быть опаленной пламенем, это разожгло внутри меня пламя другого рода. Что-то нашло на меня, и вместо того, чтобы беспокоиться о риске, я просто пошла на это.

Я сделала глубокий вдох и нашла в себе волю заговорить, решив проявить немного легкомыслия, прежде чем разразиться своими извинениями.

— Я научилась у тебя.

Смех застрял у меня в горле, когда он не присоединился к нам.

Он прочистил горло, прежде чем заговорить снова, тем же монотонным тоном.

— Чего ты хочешь?

Я услышала звук телевизора на заднем плане и подумала, один ли он. Нет, сказала я себе. Это не имело значения. Это должно было быть сказано.

Я выпрямила спину, моя хватка на телефоне усилилась вместе с моей решимостью.

— Я хотела извиниться.

— За что?

На меня обрушилось еще больше его скуки, но я стряхнула ее, стараясь не поддаваться его лаконичной речи. Я знала, что это Шон разговаривает по телефону — я узнала эту жесткую и гнусавую интонацию его бристольского акцента — но ответы звучали так, словно исходили от незнакомца. Не от того, кто мне начал нравиться, кто всегда цеплялся за каждое слово, заставлявшее меня быть полностью сосредоточенной.

Я провела языком по верхней губе, выдыхая воздух, который застрял у меня в груди.

— За вчерашнее.

Я сделала паузу, надеясь, что он вмешается, как обычно... что он отмахнется от меня смехом и дерзким комментарием без того, чтобы мне пришлось унижаться, но он этого не сделал. Итак, я продолжила.

— Я думаю, что, возможно, посылаю неоднозначные сигналы, и я просто хотела прояснить любую путаницу.

— Никакой путаницы, Ракель, — лаконично сказал он, и у меня скрутило живот. — Ты в этом не участвуешь, и я не заинтересован в дальнейшей трате своего времени.

Кровь прилила к моим ушам, нервный жар разлился по задней части шеи.

— Ты заинтересован, — возразила я, расхаживая по своей квартире, ненавидя то, что мне потребовалось всего тридцать шагов, чтобы добраться из одной стороны в другую. — Я не выбирала Кэша вместо тебя.

Я закрыла глаза, вспоминая интерпретацию Кэшем моего действия и то, что заметила Пенелопа. Это было не то, что я делала. Это была преданность Саути, не больше и не меньше. Во мне укоренилось желание убедиться, что с ним все в порядке. Точно так же, как это было, когда папа был рядом. Ты справлялся со своими, даже когда ненавидел их. Так мы выжили.

Резкий смех Шона заполнил мои уши, звук подействовал на меня, как воображаемая петля, которая скользнула в мою грудь и обвилась вокруг глупого бьющегося органа, который я когда-то считала бесполезным.

— Он мой друг, — продолжила я, хотя слово "друг" прозвучало как ложь.

Кэш был больше похож на исступленного врага. Моя паника превратилась в холодный пот, заливающий поры, а волосы на затылке встали дыбом. Жар от моих нервов превратился в огненный ад, который пополз вверх по затылку и покраснел на щеках.

— Мне просто нужно было убедиться, что с ним все в порядке. Вот и все. В этом не было двойного смысла, — уточнила я, чертовски надеясь, что он понял, что моя забота к Кэшу была просто проявлением вежливости и, кроме того, Шон оставил меня с ним. Я должна была смотреть, как он уходит, оставив меня расхлебывать беспорядок, который он устроил.

— Верно, — его односложный ответ сделал паузу, воцарившуюся в нашем разговоре, тревожной.

— Итак, мне жаль, — повторила я, задаваясь вопросом, слышит ли он меня вообще. — Шон?

— Я здесь.

— Ты принимаешь мои извинения? — я сглотнула, хотя комок в горле не хотел уходить.

— Конечно.

Я не могла сказать, был ли его ответ произнесен монотонно или нет, поскольку это было одно слово.

— Итак, — пробормотала я. — Значит, у нас все в порядке?

Я затаила дыхание, мой пульс бился под веками и в центре ладони, которая прижимала телефон к уху. Мне нужно было, чтобы он принял мои извинения. Я не любила мольбы, но ради него я была готова пасть ниц, если это улучшит ситуацию.

Не сбиваясь с ритма, его следующее заявление заставило мою кровь застыть в жилах.

— Если «хорошо» означает, что все это между нами наконец закончилось, не успев по-настоящему начаться, тогда «да».

Ой.

Все мое тело дрожало, дыхание было коротким и сдавленным, пока я обдумывала последствия наших совместных решений.

Я никогда не была свидетелем подобных разговоров, но у меня было такое чувство, словно кто-то запустил вакуум в мои легкие и щелкнул выключателем. Из меня высасывали каждую унцию кислорода, пока небольшие вдохи, которые мне удавались, не причиняли боли, когда мои легкие распирали грудную клетку.

— Ты бросаешь меня? — прошептала я.

Мой разум выбрал именно эту возможность, чтобы воспроизвести последние пару недель, как виньетку. Каждую морщинку его лба, когда он был расстроен, каждый намек на улыбку, когда он был удивлен. Эта твердая напористость в его поцелуях говорила мне, что он знал, что делает. Каждое остроумное замечание и, наконец, вид того, как он уходит от меня.

От нас.

Я проглотила волну тошноты, накатившую на меня, как раз в тот момент, когда Шон снова рассмеялся... Горький, саркастичный, хриплый звук, который пронзил меня изнутри, пронзил сердце, нарушив мое равновесие.

— Расстаюсь с тобой? — повторил он голосом, способным мгновенно заморозить воду. — Для этого потребовалось бы, чтобы мы вообще когда-либо были вместе.

Но ведь так оно и было, не так ли? Разве наше свидание в закусочной не укрепило это? Конечно, мы были на стадии знакомства друг с другом, и это все еще были новые отношения, но... неужели я все это неправильно поняла? Я вернулась по своим следам, позволяя своему телу опуститься на диван, витки которого заскрипели подо мной.

Я сдулась, глядя в потолок.

— Мы были.

— Ты называешь это отношениями, Ракель?

Я ненавидела то, что вся теплота, которая была в его голосе накануне появления Кэша, исчезла.

— Я называю это наблюдать, как ты уходишь от меня снова и снова, — продолжил он. — Это утомительно, и я слишком устал, чтобы продолжать заниматься этим с тобой на данном этапе наших отношений, — он передразнил меня, сделав ударение на последнем слове.

Мои зубы сжались, когда я сморгнула жжение в глазах.

— Ты неправильно понял то, что произошло.

Это было единственным логичным объяснением его жесткой позиции по этому поводу. Я говорила от чистого сердца, как и предлагала Пенелопа, и это ни черта не меняло. Этот спящий гнев пробудился, медленно бурля внутри меня, прогоняя тревогу прочь, когда она ворвалась в комнату, командуя аудиторией.

— Я ни хрена не перепутал, — сказал он. — Я не собираюсь сражаться за того, кто не может постоять за себя.

— Прошу прощения? — я вскочила с дивана, все следы беспокойства исчезли, а мой гнев взлетел до небес. — Я боролась за себя всю свою жизнь.

— Нет, — поправил он. — Ты боролась, чтобы выжить. Ты не боролась за то, чтобы жить.

Моя нижняя губа задрожала, но я сдержалась, как будто от этого зависела моя гребаная жизнь.

— Почему ты так себя ведешь?

Какая-то часть его, должно быть, поняла, что он ведет себя как придурок, потому что его выдох наполнил мое ухо. Это был не тот человек, которому я вчера вечером излила душу в закусочной и который снял остроту моей вины за смерть Холли Джейн.

Это был кто-то другой. Пересадка с голосом Шона, но не моего Шона.

— Ты права, — поправился он, оставаясь бесстрастным. — Мне надо идти.

— Шон...

Он поколебался, прежде чем заговорить снова, как будто мольба в том, как я произнесла его имя, что-то изменила.

— Береги себя, Ракель.

А потом он бросил трубку.

Я смотрел на телефон в своей руке, пока у меня не защипало в глазах от слез. Неужели я только что это сделал? Да, это так. Это было оправдано. Я устал от того, что мной манипулировали, только для того, чтобы Ракель каждый раз падала в чьи-то объятия.

С другого конца дивана Трина шумно откашлялась.

— Тебе не кажется, что ты ведешь себя немного грубо? — спросила она, ее черты лица напряглись, когда она посмотрела на меня.

Грубо? Пожалуйста. Это был пенициллин со вкусом банана по сравнению с тем дерьмом, которым Ракель угощала меня в прошлом.

— Вкус ее собственного лекарства, — уточнил я, не глядя на нее.

— Ладно, мамочка.

— Не надо, — предупредил я.

Я вел себя не как наша мать. Я закинул ноги на кофейный столик, отбросив телефон справа от себя, наблюдая, как он подпрыгивает на подушке. Я провел ладонью по лицу и откинулся на спинку дивана. Мы с Триной смотрели третий фильм из саги "Форсаж", который был моим выбором, и она согласилась, несмотря на то, что ее не интересовали мощные автомобили или женщины в едва заметных юбках.

Мне нужно было погрузиться во что-нибудь безмозглое. Мои мысли были заглушены звуками ревущих двигателей и ритмами японского хип-хопа — фильм сделал свое дело.

— Все, что я хочу сказать, — снова начала Трина после того, как промолчала все тридцать три секунды — буквально; я посчитал, — это то, что от старых привычек трудно избавиться.

Я посмотрел туда, где она свернулась калачиком, прижав колени к груди и зажав между ними подушку. Ее розовые волосы были собраны в ленивый пучок на затылке, распущенные пряди обрамляли лицо.

— Вот именно, — согласился я. — И я не собираюсь, чтобы меня дергали, пока она разбирается со своим дерьмом.

Она прикусила верхнюю губу, высвобождая ее только для того, чтобы заговорить.

— Я думаю, ты несправедлив.

— Что? — пробормотал я, гнев снова захлестнул меня. — Насколько я несправедлив?

— Ты подошел к ней в тот, вероятно, худший день во всей ее жизни.

Она посмотрела на меня, сузив глаза. Я был глуп и оставил на своем ноутбуке открытую вкладку о сестре Ракель, и Трина нашла ее. Она справедливо отругала меня за то, что я искал это, напомнив мне, что Мария все еще была одинока из-за того, что занималась подобным дерьмом. Она не ошибалась.

— Она уязвима, — продолжила Трина. — Она открылась тебе. А потом появился кто-то, кто, очевидно, что-то значит для нее в каком-то качестве, и вместо того, чтобы сохранять спокойствие, ты решил вести себя как пещерный человек.

— Он первый начал, — кипятился я, моя челюсть тикала.

Хотя это была правда. Если бы Кэш не появился, все могло бы сложиться по-другому. Черт, может быть, мы бы вернулись сюда после того, как я отправил Трине сообщение SOS о том, что ей нужно оставаться в своей комнате.

— Черт возьми, не имеет значения, кто это начал, — разочарованно произнесла она, качая головой. — Важно то, что человеку свойственно проявлять заботу о ком-то, кто недееспособен.

— Он не был таким.

— Шон, ты даже не дал ей возможности должным образом объясниться, — возразила моя сестра. — Ты отвечал ей односложно, а до этого игнорировал ее звонки. Ты ведешь себя как осел.

Схватив телефон, я поднялся на ноги и почти зарычал на нее.

— Отвали.

Я сердито посмотрел на нее, обходя кофейный столик и направляясь к арочному порогу гостиной. Этот разговор невероятно раззадорил меня, пот выступил у меня на коже. Мне нужно было принять душ, а потом лечь спать, прежде чем я скажу своей младшей сестре что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

Я отказывался продолжать вести себя так, как это сделали бы Мария или моя мама, поэтому я отказался от этого разговора, потому что ясные головы всегда преобладали.

— Большой человек, убегающий от своих проблем, — крикнула она мне вслед. Я уловил скрытое лицемерие в ее язвительности.

Мои шаги стихли, и я обернулся, чтобы посмотреть на нее через плечо.

— Осторожнее, Трина.

— Почему? — настаивала она, поворачиваясь всем телом на диване, чтобы посмотреть на меня. Я увидел насмешку в ее глазах, первые признаки вызова заиграли на ее губах. — Что ты собираешься делать, старший брат? Вышвырнешь меня вон?

Я фыркнул. Она того не стоила. Этот спор того не стоил.

Войдя к себе в спальню, я достал из ящика чистую пару пижамных штанов и футболку, прежде чем направиться в ванную, захлопнув за собой дверь с большей силой, чем это было необходимо, потому что, очевидно, у моей младшей сестры сейчас было больше здравого смысла и зрелости, чем у меня.

Я избегал смотреть себе в глаза в зеркале, пытаясь игнорировать тот факт, что моя сестра, вероятно, была права, а я вел себя как гребаный идиот. Мне не нужно было видеть доказательство своей глупости, смотрящее на меня прямо сейчас, потому что я мог бы быть склонен вырубить и этого ублюдка тоже.

Методично раздевшись, я бросил одежду в корзину и откинул простую непрозрачную белую занавеску для душа. Мое раздражение нагревало мое тело, как печь, которая не переставала нагнетать горячий воздух, у меня кружилась голова, пока я бежал всю предыдущую ночь. Ракель и я достигли такого гребаного прогресса, очистили свалку дерьма, и все, что потребовалось — это появление Кэша, чтобы послать все это к черту.

Я не мог выкинуть из головы образ того, как она подбегает к нему, чтобы проверить, как он. Для меня это был самый лучший способ трахнуть тебя.

Но что, если Трина была права? Что, если я неправильно истолковал это действие, как пыталась сказать мне Ракель? Если бы я был на ее месте, оставил бы я его гнить или тоже проверил бы, как он? В какой-то степени я знал, что культура в ее бостонском кармане означала, что существуют какие-то узы, которые невозможно разорвать. Я мог видеть это по тому, на что пошла Ракель, чтобы помириться с Пенелопой, а она даже была не оттуда. Я не мог понять, насколько глубоко укоренились эти корни у двух людей, сделанных из одного теста, или у кого-то, кому достались те же карты, что и ей. Может быть, именно поэтому она сделала то, что было присуще ей, стало второй натурой после дыхания. Даже если мне не нравился этот сукин сын — она поступила по-человечески.

Черт.

Я повернул ручку душа. Вода хлынула из крана прежде, чем я потянул за отвод излива и проверил температуру, сунув руку в струю. Когда стало достаточно жарко, я шагнул в ванну, откинул занавеску для душа и опустил голову под водопад, позволяя горячей воде стекать весь день, пока мои волосы не промокли насквозь и не прилипли ко лбу.

Кем, черт возьми, я был?

Я никогда ни на что так остро не реагировал. Я гордился тем, что я разумный брат. Я не переживал из-за такого рода вещей; я не погрязл в собственном дерьме, как мои сестры. Я пришел в норму; я преодолел все. Я расчистил дорогу от мусора, который в противном случае задержал бы меня. Но это дерьмо с Ракель было больше, чем просто гребаный блокпост. Это был жизненный блок, потому что я начал думать о том, как выглядит мое будущее с ней в нем.

А я еще даже не трахнул ее.

Я думал о ней не только так, чтобы видеть ее в моей постели. Я видел ее в моем пространстве: растянувшейся на диване у горящего камина зимой, сидящей на кухонной стойке и пробующей все, что я готовлю, летом развалившейся в шезлонге на заднем дворе, уткнувшись носом в книгу. Я хотел бы найти идеальную рождественскую елку. Я хотел походов за продуктами и споров о том, почему кленовый сироп не входит в группу продуктов. Я подумывал о том, чтобы превратить третью спальню в кабинет для нее, где она могла бы писать и безопасно излагать свои мысли.

Я хотел ее. Всю ее. Все ее гребаное дерьмо. Я хотел быть источником ее улыбок и гнева, ее смеха и стонов экстаза.

Я. Только я.

У меня была возможность влюбиться в нее, если я еще не был на полпути к этому.

Моя кровь застыла в жилах, сердце пропустило столько ударов, что я должен был бы впасть в кому на земле, когда эта мысль просочилась в мой разум.

Любовь? Черт, неужели это происходило?

Я знал, что она мне действительно нравится, иначе зачем бы я прыгал ради нее через столько обручей — но мог ли я на самом деле влюбиться в нее? Не поэтому ли я чуть не сорвался, когда почувствовала угрозу в своем присутствии?

Моя голова прижалась к холодному кафелю, глаза закрылись. Это было так чертовски неприятно. Я надеялся, что душ поможет смыть это поразительное осознание, но от этого стало только хуже. Ракель оставила неизгладимый след в моем сердце, и ни душ, ни ссора, ни расстояние этого не изменят.

Я ударил по плитке основанием ладони, свободной рукой обхватывая свой член, который торчал из моего паха, как это всегда происходило, когда я был в душе и мои мысли были о ней. Для меня уже не было неожиданностью становиться твердым как камень при мысли о ней, независимо от обстоятельств. Она возбуждала меня, когда была счастлива, и когда злилась. Меня заводило, когда она была уязвима, когда она позволяла мне смотреть сквозь призму тщательной махинации, которую она выстроила и изобразила миру. Мне стало трудно дышать, когда она поцеловала меня в ответ с такой свирепостью, какой я никак не ожидал от нее, когда она ворвалась в мой кабинет несколько недель назад, полная вспыльчивого сарказма. Шли недели, и она открылась мне, как бутон цветка при первых признаках весны. Когда солнце пробилось сквозь пелену плотных облаков, она расцвела. Кэш хотел поднять ее с земли, но я… Я хотел лелеять ее такой, какая она была.

Моя рука двигалась взад-вперед по моему тяжелому стволу осторожными движениями, мой большой палец поглаживал предварительную сперму, образовавшуюся на кончике. Теперь я чувствовал себя глупо из-за того, что сдержанно относился к тому, чтобы переспать с ней раньше; по крайней мере, тогда она была бы несколько вне моей системы. Я хотел подождать с ней, независимо от того, чего хотела головка моего члена, потому что еще до того, как она сказала мне об этом, я подозревал, что она никогда раньше не была сбита с толку.

За исключением того, что то, что я сделал за последние двадцать четыре часа, было больше похоже на то, чтобы повалить ее на землю и убедиться, что она там и останется.

Я сжал себя крепче, до боли. Я не заслуживал этого, и, черт возьми, может быть, я и не заслуживал ее, но моя рука яростно двигалась по всей длине, мое дыхание было прерывистым, когда она скользила и я стиснул зубы. Я задавался вопросом, будет ли она тугой штучкой, когда я, наконец, погружусь в нее. Удовольствие нарастало в моих тяжелых яйцах и проходило прямо через мой ствол, когда образы пронизывали мой разум. Я представил, как она обхватывает своими стройными ногами мои бедра, как мой член заполняет ее по самую рукоятку, как мой таз трется о ее самое чувствительное местечко. Те звуки, которые она издавала в офисе, которые сводили меня с ума, заполнили мою голову, как моя новая любимая песня. В моей фантазии она отвечала мне толчком на толчок, принимая все, что я вгонял в нее, с сексуальной улыбкой на лице. Я трахал ее так, как будто она была моей, как будто Кэша никогда не существовало, как будто я стирал его след в ее памяти каждым сокрушительным ударом поршня моих бедер.

Я не хотел, чтобы она выбрасывалась из моей головы. Я не хотел, чтобы кто-то копался в ее грядке или срывал с земли мой цветок. Я хотел наслаждаться ею, защищать ее.

И если бы она мне позволила, я бы хотел любить ее.

Мой оргазм вырвался наружу; кулак, упиравшийся в плитку, нашел мой рот. Я прикусил губу, чтобы заглушить удовольствие, которое прокатилось по мне волнами эйфории, от которых у меня подогнулись колени. Взяв себя в руки, я направил насадку для душа туда, где у меня произошла эякуляция. Поток, выводящий из равновесия мой оргазм, который теперь закручивался в водоворот, круживший у сливного отверстия, прежде чем исчезнуть. И так же быстро, как тепло моего освобождения наполнило меня, оно ушло. Холод пробежал по моей коже, болезненное покалывание мороза за то, что я сделал, охватило меня.

Мы были нетрадиционными. Мы были неортодоксальными. Но я не хотел нормальности, и я также не хотел легкости. Я выключил воду и вышел из душа. Обернув полотенце вокруг талии, я расплескал воду по всему полу, пока ноги несли меня из ванной обратно в спальню в поисках мобильного телефона.

Найдя ее контактный номер, я нажал "Набрать". Он зазвонил и перешел на голосовую почту.

Я повторил еще три раза, пока на четвертый раз телефон не щелкнул со звуком ответа, зажег в моей груди надежду, которая умерла, как только механический голос заполнил мои уши.

— Ваш звонок не может быть завершен после набора. Пожалуйста, проверьте номер и попробуйте позвонить еще раз.

Может быть, я и не ступал по земле, на которой рос цветок, но я забрал ее солнечный свет и наблюдал, как она увядает.

Может быть, я все-таки не заслуживал ее.

Маленькое благо в том, что ты растешь в постоянном разочаровании, заключается в том, что когда ты сталкиваешься с еще большим разочарованием, ты остаешься невозмутимым. Вкус разочарования такой же, когда ты всю свою жизнь пил из одного и того же колодца с загрязненной водой. Я привыкла находиться в состоянии оцепенения, диссоциации, наблюдать за тем, как я двигаюсь по жизни, но на самом деле не имею никакого понимания или воспоминаний об этом.

Но если быть честной, прошло некоторое время с тех пор, как я чувствовала такое оцепенение. Оцепенение — это неплохо. Оцепенение смягчает боль в центре груди, как три пальца мягкого виски успокаивают разум. Онемение — это бальзам на все, что причиняет боль, на те части тела, которые вызывают острую боль у вас внутри. Это когда ты вспоминаешь, что ты — причина существования боли, и что всепроникающая боль притупляется, превращаясь в ничто.

Потому что боли можно было избежать.

Я не идиотка. Если бы я смотрела на вещи с точки зрения Шона, я бы тоже разозлилась на себя. Я не отвечала на его звонки в ту ночь, когда он порвал со мной, потому что не хотела снова слышать отстраненность в его голосе. Было больно, но это позволило той надежной отстраненности просочиться сквозь трещины. У него было полное право прекратить всю эту песню и танец, в которых мы танцевали. Я была дерьмовым танцором без чувства ритма и с двумя левыми ногами, и у меня не было никакого права попытаться выучить па с самого начала.

Но это вслед за необходимостью побаловать себя в мой самый страшный день в году показалось мне почти перебором.

День благодарения.

Этот день — следующий за Рождеством — был одним из самых надуманных праздников, которые углубили трещины в великой социально-экономической пропасти. Я ненавидела его. Все, начиная от мяса птицы по завышенным ценам, за которым люди стекались в супермаркеты, и заканчивая пряным ароматом тыквенных специй, что-угодно. Это был праздник для богатых, которые хотели собраться за вычурно украшенным обеденным столом и поблагодарить какого-нибудь безосновательного Бога за свое богатство, которое они маскировали скромными терминами вроде — благословения — благодарности. Конечно, каждый, у кого была хоть капля мозгов, понимал, что это фарс, разыгранный для того, чтобы указанные преступники-яппи могли публиковать фотографии на Facebook с приторно написанной подписью, в которой заявлялось об их непреклонном обожании своей семьи, младенца Иисуса и нескольких паломников с кукурузной шелухой, засунутой в их задницы, как фаллоимитатор семнадцатого века. Никто не купился на их любовь-морковь ахинеи, и это случалось меньше чем за двадцать четыре часа до того, как эффект от корицы и гвоздики, заканчивался и они возвращались к ненависти — по крайней мере, пока не пришло время для этого толстяка в красном костюме, чтобы начать хо-хо-хо вокруг, и мы не начинали нести чушь про мир, радость, и любовь снова и снова.

Я уставилась на трехэтажный дом, в котором выросла. Это место ничуть не изменилось за те тридцать с лишним лет, что здесь жила моя семья. Мы пережили землевладельцев, наблюдая, как дело переходит от одного властолюбивого подражателя Наполеону к другому. Все хотели подзаработать, но когда они понимали, что им повезет, если они вовремя получат чек за арендную плату, и выбор среди потенциальных новых арендаторов, которые захотят жить в этом квартале, и выбор был невелик, они сократили свои убытки и продали квартиру, пока не появился следующий начинающий (читай: совершенно не из своей стихии) магнат недвижимости и не прибрал все к рукам.

Вы бы не увидели ни одного дома на этой улице ни на одном из тех шоу, посвященном продаже жилья — они не стоили своего веса в налогах на недвижимость.

Все люди из этого района Южного Бостона были слеплены из одного теста и состояли в браке по одним и тем же принципам. Ты защищал своих и ни на кого не стучал, даже если их горячка прожгла дыру размером с Фарфоровый сервиз на твоем дворе. Лояльность южан была глубже, чем река Чарльз, и простиралась так же далеко. Для кого-то было необычно уезжать — мой отъезд десять лет назад считался аномалией. Я была в отчаянии, и как можно скорее пыталась убраться подальше от этих людей и этого гребаного района.

Знакомые лица пожизненников лениво стояли под своими портиками, их осуждение было дополнением к зажженным сигаретам, торчавшим у них изо рта. Несмотря на сорокаградусную погоду на улице, они казались совершенно невозмутимыми, румянец на их щеках, вероятно, был сочетанием морозного поцелуя Матери-природы и пива "Гиннесс". Они наблюдали, как я наблюдаю за ними. Я слышала их мысли, несмотря на их молчание.

Как я могла бросить свою скорбящую мать? Моему отцу было бы стыдно.

Они знали, кто такая моя мама, лучше, чем свои собственные эрогенные зоны, но проблема культуры лояльности здесь заключалась в том, что она делала всех чертовски слепыми. Моя мама могла бы придушить меня перед памятником на Дорчестер-Хайтс, и это ни черта бы не изменило для этих ублюдков-католиков с их — почитай отца твоего и мать твою, которым я не была заинтересована подвергать себя больше, чем это было необходимо. Единственный раз, когда мне удалось физически вернуться сюда, был День Благодарения. Я отправила маме деньги через MoneyGram, несмотря на гонорары, и заплатила бы намного больше, чтобы ускользнуть от нее в День Благодарения, если бы могла.

Я избегала этого места, как гребаной бубонной чумы, потому что именно это представляли для меня этот район и эта лачуга... смертоносная выгребная яма с дерьмом и заразой, которая убьет тебя, если ты позволишь этому.

Пришло время покончить с этим.

Я почти не ощущала холода поздней осени, когда выходила из машины, кутаясь в свою кожаную куртку, чтобы не привлекать внимания маминых соседей. Двор трехэтажного дома выглядел уставшим, на сухой траве, шелестевшей на ветру, виднелись желтые пятна. Разросшийся кустарник обрамлял полуразрушенное здание, как будто никто не потрудился приложить никаких усилий, чтобы привести это место в порядок. У ма не было времени на подобную ерунду, и я подозревала, что она занимала своего домовладельца, пока лежала на спине.

Нижняя ступенька крыльца протестующе заскрипела под моим весом. Я сжала руку в кулак, собираясь постучать, но прежде чем у меня появилась такая возможность, дверь распахнулась.

Смотреть на маму всегда было тяжело, потому что в ней было так много от Холли Джейн, что это заставляло меня на долю секунды забыть, что моя сестра мертва. Я напрягала слух, когда была здесь, в надежде услышать смех моей сестры, спрятанный в одной из спален, или краем глаза заметить ее волосы, развевающиеся за спиной.

Ма прочистила горло, опустив глаза, пока я не проследила за их взглядом. Ее голодная ладонь была раскрыта, пальцы нетерпеливо подрагивали. Мои глаза отскочили от этой вечно раскрытой ладони и нетерпеливого взгляда моей матери. Ценой за вход на День Благодарения был конверт, засунутый в мой карман. Стиснув зубы, я вытащила конверт и бросила его в ее жадные руки.

Довольная улыбка заняла свое законное место, и она промурлыкала:

— Проходи, — отступая с моего пути и исчезая во внутренностях квартиры на первом этаже трехэтажного дома.

Коричнево-коричневый ковер покрывал всю гостиную и спальни. Устаревший виниловый паркет ярко-оранжевого цвета украшал узкую кухню, расположенную справа.

Мой взгляд упал на плиту, на которой не было никаких признаков празднования Дня благодарения. Наша еда все еще была убрана в морозилку, и для ее приготовления в микроволновке потребовалось всего три минуты. Я не была удивлена. Мама не готовила, никогда не готовила и никогда не будет готовить. Микроволновая печь была самым часто используемым прибором в этом доме. Кулинария была папиной специальностью... То есть, если вы считаете ирландское рагу и бутерброды с сыром на гриле изысканным блюдом.

Это уж точно лучше, чем кожа для обуви "Голодный мужчина" и автомобильный лак, которыми она собиралась меня угостить.

— Ты заходишь? — промурлыкала мама, сидя за грязно-белым кухонным столом и устраиваясь на одном из стульев.

Она выудила сигарету и зажигалку Bic из коробки, сунула одну в рот и прикурила, прежде чем ее нетерпеливые руки потянулись к конверту, который я ей дала.

Курение было единственным, что у нас было общего. Она дала мне мою первую сигарету в тринадцать лет, когда папа отбывал срок в тюрьме, и мой желудок не переставал урчать от голода — в доме не было еды. Я знала, что лучше не жаловаться на голод, поэтому предложение одного из ее драгоценных "Пэлл-Мэлл" было сродни признанию в любви ко мне — словам, которые я не смогла бы вытянуть из нее, даже если бы заплатила ей за их произнесение.

По правде говоря, она просто хотела, чтобы мой желудок заткнулся. Пока сигарета болталась между моими тринадцатилетними губами, она сама прикурила кончик, объяснив, что никотин поможет подавить мой аппетит.

Каким бы хреновым это ни было, это было самое приятное, что мама когда-либо делала для меня. Она тоже была права — голод действительно прекратился. Так было легче отказаться от того небольшого количества еды, которое там было, чтобы Холли Джейн могла поесть.

Нетерпение вспыхнуло в ее глазах, когда она посмотрела на меня, проясняя мои мысли кивком. Сохраняя нейтральное выражение лица, я наблюдала, как она пересчитывает банкноты, складывая их в аккуратную стопку, ее губы шевелились, хотя при пересчете она не издала ни звука, чтобы подтвердить, что сумма, которую она просила, была на месте.

— Напомни, для чего тебе понадобились триста долларов?

Ма была так очарована быстрым потоком денег, что чуть не сказала мне правду.

— Новая пара с...

Она спохватилась, приковав меня к себе взглядом шакала и проницательной улыбкой. Полин была проницательной, острой, как гвоздь, но я почти поймала ее. Почти. Мои глаза встретились с ее, когда я устроилась в одном из глубоких кресел перед телевизором.

Я никогда не узнаю, что она собиралась сказать — сапоги или сиськи. Не то чтобы это имело значение.

Моя мама была... В хороший день с ней было трудно. Будучи голодным тринадцатилетним подростком, который бросил курить, я хотела быть похожей на нее. Когда она была моложе, она была красива в своем лисьем роде. Сейчас, в сорок шесть, ее кожа по-прежнему была гладкой, между бровями не было ни единой морщинки, но в ней было что-то другое, чему я не могла дать точного определения.

— Хочешь сходить на кладбище? — спросила я, наблюдая за ней краем глаза, временно отводя взгляд от повтора "Gilmore Girls", который показывали по телевизору.

Она поджала губы, обдумывая мой вопрос.

— Нет.

У меня вырвался тяжелый вздох; она редко ходила туда. Я думаю, ей не нравилось, что небольшая сумма денег Фланниганов была вложена в участки на кладбище, в которые мои собственные бабушка и дедушка вложили свои сбережения. Единственное, что мои бабушка и дедушка могли гарантировать, это то, что один из моих родителей в конце концов убьет другого. Я сомневалась, что они когда-либо предполагали, что Холли Джейн займет участок, который они купили, имея в виду мою маму.

Мама презирала их. Я знала их недостаточно долго, чтобы по-настоящему запомнить, но папиных родителей мне описали как типичных ирландских католиков-новичков, которые решили последовать за папой, когда он покинул Изумрудный остров в восьмидесятых. Они надеялись, что он остепенится с другой хорошей ирландской католичкой американского происхождения (черт возьми, они могли бы остановиться на протестантке), девушкой с высшим образованием и доброй душой... Той, кто поможет им прожить в старости.

Вместо этого они получили Полин, лучшую слэм-свинью Южного Бостона. Тогда их фантазия умерла и начался кошмар.

Ма никогда бы не призналась, что была проституткой, и если бы вы спросили ее о ее прошлой трудовой деятельности, она бы сказала вам, что все средства, которые она получала, были подарками, а мужчина, который забирал шестьдесят процентов ее заработка, был просто хорошим другом, пережившим трудные времена, которому она помогала.

Папа видел ее насквозь, и после того, как мама появилась на пороге его дома беременная и с подбитым глазом, он чуть не женился на ней на следующий день. Так появился ваш покорный слуга. Если вам интересно, как он узнал, что я его, что ж, достаточно одного взгляда на фотографии отца, и вы увидите, что физическое сходство между нами поразительное. Мне не нужно было плевать в трубочку, чтобы доказать свою дерьмовость.

— Когда ты ходила туда в последний раз? — спросила я маму.

Единственный раз, когда я знала наверняка, что она была там, это когда она пыталась силой заставить одного из своих любовников подарить ей что-нибудь, демонстрируя могилы своих умерших мужа и ребенка и плача крокодиловыми слезами, на которые покупаются только лохи. Как и люди на этой улице, ни один из жеманных идиотов, попавших в ловушку маминой пизды, казалось, не мог устоять перед рутиной вдовы и убитой горем матери. Мама бы побывала в разных местах, если бы предпочла отправиться на запад, в Голливуд, а не на рабочую Ди-стрит шесть вечеров в неделю.

Со своего места за столом она бросила на меня раздраженный взгляд, который смутно напомнил мне, как в детстве черты лица Холли Джейн омрачались перед тем, как у нее начинался припадок. Ее лицо покраснело, дыхание вырывалось через приоткрытые губы. Это было подергивание руки, которое отличало ее с моей сестрой.

Мама была нападающей. Мы с Холли всегда тянулись ко всему. Мы научились прятаться.

— Тебе-то какое дело, Ракель Мари? — ее взгляд мог прожечь дыры в твердом кирпиче.

— Мне просто интересно, — сказала я, пожимая плечами, тщательно контролируя выражение своего лица.

Если бы она подумала, что я настроена против нее, потребовалось бы чудо, чтобы избавить ее от меня.

Сосредоточившись на телевизоре, я с замаскированным весельем наблюдала, как Лорелай Гилмор заключила свою дочь Рори в объятия, от которых у меня заболел живот.

Ма говорила, что в Лорелай она увидела много от себя.

— Она знает, каково это — бороться и выживать. Быть матерью-одиночкой — это вам не прогулка в парке, сэр.

Соседи, которые осуждали меня, с улыбкой поддакивали маме. Ма, конечно, умела выживать, но единственный вид борьбы, который ее интересовал, был конфронтационным, а не самопожертвованием. Конечно, ни у кого не хватило смелости заявить ей об этом, потому что никому не нравилось выставлять ее плохой стороной. Ма была одним из тех мстительных типов, которые могли превратить твою жизнь в ад, если бы подумали, что ты пренебрегаешь ею.

Я знала.

— Это твой способ смотреть на меня сверху вниз? — выплюнула она, стукнув ногой в тапочке по полу.

— Я не это имела в виду, задавая этот вопрос, нет.

Я сохраняла ровный тон, сосредоточившись на телевизоре. Если бы я сейчас встретилась с ней взглядом, все было бы кончено. Что-то могло вывести ее из себя. Длина моих ресниц, цвет моих глаз, количество морганий, которые я сделала.

Она была непостоянна, как вулкан, и когда она извергалась, ее лава обжигала.

— Нет, я не это имела в виду, задавая этот вопрос, — язвительно передразнила она. — Я знаю, в чем твоя проблема, — фыркнула она, откидываясь на спинку стула. — Ты проводишь слишком много времени с этой белокурой сучкой. Теперь у тебя есть язык и никакого уважения.

Она щелкнула пальцами, и я практически могла видеть, как винтики ее мозга крутятся в поисках имени Пенелопы.

— Напомни, как зовут ту маленькую золотоволосую принцессу?

У меня подскочило кровяное давление, под веками забился ритм. Не реагируй. Не доставляй ей удовольствия своей реакцией. Я выдохнула через нос, не отрывая взгляда от телевизора.

Я хотела бы назвать ее имя вместо имени Пенелопы просто назло, но я знала, что это было бы все равно что надеть футболку "Нью-Йорк Джайентс" на стадион "Жиллетт" после прошлогоднего Суперкубка — чертовски глупо.

Моя сдержанность обеспокоила ее настолько, что она что-то пробормотала себе под нос, продолжая считать деньги, которые я ей дала. Я поймала ее отражение в стеклянной вазе, которую она держала на кофейном столике. Волосы у ма были не ее естественного льняного цвета, который с годами поседел; они были выкрашены в темно-красный цвет и ниспадали до поясницы, потому что «с длинными волосами я выгляжу моложе».

С моей точки зрения, это придавало ей вид человека, который все отрицает. Возможно, ее лицо все еще было гладким благодаря ботоксу, но даже она не могла отрицать реальность старения. То, что когда-то было прочным, начало поддаваться ее пристрастиям. От употребления вина она округлилась в середине тела. Никотин испачкал ее пальцы и зубы. Белки ее глаз больше не были такими яркими; они были усталыми.

У Ма по-прежнему было много любовников, каждую неделю менялся бойфренд, но было одно, чего никакие ухищрения никогда не изменили бы — она старела.

— Я хочу, чтобы ты вернул,' домой, — потребовала она ни с того ни с сего.

Моя голова резко повернулась в ее сторону, глаза сузились.

— Домой? — повторила я.

Ма посмотрела на меня так, словно потеряла голову — что, насколько я знала, так и было — что, черт возьми, многое бы объяснило.

— Ты выросла здесь. Это твой дом.

Она говорила со мной, как с полоумной идиоткой. В ее глазах был вопрос, как будто она не могла понять, разыгрываю ли я скромность или на самом деле пришла пообедать.

Этот полуразрушенный кусок дерьма, почти обреченный трехэтажный дом был самым далеким от моего дома, даже не близко. Это место было моим адом на протяжении восемнадцати лет, моей клеткой. Пребывание здесь напомнило мне обо всех ужасных вещах, которые когда-либо случались со мной и моей сестрой. В стене возле входной двери все еще виднелась дыра, которую мой отец продел кулаком пятнадцать лет назад. Консольный столик у стены в коридоре скрывал пятна крови, когда папа избил маму после того, как застукал ее в постели с другим мужчиной, а Ма сопротивлялась, пока ее любовник убегал через окно их спальни. Трудно было понять, кто был зачинщиком в большинстве их споров, но иногда в таких обстоятельствах, как ее потребность в разнообразии в жизни, ответ был ясен как божий день. Домовладелец даже не потрудился заменить разбитый экран с того самого момента, как в нашу квартиру вломились в первый раз, пока папа отбывал срок в Уолполе. Дверь спальни Холли Джейн все еще не закрывалась как следует с того момента, как мама налетела на нее всем телом и чуть не снесла ее с петель в спектакле, который заставил бы Джоан Кроуфорд а-ля Дорогая мамочка побегать за своими деньгами.

— Это, — яростно заявила я, — не мой дом.

— Вот как? — ма усмехнулась, один уголок ее рта приподнялся в улыбке, от которой у меня по коже побежали мурашки, когда она поднялась со своего места и обогнула кресло, пока не оказалась передо мной. — Тогда где твой дом, милая? Дорчестер? Бикон-Хилл с этой богатой шлюхой?

При этих словах красная пелена упала мне на глаза, ослепив настолько, что я потеряла контроль над своим самообладанием. Я закрыла ногой подставку для ног и встала, впервые в жизни встретившись с ней взглядом.

— Можешь идти к черту.

Сожаление вспыхнуло во мне, как только эти слова слетели с моих губ. Одно дело — быть умной с мамой по телефону, когда у меня была безопасная кнопка отбоя, чтобы защититься, но совсем другое дело, когда она была всего в нескольких дюймах передо мной. Ма наклонилась вперед, и я возненавидела то, что моя спина инстинктивно откинулась назад, как будто эти дюймы могли дать мне расстояние, необходимое для смягчения ее удара. Ее дыхание, пахнущее вином, овевало мое лицо, атакуя мои чувства. Ее глаза искрились от ярости, мой взгляд переместился с них на кулаки, которые она сжимала у внутренней стороне бедра.

Тогда я решила, что если она ударит меня, я ударю ее в ответ. Я больше не буду заниматься этим дерьмом. Ни с ней, ни с Кэшем. Я не собиралась быть ее человеческой боксерской грушей, кем-то, на кого она могла бы направить весь свой гнев.

Я отдернула голову, когда ее рука потянулась к моему лицу, но вместо того, чтобы ударить меня, она убрала волосы с моего лица с нежностью, от которой мне стало не по себе.

— Иногда ты так сильно напоминаешь мне меня саму, что это пугает, — тихо сказала она, не глядя на меня. Мое сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая секунды до того, как она взорвется. — Но потом ты приходишь и открываешь рот, и я понимаю, нет, ты такая же как он.

Он. Имея в виду моего отца.

Моя улыбка была слабой, когда я взглянула на нее из-под ресниц, мое сердце протестующе сжалось, когда мои карие глаза встретились с ее зелеными — того же цвета, что и глаза Холли Джейн, зеленые, почти лаймовые, с коричневыми и золотистыми крапинками по краям. Это была прекрасная функция, потраченная впустую на таких, как Ма.

— Есть люди и похуже, на которых я могла бы быть похожа, — возразила я.

— Было бы лучше, если бы ты была такой, как я.

Она потянула меня за прядь волос, которую заправила мне за ухо, и с ужасающей уверенностью я предвидела ее следующий шаг.

— Потому что тогда, по крайней мере, ты бы знала, когда у тебя преимущество, а когда нужно заткнуться.

Затем она сделала свой ход. Рука, которая крутила прядь моих волос, запуталась в моих коротких волосах у основания шеи и притянула меня ближе к ней. Ма была немного ниже меня ростом, поэтому я наклонилась вперед в талии, пытаясь унять боль, которая жгла у корней моих волос, когда она тянула сильнее.

— Ты, блядь, ничему не учишься, глупая маленькая сучка, — она дернула меня вперед, схватив свободной рукой за подбородок и сердито глядя на меня снизу вверх. — Я дала тебе жизнь, и я могу отнять ее.

Затем она замахнулась своим плохо согнутым кулаком и ударила меня по лицу.

Мои коренные зубы сжались от соприкосновения, боль пронзила меня насквозь, пока не затихла в пальцах ног. Я собиралась с духом, когда она отвела кулак назад и снова ударила меня прямо по брови. Перед глазами поплыли белые точки, теплота крови покалывала кожу, а в брови поселилась боль. Удары были бы не такими сильными, если бы не то дурацкое кольцо, которое она носила, с инициалами CZ в центре кольца.

— Они называют это убийством, мама, — процедила я сквозь стиснутые зубы, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

— Ты глупее, чем я думала, если думаешь, что я когда-нибудь позволю кому-нибудь найти тело.

— Никто не поможет тебе похоронить меня.

Ма рассмеялась, и этот звук эхом перекричал мелодию песни Gilmore Girls, когда началась следующая серия, ее глаза впились в мои.

— Как я уже сказала, ты не учишься, но твоя сестра научилась.

— Это принесло ей чертовски много пользы.

Я закинула руку за голову, схватив ее за руку, зарывшуюся в мои волосы, погружая ноготь большого пальца в ее ладонь, пока она не поморщилась и не отдернула руку назад. Двумя вытянутыми руками я оттолкнула ее назад, выигрывая себе немного пространства. Выражение ее благоговения перед моей физической реакцией было уместно на обложке журнала Time: ее рот приоткрыт, глаза широко раскрыты и моргают.

Благоговейный трепет исчез, и все, что осталось после него — это его нефильтрованная ярость.

— Все, что Холли знала о жизни, пришло от меня, — прошипела Ма, в ее глазах вспыхнул неистовый огонь. — Она научилась выживать. Я сделала из нее бойца.

Ее переданная мудрость в конечном итоге очень помогла Холли Джейн.

— А потом она умерла на твоих глазах.

— Нет, — прошипела она, яростно тряхнув головой, — она умерла из-за тебя.

Ее комментарий попал именно туда, куда она хотела, и на мгновение мой гнев улетучился, знакомая грусть снова охватила меня. На глаза навернулись слезы, от стресса последних двух недель у меня закружилась голова, в груди разразилась гроза, которая отдавалась стуком в ушах.

Нет. Она была неправа.

Холли Джейн умерла из-за нее. Не из-за меня.

— Не возлагай на меня ответственность за твое никчемное воспитание, — выплюнула я. — Я больше не буду взваливать вину на себя.

— Пожалуйста, — прошипела Ма. — Думаешь, я не знаю, что в тот день ты раздвинула ноги для Тобиаса?

Она мотнула подбородком в сторону дома его бабушки через дорогу.

Я побледнела, мое лицо стало пепельным.

Ма улыбнулась с торжествующим видом.

— Я все знаю, Ракель. Люди здесь много болтают. Я знаю, сколько у тебя было крови, когда он трахал тебя. Я знаю, с кем он трахался, пока был с тобой. Я даже знаю, кто был папочкой ребенка твоей сестры.

— Кто? — крикнула я ей, не заботясь о том, какой ответ она даст первым.

Ни для кого не было тайной, что моя сестра много общалась, и я твердо верила, что именно Дом был отцом будущего ребенка моей сестры. Я была совершенно уверена, что он сделал Холли Джейн наркоманкой задолго до того, как она начала что-либо нюхать, и я была полностью уверена, что из-за отсутствия у нее денег он получил свою плату между ее ног.

С кем Кэш встречался за моей спиной? Сейчас для меня это не имело значения, но это любопытство снедало меня годами. Это был недостающий фрагмент в незавершенной головоломке.

У мамы были ответы на так много вопросов, которые так долго оставались без ответа, что я не знала, к какому из них относился мой вопрос «кто?».

Она просто одарила меня еще одной неприятной улыбкой, которая заставила меня усомниться в том, что, как мне казалось, я всегда знала, когда она убрала пряди волос с лица.

— Каждый ответ будет тебе дорого стоить.

Она помахала мне пальцами, приподняв брови. Горячий гнев пронзил меня, как провод под напряжением, когда мои темные глаза встретились с ее зелеными. Я знала, что она дразнит меня. Что она больше жаждала моей реакции, чем глупых помоев на День благодарения "Голодный мужчина", которые она собиралась мне подать. Почему эта женщина не могла быть просто моей матерью? Все, что касалось последних десяти лет, нахлынуло на меня, гнев последних шести недель, которые я пережила, был подобен следу от керосина, а улыбка моей матери была зажженной спичкой, брошенной на дорожку, ведущую к чану, в котором хранилось то, что осталось от моей затянувшейся стабильности.

В этот момент весь ад вырвался на свободу, чан вспыхнул, и я преодолела дистанцию, которую создала между нами, чтобы броситься на нее.

Ма упала на кофейный столик, ваза, которой она так дорожила, с грохотом упала на пол позади нее. Она потянулась, чтобы схватить меня за волосы, но я дала ей пощечину, вложив весь свой гнев в тяжесть своей руки. Ма выглядела запыхавшейся, ее глаза расширились от удивления, как будто она не могла поверить, что я это сделала.

Я. Та, которая была робкой, пока жила здесь, и взбалмошной, как филло, когда уехала. Я потратила годы, пытаясь заставить ее полюбить меня, и ради чего? Она никогда не полюбит. Не имело значения, что я ей дала. Этого никогда не будет достаточно.

Меня никогда не будет достаточно.

Меня никогда ни для кого не было достаточно.

Я никогда не смогла бы стать полноценной.

Ма со всей силы бросилась на меня, перекатывая на спину, как аллигатор в предсмертном броске. В конце концов, это была не первая ее схватка — она знала, что делать, когда не находилась под своим противником. Она выросла в школе жестких ударов; это был урок номер один. Ее пальцы потянулись к моему горлу, большие пальцы сдавливали дыхательные пути. Страх лизнул меня, паника проникла в мой разум, пока я боролась под ней.

Боже, она была чертовски серьезна. Она действительно собиралась убить меня.

По мере того, как воздух покидал мои легкие и дышать становилось все труднее, мой разум прокручивал события последних двадцати восьми лет. Я думала о своей сестре, чья невинность исчезла слишком рано; о моем отце, чья любовь к чудовищу, оседлавшему меня, в конце концов ничего не изменила; о Пенелопе, которая пыталась, несмотря ни на что, подружиться со мной и компенсировать то, чего мне не хватало.

А потом появился Шон. Слезы, подступившие к моим глазам, обжигали, оставляя две параллельные дорожки, которые, спускаясь по моим щекам, обжигали, и я уверена, ма подумала, что это раскаяние в моих действиях.

Шон был лучшей частью почти трех десятилетий моей жизни.

Все вещи и люди, которых я знала и любила, в конце концов оставили меня позади.

Может быть, было лучше, чтобы это закончилось здесь, где все началось.

— Ты боролась, чтобы выжить. Ты не боролась за то, чтобы жить.

Слова Шона прозвучали в моей голове громко, как вой сирены над шумом грозы. Моя грудь выпирала от того, как сильнее сжимала мама, кожа по всей длине моей шеи пульсировала под ее большими пальцами.

Я должна была бороться, чтобы выжить.

Я хотела бороться за жизнь.

Не для Холли, папы, Пенелопы или Шона.

Но для себя.

Мама ничего не знала о борьбе и выживании; она была пустой оболочкой женщины, у которой не было души, о которой можно было бы говорить. Она была такой же мертвой, как Холли и папа, несмотря на то, что была телесным существом с сердцем, которое билось в ее груди.

Туман, окутавший мой разум густой пеленой, рассеялся, как будто наконец наступил рассвет, и после него остался зеленый луг, простиравшийся насколько хватало глаз. Это было мое будущее: открытое зеленое поле, которое процветало, с кем бы то ни было на нем.

И это было то, что вернуло меня в реальность.

Я вырывалась из-под нее, ее волосы щекотали мне щеки, когда она наклонилась вперед, сжимая сильнее, пока у меня не перехватило дыхание и сознание не угрожало покинуть меня. Я должна была отреагировать быстро. Схватив эти длинные волосы, которые она так любила, я дважды намотала их на кулак и потянула достаточно сильно, чтобы несколько прядей отделились от ее головы. Ма закричала, ее вой заполнил пространство, когда она ослабила хватку на моей гортани, ее вес свалился с меня, ее руки взлетели к голове, где волосы вытянулись и угрожали вырваться из нее.

Я ослабила хватку, в которой держала ее за волосы, отталкивая ее от себя, когда села, пытаясь собраться с силами, вжимаясь телом в стену. Я осела там, мое тело ударилось о жесткий грязный ковер. Подтянув колени к груди, я наблюдала за ней из-под прикрытых век, отслеживая каждое ее движение на случай, если она снова попытается напасть на меня.

К счастью, она не пошевелилась. Она была в состоянии шока, ее руки были прижаты к голове, пряди волос упали ей на колени там, где она сидела.

— Я заслуживаю гребаной правды, и если у тебя есть хоть капля любви ко мне, ты расскажешь мне все, — потребовала я, задыхаясь, когда кислород хлынул в мои легкие.

— Ты не сможешь смириться с правдой, Ракель. Вот твоя правда, — выплюнула она в меня, ее подбородок опустился, ее глаза прожигали дыру прямо в моем черепе. — Ты хрупкая, как кусок стекла. Ты хочешь от меня любви? Так я люблю тебя, защищая от того, что, как я знаю, может причинить тебе боль.

— Чушь собачья, — прошипела я, качая головой, вспоминая, что она предложила несколькими минутами ранее. — Ничто в жизни не дается бесплатно, так чьи же гребаные секреты ты защищаешь и какой ценой?

Впервые за много лет я увидела, как на надутых губах мамы расцвела искренняя, божья улыбка. Она молчала еще с минуту, а затем произнесенные ею слова стали для нее ударом похуже любого из тех, что она нанесла физически.

— Ответ на этот вопрос ближе, чем ты думаешь, — сказала она, склонив голову вправо, — если бы ты просто открыла свои красивые карие глаза и посмотрела.

Я был просто объеден.

Я подумывал о том, чтобы расстегнуть пуговицу на джинсах, развалившись в клетчатом кресле с откидной спинкой в маминой гостиной. Все мои сестры расселись по комнате, сражаясь со своим собственным запасом еды на разном уровне, все они были одеты в одинаковые темные спортивные штаны L.L. Bean. Мама продолжала подавать еду, пока мы не упросили ее остановиться. Я был благодарен, что мы выбрали вместо ужина обед в честь Дня благодарения; это облегчало переваривание обильной еды. Теперь мы все боролись с первыми признаками сна, бездельничая, наблюдая за повторением парада Macy's в честь Дня благодарения из-под прикрытых век, пытаясь не гоняться за обещанием послеобеденного сна.

В углу комнаты, рядом с массивным окном, выходящим во двор, гордо возвышалась рождественская елка, ее ветви расслаблялись по мере того, как проходили часы. Это была наша семейная традиция — украшать ее на День Благодарения, потому что мама так любила, когда она мерцала огоньками. Мы были готовы на все, чтобы заставить ее улыбнуться в это время года, когда она была наиболее восприимчива к боли своей утраты, даже если к Рождеству на прилавке лежали сосновые иголки.

Мама убиралась на кухне, отказываясь позволять кому-либо из нас помогать. Ей нравилось быть занятой, и я думаю, что ее план с самого начала состоял в том, чтобы перекормить всех нас, чтобы у нас не было сил с ней спорить. Я еще больше откинулась на спинку любимого кресла моего отца, мое тело приобрело очертания, оставленные им, в то время как мои руки сложены на коленях, а веки тяжело опущены. Мы с Марией проделали огромную работу, стараясь не путаться друг у друга под ногами, и Трине впервые в жизни удалось промолчать о последних изменениях в моем статусе отношений. За обедом большую часть разговора вела Ливи, без умолку болтая о последней драме в театре и требуя, чтобы мы все купили по десять билетов на ее премьеру. Какого черта я собирался делать с десятью билетами, я не знал. Я не думал, что знаю десять человек, пока не начал раздавать их на рабочем месте, и это было похоже на то, что у меня больше не было девушки.

Мои глаза забегали под веками, челюсть задергалась. Я не думал, что действительно могу так называть Ракель. Это было не то, кем она была, и даже не то, чем она была раньше. Мы были взрывом химии и предвкушения, которые могли бы выровнять ситуацию, если бы были предоставлены сами себе. Может быть, именно поэтому мы оба с тех пор хранили радиомолчание. Я был упрямым придурком, а она — занозой в заднице. Я не собирался уступать ни на дюйм, и, зная ее, она скорее заползла бы в свою собственную могилу и похоронила себя заживо, чем когда-либо хотя бы попыталась связаться со мной.

Моего упрямства было недостаточно, чтобы удержать меня от запуска и удаления Бог знает скольких сообщений, но этого было достаточно, чтобы помешать мне совершить коммит и нажать "Отправить". Я звонил ей по полдюжины раз в день, но всегда вешал трубку до того, как она успевала подключиться. Все, что я мог бы ей сказать, казалось несостоятельным, и мое высокомерие все еще подпитывало мои заблуждения о том, что, если она придет ко мне, возможно, она даст мне еще один шанс все исправить.

Время и пространство показали мне, что я не должен был говорить и половины того дерьма, которое наговорил, даже если это было правдой. Она этого не заслужила. Она открылась мне, и я выбросил единственное, в чем она призналась — ее страх. Я убедился, что она недостаточно хороша для того, чтобы кто-то оставался рядом достаточно долго, чтобы полюбить ее.

Наверное, у меня не было права думать о ней за обедом, задаваясь вопросом, что она делала сегодня и все ли с ней в порядке. Все мои прошлые отношения заканчивались аналогичным образом, на моих условиях. Разница была в том, что я был счастлив их завершить. Эта история с Ракель меня не радовала. Мне не нравилось, что наши отношения были пропитаны чьим-то присутствием, но еще больше я ненавидел мысль о том, что не буду с ней. В ее отсутствие меня охватила пустота, потому что она поглощала каждую мою мысль с того момента, как я встретил ее.

Эта реакция, вероятно, не была нормальной, но я был так же хорош в расставаниях, как и в начале отношений. Мимолетная мысль о том, что Мария все это время прислушивалась ко мне, встала передо мной, пока мой разум гнался за затишьем сна, который накатывал на меня тяжелыми волнами, мои веки становились тяжелее с каждой минутой.

Двухчасовой сон был бы именно тем, что мне было нужно, прежде чем нас захлестнет неистовая энергия, охватившая эту семью, когда пришло время наряжать елку и мои сестры превратились в подражательниц Марты Стюарт, трогающих и регулирующих каждую лампочку и украшение по нескольку сотен раз, пока все не стало идеально, как на открытке. Это была бы полная перезагрузка моего тела и разума, и я бы взял на себя обязательство не думать о Ракель все это время и быть олицетворением Рождества. Черт, я мог бы даже позволить Трине надеть мне на голову эту дурацкую шапочку Санты.

Мою кожу покалывало от необъяснимой нервозности, когда я пытался устроиться поудобнее в кресле, мое тело ерзало, голова перекатывалась с одного плеча на другое. Я закинул руку за голову, прежде чем расположить обе руки на ширине груди.

Знакомая вибрация моего телефона, жужжащего в кармане, заставила меня проклинать того, кто прерывал меня прямо сейчас. Мой сон и так был полон моего собственного волнения большую часть ночей. Я рассчитывал на то, что еда поможет довести это дело до конца. Проигнорировав звонок, я переключил его на голосовую почту, мои веки сомкнулись, когда я снова сосредоточился на расслаблении.

Мое сердце бешено заколотилось, когда мне в голову пришла мысль. Что, если это звонила Ракель?

Мои внутренности скрутило, когда обнадеживающая мысль возникла в моем сознании, но прежде чем у идеи появились ноги и она смогла ходить, я отрезал ей конечности.

Она ни за что на свете не стала бы мне звонить. Она скорее увидела бы мою голову, насаженную на шпиль деревянного купола на крыше Здания правительства штата Массачусетс, чем позвонила бы мне. Тем не менее, когда телефон зазвонил снова, я вытащил его из кармана быстрее, чем пятнадцатилетняя девочка, которая весь день просидела у телефона, у меня перехватило дыхание. Я не смог скрыть своего разочарования, когда прочитал имя на экране идентификатора вызывающего абонента, нахмурившись, я выдавил проклятие.

Чего она хотела именно сегодня?

Я нажал "Принять" и поднес телефон к уху, позволяя своим векам снова закрыться, надеясь, что она сделает это быстро. Если я не смог заполучить девушку в реальности, я бы, по крайней мере, хотел помечтать об альтернативной вселенной, где я это сделал. С моим дерьмовым везением, Пенелопа звонила мне прямо сейчас, потому что у нее был прилив вдохновения, который вылился в диковинную полноценную идею для моего следующего проекта, и она собиралась жестко продать мне ее. Я просто надеялся, что это не будет стоить мне гребаной кучи денег, чтобы я мог быстро принять решение и отправиться в страну грез.

— Пенелопа, — хмыкнув, поздоровался я.

— Шон.

Ее дыхание было тяжелым, когда оно вырывалось из нее, паника отправила мой разум в путешествие. Один только тон ее голоса заставил меня с грохотом встать с кресла, что отвлекло внимание моих сестер от их собственного кататонического состояния, вызванного сном. Их головы повернулись в мою сторону под разным углом, их тела наклонились вперед, как будто они были готовы ответить на призыв к атаке по моей команде.

— Что происходит? — спросил я расслабленно, хотя чувствовал совсем другое.

Я не хотел усугублять ситуацию, хотя моя кожа горела, когда мой разум спешил сделать выводы из того, что, черт возьми, она собиралась сказать, особенно когда мои сестры смотрели на меня широко раскрытыми, нервными глазами и плотно сжатыми ртами.

— Все в порядке?

— Нет, — всхлипнула она.

Она попыталась сформулировать предложение, но все, что у нее получилось, было мешаниной бессвязных и мучительных криков, которые я не смог бы разобрать или расшифровать даже ради спасения своей жизни. Дуги что-то пробормотал ей на заднем плане, а затем послышалось шарканье, как будто передавали телефонную трубку.

— Шон.

Грубый голос Дуги прозвучал у меня над ухом. Мое беспокойство тут же улетучилось. С ним все было в порядке, так какого хрена было устраивать спектакль? Я подумал о худшем, что, возможно, что-то случилось с беременностью, хотя от этого у меня внутри все сжалось в комок. Они были так взволнованы тем, что станут родителями. Черт, я был взволнован тем, что они станут родителями.

Я ущипнул себя за переносицу, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие нормальности.

— Что, черт возьми, с ней происходит?

Дуги тяжело вздохнул.

— Мне неприятно даже спрашивать тебя об этом, — начал он, и я почувствовала, что мое напряжение немного спало. Ладно, дело было не в их ребенке. Я мог справиться с тем, что они собирались мне сказать, пока с ребенком все было в порядке. — Но Пенелопе нужна услуга.

Из-за чего, черт возьми, она так расстроилась? Я сказал ей, что ей нужно выбросить из головы слова белый и ванильный для следующего проекта на этой неделе, но она одарила меня нераскаявшейся улыбкой, которая говорила мне, что она добьется своего независимо от того, что я сказал.

Я не думал, что это оправдывало такую реакцию несколько дней спустя, так что у меня заканчивались идеи о том, что, черт возьми, происходит.

— Это ужасно.

Пенелопа плакала на заднем плане, один только звук сводил мои плечи вместе, пока боль не пронзила их, и я был вынужден отпустить их.

— В чем дело? — с тревогой спросилая, чувствуя, как холодный пот выступил на коже. — Это из-за столешниц? Потому что, если она так отчаянно нуждается в кварце, ничего страшного. Мы что-нибудь придумаем.

Даги не засмеялся. Я хотел, чтобы этот ублюдок засмеялся, но вместо этого он, придурок, ударил меня. Боль пронзила мои яйца и поселилась там, причиняя боль при каждом вздохе, когда он произнес последние слова, которые я абсолютно не ожидал услышать.

— Тебе нужно забрать Ракель от ее матери.

От волосяных фолликулов на моей голове пряди моих волос растрепались, когда просьба вызвала у него поток гласных и согласных, которые я едва расслышал, кроме ее имени.

Я был неправ. Я не смог бы справиться с тем, что он собирался мне сказать.

— Что случилось?

Я не мог скрыть своего смятения, мое сердце подпрыгнуло. Я наклонился вперед в глубоком кресле, уперев оба локтя в колени, одной рукой прикрывая лоб, как козырьком. Что бы он ни собирался сказать, я чертовски надеялся, что это не начнется с имени Кэш. Если бы это произошло, мне пришлось бы сначала забрать ее, а потом снова надрать ему задницу.

Дуги на минуту заколебался.

— Она поссорилась со своей мамой.

При этих словах Пенелопа громко икнула на заднем плане.

— Что это значит? — потребовал я, нервно постукивая ногой по полу.

Он не стал вдаваться в подробности, мой желудок сжался.

— Ты можешь просто съездить за ней? Ты знаешь, что я бы не просил, учитывая обстоятельства, — продолжил Дуги, — но если ты не получишь ее, то это сделает Пенелопа, а у нас и так сейчас проблемы с ее родителями. Если мы уйдем отсюда прямо перед ужином, это делу не поможет.

Все еще прикрывая лоб ладонью, я прижал кончики большого и указательного пальцев, чтобы потереть висок, когда надвигающаяся мигрень лизнула его с ровным гудением, похожим на пульс в моем мозгу.

Полагаю, Каллиморы восприняли объявление о беременности не слишком благосклонно. Я читаю между строк. Если они сейчас уйдут, велика вероятность, что Пенелопу отлучат от ее семьи. И учитывая, что Дуги был не совсем их первым выбором для дочери (читайте между строк: он даже не был их последним выбором; они, вероятно, скорее отправили бы ее в монастырь, если бы у них был выбор), было лучше не раскачивать лодку слишком сильно.

Я был благодарен, что моя семья поела пораньше, это облегчало то, что я собирался делать дальше.

— Напиши мне адрес.

Я повесил трубку и поднялся на ноги, удивленный, когда мои сестры повторили мои движения. Я видел, как они обменялись нервным взглядом, прежде чем Мария шагнула вперед, выражение ее лица было пустым, как нетронутый холст, когда наши младшие сестры расступились, как раздвигаются занавески, и освободили место для ее подхода.

— Что случилось? — спросила она, в ее вопросе явно слышался обеспокоенный оттенок.

Мы обменялись взглядами. Мария поджала губы, как будто ей не нравилось то, что я собирался сделать дальше, но она уважала это достаточно, чтобы держаться от меня подальше.

Ливи и Трина смотрели на меня беспомощными широко раскрытыми глазами, ожидая моего ответа.

— Скажи маме, что я вернусь, — мрачно сказал я и вылетел из гостиной, словно дьявол гнался за мной по пятам.

Это была не спасательная операция, это была битва за мое будущее.

И я хотел, чтобы в этом участвовала Ракель.

Я добрался до Южного Бостона меньше чем за час. Городской пейзаж открылся передо мной, как раковина, когда я выехал на I-93. Моя кровь бурлила во мне, костяшки пальцев напряглись на руле, когда я лавировал на джипе в пробке и выезжал из нее, мои мысли лихорадочно соображали. Что-то подсказывало мне, что ссора с мамой не означала, что они не обменялись колкостями, в результате чего Ракель умчалась в свою спальню, хлопнув за собой дверью.

Во всяком случае, то, чем она поделилась со мной в закусочной тем вечером, оставило у меня непреодолимое чувство страха, что это заявление подразумевало, что они обменялись чем-то гораздо худшим.

Моя челюсть сжалась. Я не хотел, чтобы кто-нибудь прикасался к ней, независимо от отношений.

Я знал Ракель достаточно хорошо, чтобы понимать, что она никогда бы никого не позвала на помощь, если бы этого можно было избежать. Итак, что бы ни ждало меня в трущобах, ничего хорошего это не предвещало.

Я не был уверен в том, чего ожидать, когда найду ее, или даже в том, как действовать, учитывая обстоятельства. Конечно, приоритетом было ее благополучие, но я не думал, что она будет так уж рада меня видеть, да и не мог сказать, что виню ее, учитывая то, как закончился наш последний разговор. Вся эта ситуация — полный отстой. Если бы я просто сдержал свое уязвленное эго и не был таким резким, цитируя Трину, возможно, я смог бы с самого начала не допустить, чтобы она оказалась в таком положении.

Может быть, она могла бы провести сегодняшний день со мной и моей семьей... а не в этой дыре.

Южный Бостон был облагораживающим районом, ранее населенным ирландским рабочим классом, который примыкал к заливу Дорчестер и обладал таким же шармом, как мой левый мизинец, что мало о чем говорило, учитывая глубину мозоли, покрывавшей бок, и заусеницу, которую мне еще предстояло оторвать в приступе отчаяния.

Здания здесь были обветшалыми и стояли близко друг к другу, как и люди, которые в них жили. Чем дальше я забирался в Саути, тем более ветхим казалось это место. Люди стояли под портиками, сбившись в кучку в облаке дыма от зажженных окурков сигарет, никотин согревал их тела, несмотря на поздний ноябрьский холод. Их взгляды проследили за моим джипом, когда я свернул на улицу, такую же узкую, как и стоящие там дома. Чем дальше я углублялся в район, где жила мать Ракель, тем темнее, казалось, становилось небо. Там, где в Фолл-Ривер светило солнце, то, что осталось висеть надо мной, было тусклого устричного цвета, от которого по телу пробежала дрожь.

Мне здесь не нравилось, но что я ненавидел больше, так это вид Ракель, сидящей на бордюре, сгорбившись вперед, перед захудалым трехэтажным домом, который, вероятно, знавал лучшие дни лет тридцать назад. Меня от этого затошнило.

Она была рассеянна, ее взгляд был прикован к пустой чашке из-под Бургер Кинга, которая каталась взад-вперед по улице, подхваченная ветром, который также поднимал кончики ее волос. Ее куртка казалась слишком тонкой для такой погоды, но она казалась невозмутимой. Я припарковался в нескольких футах от нее, заметив, как ее тело дернулось в ответ, как будто она не была готова увидеть джип.

Ракель смотрела на меня как на мираж, когда я вылезал из "Рэнглера", моя рука замерла, чтобы закрыть дверцу, нерешительность сковала меня изнутри. Я был так одержим желанием попасть сюда как можно быстрее, что не уделил ни минуты на то, чтобы обдумать, что скажу ей, когда доберусь сюда.

Гнев разогрел мою кровь при виде синяка десяти различных оттенков пурпурно-синего цвета размером с мяч для гольфа у нее под щекой, а вокруг раны над бровью запеклась корка крови. Но именно обесцвеченные синяки вдоль ее горла заставили мои легкие гореть от рева ярости, который грозил вырваться из меня. Мне не нужно было спрашивать, чьих это рук дело, но я бы подтвердил это, когда у меня была минутка, чтобы собраться с мыслями.

Я бросился к ней, не говоря ни слова, когда протянул руку, чтобы помочь ей подняться на ноги. Пустота, которая была на ее лице, растворилась в воздухе. Теперь эти лужицы меда уставились на меня с земли, и ее губы сжались. Она пренебрежительно отмахнулась от моей руки и сама поднялась на ноги.

Я ей был не нужен; я понял это громко и ясно.

Однако у ее тела были другие планы на этот счет. Ее ноги подкосились, как будто у нее кончился бензин из-за того, что, как я знал, должно было быть выбросом адреналина. Я поймал ее за бедра, прежде чем она упала, ее аромат наполнил мои чувства и вскружил голову. Мои руки держали ее ровно, оценивая взглядом. Это взаимодействие, должно быть, было слишком сильным для нее, потому что приглушенный крик застрял у нее в горле. Я наблюдал, как она проглотила его израненным горлом, отводя глаза от меня. Она высвободилась из моих объятий, остановившись, чтобы провести рукой по заднице, прежде чем спокойно забраться на пассажирское сиденье, после чего изо всех сил захлопнула дверцу, звук разнесся по улице.

Неприятное ощущение, что за мной наблюдают, заставляло мой взгляд скользить по каждому дому, пока мой взгляд не остановился на узком викторианском доме с фронтоном и односкатной крышей на другой стороне улицы. Занавески на передних окнах колыхались, говоря мне, что кто-то был там и наблюдал. По крайней мере, ублюдки, которые стояли под своими портиками, встретили мой взгляд прямо в глаза. Тот, кто наблюдал за происходящим в окне, превратился в привидение.

Я проглотил свое раздражение и обогнул капот джипа, все еще пристально глядя на дом, ожидая, что кто-нибудь снова появится, но ничего не произошло.

Двигатель джипа заурчал, когда я повернул ключ в замке зажигания. Отъехав от тротуара, я молчал, пока мы не оставили ее район позади и не влились в поток машин остальной части города.

Я прикусил верхнюю губу, пока искал ледокол. Мы не разговаривали с тех пор, как решили расстаться. Решили? Нет, это было неправильно. Это звучало так, как будто это было обоюдное решение, принятое уравновешенными взрослыми людьми. Это не было обоюдным решением, потому что я не оставил ей выбора в этом вопросе. Я говорил за нас обоих.

— Что случилось? — спросил я наконец.

Ракель заерзала на своем сиденье, отодвигаясь от меня всем телом. Я уловил, как дрожь пробежала по ее телу, когда она заерзала на сиденье, явно замерзшая.

Я включил обогрев, из вентиляционных отверстий повалил теплый воздух.

— Ракель?

— Что? — рявкнула она, раздраженно сжав челюсти. — Моей маме следовало быть питчером Сокс, ясно?

Нет. Это было нехорошо. Она подтвердила мои худшие опасения. Мои пальцы постукивали по рулю, пока я обдумывал то, что она сказала.

— Нет, — сказал я низким и угрожающим голосом. — Это не нормально.

Она не ответила. Вместо этого ее взгляд был прикован к зданиям, мимо которых мы проезжали.

— Куда тебя отвезти? — хрипло спросил я. Я не имел ни малейшего гребаного представления, где она живет.

Она слегка пожала плечами, затем заговорила, не отводя взгляда от окна:

— Если бы я знала, когда Пен говорила мне сидеть на месте, что она собирается позвонить тебе, я бы... — ее голос затих, не закончив предложение.

— Ты бы что?

Ее молчание подтвердило то, что я уже знал: она бы вообще не позвонила.

Я вцепился в руль, мои коренные зубы сжались.

— Куда тебя отвезти, Ракель? — я повторил.

Я решил, что все, что слетит с ее губ дальше, должно быть хорошим.

Ракель прочистила горло.

— Высади меня у О'Молли. Ронан впустит меня.

Отсутствие у нее колебаний вывело меня из себя. Она не собиралась проводить День благодарения в баре с двойником Эйнштейна.

— Я не отвезу тебя туда.

Я покачал головой, хотя она этого не заметила, потому что все еще смотрела в окно.

— Почему бы и нет? Это место сейчас ближе всего к дому, чем моя пустующая квартира, — предложила она. — Над ним живет Ронан со своей женой. Мне нужно знакомое лицо.

Если это был удар, то он попал точно в цель. Мое лицо было знакомым, но явно не тем, которое она хотела видеть. Я запустила руку в волосы, потянув за пряди. "О'Молли" не был домом; на самом деле, он был ничуть не лучше той помойки, из которой я ее только что забрал. Это было не то место, которому она принадлежала.

Моя челюсть качнулась из стороны в сторону, прежде чем я предложил ей свое опровержение, решив воздержаться от комментариев по поводу ее знакомого выражения лица.

— Это не то место, где можно праздновать день благодарения. Это не дом.

Она повернула голову ко мне лицом, выглядя такой чертовски грустной, что мне захотелось развернуть машину и свернуть шею ее матери собственными руками, пока эта сучка не начнет умолять. Мои коренные зубы соединились от осознания того, что я готов убить ради этой женщины.

— Для меня сегодня просто еще один четверг, Слим, — призналась она, откидываясь на спинку стула. — Так скажи мне, за что тут можно быть благодарной?

Должно быть, я был похож на гуппи из аквариума, мой рот открывался и закрывался, хотя все разумные мысли ускользали от меня, потому что она была права.

За что она должна быть благодарна прямо сейчас?

Ее спина прижалась к сиденью, которое она опустила, глаза были прикрыты, длинные ресницы взметнулись к небу, остальные черты лица напряжены. Я почти слышал, как напряглись ее жевательные мышцы, когда она стиснула зубы.

Разбитое сердце не должно выглядеть так чертовски красиво.

Дыхание Ракель выровнялось, и когда я взглянул на нее, то увидел, что ей удалось задремать. Пока я ехал к О'Молли, мои мысли блуждали, пытаясь придумать план, который позволил бы удержать ее со мной еще немного. Когда мы добрались до Норт-Энда, я увидел знакомый навес "О'Молли", увидел светящуюся вывеску, которая зазывала бы ее внутрь. Но когда ее глаза все еще были закрыты, а грудь мерно вздымалась и опускалась, когда сон уносил ее куда-то в другое место, в безопасное, я проехал мимо бара.

Она хотела дом? Я бы ей его дал.

Там была кучка маньяков размером с Полли Карманного размера, которые прямо сейчас били отбойными молотками мне в голову. Мои руки потянулись к макушке, где нарастала головная боль от напряжения, мое тело выгнулось на сиденье. Мне нужен был гребаный ибупрофен и пиво, черт возьми.

При мысли о пиве мои глаза открылись. К этому моменту вкус хмеля уже должен был заплясать в моих вкусовых рецепторах, пока я наваливалась на стойку бара и изливала свои проблемы Ронану. Как долго я была в отключке? Почему Шон не разбудил меня, когда мы приехали к О'Молли? Норт-Энд находился всего в десяти минутах езды от дома Ма в Саути.

Моя рука потянулась к рычагу, чтобы поднять сиденье, выпрямляя мое тело. В голове зазвенел сигнал тревоги, когда удивление проникло в мой организм. Там, где должны были существовать кирпичные особняки и небоскребы с какофонией городских звуков, играющих на заднем плане, я видела площадь и деревья, простиравшиеся насколько хватало глаз, и звуковую дорожку тишины.

Где, черт возьми, я была?

Я повернула голову, чтобы посмотреть на Шона, гнев пронзил меня в центре груди от непринужденности его позы на сиденье и расслабленности его угловатых черт лица. На часах было шесть, он держал руль ослабевшими пальцами, а другой рукой лениво перебирал волосы. Я могла видеть бороздки там, где его пальцы пробегались взад-вперед.

— Ты где-нибудь не там повернул? — спросила я.

Он не потешил меня ответом; вместо этого его челюсть покачалась из стороны в сторону. Машина замедлила ход, когда он свернул налево на улицу, где пара домов стояла на участке дороги, разделенном акрами. Шон направил "Рэнглер" на длинную подъездную дорожку, которая в конце концов привела к фермерскому дому, который сто пятьдесят лет назад заставил бы семью Ингаллс разориться. Отделанный бисером сайдинг цвета яичной скорлупы придавал помещению свежий вид, а на флагштоке посреди двора развевались американский и португальский флаги.

— Где мы находимся? — спросила я.

Мой вопрос встретил еще большее радиомолчание, от которого у меня встали дыбом волосы. Скоро я собиралась бы выпускать иглы из своего тела, как чертов дикобраз, если бы его челюсть не начала хлопать, придумывая разумное объяснение всему этому.

Шон перевел рычаг переключения передач в положение "стоянка", а затем, даже не сдвинув бровей, выключил зажигание. Он приложил большой палец к губам, подушечкой двигая взад-вперед нижнюю.

Он опустил руку на колени и, не глядя на меня, сказал:

— Это дом моей мамы. Ты хотела дом, вот он здесь.

Это не то, что я имела в виду, говоря "дом". Что более важно, он сказал "дом" своей матери? Я побледнела, все мое тело откинулось на спинку стула, как будто он только что дал мне смертельный прогноз. Это быстрое движение было тем, о чем я сразу же пожалела, поскольку люди Полли Покет в моей голове начали прыгать в знак протеста.

Поморщившись, я прижала пальцы к вискам.

— Я же сказала тебе отвезти меня к О'Молли, а не домой знакомиться с твоей матерью.

Он отмахнулся от комментария уклончивым пожатием плеч, которое было сродни тому, как если бы он подбросил мне птичку.

— Я ожидаю, что ты будешь как минимум вежливы, — сказал он, его глаза все еще были прикованы к дому, перед которым стоял джип. Он привез меня сюда против моей воли, а теперь собирается выдвигать требования?

— Пошел ты, Слим.

Это привлекло его внимание. Шон, наконец, посмотрел на меня, его пылкие темные глаза горели чем-то, что я не могла определить, несмотря на то, что остальные черты его лица оставались лишенными какой-либо реакции. Чистые листы бумаги в данный момент имели для них больше значения, чем он сам.

— Ты не можешь привести меня туда, куда я не просила, а потом указывать, как мне себя вести, — сказала я. — Я не ребенок.

— Хорошо. Рад, что мы это установили, — он коротко кивнул мне. — Просто подумай о том, как бы ты обычно вела себя, а затем поступи с точностью да наоборот.

От его саркастического предложения у меня волосы на затылке встали дыбом, когда он расстегнул ремень безопасности.

— Зачем ты вообще привел меня сюда?

Я запротестовала, мое сердце билось где-то в горле, когда я переводила взгляд с него на массивный дом. Предположение, что заведение О'Молли сейчас ближе всего к дому, вряд ли могло вдохновить меня на все это. Во время нашего последнего разговора Шон ясно дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Так зачем же ты привел меня сюда?

Чем дольше тянулось молчание между нами, тем хуже я себя чувствовала. Растущее напряжение между нами можно было перерезать плоским краем вилки, не говоря уже о ноже. Черт, сгодился бы любой тупой предмет. Воздух был таким тяжелым, что в было невозможно дышать, кислород в салоне внезапно ускользнул от нас.

Наконец, он снова пожал плечами, заставив меня задуматься, уверен ли он сам.

— Мне здесь не место, — возразила я. — Просто отвези меня обратно или высади на автобусной станции. У вас ведь где-то здесь есть такая, верно?

Он с минуту поглаживал щетину на подбородке, возможно, обдумывая мое предложение, затем мотнул подбородком в сторону дверцы моей машины.

— Выходи из машины, Ракель.

— Я не пойду туда, — прошипела я, моя паника разжигала лесной пожар внутри меня, который угрожал поглотить меня, если я хотя бы одной ногой переступлю порог этого дома. Я лучше буду спать в той дыре, которую он купил, чем войду в дом его матери.

Я бы рискнула с Фредди Крюгером, спасибо тебе огромное, черт возьми. По крайней мере, с Фредди я знала, с чем, черт возьми, имею дело.

Пока мое сердце бешено колотилось в груди, а ребра протестующе сжимались, он откашлялся, привлекая мое внимание к себе.

— Послушай, — начал он, его глаза остановились на мне, останавливая мое бешено колотящееся сердце, которое было готово яростно вырваться из груди. — Мы можем сделать это легким или трудным способом.

Я сглотнула, мои глаза напряглись, когда он выдержал мой взгляд.

— Либо ты можешь войти внутрь сама, либо я могу отнести тебя внутрь. Первый вариант дает тебе возможность выглядеть достойно, во втором случае моя мать может задать несколько вопросов и попытаться выдать тебя замуж за меня.

Я побледнела, когда угроза — нет, обещание — нависла надо мной. Эти слова были до жути похожи на его требование вернуться к нашему столику в закусочной на прошлых выходных, но именно намек на брак, если я останусь непоколебимой, заставил мои глаза округлиться до размеров обеденных тарелок. Улыбка Шона была хрупкой, так как тяжесть его чувств давила на меня, его темные глаза нарушили транс моими собственными, его взгляд опустился на мой рот с сосредоточенностью ученика, когда он уставился на мои губы, которые, я знала, были сжаты в жесткую и болезненную линию. Я справилась с комом, вставшим у меня в горле, сосредоточившись на нем.

— Это действительно было бы худшей вещью в мире? — спросил он, его рука потянулась к кнопке катапультирования моего ремня безопасности.

Его большой палец колебался, от его близости у меня перехватило дыхание. Почему он должен быть таким чертовски привлекательным со всеми этими резкими углами, золотистой кожей и бездонными темными глазами? Я проигнорировала жжение, пронзившее меня, когда его аромат коснулся моего носа изнутри, полный пряностей с корицей и всего остального, кроме приятного.

Я отодвинулась от него, создавая между нами такое расстояние, какое позволяли ремень безопасности и дверца машины.

— Быть внесенной внутрь тобой? Да.

— Нет.

Он поднял на меня глаза, и впервые под украденными лучами солнечного света, пробившимися сквозь пасмурный день, я заметила янтарный ободок, обрамляющий красно-коричневые радужки, которые внезапно напомнили мне виски.

— Быть замужем за мной.

В предвкушении его следующего движения мои соски затвердели под рубашкой, когда он впился в меня взглядом, как будто хотел сделать со мной что-то такое, за что нас выгонят из поместья, если кто-нибудь увидит.

— Это действительно было бы хуже всего? — спросил он.

Мое сердце бешено колотилось в груди, но мой разум кричал в знак протеста. Это нужно было прекратить. Он порвал со мной. Мы потеряли право фантазировать. Он ясно дал понять, что чем бы мы ни занимались, это ни черта не значило. Слово на букву "М" было настолько за пределами моего понимания, не говоря уже о моем лексиконе, что я вообще не собиралась тратить время на потакание этой идее.

Я никогда не собиралась выходить замуж, и уж точно не за него.

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — сказала я, отводя его взгляд. — И я напомню тебе, что ты порвал со мной.

Как раз в тот момент, когда я думала, что воздух не может стать плотнее, это произошло. Это было похоже на то, как если бы мы были заперты в стеклянной банке, которую только что закрыли крышкой, весь кислород покидал наши легкие, каждый вдох был мимолетным усилием. Я услышала резкий вдох, когда он втянул воздух через нос, а выдох выскользнул через его губы, как будто потребовалось все, что было в нем, только для того, чтобы выпустить его.

Шон нажал на мой ремень безопасности, тот соскользнул, и это движение снова привлекло мое внимание к нему. Он выдержал мой пристальный взгляд, рассматривая меня так, словно ему так много нужно было мне сказать, но он никогда этого не сделает.

— Выбирай, Хемингуэй, — сказал он, открывая дверцу со стороны водителя и высовывая одну из своих длинных ног. Он посмотрел на меня через плечо и сказал: — Только один вариант позволяет тебе уехать отсюда без обручального кольца моей бабушки на твоем пальце.

Он вышел и обогнул джип спереди, весь такой величественный и мужественный, его осанка была прямой, как у шомпола, плечи округлыми. Я подумывала нажать на кнопку блокировки, чтобы выиграть время, но тиканье в его челюсти заставило меня понять, что, возможно, все это закончилось, как последняя песчинка, скользящая по горлышку песочных часов.

Я не хотела идти туда с ним. Не под каким-то ложным предлогом.

Я открыла дверь прежде, чем он успел это сделать, опустив плечи и вытянув шею. Я вздернула подбородок, глядя на него из-под опущенных ресниц.

— Я пройдусь пешком.

— Умная девочка.

— И в обмен ты перестанешь трахать меня глазами.

Смех Шона разнесся по всему участку.

— Я могу смотреть, Хемингуэй, — сказал он, наклоняясь вперед, его дыхание обдавало мою щеку, — но я не прикоснусь. Честь скаута.

— Ты полон дерьма, — проворчала я.

Я последовала за ним через дверь гаража, которую он открыл. Мы проскользнули мимо припаркованного белого BMW 328i по пути к двери, ведущей внутрь.

Я не знала, зачем он привел меня сюда, и я не купилась на его доводы о благотворительности, но по какой бы глубоко идиотской причине я-возможно-потом — пожалею-об-этом, я доверяла ему. Может быть, моя мама ударила меня сильнее, чем я думала, или, может быть, я должна была довериться ему в этом, потому что какая еще альтернатива у меня была? Я не знала, куда, черт возьми, я шла, не говоря уже о том, где, черт возьми, я была.

Пришло время ощутить гнев этого пламени.

Я сожалела о том дне, когда Пенелопа познакомила меня с ним, когда он распахнул внутреннюю дверь гаража. Благоухающий пряный аромат ударил в нос, когда я вошла внутрь, мой взгляд скользнул по опрятной прихожей, за исключением стопки пальто, лежащей на стиральной машине. Густые и пьянящие ароматы чеснока, обжаренного лука и помидоров развязали путы в моем желудке в сочетании со слабым ароматом чистящих средств, который придавал спокойствия. Полы в прихожей сверкали, стены нейтрального грязно-белого цвета казались свежевыкрашенными. Все было таким стерильным и чужеродным; непохожим ни на что, что я когда-либо знала.

Шон сбросил туфли, а затем повернулся ко мне лицом, его челюсть сжалась, когда он снова окинул меня пристальным взглядом, как будто он пытался осознать, что я действительно здесь.

Поверь в это, придурок. Я здесь, и это из-за тебя.

— Мы принесем тебе немного льда для ушиба и что-нибудь поесть, — сказал он, расправляя плечи.

— Я не голодна, — ответила я, мой желудок выбрал эту возможность, чтобы издать небольшое бульканье, на которое я была благодарна, что он не обратил внимания. Я ничего не ела со вчерашнего вечера. Остатки говядины и брокколи ждали меня в холодильнике.

— Я не уверена, что это будет возможным вариантом, — пропел высокий голос, который показался мне знакомым.

Розововолосая голова Трины просунулась в прихожую, и по гримасе, которой она встретила меня, я поняла, что, должно быть, выглядела я хуже, чем чувствовала себя. Я была слишком ошеломлена, чтобы обращать внимание на видимые следы хука моей матери справа.

— Господи, что, черт возьми, с ней случилось? — Трина вздрогнула, взглянув на брата, который бросил на нее насмешливый взгляд.

— Иди принеси аптечку из ванной, — он отмахнулся от нее так же, как и в нашу первую встречу, затем вздохнул, выдерживая мой пристальный взгляд, когда Трина ушла. — Я должен предупредить тебя: Трина — наименьшая из твоих проблем.

При этих словах мой желудок скрутило, внутренности свело судорогой, когда дурные предчувствия вернулись.

— Отлично, — я закатила глаза. — Скажи мне, зачем ты снова привел меня сюда?

Прежде чем он успел заговорить, откуда-то из глубины дома раздался хриплый женский голос.

— Жуан, куда ты ходил?

Я никогда раньше не слышала португальский так близко и понятия не имела, о чем там говорилось. Этот язык звучал для моих ушей богато и романтично, как песня, которую я никогда не хотела переставать слушать.

Он почесал затылок, черты его лица вытянулись, когда он придумал ответ на португальском.

— Мне нужно было забрать друга.

Боже, он был чертовски красив. Я на мгновение отшатнулась, его глаза встретились с моими, когда бархатистый язык покинул его.

— Честно предупреждаю, это моя мама, и она попытается обмануть тебя, заставив думать, что не понимает тебя, но это не так.

Отлично. Я была в стороне, единственная кто не понимал, о чем шла речь.

— Что она говорит? — потребовала я ответа.

Уголок его рта приподнялся в улыбке, наконец-то признавая свое преимущество.

— Она просто хотела знать, куда я ходил.

— Какой друг? — его мать позвала снова, ее голос звучал неумолчно.

— А теперь?

— Это то, чего ты хочешь? Пошаговый перевод? — категорично спросил он.

— Жуан, ты меня слушаешь?

Мои глаза расширились, когда голос его матери стал громче.

— Переведи.

Шон погладил себя по затылку, его глаза сузились.

— Это непрактично.

— Крутое дерьмо, — ответила я с усмешкой. — Ты привел меня сюда, ты переводишь каждое чертово слово.

Рука, лежавшая у него на шее, переместилась, чтобы почесать темную щетину на подбородке.

— Она хочет знать, слушаю ли я.

Фырканье, которое я издала, было насмешливым.

— За исключением того, что ты никого не слушаешь.

Выражение его лица потемнело как раз в тот момент, когда голос его матери перешел в трель:

— Жуан!

— И это? — мило спросила я, заработав неприязненный взгляд.

Он раздраженно вздохнул.

— Это мое настоящее имя.

Моя голова склонилась в его сторону.

— Твое настоящее имя?

— Я изменил его, когда пошел сюда в школу. Слишком сложно произносить, — он сунул руки в карманы, его рот сжался в тонкую линию. — Можем ли мы теперь перейти от построчного перевода? Я скажу тебе, что важно.

Я невольно отступила от него при этом откровении. Я могла понять изменение имени, но я не могла не учитывать комплексы, которые могут возникнуть у человека. Особенно если было ясно, что в твоей жизни есть часть, в которой нет места для новой личности, которую ты принял.

Прикусив внутреннюю сторону щеки, я обдумала предложение.

— Наверное.

Шон облизал нижнюю губу, его взгляд опустился туда, где мои руки были плотно прижаты к пупку.

— Я бы взял тебя за руку, но...

Я прищелкнула языком, сдерживая язвительность, которая хотела сказать ему не прикасаться ко мне.

— В этом нет необходимости. Обручальное кольцо, — напомнила я.

— Верно, — смех, вырвавшийся из его горла, прозвучал болезненно. — Готова?

Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы кивнуть. Он провел нас через дверь, и перед нами открылся холл. Трина неслась вниз по лестнице, как шар для боулинга, летящий по дорожке, с аптечкой первой помощи на буксире.

— Я думаю, у Мезиньи в морозилке есть пакет со льдом, — сказала она.

— А где все остальные? — спросил Шон таким тоном, словно проверял, вертится ли вопрос у него на языке.

— Мария на вызове, Ливи прихорашивается.

Невозможно было понять, какая часть ее ответа заставила его закатить глаза — вызов или прихорашиванье.

— Давай, пойдем на кухню.

Этот писклявый голос сказал что-то еще, но на этот раз я не настаивала на переводе. Ни Шон, ни Трина не предприняли никаких усилий, чтобы ответить, их шаги были рассчитаны так, как будто они пытались продлить неизбежное.

— Кстати, что у тебя за история? — прошептала Трина, когда мы завернули за угол.

— Что значит — какова моя история?

Мои брови нахмурились, когда я украдкой взглянула на нее.

— Я имею в виду, — она переводила взгляд с Шона на меня, ее губы были сжаты, как будто она пыталась что-то понять. — Вы, ребята, помирились, верно?

Мой желудок сжался. Мое присутствие здесь не имело никакого отношения к "примирению'. Даже близко.

Когда ни один из нас не произнесл ни слова, морщины беспокойства углубились на лице Трины.

— Значит, вы работаете над вашими отношениями? Вот почему он ушел, чтобы забрать тебя, не так ли?

О Господи Иисусе. Это была не обычная рутина для девицы, попавшей в беду, поверьте мне. Я была здесь против своей воли, а не потому, что мы работали над нашими отношениями. Здесь не было ничего романтичного. Я открыла рот, чтобы возразить, но вмешался Шон, который выглядел не менее раздраженным ее предположением.

— Твоя полоса, Трина, — предупредительным тоном произнес он. — Оставайся на ней.

— Я просто говорю, — предостерегла Трина, ее глаза расширились от альтруизма, — ты никогда раньше не приводил домой девушку, и если вы не встречаетесь, то мама собирается сделать какие-то серьезные выводы.

Послание для меня громкое и ясное.

Он никогда раньше не приводил домой девушку? От этого мои брови полезли вверх, а внутри меня разгорелся огонь. Тем не менее, мои ноги продолжали работать, но не так усердно, как мой разум, когда я делала все выводы, к которым я приходила.

Находиться здесь было плохой идеей, что-то вроде стиля носить всю кожу в 90-х. Ты думал, что выглядишь круто, но потом начал потеть там, где тебе действительно не следовало. При этих словах я оттянула воротник рубашки, пытаясь обеспечить себе хоть дюйм передышки, как раз в тот момент, когда перед нами открылась кухня.

Это было длинное, просторное помещение со старинными шкафчиками, широким островом, заставленным фольгированными подносами, на которых хранились остатки еды ко Дню благодарения, и массивным кухонным столом. Я заметила женщину размером с пинту пива, стоявшую у раковины, одетую во все черное, спиной к нам, тусклый дневной свет пробивался сквозь планки жалюзи на кухонном окне.

Услышав наше присутствие, она оглянулась через плечо. Я наблюдала, как ее взгляд метался между детьми, прежде чем остановиться на мне. Немедленное удивление наполнило эти темные радужки, когда ее лицо побледнело, улыбка, которую она изначально держала, исчезла. Мама Шона выпустила из рук тарелку, которую сжимала в руках, и стакан ударился об эмалированную сталь с глухим стуком, который был достаточно громким, чтобы его услышали за соседней дверью.

Она сказала что-то, что, как я поняла, могло быть вопросом, поскольку ее холодный взгляд метался между Шоном и Триной. Невозможно было понять, о чем думала пожилая женщина, поправляя заколку, удерживающую ее вьющиеся волосы на затылке. Она выключила струю воды, льющуюся из крана, и вытерла мыльные руки о потертую посудную тряпку, перекинутую через плечо. Повернувшись ко мне лицом, я заметила, что она была круглой посередине, но ее лицо было знакомым, как будто я уже видела его раньше.

— Это... — начал Шон по-английски.

— Его подружка, — вмешалась Трина по-португальски, что, как я почувствовала, было намеренной мерой, чтобы удержать меня от возражений.

Что бы она ни сказала, это не могло быть хорошо. Шон сердито посмотрел на нее и подтолкнул вперед. Трина заговорщически хихикнула в ответ, хлопая ресницами в сторону брата и одними губами произнося извинения передо мной, которые казались напрасными.

Я действительно хотела перевода сейчас, но просить было неловко. Шон предупредил меня, что будет его мама будет вести себя так, будто не понимает меня.

Матриарх семьи Таварес посмотрела на меня так, словно я была зажженной спичкой на заправочной станции, которая вот-вот вспыхнет. Чем дольше я смотрела на их мать, которая явно балансировала на грани того, чтобы свернуть мне шею, тем больше я понимала, насколько они с Триной были похожи физически. Если бы не розовые волосы, пирсинг в носовой перегородке, которым щеголяла Трина, тридцатилетняя разница в возрасте и миниатюрная фигура Трины, они могли бы быть точной копией друг друга.

Но что такого сказала Трина, что вызвало у нее такую инстинктивную реакцию?

Что бы это ни было, суровость на лице матери Шона, казалось, на мгновение ослабла, холодный прием немного растаял.

— Подружка? — повторила она, как будто обдумывала это заявление, пока сокращала дистанцию между нами.

Чем дольше эта женщина рассматривала меня, тем больше мне казалось, что я нахожусь под микроскопом, ее глаза обводили каждую мою черточку, вплоть до каждой пряди волос на моей голове.

— Это не так, — подчеркнул Шон, стиснув зубы, его челюсть была тверда, как гранит.

Миссис Таварес фыркнула, а затем что-то пробормотала своим детям, ни один из них не ответил, хотя выражения их лиц стали немного напряженнее.

— Итак, — сказала она, глядя на меня. — Тебе нравится португальская кухня? — её акцент был таким же резким и нелюбезным, как и то, как она оценивала меня.

Она обошлась без приятного обмена приветствиями. Никаких "привет, как дела". Я могла бы это уважать.

— Никогда не пробовала.

Она хмыкнула, ее недовольство было очевидным. Окинув меня оценивающим взглядом, она нахмурилась.

— Ты слишком худая.

Она разочарованно цыкнула зубами.

К счастью для нас обеих, это был не первый раз, когда я проваливала тест на материнство. Неудача с таким же успехом могла бы стать моим вторым именем на данный момент.

— Ма, — вздохнул Шон, проводя широкой ладонью по лицу и подпирая подбородок.

Я увидела слабый огонек веселья, вспыхнувший в его глазах, его губы были сжаты, как будто он пытался подавить смех.

— Ты голодна. Садись, я приготовлю тебе тарелку.

Это была не просьба, а требование. Ее рука твердо лежала на моем плече, подталкивая меня к кухонному столу. Ноги сами собой подогнулись, и я опустилась на стул. Шон сел в кресло прямо рядом со мной, а Трина — напротив него.

Шон занялся аптечкой первой помощи, которую Трина разложила перед нами, доставая антисептик и ватные диски. Он не стал дожидаться моего разрешения, наклонился ко мне и приложил насыщенный бутон к ране над моей бровью. Я поморщилась, стиснув зубы, когда острая боль пронзила меня над глазом. Дискомфорт заставил меня оторвать голову от ватного диска, но рука Шона протянулась за мной.

— Сиди смирно, — почти проворчал он мне.

Рана пульсировала под действием антисептика.

— Больно.

— Крутое дерьмо, солнышко.

Я оскалила зубы, готовясь бросить в него еще одну колкость, но металлический безудержный смех Трины привлек наше внимание к ней.

— Вы двое — это нечто, — заметила она, откидываясь на спинку сиденья.

Я стиснула зубы, размышляя над ее замечанием. Если под «чем-то» она подразумевала новых заклятых врагов, то для такого наблюдения не требовалась докторская степень. И все же мой взгляд остановился на том месте, где Шон намазывал мазь с антибиотиком на ватный тампон.

— Иди сюда, — он придвинулся, подзывая меня ближе загнутым пальцем.

Я со вздохом согласилась, ничего так не желая, как поскорее покончить с этим и развеять всю жгучую теорию, которую выдвинула Трина.

Звук шуршащей алюминиевой фольги позади нас заставил меня повернуться на стуле. К моему ужасу, их мать накладывала щедрые порции еды на глиняную тарелку.

— Я действительно не… — я подавила вскрик удивления, когда брат и сестра Таварес пнули меня по ногам, чтобы заставить замолчать. — Выглядит аппетитно, — изменила я, чувствуя, как пульсирует в моих икрах там, куда пришлись их удары.

— Тебе нужно съесть пятьдесят процентов своей тарелки, — увещевал Шон, отодвигая стул назад, пока его длинные худые конечности двигались, и он собирал повязки с ран.

— На сто процентов, если хочешь ей понравиться, — поправила Трина, украдкой взглянув на их мать.

Когда мать Шона поставила передо мной на столовый коврик полную тарелку, я сглотнула. Когда мы вошли, источник восхитительного аромата дал о себе знать. Ножка индейки размером с мое предплечье занимала большую часть тарелки, вместе с картофелем, которого хватило бы, чтобы прокормить небольшую семью, какой-то начинкой, рисом и половиной того, что, как я думала, могло быть копченой колбасой.

Куда, черт возьми, я должна была все это засунуть?

Она скрестила руки на груди, а затем устроилась на сиденье напротив меня, рядом с Триной, наблюдая за мной глазами сержанта-строевика.

— Ешь, — потребовала она, вздернув подбородок.

И я начала есть.

Несмотря ни на что, Ракель подчистила свою тарелку. Я не упустил из виду, как мама гордо выпятила грудь, когда она поднялась на ноги, взяла чистую тарелку, стоявшую перед Ракель, и отнесла ее в раковину. Естественно, она будет хвастаться этим маме Дуги, Эйлин, завтра утром, когда позвонит ей. Я почти слышал этот звонок сейчас:

— Подружка Жуана съела все со своей тарелки.

Подружка.

Подружка.

Я оттолкнул Трину, когда она бросила семя идеи к ногам моей матери, одновременно вычеркнув Ракель из разговора, назвав ее так по-португальски. Я должен был отдать должное моей младшей сестре, она была хитрой и расчетливой, когда дело доходило до организации неприятностей, или, как она бы выразилась — помощи в продвижении событий.

Я оттолкнула ее за дерзость и за то, что она поливала то дурацкое семя, которое она дала моей матери, которое тут же дало всходы. Я почти видел это в глазах мамы. Подружка могла значить для нее только одно: свадьба.

Какой бы взбешенной ни была Ракель, мне нравилась мысль о том, что она моя гипотетическая девушка. Даже если бы она смотрела на меня так, словно была в одном косом взгляде от того, чтобы вонзить в меня тупой нож, который сжимала в своем маленьком кулачке, поглощая свою трапезу.

Мне нравилось думать о том, что когда-нибудь она станет моей женой. Наверное, это немного чересчур для того, кто, как она язвительно напомнила мне, порвал с ней. Расставание с ней с таким же успехом могло быть равносильно тому, что у меня никогда не будет другого шанса поцеловать ее снова — не говоря уже о свадебной части.

И все же мама ничего этого не знала. Я знал, что завтра, как только моя мама закончит разговор с Эйлин, Эйлин неизбежно позвонит Дуги, чтобы спросить, кто такая Ракель, а Дуги позвонит мне и спросит, что, черт возьми, я натворил. Его инструкции о том, что делать с Ракель после того, как я заберу ее, были неясны.

Ладно, привезти Ракель сюда было не самым рациональным поступком, который я совершил за последнее время, но я не собирался оставлять ее у О'Молли и желать ей удачи.

Я слишком сильно заботился о ней для этого.

Я провел открытой ладонью по лицу, остановившись на подбородке, где мои пальцы прошлись по грубой щетине, покрывавшей кожу, пока я краем глаза наблюдал за ее общением с моей сестрой.

— Я не думала, что у тебя получится, — посетовала Трина, с сочувствием похлопывая Ракель по правой руке.

— Я все еще не могу переварить, — простонала Ракель, откидываясь на спинку стула, обе ее руки опустились к поясу джинсов, которые даже не слишком натягивались на плоскую кожу ее живота. — Она всегда так наполняет тарелку?

— Только когда ты ей нравишься, — предложил я с невеселым смешком, найдя точку входа в их разговор.

Легкая победная улыбка, тронувшая уголки ее рта, заставила мое сердце забиться быстрее. Я не хотел неправильно истолковать это, но если бы я не знал лучше, я бы сказал, что она пыталась завоевать расположение моей мамы. Я думал, что в лучшем случае она поковыряется в еде, покатает пару картофелин по тарелке, расставит все по местам, чтобы все выглядело так, будто она съела больше, чем на самом деле... Но она не просто съела всю тарелку, она выглядела чертовски счастливой, делая это. Я с восхищением наблюдал, как она жевала, ее веки трепетно закрывались каждый раз, когда она пробовала что-то в первый раз. Это был гребаный религиозный опыт, которым можно было любоваться, которому нужен был свой собственный апостол и глава в Библии.

Не то чтобы ее явное желание произвести впечатление на мою маму что-то значило в общем плане вещей. Она была здесь, потому что я не оставил ей другого выбора, а не потому, что она хотела здесь быть. Она была умна, пытаясь извлечь из этого максимум пользы. Я не был полностью уверен в том, что произошло бы, если бы она повела себя грубо или неуважительно.

— Катрина, ты не видела зарядное устройство для моего телефона?

Мой позвоночник напрягся от голоса Марии, а затем ее стройная фигура появилась в дверном проеме кухни. При виде Ракель ее брови приподнялись ровно настолько, чтобы никто, кроме наших ближайших родственников, не заметил явного возражения против ее присутствия.

Затаив дыхание, я наблюдал, как позвоночник моей старшей сестры удлинился, ее руки уперлись в бедра, недовольство почти истекло из нее кровью. Тем не менее, судебный исполнитель была в полной боевой готовности, поэтому ей удалось тактично кивнуть Ракель головой, но я знал, что она спокойно уводит ее с того места, где она стояла.

Ракель оставалась бесстрастной на своем месте; ее лицо окаменело, когда она встретила пристальный взгляд моей сестры. Не то чтобы ее должно было удивить явное присутствие угрозы в поведении моей сестры. Сегодня я видел, где она выросла; в таком месте не выживешь за счет теплых улыбок и любезностей. Ей явно приходилось беспокоиться о гораздо худших вещах, так что вид моей сестры даже не вызвал нервной дрожи.

— Привет, — Мария наконец заговорила, очевидно решив, что с нее хватит молчаливой битвы желаний. — Я Мария.

— Ракель.

— Я много о тебе слышала.

Я вскинул бровь в сторону Марии, пытаясь разгадать ее уловку.

— Подожди, что? — запротестовала Трина, свирепо глядя на Марию, а они на меня. — Что она слышала такого, чего не слышала я? Когда ты с ней разговаривала? Вы двое злились друг на друга несколько недель. Почему ты ничего мне не говорил...

Я направил ногу в голень моей сестры под столом, наблюдая, как судорога от удара обожгла ее глаза. Писк удивления снова застрял у нее в горле, когда она замаскировала боль искусной улыбкой и откинулась на спинку стула.

— Извините, я просто... — она замолчала, поднялась на ноги и, прихрамывая, вышла из кухни. Из гостиной я услышал, как она выдохнула проклятие в потолок.

Так ей и надо. Она чуть не облажалась.

Если бы Трина начала задавать Марии слишком много вопросов, Ракель узнала бы, что мы навели справки о ней и что суждения Марии были связаны не только с тем, что происходило с ее лицом.

Это был не совсем тот разговор, к которому я был готов прямо сейчас. Не тогда, когда я наконец-то заполучил Ракель в свое личное пространство. Я начал обдумывать, как я мог бы все исправить с ней, и я не собирался позволять ни одной из моих сестер трахать этим меня в задницу.

Мои глаза проследили за движениями Марии, когда она прошла глубже во внутреннее святилище кухни и уселась на место, которое до этого занимала мама. Она склонила голову вправо, положив руки по бокам от подлокотников кресла, и снова окинула взглядом Ракель, словно пытаясь понять, как та действует, словно монарху, которому представили нового придворного.

Мария была такой же царственной, как Екатерина Арагонская, и такой же непостоянной, как Генрих VIII. И в равной степени может быть вынесен смертный приговор без справедливого судебного разбирательства.

— Итак, — начала Мария, — вот тут у тебя настоящий фингал.

Я вздрогнул, когда она подтвердила мои худшие опасения. Она сразу перешла к перекрестному допросу.

— Неужели? — спросила Ракель, принимая позу моей сестры на своем месте. — Я не смотрела.

При этих словах моя сестра нахмурилась; зеркальное движение не прошло для нее даром. Я наблюдал, как сошлись ее коренные зубы, эта напряженная сосредоточенность в ее бровях сказала мне, что она не ожидала уклончивого ответа Ракель и на мгновение растерялась. Она привыкла к тому, что люди изливают свои мысли к ее ногам, потому что это было необходимо по закону, благодаря принесенной присяге.

Ракель не была обязана давать объяснения. Ее не было на свидетельской трибуне; она сидела за кухонным столом нашей мамы, встречая неприязнь моей сестры лицом к лицу.

Мария прочистила горло, ее шея вытянулась, как это делалось всегда, когда она собиралась подойти к чему-то под другим углом.

— Ты попала в какую-то передрягу и еще не оценила ущерб?

Лоб Ракель на мгновение наморщился.

— Нет.

— Почему это? — Мария наклонилась вперед на своем сиденье, акула внутри нее выплыла оттуда, где она пряталась.

— Хватит, Мария, — мрачно предупредил я. Я собирался оторвать ей задницу при первой же возможности.

— Все в порядке, Шон, — сказала Ракель устрашающе спокойным тоном, когда она обвела глазами мою сестру и сказала ей: — У меня не было возможности.

— Это странно, — пальцы Марии сложены домиком, губы сжаты. — Итак, расскажи мне об этом. Ты ввязываешься в драку, звонишь моему брату, а потом оказываешься здесь, и все это без проверки своих предполагаемых травм?

— Иисус Христос... — начал я.

— Меня судят, Мария? — спросила Ракель, склонив голову вправо, ее глаза сузились, когда она заговорила.

Верная своему журналистскому уму, она вспомнила профессию моей сестры из нашего разговора тем вечером в закусочной и использовала ее в своих интересах.

— Конечно, нет.

Мария захохотала, ее брови поползли вверх, как будто она не могла поверить, что у Ракель хватило наглости спросить ее об этом. В глазах моей сестры вспыхнул огонек возбуждения; она наконец-то нашла себе пару.

— Хорошо, потому что в последний раз, когда я проверяла, я была здесь гостем против своей воли. Если это тебя беспокоит, я бы предпочла, чтобы ты допросила своего брата и не впутывала меня в это. Я не звонила ему и не просила, чтобы меня сюда привозили.

Ракель отодвинула свой стул от стола, ее стройные конечности распрямились, когда она поднялась на ноги. Кончики ее пальцев вцепились в край стола, она всем телом наклонилась вперед, к Марии.

— И просто для ясности: люди, которые ввязываются в 'драки', не считают нужным проверять свои травмы. Они не заинтересованы в том, чтобы им напоминали о том, что произошло.

Я следил за движениями Ракель из-под опущенных век, пока она шла к кухонной раковине, где мама посылала Марии взгляд самого дьявола.

— Миссис Таварес, большое тебе спасибо. Ты потрясающий повар. Я угостилась лучшим блюдом, которое я когда-либо пробовала в своей жизни.

Ма приложила руку к центру груди. Комплимент Ракель, очевидно, задел то теплое местечко внутри нее, к которому давно не прикасались. Ма что-то пробормотала ей в ответ, вызвав легкую улыбку Ракель, которая исчезла, как только она повернулась к нам и пошла за своей курткой, висевшей на спинке стула.

— Я буду ждать снаружи, Шон.

Она даже не удостоила мою сестру взглядом.

Мне удалось продержать ее здесь целый час, прежде чем вошла Мария и все испортила. Я подождал, пока не услышал, как стальная дверь гаража открылась и с громким хлопком захлопнулась.

— Она мне нравится, она вспыльчивая, — сказала Мария, приглаживая темную прядь волос, перекинутую через плечо. — Я думаю, она довольно симпатичная, если не считать синяков, так что я могу понять, почему она тебе нравится,

У меня отвисла челюсть, пока Мария болтала дальше. Сколько лет мне придется отсидеть за убийство первой степени?

— Кто же все-таки пытался ее задушить? Я знаю замечательного юриста по гражданским делам, я могу к нему обратиться, и он, вероятно, сделал бы это бесплатно. Я не могу представить, что она зарабатывает кучу денег, пока пишет для этой маленькой газеты.

Мои коренные зубы хрустнули друг о друга, острая боль пронзила мышцы ВНЧС. Прежде чем я успел заговорить, в поле моего периферийного зрения появилась тень Ма.

— Ты, — сказала ма дрожащим голосом, ее осуждающий перст, как стрела, был направлен прямо в грудь моей сестры. — Ты создаешь здесь большую проблему.

Темные глаза Марии округлились, изображая невинность. Еще один хитрый наклон головы, который напомнил мне кошку.

— Правда?

— Она ушла, — выплюнула ма, — Ты не видишь?

Она указала на пустой стул:

— Нет, девочка. Иди, — она кивнула Марии в сторону подбородка. — Иди. Иди найди ее и извинись.

— Ты практикуешься в английском, Мезинья? — прощебетала Ливи, появляясь из ниоткуда, совершенно не подозревая, что Ракель когда-либо была здесь. Она крепко сжимала свой сценарий между пальцами. — Если ты тренируешься, не хочешь поиграть со мной?

— Иди наверх, — сказала ей мама по-португальски, пренебрежительно махнув рукой.

— Я только что пришла, — запротестовала Ливи.

— Иди наверх! — крикнули мы с Марией в унисон.

Ливи опустила руку, в которой держала сценарий, ее взгляд метался между всеми нами. Она расправила плечи, бросив на всех нас взгляд, полный жалости, и надавила большим и указательным пальцами на точки давления у себя на лбу.

— Честное слово, — заныла она, черпая вдохновение в образе девушки из долины из одного из тех дурацких реалити-шоу, которые она так любила. — Этой семье нужна терапия. Энергия в этом доме истощает.

Этой семье не нужна была терапия. Нам нужен был чертов экзорцизм. Ливи фыркнула, а затем развернулась на каблуках и, к чертовой матери, пошла обратно вверх по лестнице. Я услышал ее шаги наверху и резкий щелчок двери, как будто она едва не захлопнула ее пинком.

Мария хлопнула себя по бедрам, откидываясь на спинку стула.

— Я не понимаю, почему вы оба так расстроены.

— Ты роняла ее на голову, когда она была маленькой? — спросил я маму по-португальски, скосив глаза на сестру. Я сказал ей: — Ты оскорбила ее и намекнула, что она симулировала свои травмы.

— Я ничего не предлагала. Я использовала дедуктивные рассуждения, чтобы подтвердить ее рассказ.

— Ты только что познакомилась с ней, и она не рассказала тебе историю. Ты сделала выводы, основываясь на догадках.

Удивленное выражение лица Марии было почти комичным. Она забыла, что за эти годы я не раз помогал ей в учебе. Мой мозг не был деревянным бруском, скрепленным различными гвоздями и шурупами; я также был способен считывать и сохранять информацию.

Наклонив голову, она сказала:

— Она появилась здесь без предупреждения с синяками, которые с таким же успехом могли послужить допустимым доказательством. Мне не нужно было спрашивать ее историю. Я могла бы сама заполнить пробелы.

Я уставился на сестру, моя кровь забурлила сильнее обычного, пока я пытался сдержать свое раздражение.

— Ты унизила ее.

— Это не входило в мои намерения, — поправилась Мария, сейчас она была больше похожа на юриста, чем когда-либо, даже если не считать вызывающего костюма, который она надевала в офис. — Но ты, мой младший брат, и я должен понять ее намерения относительно тебя. В прошлом ты сильно обжегся, Шон.

— О, черт возьми, — я вскочил со стула. — Мне не нужен этот внезапный интерес к моей жизни ни от кого другого.

— Внезапный интерес? — Мария грациозно поднялась, сцепив руки перед собой. — Я верила в тебя с того самого дня, как ты родился, младший брат.

— Верно, — я кивнул, потирая уголки рта. — Продолжай говорить себе это.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Это значит, что тебе было наплевать на то, чем я пожертвовал, когда умер папа.

— Не вешай это на меня, — ее глаза сузились, но, несмотря на это, она прекрасно видела сквозь грязь, которой я ее облил. — Я никогда не просила тебя делать это для меня.

— Ты не должна была, — взревел я, огонь едва не вырвался у меня изо рта, когда я ткнул указательным пальцем в ее сторону. — Я поступил правильно ради тебя.

— Нет, нет, нет, — сказала Мария, погрозив мне пальцем и поджав губы. — Ты можешь прекратить свое самодовольное положение, пока ты впереди. Все, что ты делал, ты делал потому, что хотел или по ее указке, — она ткнула большим пальцем в сторону Ма. — Не вываливай свое дерьмо на меня.

— Пошла ты, Мария.

— Жуан, — предупредила мама, быстро перекрестившись и быстро шевеля губами в молитве.

— Нет, меня тошнит от этого постоянного дерьма с ней, — прошипел я. Своей занудной сестре я сказал: — Ты, честное слово, считаешь себя лучше всех, не так ли?

Выражение лица моей сестры расцвело интересом, подстрекая меня продолжать. Меня бесило, что на ее лице не было видно ни тени вины или гнева.

— Никто не достаточно хорош для тебя.

— Прошу прощения? — с вызовом спросила она.

— Ни я, ни Ливи, ни Трина, ни Ма. Даже Дуги.

Последнее добралось до нее. Она вздрогнула, ее плечи ударились о уши, руки опустились по бокам, костяшки пальцев напряглись, когда она сжала кулаки.

— Не смей упоминать о нем с — ее голос был низким и угрожающим, щеки пылали.

Еще до того, как мысль о Пенелопе возникла в голове Дуги, он был без ума от моей сестры. Тосковал по ней годами, но это ни к чему не привело. Она совершенно ясно дала понять, что считает его ниже себя. Ее бы не застукали на свидании с кем-нибудь, у кого нет диплома Доктора медицины в одной из сопливых и уважаемых школ лиги плюща.

Честно говоря, благодарю Бога за это.

Эта история с Ракель была достаточно запутанной. Я даже не хотел думать о том аде, который разразился бы, если бы мой лучший друг встречался с моей сестрой.

Тем не менее, я использовал боеприпасы, которые пришли мне на ум, и выстрелил.

— Почему бы и нет? Это правда. Ты не встречалась с ним, потому что считала, что он ниже тебя, точно так же, как ты считаешь, что все остальные в этом доме тоже ниже тебя. У тебя комплекс превосходства, Мария. Но знаешь что?

Это было так, словно каждая частичка гнева и обиды на мою сестру, за которую я неосознанно держался, взрывалась внутри меня, как взорвавшийся тротил. Каждый сопливый комментарий, каждое двусмысленное замечание, которое она когда-либо делала, проносились сквозь меня.

— У тебя могут быть все деньги в мире и лучшее из всего, что можно купить за деньги, и это все равно не делает тебя лучше нас, — горячо сообщил я ей. — Я бы предпочел отказаться от всех своих мечтаний ради этой семьи, если бы это означало, что я не превращусь в такую титулованную сучку, как ты.

Я наблюдал, как мерно поднимается и опускается ее грудь, словно пули моих слов сами попадали туда. На долю секунды адвокат исчезла, ее оболочка все еще была там, и передо мной стояла та, кого я на самом деле давно не видел.

Моя старшая сестра. Никакого высокомерия. Никаких уверток. Просто моя сестра. Выражение ее лица по-прежнему было непроницаемым, но именно ее глаза напомнили мне, что, несмотря на всю бюрократическую чушь, в которую она себя втянула, она все еще была человеком.

— Жуан! — пропела мама, топот ее ног эхом разнесся по дому, требуя от нас тишины.

В доме стало неестественно тихо, если не считать нашего тяжелого дыхания, беззвучие распространилось по всей кухне, как будто наши младшие сестры остановились как вкопанные, чтобы послушать спор.

Слышный вздох Ма и поднесенные ко рту руки заставили меня на мгновение задуматься, что, возможно, я зашел слишком далеко. Если бы Мария была не в духе, это было бы трудно определить. Она провела языком по внутренней стороне щеки, ее дыхание вырывалось тяжело и часто через нос.

Она сделала преувеличенный вдох, вероятно, для храбрости, и поджала губы.

— Ты закончил? — спросила она, делая вид, что расслабилась.

Ее скучающие, накрашенные темные глаза встретились с моими через стол. Я должен был чувствовать себя виноватым за то, что сказал ей, но по какой-то причине я этого не чувствовал. Я чувствовал себя оправданным.

— Приму твое молчание как подтверждение, — она отодвинула стул с дороги и отошла от стола. — Я пойду поговорю с твоей девушкой.

— Она не моя девушка, — поправился я, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. — И оставь ее в покое. Я поговорю с ней.

На лице ма отразилось замешательство. Она фыркнула по-португальски:

— Она не твоя девушка? Тогда почему Катрина сказала, что это так?

— Мы работаем над этим.

Я прижал кончики пальцев к векам, массируя боль, пульсирующую за ними.

— Возможно, ты этого не осознаешь, Шон, — начала Мария, незнакомая дрожь в ее голосе отразилась в моем сознании, — но я всего лишь пытаюсь защитить тебя, несмотря на то, на что это похоже.

При этих словах моя голова запрокинулась, выражение моего лица стало недоверчивым.

— Мне не нужна твоя защита, Мария.

— Я знаю это, но это инстинкт, — она заправила волосы за уши. — После того, что случилось с Триной и... — она замолчала, когда глаза ма сузились. — Ну, я поняла, что не была так вовлечена в вашу жизнь, как должна была. Я пыталась это исправить, но, возможно, основываясь на вашем гневе, я думаю, что поступила неправильно.

Все, что я смог сделать, это моргнуть. Неужели она только что признала поражение? Нет. Неужели Мария только что признала, что была неправа?

— Не делай такой шокированный вид. Я способна быть разумной. Я переборщила с компенсацией.

— Боже мой, — пробормотала Ма со своего места, как будто она не могла поверить в то, что услышала, так же, как и я.

Мария выпрямилась, отбросив за плечи копну темных волос. Адвокатская бравада застыла на ее лице, как маска.

— Я сейчас вернусь.

Я был слишком ошеломлен, чтобы остановить сестру, когда она вышла из комнаты, дверь гаража с грохотом захлопнулась за ней.

Я думаю, я была в Фолл-Ривер. Или, по крайней мере, немного за ее пределами. Это было то, что я поняла, когда семья по соседству с домом матери Шона прошла мимо деревянного столба ограды в конце подъездной дорожки, к которой я прислонилась. Их акценты были такими же интонациями, как у Шона, когда они хихикали над мороженым, которым побаловались в тот день на пристани Борден Лайтс, их выражения лиц были расслабленными, улыбки легкими, они выглядели чертовски идеально, как на открытке. Гравий, которым были усыпаны края мощеной дороги, по которой они шли, хрустел у них под ногами, горячий пар вырывался изо рта в прохладном ноябрьском воздухе.

Они с любопытством посмотрели на меня, когда я затягивалась третьей сигаретой за двадцать пять минут, мой взгляд был прикован к густым зарослям хвойных деревьев поперек дороги, которые становились еще гуще посередине. В конце концов, я была изгоем, и даже соседи на этом участке проселочной дороги знали это. Я раздавила сигарету ногой, наблюдая, как семья исчезает на дороге, их слащавый смех поглощается звездами, усеявшими темнеющее небо.

Он тянулся целую вечность.

Если я был в Фолл-Ривер, это означало, что я была в часе езды от дома. Автобусы ходили по сокращенному графику, так что это, вероятно, вдвое увеличило бы время, которое мне потребовалось бы, чтобы добраться домой. В худшем случае, я могла бы просто взять такси и продержаться на сигаретах и лапше быстрого приготовления до получки; я была в таком отчаянии. Я выудила сигареты из кармана, сунув в рот еще одну "Пэлл Мэлл". Раковая палочка ненадежно болталась, пока я разжигала кремень для зажигалки.

— Можно мне одну?

Я чуть не выпрыгнула из своей кожи. Я была так погружена в свои мысли, что даже не услышала, как она подошла. Мои глаза переместились, но я не повернула головы. Эта сучка ни черта не поняла. Мария была закутана в дорогую шерстяную накидку в черно-бело-красную клетку на кремовом фоне. Оно не подходило к ее серым спортивным штанам, которые облегали изгиб ее талии, как целлофан.

Ее глаза были как лазеры сфокусированы на сигарете, зажатой у меня в губах, и разве я не хотела сказать ей, чтобы она отвалила? Я обдумала это еще мгновение, решив, что эта идея мне нравится больше, чем ее внедрение. Я вытащила пачку из заднего кармана и свободной рукой бросила ей зажигалку, которую она поймала с осторожной легкостью.

— Спасибо.

Моя бровь приподнялась на дюйм, наблюдая, как она с отрепетированным мастерством прикуривает сигарету. Шон ненавидел курение. Итак, мне показалось странным, что его сестра не только курила одну из моих сигарет, но и курила так, словно делала это тысячи раз до этого.

Я выпустила струйку дыма из уголка рта, изучая ее профиль. Мария была классически хорошенькой, в стиле европейской модели. Ее кожа имела тот же золотистый оттенок, который я видела у ее брата, насыщенный меланином, как будто она просто естественным образом тянулась к солнцу и впитывала его лучи. Она обладала многими угловатыми чертами лица, которые были и у Шона, с сильными скулами и вдовьим подбородком. Ее глаза были круглой формы, в то время как у Шона были миндалевидные, но они были того же красновато-коричневого оттенка, что и свежевспаханная почва после сильного дождя. Ее прямые темные волосы ниспадали на плечи, как толстое и блестящее покрывало, которое, казалось, потратило небольшое состояние на поддержание их блеска.

— Я никогда не курю, когда нахожусь здесь, — призналась она, деревянные расщепленные перекладины забора заскрипели, когда она навалилась всем весом на те же самые перекладины, на которые опиралась я.

Ее ноги были согнуты в лодыжках, привлекая мое внимание к дорогим на вид ботильонам на ее ногах.

— К тому времени, как я ухожу, я всегда на взводе и в конце концов выкуриваю полпачки по дороге домой, просто чтобы компенсировать это.

Я злобно фыркнула, привлекая ее взгляд на себя, прежде чем она продолжила говорить.

— Зависимость — это сука, ты так не думаешь? — она попыталась завязать со мной светскую беседу, возвращая пачку и зажигалку, но я не клюнула.

Я не клюнула на эту наживку. Я уже допустила подобную ошибку с одним братом Таварес, и у того утонула удочка — крючок, леска и грузило.

Мария прикусила губу, затянувшись сигаретой, прежде чем выпустить дым.

— Ты должна простить меня за то, что там произошло.

— Я ничего не должна делать, — я сама сделала длинную затяжку, задерживая никотин в легких, прежде чем выпустить его, мои глаза сузились, когда я уставилась на нее. — Я тебя не знаю.

Мария выдохнула влево, все еще не сводя с меня глаз.

— Ты не понимаешь, — согласилась она. — И следовательно, это означает, что ты не заслуживала того, чтобы тебя — отдали под суд, как ты так деликатно выразилась.

— Ты пыталась надрать мне задницу, — я сдержала раздражение. — И мне неприятно тебя расстраивать, но бабы, с которыми я регулярно имею дело, намного хуже тебя.

Я постучала пальцем по фильтру сигареты, наблюдая, как пепел осыпается на землю, тепло шипит при контакте с холодом.

При этих словах Мария поджала губы, ее пристальный взгляд скользнул по моему лицу, пока не упал на шею, где синяки от покушения моей матери на мою жизнь пульсировали под линзами ее микроскопических глаз.

— Да, это очевидно.

Я вздернула подбородок, избегая ее оценивающего взгляда, в то время как украдкой смотрела на нее уголком глаза.

— Я была немного рассеянной старшей сестрой, — сказала она, глядя на огонек зажатого кончика, зажатого между ее пальцами. — Трина забеременела пару месяцев назад, и у нее здесь с моей мамой все стало как-то не так.

Я проглотила комок, образовавшийся у меня в горле, мои мышцы свело судорогой, пытаясь избавиться от него. Шон не упоминал об этом, и я не могла не подумать о Холли Джейн.

Сохранила бы моя сестра своего ребенка?

Слова мамы выбрали самый неподходящий момент, чтобы прозвучать в моей голове громко, как фейерверк.

— Я даже знаю, кто был отцом ребенка твоей сестры.

Холли Джейн никогда бы ей этого не сказала. Мама была так же не замечена и сбита с толку замечанием коронера, как и я. Она была актрисой, но то, как она побледнела при этой новости, создало у меня впечатление, что она знала о беременности Холли Джейн не больше, чем я. Почему она сейчас ведет себя так, как будто знает что-то, чего не знаю я? Все сложилось, когда я оплатила счет за мобильный Холли. Я отметила, что она звонила Дому сотню раз, что дало мне уверенность в том, что он был тем самым единственным.

Никто не говорил о его выдающихся разговорных способностях. Все признаки указывали на то, что он был донором спермы — зачем еще ей было так долго разговаривать с ним, если не для того, чтобы привлечь его к ответственности за то, что они сделали вместе?

Все это имело смысл. Холли Джейн вертелась вокруг него, когда была жива, звонила ему с навязчивостью наркоманки; все доказательства были налицо — так почему же я не могла избавиться от мучительного чувства, что грубо просчиталась и упустила важную деталь?

Хуже: что, если это был не Дом? Нельзя было отрицать, что Холли Джейн при жизни была бесстыдной кокеткой; весь Саути знал это. В этом отношении яблоко от яблони недалеко упало. Она была дочерью мамы до мозга костей, внешне и все такое.

Но личность отца ее ребенка была занозой в моем боку, которую я годами пыталась вытащить. Конечно, тогда я пыталась разгадать эту тайну. Я вышла из себя, когда узнала, что на момент смерти она была беременна. Записи телефонных разговоров позволили легко заподозрить, что это был Дом. Он не оказал мне никакой услуги, когда я представила ему свои доказательства. Если уж на то пошло, он улыбнулся, когда посыпались обвинения, запрокинул голову и рассмеялся. Терри ничего не сказал, как делал всегда — не то чтобы я думала, что его интересует моя едва достигшая совершеннолетия младшая сестра. И Кэш, он никогда не исправлял мое предположение, никогда не направлял меня в другом направлении, и это было единственным подтверждением, в котором я нуждалась.

Это должен был быть Дом.

Ма просто пыталась проникнуть мне под кожу, когда предположила, что ответ ближе, чем я думала. Дерьмовая ухмылка Дома была единственным подтверждением, в котором я нуждалась тогда, несмотря на сомнения, вызванные замечанием Ма, сжигавшие меня изнутри.

Встретившись взглядом с Марией, я еще раз затянулась сигаретой, которую она, очевидно, приняла за зеленый огонек, чтобы продолжить свою болтовню.

— Я бы с удовольствием взяла Трину к себе, но Шон просто... он начинает действовать всякий раз, когда появляются признаки назревания проблем, понимаешь?

О, я понимала. Я понимала, каково это, когда ты в агонии от опасности, а он пронюхал об этом. Он без колебаний бросался в бой, возглавил атаку, выхватив меч из кобуры и направив его на вражескую территорию.

— К тому времени, как я добралась до Фолл-Ривер, Трина уже распаковывала вещи у него дома. Я провела лучшую половину ночи с нашей другой младшей сестрой, пытаясь вразумить нашу отчаявшуюся мать по поводу того, что было легко исправить.

Она сделала паузу, щелчком выбрасывая сигарету.

— Конечно, была небольшая проблема, связанная с разрушением представления о моей сестре, которая оставалась нетронутым маленьким цветком до дня своей свадьбы. И общая порочность португальского сообщества в Фолл-Ривер.

Моя бровь дернулась на север от географического подтверждения и устаревшей и откровенно наивной точки зрения, которой обладала матриарх семьи.

— Сейчас две тысячи восьмой.

Мария закатила глаза.

— Это ты мне говоришь.

Я бросила сигарету на землю, раздавив язычок ботинком, и скрестила руки на груди. Миниатюрная или нет, Трина определенно выглядела не так, как она ожидала...

— В любом случае, — продолжила Мария, словно услышав мои мысли. — Как я уверена, ты уже давно догадалась, Трина решила прервать беременность около шести месяцев назад. С тех пор они с мамой совсем не ладят. По общему признанию, мне здесь не нравится, но что-то на меня нашло, когда все это произошло. Наша семья и так была настолько раздроблена после смерти нашего отца, что я просто стала... одержимой идеей все улаживать тихо, на расстоянии.

Она провела пальцами по волосам, ее дерзкий носик был обращен к темнеющему небу.

— Трина не хотела ни с кем говорить о том, что произошло. Я думаю, это повлияло на нее больше, чем она показывала, но я осознала важность того, что у нее было что-то, во что она могла погрузиться. Итак, когда Шон работал над домом в Итоне, я услышала от кого-то из моей фирмы, что у них только что был сделан косметический ремонт у этого энергичного дизайнера, который умел видеть потенциал в пространстве, которое всегда казалось безнадежным.

— Пенелопа, — выдохнула я.

Что-то промелькнуло на лице Марии при звуке имени моей лучшей подруги, но невозможно было понять, что именно. Взволнованная — неподходящее слово; она выглядела почти раскаивающейся.

Она натянуто кивнула.

— Да. Пенелопа.

Она бросила сигарету на землю, подражая моим движениям, чтобы затушить ее, прежде чем обхватить себя руками за талию, спрятав подбородок в плаще, ее взгляд был направлен на север, вниз по дороге.

— Ремонт и отделка Шона всегда были приятными, но им не хватало очарования и тепла женского прикосновения. Я думала, что с присутствием Пенелопы и ее резюме это будет сделка "два за одного". Она смогла бы добавить блеска, чтобы сделать дом более привлекательным, и одновременно выступить в роли своего рода наставника для Катрины.

В этот момент меня осенило, как белая вспышка света на чернильном небе над нами. Мария, сама того не подозревая, стояла у руля всего этого.

Если бы не она, Пенелопа никогда бы не получила эту работу. Она бы никогда не встретила Дуги. Я бы никогда не встретила Шона. Сейчас я была бы дома в Дорчестере, ела бы в постели китайскую снедь вчерашней давности, пялилась бы в дыру сквозь облупившуюся краску на стенах своей квартиры и ждала, когда Пенелопа вернется из Коннектикута, чтобы я могла вместе с ней решить свои проблемы. Я бы продолжала преданно трахаться с Кэшем в годовщину свадьбы моей сестры. Я бы никогда не испытала той толики уязвимости, когда открываюсь кому-то, кто не принадлежит моему миру.

Без вмешательства Марии ничего бы этого не произошло. Наши пути никогда бы не пересеклись. Болезненной тоски внутри меня не существовало бы. Такая смена ритма в моем сердцебиении в присутствии Шона была бы невыносима.

Одно мудрое действие со стороны Марии изменило весь ход моей жизни. Для нее это было небольшое решение, которое, как она надеялась, вдохновило ее сестру вернуться к прежней жизни. Но для Пенелопы и для меня...

Это было на всю оставшуюся жизнь.

Шон Таварес никогда бы не попал в поле моего зрения, и я бы даже не поверила, что способна вызвать его в своих мыслях, потому что такие парни, как он, не встречаются с такими женщинами, как я. И хотя мне удалось ощутить мимолетное тепло его привязанности всего на пару недель, это время, каким бы недолгим оно ни было, безвозвратно изменило ход моей жизни.

Я оттолкнулась от забора, запустив обе руки в волосы, подушечками пальцев обрабатывая кожу головы. Кожа там болела. Мои ноги носили меня взад-вперед по гравию, как раскачивающийся маятник, пока я распаковывала то, что она выгрузила.

— Я перестаралась, — она дважды заправила волосы за уши, как будто не была уверена, что локоны останутся на месте. — Я пыталась улучшить жизнь моих братьев и сестер, но они не нуждались во мне для этого, — объяснила она. — Я ошибалась, судя тебя так строго, Ракель. Я думала, что... — слова замерли у нее на губах, когда мои шаги замерли перед ней.

Ей не нужно было этого говорить. Я была знакома с ходом ее мыслей. Они были почти у каждого, кого я когда-либо встречала.

— Ты думал, я недостаточно хороша.

Я наблюдала суровыми глазами, как она пыталась лжесвидетельствовать передо мной. Возможно, она считала, что у меня не хватит проницательности распознать ложь, когда я столкнусь с кем-то ее уровня, прошедшим подготовку и заплатившим непомерную сумму денег именно за это.

Несмотря на то, что мои тревоги уже подсказали мне, я не могла винить ее за то, что она усомнилась в моей ценности. Выходя на улицу, я бросила взгляд на свое отражение в боковом зеркале "Рэнглера" и выглядела так, словно подралась с енотом. Я бы тоже не была в восторге, если бы оказалась на ее месте.

— Господи, — выдохнула я, возобновляя свои расхаживания.

Движения взад-вперед по неровной местности успокоили мои мчащиеся мысли. Я задавалась вопросом, осознавала ли Мария хотя бы волновой эффект своих действий. Без ее влияния многого бы не произошло. И, несмотря на характер преходящих отношений, которые были у нас с Шоном, я многому научилась благодаря ее единственному поступку, исходившему из самых лучших побуждений. Она сделала то, чего я, к сожалению, не сделала для Холли — она вмешалась. Она вмешалась. Она вызывала негодование у своих братьев и сестер, пытаясь с помощью кукловода изменить и исправить то, что, по ее мнению, было неправильным. Мои глаза встретились с ее, когда я решительно направилась к ней, мои ноги работали быстрее, чем мой разум. Она подняла руки, как будто хотела защититься от нападения, но получила гораздо больше, чем удар в лицо, которого по праву заслуживала за то, что была сукой.

Я обняла ее.

Ее духи проникли в мой нос, ее спина напряглась в моих объятиях, дыхание на мгновение прекратилось под теплом моих объятий. Долю секунды мы неловко стояли, прежде чем ее дрожащие руки нервно обняли меня за спину. Почему-то у меня возникло ощущение, что Мария не любила обниматься. Не то чтобы я ожидала, что она будет другой.

Высвободившись из наших объятий, она прочистила горло, переводя глаза из стороны в сторону. Я предположила, что она перенастраивает свой мозг в режим отчужденного адвоката.

— Я полагаю, это означает, что ты прощаешь меня.

— Ни за что, — ответила я. Голова Марии откинулась назад — она явно не ожидала такого ответа. — Но это не значит, что мы не можем начать все с чистого листа, — поправилась я.

Я протянула ей руку, как метафорическую оливковую ветвь, и улыбка тронула уголки моих губ.

— Привет, я Ракель.

Она уставилась на мою руку, как будто пыталась согласовать предложение с женщиной, на которую смотрела. Однако вы не всегда можете судить о книге по ее обложке, не так ли?

Этому меня научила Пенелопа.

Мария взяла меня за руку. Я почувствовала удивительно теплую ладонь в своей, когда наши ладони соприкоснулись в знак примирения.

— Приятно познакомиться. Я Мария, — ее смех был нежным, снимая напряжение, поселившееся у меня между лопатками.

Мария открыла рот, чтобы заговорить, но ее взгляд переместился мне за спину, в сторону дома. Ее плечи расправились, а острый подбородок выдвинулся вперед, и наш момент испарился. Я оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, что — или кто — привлек ее внимание.

Взгляд Шона упал туда, где были переплетены наши руки, в его глазах был невысказанный вопрос. Его рука сжимала большой черный свитер. Его длинные ноги несли его по раскинувшейся подъездной дорожке, пока он не скрылся за дверью, и его шаги не стихли у нас на глазах.

Мария откашлялась, вытянув шею.

— Я дам вам, ребята, минутку, — она отошла, затем оглянулась на меня, легкая улыбка тронула ее губы. — Было приятно познакомиться с тобой, Ракель.

Она не взглянула на брата, исчезая на подъездной дорожке.

Рука Шона со свитером протянулась ко мне.

— Вот, надень это. Холодно.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он ударил меня разгоряченным взглядом, который сказал мне не давить на него. Я вздохнула, снимая куртку, морозный воздух напряг мои соски сквозь лифчик, когда я натягивала свитер через голову. Рукава не позволяли моей куртке надеться поверх нее, поэтому я накинула ее на плечи.

— Что она тебе сказала? — настаивал он, не сводя глаз с дома.

— А это имеет значение?

Его взгляд упал на меня.

— Да.

— У нас все в порядке.

— Что это значит?

Я пристально посмотрела на него.

— С чистого листа.

Досада, из-за которой его челюсть оставалась неподвижной, казалось, немного ослабла. Я оперлась всем весом о поручень ограждения, и перила натянулись, когда он присоединился ко мне.

Он переступил с ноги на ногу, засунув руки в карманы.

— Ты не производишь впечатления девушки, которая любит давать второй шанс.

— Я не такая.

— Но?

Я вздохнула.

— Полагаю, мы с Марией придерживаемся одних и тех же ценностей.

Он сухо рассмеялся.

— Я этого не ожидал.

— Почему? Мы обе старшие сестры. Единственная реальная разница здесь в том, что моя сестра мертва.

По моим наблюдениям, он был похож на раненое животное, но это было правдой. Мария и я не так уж сильно отличались друг от друга, по большому счету. Я лучше, чем кто-либо другой в этом доме, понимала, откуда взялось ее непримиримое недоверие.

Мне не требовалось быть адвокатом, чтобы подтвердить это.

Шон почесал щетину на подбородке, запрокинув голову к небу, как будто надеялся найти ответы, которые искал в темном небе.

— Прости, что я привел тебя сюда, не спросив сначала.

— В любом случае, какова была твоя логика?

Я посмотрела на него в упор. Я прокляла свое сердце, заставив его стать стальным, но этот ровный ритм выводил песню только для него в клетке моей груди, так громко, что я была уверена, что он мог это услышать.

Его пожатие плечами было таким слабым, что я едва уловила его.

— Я хотел, чтобы ты был здесь, и ты говорила про... дом... просто это имело смысл.

Я покачала головой, закусив губу.

— В этом нет никакого смысла.

— Почему бы и нет?

— Пять дней назад ты не хотел иметь со мной ничего общего.

— Это было пять дней назад, а это сейчас.

Деловитость в том, как он говорил, как будто больше нечего было обсуждать, заставила мою кровь забурлить у меня под кожей.

— Это сейчас? — повторила я, свирепо глядя на него. — Ты не можешь говорить мне все это дерьмо и ожидать, что оно просто исчезнет, когда ты передумаешь. Ты не можешь убрать это под ковер.

Ублюдок сердито посмотрел на меня. Сердито посмотрел. Как будто я задела за живое.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но он прервал меня прежде, чем я успела это сделать.

— Я не передумал. Я был предельно откровенен с тобой; все это время я был только откровенен, — сказал он. — Мои намерения всегда были очевидны.

Я нахмурилась, стиснув зубы, наблюдая, как он окинул меня взглядом, в этом действии было что-то собственническое. Он шумно выдохнул, вытянув шею, прежде чем произнести это по буквам для меня.

— Я не хочу ни с кем делить тебя, Хемингуэй. Вот и все.

В его заявлении звучала отстраненность, как будто он только что прочитал прогноз погоды. Но я уловила то, что не было сказано. Я уловила это по легкому подергиванию его челюсти, по сужению его темных глаз, как будто он вспоминал что-то, что оставило отвратительный и горький привкус у него во рту.

Он не хотел делить меня ни с кем другим, особенно с Кэшем.

Я проглотила бритвенные лезвия, застрявшие у меня в горле. Мы снова обсуждали это, и разве это не скрутило мои внутренности и не отправило мое сердце в полет.

Я могла бы просто покончить с этим здесь и сейчас навсегда. Я ненавидела то оцепенелое чувство, которое охватило меня, когда он решил, что больше не хочет заниматься со мной этим. Сейчас мне не нужно было поддерживать с ним этот разговор, у меня не было никаких обязательств.

Однако мое сердце. Эта глупая, бесполезная штука, бьющаяся у меня за грудиной, заставила меня вести себя иначе.

— Я уже говорила тебе, что у нас с ним все совсем не так.

Я даже не узнала свой нехарактерный шепот.

Он провел языком по нижней губе, прежде чем сосредоточенно сжать губы.

— Так ты уже говорила.

Он потер уголки рта.

Я практически видела, как эта мысль зарождается в его голове, и знала, что он не хочет задавать вопрос, который трещал у него внутри по швам. Я сжала веки, зная, что у меня есть выбор — удовлетворить его любопытство или нет.

— Просто задай вопрос, Слим.

— Когда вы, ребята, в последний раз спали вместе?

Он пристально посмотрел на меня, и точно так же, как несколько недель назад в баре, он заставил меня снова почувствовать себя незащищенной. Каждый шрам, который я пыталась скрыть, был обнаружен им, как дорожная карта к моему сердцу. Стыд, которого не должно было быть, покалывал мою кожу, волна вины захлестнула меня. У меня была своя жизнь до того, как я ворвалась во вселенную, в которой существовал Шон, так почему же я чувствовала, что мне есть чего стыдиться?

Я расправила плечи.

— Около года назад.

Он старался сдерживать выражение своего лица, но я увидела, как искорка одержимости вспыхнула в его глазах.

Шон почесал щеку, словно в нервном тике, щетина заскрипела под трением его пальцев.

— Итак, это была ситуация "друзья с привилегиями", или... — слова замерли у него на языке.

Я знала, что он собирался сказать, и он был неправ. В сексе не было никакого смысла, никаких чувств, связанных с ним. Для меня это было просто так: секс. Это даже не был особенно хороший секс, но это было хоть какое-то занятие. Что-то, что помогло мне не думать какое-то время.

— Это был просто секс, — сказала я. — В нем не было никакого смысла, это не...

— Не говори, что это не так, Ракель, потому что для него это так, — он потер затылок, прежде чем обхватить себя руками на ширину груди. Он вытянул ноги перед собой, одна нога согнута в колене. — Кэш, возможно, самый большой кусок дерьма, с которым я сталкивался за долгое время, но он не слепой. Он понимает, что есть что-то хорошее, когда видит это, и не собирается отдавать это всерьез.

Мне потребовалось собрать все силы, чтобы держать челюсть на замке. Вряд ли он имел в виду, что я здесь самое хорошее.

— Перестань быть таким загадочным, — упрекнула я, проигрывая битву за молчание.

— Хорошо, — согласился он, коротко кивнув головой, — он не собирается тихо уходить. Я не хочу делить тебя, и он тоже.

— Тогда о чем ты мне говоришь?

— Это, — он указал на пространство, разделяющее его и меня, — не сработает между нами, пока он все еще в твоей жизни. Я не собираюсь соревноваться за то, что здесь есть... — он нежно прижал ладонь к моей груди, мое сердце забилось сильнее под его прикосновением, —... если ты тоже не можешь принять решение.

— Ты не понимаешь.

Что-то накатило на меня, когда я потянулась к его ладони на своей груди, моя собственная ладонь накрыла костяшки его пальцев.

— Он никогда...

Я сглотнула, мои щеки запылали, когда я изо всех сил пыталась войти в контакт с той частью себя, которую я никогда раньше не посещала, мой взгляд метался по сторонам, отчаянно желая смотреть куда угодно, только не на него.

— Я никогда...

— Посмотри на меня, — он высвободил свою руку из моей, и моя рука упала. Он протянул руку и взял ее обратно в свою, переплетая наши пальцы ножницами. — Просто скажи это.

— Это не соревнование между тобой и Кэшем, потому что я никогда раньше не испытывала таких чувств к Кэшу.

Я не притворялась. Это была правда. Я была с Кэшем, да. Мы встречались, мы трахались, у нас остались совместные воспоминания, некоторые хорошие, большинство плохих.

Но я никогда не доверяла Кэшу всем сердцем.

— А что ты чувствуешь ко мне? — он изучал меня с такой сосредоточенностью, что я подумала, что сейчас растекусь лужицей у его ног.

Почему он просто не мог прочитать между строк то, что я только что сказала? Или просто повести себя как типичный парень и ответить мне ни к чему не обязывающим кивком головы, который отправил нас обоих восвояси?

Его взгляд был безжалостен, и я подозревала, что он ждал, когда я начну откровенничать с ним способом, с которым я не умела. Мой пульс бешено стучал в ушах, дыхание было прерывистым. Как я должна была сказать ему, что мое сердце танцевало на натянутом канате, и я боялась посмотреть вниз, опасаясь, что упаду?

Услышав мою сдержанность, Шон бросил мне спасательный круг.

— Без ерунды прямо сейчас, — его взгляд приковался ко мне, как болт к шурупу, жесткий и всеохватывающий. — Ты хочешь быть со мной, Ракель?

Господи. Хотела бы я обладать его настойчивостью.

Я сделала укрепляющий вдох, мои глаза поднялись к небу в поисках божественного вмешательства, которое укрепило бы мои нервы.

— Да.

Шон оттолкнулся от забора, его высокая фигура отбрасывала темные тени на дорогу в лунном свете, когда мы оказались лицом к лицу друг с другом.

— Это то, чего я хочу.

Он поднял меня на ноги, подтягивая к себе, когда его вес снова нащупал толстую перекладину забора, зажимая меня между своими мощными бедрами, его руки легли на мои бедра.

— Ты и я. Давай разберемся с этим делом.

— Ты не хотел делать этого раньше.

Я изо всех сил старалась не поддаваться пренебрежению. Я ненавидела то, как просто он все это представлял, как будто он мог просто снова предложить мне весь мир и избавиться от боли, которая все еще жила внутри меня.

— Прости, я облажался, — в его глазах мелькнуло чувство вины, и он нахмурил брови. — Я был взбешен, и я позволил этой ярости встать у нас на пути, но я больше не хочу играть в эту игру. Мы танцевали друг вокруг друга неделями, пытаясь игнорировать ту искру, которая превратилась в полноценное световое шоу.

Он провел языком по нижней губе, пока я переваривала его слова.

— Я хочу быть с тобой, и ты только что сказала мне, что хочешь быть со мной. Итак, что, черт возьми, мы собираемся с этим делать?

Шон протянул руку и убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо, его пальцы задержались на линии моего подбородка, тонкие и нежные, как будто он прикасался к бесценному артефакту, мирской ценности, которая была незаменима. Я подалась навстречу его прикосновению, моя кожа покрылась мурашками по рукам и вверх по позвоночнику, мое тело заурчало в ответ на прикосновение.

— Будь со мной, — прошептал он, задыхаясь. — Мне надоело притворяться, что я не хочу, чтобы ты была моей.

Его слова обжигали мою кожу, некое спокойствие охватывало меня, когда его слова доходили до сознания. Возможно, это не должно было быть так сложно. Может быть, это не должно было быть так больно. Может быть, мы могли бы просто быть.

Он встал с перил ограждения, его фигура возвышалась надо мной, обе руки легли по обе стороны от моих щек, мозоли его ладоней были как бальзам на раны моего сердца.

— Что ты думаешь, Хемингуэй? — он опустил голову, его тело согнулось внутрь, когда его нос коснулся моего. — Как ты думаешь, сможешь ли ты оказать мне ту же любезность, что оказала моей сестре?

Мое тело качнулось вперед, и он поймал меня за талию. Глупое тело делало то, чего не хотел мой разум, но требовало мое сердце.

— Я не совершу одну и ту же ошибку дважды, — заверил он. — Дай мне шанс проявить себя. Ты не пожалеешь об этом.

Я затаила дыхание, когда его рот приблизился к моему. Мои руки поднялись и обвились вокруг его шеи, его веки распахнулись от удивления при моем прикосновении.

— Если ты еще когда-нибудь причинишь мне такую боль...

— Тогда, во-первых, я никогда не заслуживал тебя, — перебил он, — и я проведу остаток своей жизни, сожалея об этом.

В этом чувстве была поэтическая справедливость, и я знала, что он понимал серьезность того, о чем просил меня.

— Хорошо, — уступила я, начиная смущаться. — Давай попробуем.

Его улыбка была застенчивой, как будто он не был уверен, правильно ли он меня расслышал. Мои веки затрепетали и закрылись как раз в тот момент, когда Шон наклонил свой рот к моему, мои колени подогнулись от снисхождения к его извинениям. Его руки сжались вокруг моей талии, укрепляя меня на нем, когда мои ладони легли на его грудь. В этом поцелуе было сказано гораздо больше, чем можно было искусно выразить словами.

Шону было жаль.

Но и мне тоже.

Мне было жаль, что я сомневалась в нем, в себе и в том, что провела минуту нашего совместного времени, задаваясь вопросом, кем бы мы могли быть.

Я действительно заслужила это.

Мы это заслужили.

И если отказ от нашей привязанности к нашему страху — это то, что мы должны были коллективно сделать, чтобы это сработало, тогда мы бы без колебаний ослабили свою хватку.

Он прервал поцелуй, наше дыхание смешалось, когда мы посмотрели друг другу в глаза.

— Ты не пожалеешь об этом, Хемингуэй. Просто подожди и увидишь.

Я приподнялась на цыпочки, снова требуя его губ.

Возможно, именно обещание, прозвучавшее в том усиливающемся поцелуе, придало мне смелости и заглушило череду сомнений, которые хором звучали внутри меня. Или электрический ток, который мог бы привести в действие целый город, который зажег искру между нами и ослепил темные мысли. Или, может быть, это был трепет опьянения, охвативший меня, когда его рот коснулся моего, его пальцы запутались в моих волосах, когда он углубил поцелуй, прижимая меня к себе так, словно никогда не отпустит.

Что бы это ни было, я ему поверила.

Я только надеялась, что в конце концов он не пожалеет об этом.

— Кто ты, черт возьми, такая? — спросила Ливи, заметив Ракель позади меня, когда мы, наконец, вернулись в дом минут через двадцать, запыхавшиеся, с потрескавшимися губами и замерзшими кончиками пальцев.

Моя средняя сестра застыла в прихожей с коробкой украшений в руке, ее лицо исказилось от раздражения. Пряди светло-каштановых волос выбились из пучка, на который она потратила больше десяти минут, пытаясь казаться непринужденной, обрамляя ее лицо.

Мария хлопнула ее по затылку взмахом руки.

— Ты забыла о хороших манерах на чердаке, дива.

Ливи усмехнулась; занятые руки мешали ей успокоить то место, куда ее ударили.

— Ну? — ее безжалостный взгляд был прикован к нашему гостю на День Благодарения.

— Это Ракель, — представил я ее, бросив беглый взгляд.

В соколино-желтых глазах моей сестры вспыхнуло узнавание.

— О, — сказала она нараспев, прислоняясь к стене и прижимая коробку к бедру. Лукавая улыбка тронула ее губы.

— Как ты упустила ее в первый раз, Лив? — спросила Трина, спускаясь по лестнице следом за ней, неся корзину с дополнительным рождественским декором. — Мы подслушивали один и тот же разговор?

Мне захотелось хлопнуть себя ладонью по лицу. Я знал, что они подслушивают, но совсем другое дело, что Трина относилась к этому так беззаботно, как будто это было так же нормально и ожидаемо, как дыхание.

Ливи откинула голову назад, выбившиеся пряди волос упали ей на лицо. Она промахнулась, пытаясь казаться уравновешенной, так как несколько волосков попали на блеск для губ. Мария вздохнула, когда беспомощность отразилась на лице Ливи, когда она протянула спасательный круг и вытащила пряди изо рта сестры.

— Спасибо, — пробормотала Ливи, когда Мария отошла. — Я не подслушивала, у меня нет на это времени, — пожаловалась она. — Если вы, ребята, еще не поняли, я была сосредоточена в ключевой момент своей жизни. Единственное, что я позволяю прерывать свой творческий процесс — это когда мне нужна помощь.

Это заставило всех нас закатить глаза, кроме Ракель. Ну вот, опять.

— Помочь обрести смирение? — задумчиво спросил я, подмигивая ей.

Нечеловеческий звук вырвался из горла Ливи, вызвав волну металлического смеха моих сестер, заполнившего фойе.

— Это не смешно! — Ливи заскулила, выглядя раздраженной, когда ударила подушечкой стопы по полу. — Я бы не ожидала, что кто-нибудь из вас поймет, но я сейчас нахожусь в сильном стрессе, ясно? Спектакль выйдет через несколько недель, и если я не запомню свои реплики, моей карьере, какой мы ее знаем, конец. Я была бы признателен за деликатность во всех ваших ролях.

— Не могла бы ты, пожалуйста, перестать вести себя так, словно выступаешь на Бродвее? Это театральная группа Итона, Идина Мензел, — фыркнула Трина.

Конечно, в соответствии с характером Оливии, она не увидела в этом оскорбления. Вместо этого она нетерпеливо спросила:

— Ты действительно думаешь, что я так же хороша, как она? — ее глаза были полны надежды.

В типичной для Трины манере она шлепнула Ливи обратно по заднице.

— Это не то, что я сказала. Даже не близко.

— Дети, дети, — перебила Мария как раз в тот момент, когда эти двое затеяли перепалку с такой силой, что могло разбиться стекло. — Пожалуйста, почувствуйте дух времени года и, будь добры, заткнись.

Ливи хмыкнула, задрав нос к небу, и вылетела из прихожей в гостиную. Фыркнув, Трина последовала за ней, но не требовался сверхзвуковой слух, чтобы уловить колкости, которыми они все еще обменивались друг с другом.

— И это была Оливия, — предположил я.

— Она... — сказала Ракель рядом со мной, ее глаза метнулись в сторону гостиной, где Ливи разразилась монологом о поддержке, который Трина явно игнорировала.

— Слишком? — серьезно спросила Мария.

— Переборщила? — предположил я.

— Я собиралась сказать «очаровательная», — Ракель моргнула, глядя на нас обоих, на ее лице отразилось замешательство.

Как будто мне нужна была еще одна причина, чтобы любить ее немного больше, она сумела перенять обманчивое и раздутое чувство собственного достоинства моей сестры, которое исходило от ее мечты об актерской игре, и нашла в этом что-то очаровательное.

— Не дай ей услышать, как ты это говоришь, — предупредила Мария, проносясь мимо нас и качая головой. — Она попытается продать тебе билеты на свой спектакль.

— Я уже буду там, — рассмеялась Ракель через плечо в сторону Марии, когда моя старшая сестра оставила нас бездельничать в фойе, исчезнув в гостиной, чтобы обсудить спор, в который теперь была вовлечена наша мама.

Я поднял бровь, глядя на Ракель, и она одарила меня еще одним вопросительным взглядом.

— Что?

Мои руки скользнули в передние карманы.

— Ты собираешься исполнять Рождественскую песнь?

— Да. Я освещаю ее каждый год.

Верно, я это знал. Я читал ее захватывающий отзыв о нем за прошлый год, и за год до этого, и ну... да, и за год до этого тоже.

— Хочешь быть моей парой? — спросил я, и мой рот растянулся в кривой усмешке.

Эта пьеса могла бы быть вполне сносной, если бы она сидела рядом со мной, даже если бы она работала. Я уже обдумывал все, что мог бы сделать с ней в темноте так, чтобы никто не узнал.

— Не могу, — сказала она, покачав головой, разглядывая свои ногти и изображая скуку. — Мой парень — ревнивый тип.

Ее ресницы дрогнули, когда она посмотрела на меня.

Мое сердце в груди подпрыгнуло десять раз, пока я не подумал, что эта чертова штуковина взорвется. Парень.

Она сказала это.

У меня возникло непреодолимое желание поднять ее с пола и закружить по комнате на руках, но я оставался прикованным к месту, потому что мне было не пятнадцать и я не встречался с самой горячей девчонкой в школе. Мне было тридцать лет, и я встречался с самой горячей женщиной, которую когда-либо видел. Очевидно, эффект на мой мозг был все тот же, потому что мне потребовалось все мое мужество, чтобы не бить себя в чертову грудь прямо сейчас.

Парень. Я был ее парнем.

После нескольких недель преследования, когда у меня перед носом захлопывали дверь за дверью. После того, как я получил отказ. После того, как попробовал ее рот и это сладкое местечко между ног. Дрался за нее на парковке, а потом не сумел убедить себя, что между нами ничего не получится.

Нельзя было отрицать, что она загипнотизировала меня своей красотой, но именно ее сердце — то, которое было окутано ползучим плющом с шипастыми лозами, которые раньше оберегали ее — заворожило меня. Я бы отправился в ад и вернулся обратно, чтобы уберечь ее от беды. Я бы взял топор и рубил эти колючие лианы, пока они полностью не ослабили бы свою хватку на ней.

Наши отношения с самого начала были туманными, но сейчас все это не имело значения. Она выбрала меня; она выбрала нас. И я был бы терпелив в своем стремлении занять постоянное место в ее сердце столько, сколько потребуется.

— Твои шутки дерьмовые, — я усмехнулся, кровь прилила к моим ушам, когда я добавил: — Подружка.

Мне нравилось, как это слово звучало в моих устах, когда я разговаривал с ней в моих грезах.

Я наблюдал, как она расцветает под маской. Это было так, как будто она впервые ощутила солнечное тепло после нескольких недель дождей. Ее спина вытянулась, глаза засияли такой радостью, какой, по-моему, она никогда раньше не испытывала. Несмотря на синяки на ее лице и по всей длине кремовой шеи, она была прекрасна в оранжевом свете потолочного светильника над ней.

И она была полностью моей.

— Тебе не понравилась эта шутка? — спросила она, невинно склонив голову вправо, отражая мою усмешку.

— Мне понравилась роль парня, но без ревнивой части я могу обойтись.

— Тогда не ревнуй, — посоветовала она, небрежно пожав плечами, таким тоном, словно предлагала мне не есть горошек, если я не хочу, или что-то в этом роде.

— Как я могу не ревновать, когда ты поглощаешь каждую мою мысль?

Я шагнул к ней, и она отступила назад — вероятно, инстинктивно — ее глаза следили за мной, пока шаги не привели ее обратно в прачечную, за пределы досягаемости посторонних глаз.

Грудь Ракель поднималась и опускалась, ее шаги замедлялись, когда ей больше некуда было идти. Ее позвоночник соприкоснулся со стеной позади нее, когда она повернулась, ладони раскрылись, кончики пальцев уперлись в гипсокартон. Выражение лица не смогло скрыть нетерпеливого предвкушения.

Сколько раз мы оказывались в точно таком же положении? Лицом к лицу друг с другом, вовлеченные в противостояние воли и эго, а теперь и сердец. Я протянул руку, чтобы потрогать кончики ее мягких волос, убирая их с ее лица, пока изучал ее.

— Пока ты часть этого уравнения, я никогда не перестану ревновать к любому, кто пытается вмешаться.

— Никто не собирается вмешиваться, — она посмотрела на меня из-под своих небесно-высоких темных ресниц, эти радужки цвета корицы покорили мое сердце. — Я им не позволю.

Я сделал вдох, который едва достиг моих легких, мои ноздри раздулись.

— Скажи это снова, — прошептал я, обхватив ее руками по обе стороны от нее.

— Я им не позволю.

Ее руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня ближе. Моя грудь оказалась на одной линии с ее грудной клеткой. Наши сердца бьются синхронно друг с другом, как крещендо песни, которую я никогда не хотел прекращать играть.

— Не об этом, — я приподнял ее подбородок одной рукой, так что ее глаза встретились с моими. — То, как ты меня назвала.

Мне понравились румяные кружки на ее щеках, когда ее застенчивость овладела мной, и моя закаленная южанка поспешила обратно на свою территорию. Мне нравилась эта ее версия, застенчивость, промелькнувшая в ее глазах, робость в ее позе, раздвоение ее противоречивых эго, когда она пыталась понять, могут ли сосуществовать эти две личности.

Они могли. Я знал, что они могли. Это был только вопрос времени, когда она придет в себя и поймет, что все еще может быть той, кем была всегда, оставаясь открытой для других скрытых идей, которые так долго дремали.

— Парень, — застенчиво протянула она.

Я ухмылялся ей, как гребаный идиот, обнажив все зубы и тихо хихикая.

— Звучит мило, подружка.

Я опустил подбородок, прижимаясь губами к ее губам. Ракель приподнялась на цыпочки, сокращая небольшое расстояние между нами. Этот поцелуй был совсем другим. Отличается от того, как я поцеловал ее на улице, когда мы мирились. Отличается от нашего свидания в прошлые выходные. Это отличие несло в себе обещание будущего, которое когда-то казалось нам непостижимым... даже невозможным.

Ракель нежно прикусила мою нижнюю губу, требуя доступа в мой рот, и этого было достаточно, чтобы мой член из наполовину стоящего превратился в полноценно возбужденный. Мой язык нашел ее, скользя по нему в томном танце желания. Ее пальцы переместились, чтобы поиграть с моими волосами, неистовая настойчивость практически пульсировала из нее.

Инстинктивно мои руки скользнули по ее бокам, останавливаясь под мякотью ягодиц. Я поднял ее на ноги, ее стройные ноги обвились вокруг моей талии, ее лоно совпало с напряженной выпуклостью в моих штанах, которая пульсировала под моими брюками. Ее стон был приглушенным, с придыханием, который я проглотил, ничего так не желая, как вытащить ее из этого дома, из этой одежды и уложить в мою постель.

И я бы так и сделал. Сегодня вечером. Я был почти готов войти в гостиную и швырять в елку пригоршнями мишуры, называть это искусством, спорить с Марией, что так поступала Марта Стюарт, и если ей это не нравилось, она могла сделать это сама — и все это для того, чтобы мы с Ракель убрались отсюда к чертовой матери.

Я отстранился от нее, наслаждаясь покрасневшим выражением ее лица, припухшими пухлыми губами, тяжелым дыханием, которое вырывалось из нее... застывшим изумлением в ее глазах, которое говорило мне, что она опьянена тем, что я подаю.

Мои пальцы убрали волосы с ее лица, заправляя пряди длиной до плеч за маленькие уши, наслаждаясь приоткрытыми губами и каждым ее вздохом.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знала, — прошептал я.

— Что?

— Я собираюсь трахнуть тебя позже, — пробормотал я, прижимаясь к ней.

Она застонала в ответ на это заявление, ее бедра дернулись навстречу мне, явно отчаянно желая контакта кожа к коже, который я был достаточно безумен, чтобы подарить ей прямо сейчас.

— Итак, пойдем наряжать елку, чтобы я мог забрать тебя отсюда и мы, наконец, закончили то, что начали.

Я наблюдала с широко раскрытыми от изумления глазами со своего места на диване, который напоминал мне что-то более близкое к кушетке, благодаря своим огромным подушкам и множеству подушек, как дети Таварес и их мама собрались вокруг девятифутовой ели, которая была пышной внизу и сужалась к вершине. Они трижды приглашали меня присоединиться к ним, но я предпочитала спокойно соблюдать их традицию. Я не делала этого со своей семьей, поэтому идея участвовать сейчас была не совсем тем, к чему я была готова на столь раннем этапе наших отношений.

Отношения. У нас с Шоном были отношения.

Время от времени его глаза останавливались на мне. Что-то необычное горело в них, как будто он не мог смириться с тем, что я была там с ними, так же, как и я сама. Шесть недель назад я бы и представить себе этого не могла. Сейчас, несмотря на мои колебания относительно участия в их семейной традиции, я не могла представить, где еще я хотела бы быть. Необъяснимое чувство спокойствия охватывало меня, когда я была в присутствии Шона. Он не осуждал меня за мое прошлое или мою семью. Он не пытался изменить меня, чтобы я была такой, какой он хотел меня видеть. Он просто хотел меня такой, какая я есть. Была проблема с Кэшем, но я могла видеть это и с его точки зрения — и реально, что Кэш дал мне, кроме своего члена, за последние десять лет? Ничего. Он был надежным трахальщиком и периодически подвозил меня как такси. Он был моим прошлым, но Шон был моим будущим, и будь я проклята, если позволю чему-либо угрожать этому.

Мои глаза отяжелели от звуков «Рождественской песни» Нэта Кинга Коула, их игривой перепалки и высоты голоса Марии, когда она модерировала дебаты о том, кому в этом году достанется главный венок на елку. В какой-то момент Шон схватил Ливи за голову и потер костяшки пальцев о ее хорошо уложенный пучок, что вызвало у нее убийственный крик капитуляции и взрыв смеха двух других его сестер.

Они были счастливы и нормальны, и, находясь в их присутствии, я чувствовала себя спокойной и в достаточной безопасности, чтобы полностью позволить себе расслабиться, уютно устроившись на широком диване, который занимал большую часть пространства комнаты. Я устала как собака, и мое тело ныло после ссоры с матерью, но мое сердце было странно переполнено — и это превращало погружение в сон, от которого я пыталась уклониться, в проигранную битву. Только что я хихикала рядом с ними, а в следующую минуту уже была без сознания.

Я проснулась несколько часов спустя, лежа на боку в затемненной комнате, если не считать тусклого свечения волшебных гирлянд, которые мерцали на елке. Украшения отражали лунный свет, который падал на дерево, словно неподвижный прожектор из окна. Пьянящий аромат сосны врезался в мою память, когда я откинулась назад и замерла. Придя в полное сознание, я отметила крепкое тело, согревавшее мою спину, тяжелую руку, обнимавшую меня за талию, и растопыренные пальцы на животе, словно удерживающие меня на месте.

Я перевернулась, мое сердце пропустило удар при виде этого зрелища. Мой взгляд скользнул по расслабленному лицу Шона — его губы были гладкими, сон окутывал его красивые черты таким образом, что он казался скорее неземным существом, чем человеком.

Незнакомая эмоция вскипела во мне, ощущение, которое я не знала, как определить. Повторяющаяся мысль о том, что я не хочу двигаться, стоящее передо мной осознание того, что если бы я могла остаться в этом моменте навсегда, я бы так и сделала. Эта мысль напугала меня месяц назад; сейчас я ничего так не хотела, как отдать ему всю себя.

Я подвинулась к нему, освобождая свою зажатую руку, на которой я заснула, мурашки побежали по моей конечности, когда кровь хлынула на поверхность.

Инстинктивно моя рука нашла ту, что держала мой живот, мои пальцы нежно переплелись с его.

Он облизнул губы, прогоняя из горла неизбежный ком во рту, сопровождающий сон.

— Ты проснулась.

— Я даже не помню, как уснула, — призналась я.

— У тебя был дерьмовый день, ты была измотана.

— Не весь день был дерьмовым, — прошептала я, кладя руку на его заросшую щетиной щеку, наслаждаясь загривком, который царапал мою ладонь.

Он уткнулся носом в мои объятия, запечатлев поцелуй в центре моей ладони.

— Я рад, — его прикрытые веки лениво открылись; я мог сказать, что он все еще боролся со сном. — Который час?

Взглянув на старинные часы, стоявшие на каминной полке, я прищурилась, чтобы разглядеть расположение стрелок.

— Десять минут первого,

Я была без сознания почти семь часов, черт возьми.

— Прости, я не хотела все проспать. Хорошо, что мы с Марией начали с чистого листа. Я не могла представить, что бы она подумала о том, что я заснула здесь. Я даже не могла вспомнить, как легла; настолько я была измотана. Не помогло и то, что этот диван был больше среднего размера и, следовательно, более располагал ко сну.

— Мы все рады, что ты это сделала, — он обнял меня за талию, притягивая ближе. — Ты выглядишь расслабленной, когда спишь, и мне нравится видеть тебя такой. Поверь мне, моя семья не возражала.

Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь ритмом наших сердцебиений.

— Нам все же пора идти, — сказал он, приводя нас в сидячее положение. Он заправил мои непослушные волосы за ухо. — Я хочу, чтобы ты просыпалась в моей постели, а не на этом диване.

— Я не уверена, сколько мы будем спать, когда вернемся к тебе.

— Много, — подколол он. — Ты устала, и я хочу, чтобы ты отдохнула.

Словно подчеркивая свою точку зрения, он провел большим пальцем по моей нижней губе.

— Для этого еще достаточно времени.

За исключением того, что я не хотела ждать, и если уход сейчас означал, что этого не произойдет, я никуда не хотела идти. Не без предварительного просмотра.

— Нет, я не хочу идти, — я посмотрела на него из-под длинных ресниц, отмечая удивление, расцветшее на его красивом лице.

— Хорошо, — он помолчал, очевидно, раздумывая, прежде чем сказать: — Я могу устроить тебя в своей старой комнате. Моя мама не будет возражать. Я заеду за тобой утром.

Я так сильно покачала головой в знак протеста, что моя головная боль, которая была раньше, угрожала вернуться.

— Я не это имела в виду.

Я села, наблюдая за ним через плечо.

Шон повторил мое движение, выпрямляясь на диване и твердо упираясь ногами в пол. Его грудь вздымалась и опадала, как неуклюжий ручей, его глаза были прикованы к моему лицу, как будто он пытался понять, что я пытаюсь сказать.

— Чего ты хочешь? — спросил он, сдаваясь.

Трудно сказать, что нашло на меня в тот момент. Возможно, это была мирная тишина, царившая в доме его матери. Отсутствие споров. Отсутствие шумных соседей в моем доме. Его доброта и терпение, а также его готовность ставить мои нужды на первое место. Или, может быть, это было мое чувство, что стены, которые я возвела вокруг себя, чтобы обезопасить себя, рушатся в его присутствии.

Я закинула одну ногу ему на колени, нависая над ним всем телом. Пьяный жар ударил в его глаза; он вздернул подбородок.

Мой вес опускался на него медленно и неуклонно, пока мое естество не вдавилось в его твердеющий член. Его дыхание отчетливо сбилось в горле, когда он прикусил нижнюю губу зубами, высвобождая ее, когда мои бедра прижались к его.

Его руки скользнули по моим бокам, обхватывая мою задницу.

— Ракель.

Его стон должен был стать предупреждением, но этот звук зажег спичку у меня в животе, когда он сжал плоть там, погружая пальцы так сильно, как только позволяла растяжка моих джинсов.

— Где все? — спросила я.

— Они легли спать несколько часов назад, — его голос был хриплым, пальцы все еще сжимали меня.

— Ты можешь кое-что для меня сделать? — спросила я, склонив к нему голову.

Он тяжело вздохнул, проклятие покинуло его, его пальцы отпустили мои ягодицы только для того, чтобы переместиться выше и погрузиться в мою талию. Он медленно кивнул, на его лице отразилось опасение, как будто он не был уверен, что сможет отказать, в чем бы ни заключалась моя просьба.

— Ты прикоснешься ко мне?

Он сглотнул; звук был болезненным, поскольку комок подступил к горлу.

— Где? — прохрипел он.

Мои руки потянулись к его рукам, убирая их со своей задницы. Я поднесла кончики его пальцев к своему рту, проводя мозолистыми кончиками его пальцев по своему рту, высунув язык. Я оторвала кончик от основания его ладони, мои губы обхватили его толстый средний палец.

Шон наблюдал за мной сквозь полуприкрытые веки, его губы приоткрылись, тихий звук сорвался с его губ, когда он растворился в этом зрелище.

От него исходил жар обладания, что-то темное и пьянящее промелькнуло в его глазах, прежде чем он заговорил.

— Скажи мне, где ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе.

Я отпустила его палец со слышимым хлопком, глядя на него снизу вверх сквозь ресницы.

— Ты знаешь, где.

— Да ладно тебе, Хемингуэй.

Он поймал запястье, которое я использовала, чтобы держать его за свое, дрожь пробежала по мне, когда он притянул меня ближе, его зубы задели сухожилие, которое проходило по всей длине моей шеи, там зародился пульс, который барабанил так громко, как капкан.

— Скажи мне, где ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, я хочу услышать, как ты это говоришь.

Моя кожа вспыхнула от этого предложения, но прежде чем я успела возразить, он взял мой подбородок между пальцами, притягивая мое лицо ближе. Его рот был в нескольких дюймах от моего, его теплое дыхание овевало мое лицо.

— Скажи. Это.

Мой голос дрожал, когда я заговорила, тепло разливалось по мне, скапливаясь под пупком.

— Я хочу, чтобы твои пальцы были в моей киске.

— Что ж, — сказал он, его дыхание сбилось в груди, когда его улыбка расцвела во что-то сексуальное и самодовольное... наклонная линия, которая нарушила мое равновесие. — Я не могу заставлять твою киску ждать, не так ли?

Пальцы Шона потянулись к молнии и пуговице моих брюк, прежде чем он уложил меня на спину. Я приподняла задницу, чтобы помочь ему стянуть штаны на мои вытянутые ноги. Он оставил мои черные кружевные трусики нетронутыми, наклонившись, чтобы запечатлеть поцелуй на ткани, которая прикрывала мою сердцевину, отчего мой позвоночник изогнулся, а с губ сорвался нетерпеливый вскрик.

— Хемингуэй, ты должна вести себя тихо, — его дыхание согревало мои бедра, ощущение его загривка на коже там образовывало лужицу жидкости у меня между ног. — За каждый звук, который ты издашь, я буду мешать тебе кончить, ты меня понимаешь?

Восхитительная угроза плотно свернулась внутри меня, заставляя каждый волосок на моем теле встать дыбом.

— Да.

Я сделаю все, что он скажет.

Я почувствовала, как низ моих трусиков сдвинулся, прижимаясь с одной стороны к губам моей киски, за чем последовало теплое скольжение его языка по моему шву. Я неожиданно зажала рот рукой, мои коренные зубы болезненно сошлись, чтобы удержаться от крика.

— Ты такая невероятно сладкая, — пробормотал он, снова наклоняя голову, его губы обхватили мой клитор. — Я просто не могу насытиться.

Сначала он сосал нежно, это ощущение вызвало во мне искру удовольствия, но дополнительный элемент неожиданности от того, что его зубы задели мое самое чувствительное место, заставил меня увидеть гребаные звезды. Они были похожи на горячие, сверкающие полосы света на фоне почерневших глубин моего разума, и я хотела большего.

Он провел пальцем по моему входу, и я подалась всем телом вперед, с легкостью принимая его толстый палец. Его стон прозвучал как сдавленный вздох, мои внутренние мышцы сжались на этом вытянутом пальце, прежде чем он начал двигать им внутри меня.

— Не могу дождаться, когда трахну тебя, — он пошевелил пальцем, и мое тело заурчало от этой связи. — Ты такая чертовски тугая.

— Трахни меня сейчас.

Это была прошептанная мольба, крик о пощаде, когда он проверил мое отверстие другим пальцем. Я отчаянно вращала бедрами, нуждаясь от него в большем. Второй палец присоединился к первому, изгибаясь, когда мои стенки приспособились к ширине его толстых пальцев. Затем его рот снова оказался на моем клиторе, посасывая и покусывая, в то время как его пальцы входили и выходили из меня.

Это было слишком для меня. В темноте мои чувства обострились, нервные окончания горели, уши напрягались в ожидании угрозы прерывания. Мысль о том, что меня поймают, заставила мои соски затрепетать и послала волны удовольствия прямо в мою пульсирующую киску.

— Я собираюсь кончить, — выдохнула я, мои бедра дернулись вперед в такт его умелым пальцам и опытному языку, пока я гналась за обещанием быстро нарастающего оргазма.

— Нет, это не так, — пробормотал он, замедляясь, его пальцы выскользнули из меня, его рот оторвался от моей киски.

Холодный озноб пронзил меня, разочарование покалывало кожу головы, мурашки покрывали мое тело. Он мягко дышал, раздувая пульсацию у меня между ног.

— Пожалуйста.

Мои пальцы вцепились в его волосы, поднимая его голову, чтобы он посмотрел мне в лицо. Он был потрясающе красив со своими темными чертами лица и озорной улыбкой, его губы блестели от моего возбуждения. Я притянула его к себе, пробуя себя на вкус его губ, и, к моему удивлению... он был прав.

Я была сладкой.

Он наклонился вниз, когда я ослабила хватку, его теплое дыхание рассеяло пульсацию в моем естестве. Мои бедра дернулись вперед, отчаянно желая большего контакта.

— Терпение, детка.

Он провел подушечкой большого пальца по моему клитору. Я проглотила крик отчаяния, который подступил к моему горлу, зная, что это еще больше отдалит меня от моего освобождения.

— Доверься мне.

Он снова подразнил мой вход теми же двумя пальцами, что и раньше. Мои бедра непроизвольно дернулись навстречу его руке, вызвав у него мрачный смешок, который эхом отозвался в его груди.

— Моя нуждающаяся девочка.

Нуждающаяся? Я была в отчаянии.

— Такая нетерпеливая, — пробормотал он, его пальцы ощутили лаконичный и мучительный ожог, когда они скользнули по мне, его большой палец коснулся моего самого чувствительного места.

Я стиснула зубы, чтобы не задохнуться, но для меня это было почти чересчур. Моя киска пульсировала от желания, сердцебиение отдавалось в ушах. Я наблюдала, как он изучает меня с восторженной сосредоточенностью, как будто видит впервые.

— Шон, пожалуйста... пожалуйста.

Его глаза встретились с моими, кончики его губ изогнулись в улыбке.

— Это для тебя слишком, Хемингуэй?

— Нет, — прохрипела я, — я хочу большего.

— Будь осторожна в своих желаниях.

Он нырнул обратно между моих ног, закинув мои ноги себе на плечи, чтобы насладиться. Он просунул одну руку под мою задницу, прижимая меня к своему голодному рту. Его напряженный язык обрушился на меня, когда он скользнул свободной рукой под мою рубашку, задирая лифчик вверх и в сторону, чтобы он мог обхватить ладонью мою грудь. Он перекатывал бисеринку соска между большим и указательным пальцами, в то время как его губы посасывали мой клитор, и одновременно он ласкал меня языком.

Это было слишком для моего ослабевающего самоконтроля, поэтому я отпустила его.

Я зажала рот рукой, когда калейдоскоп внутри меня взорвался ярким взрывом, который оставил цветные пятна за моими веками, мое тело извивалось, когда я теряла контроль, удовольствие захлестывало меня пьянящими волнами, которые вытесняли все осознанные мысли из моего разума. Я чувствовала себя так, словно кто-то нажал Ctrl + Alt + Удалил синапсы моего мозга и покинул мое тело в качестве сопутствующего ущерба.

Мое тело обмякло, дыхание вырывалось из меня тяжело, приглушенное моей ладонью. Он скользнул на меня сверху, прижимаясь твердым контуром своего члена к моей сердцевине, мое возбуждение задержалось там. Я просунула руку между нами, хватая затвердевшую длину, застрявшую под его брюками, и потерлась о нее ладонью. Его бедра повернулись от прикосновения, его таз прижался ко мне. Я почувствовала такую же потребность внутри него, увидела неподдельный огонь, охвативший его.

— Ложись на спину, — потребовала я.

Он посмотрел на меня из-под полуприкрытых век.

— Нет.

— Ты больше не главный, — я сжала его, но недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы утвердить свое господство. — Так что делай, что тебе говорят, и ложись на спину.

Я едва могла сосредоточиться на чем-либо, кроме Шона, во время короткой двадцатиминутной поездки до его дома. Все это время он держал свою большую ладонь на моем бедре, как будто пытаясь заземлиться, и эта связь была не тем, что я хотела бы нарушать. Давление на мое бедро периодически менялось, иногда он сжимал меня, как будто ему было трудно контролировать себя. В других случаях это была нежная ласка, как будто у него было все терпение в мире.

Мне нравились его руки на мне.

Дом Шона располагался на улице, на которой красовалась коллекция домов в стиле Кейп-Код, потрясающих одноэтажных каркасов с крутыми остроконечными крышами, которые притягивали мой взгляд к небу. Его дом был обшит белым бисерным сайдингом и двумя декоративными мансардными окнами, выступающими на крыше. Деревянный портик со скамейкой примыкал к входной двери с тремя бетонными ступеньками, переходившими в кирпичную брусчатку и ведущими к подъездной дорожке, где он припарковал "Вранглер". Массивный северный красный дуб стоял на страже, бесплодный, посреди двора. Цветочные клумбы, за которыми, как я представляла, тщательно ухаживали весной и летом, были убраны, а существующие живые изгороди завернуты в мешковину на предстоящую зиму.

Зажигание выключено, между нами воцарилась тишина. Шон изучал меня таким взглядом, который предполагал, что он все еще пытается разобраться во всем этом. Когда я накрыла его руку своей, переплетая наши пальцы, его взгляд скользнул от моего лица вниз, туда, где наши руки, казалось, слились воедино на моем бедре. Он провел большим пальцем взад-вперед по костяшкам моих пальцев, отчего по мне пробежала легкая, необъяснимая дрожь. В наступившей тишине мысли Шона были громкими, как паровоз глубокой ночью. Я знала, что он сомневается, было ли это на самом деле.

— Не думай так много, — прошептала я, нуждаясь в том, чтобы что-то сказать.

Он оторвал взгляд от наших переплетенных рук, чтобы встретиться со мной взглядом, на его лице отразилось недоверие.

— Как я могу не делать этого, когда ты наконец-то здесь, со мной?

Я втянула воздух, это заявление на мгновение лишило меня дара речи. Что я узнала о Шоне, так это то, что, несмотря на его склонность к сарказму, играм, замаскированным под сексуальные пытки, и его кривые и озорные улыбки, он глубоко все чувствовал. Так глубоко, что сила этого чувства иногда заставляла меня чувствовать, что я тону. Особенность утопления любого рода заключается в том, что ваше тело инстинктивно приказывает вам топтаться по воде, воздействуя на рецепторы "беги или беги", которые побуждают наше тело метаться в панике. Только мое тело не скользило по воде и не билось. Оно утонуло, и я позволила этому случиться, потому что больше всего на свете я хотела оказаться втянутой в водоворот его любви, даже ценой моего собственного дыхания.

Улыбка, которую я ему послала, была мягкой.

— Если у тебя еще есть время подумать, то я не очень хорошо справляюсь с этой работой, — я отстегнула ремень безопасности, позволив ему вернуться на место. — Так что, может быть, нам стоит зайти внутрь, и я смогу помочь тебе не думать.

Мою кожу покалывало от осознания, покалывание пронзило меня от пальцев ног до каждой пряди волос на голове, словно отдельные громоотводы, которые притянули знакомый удар горячего электрического тока, искрящегося между нами.

Он выдохнул, прежде чем его нижняя губа оказалась зажатой между зубами, затем быстро кивнул мне. Мы оба выбрались из джипа, и я последовала за ним по кирпичной брусчатке, ведущей к входной двери. Его ключи повернулись в замке, и затем деревянная дверь цвета горных ягод распахнулась. Шон щелкнул выключателем и отступил в сторону, пропуская меня вперед, крепко положив руку мне на поясницу, прежде чем последовать за мной внутрь.

Я ожидала, что дом покажется мне скудным и бесплодным, но здесь было на удивление тепло. Фойе переходило в гостиную справа, обставленную мягкой мебелью, вмонтированным телевизором с плоским экраном, прикрепленным к серой каменной кладке, которая была характерной чертой деревянной каминной полки и камина под ней. Сразу за фойе была арка, которая вела в приличных размеров кухню с темными шкафчиками и зоной для завтраков.

Входная дверь тихо закрылась, и я, обернувшись, увидела, что он прижимается к ней спиной, его глаза были зажмурены так сильно, что брови сошлись над ними в тугую бесконечную линию.

— Шон? — я подошла ближе к нему, прижимаясь своим телом к нему, когда беспокойство обошло меня с боков. — Ты в порядке?

— Да, — прохрипел он. Он запустил пальцы в волосы, открывая глаза. — С того самого момента, как я впервые увидел тебя, это было то, чего я хотел.

— Трахнуть меня? — я усмехнулась, но смех затих, когда он не присоединился.

Он покачал головой, выражение его лица было почти болезненным.

— Быть с тобой, вот так.

Мое сердце бешено колотилось в груди, звук наполнял уши до такой степени, что я чуть не оглохла.

— Я никогда ни с кем не хотел быть больше, чем с тобой, Ракель. Не только физически, хотя эта часть действительно приятная... — он замолчал. — Ты потрясающая.

Я? Потрясающая?

Я выдохнула весь кислород из своих легких, наши взгляды встретились. Я всегда думала, что мысль о том, чтобы вот так смотреть кому-то в глаза, была бы неловкой, но я почувствовала себя на удивление переполненной эмоциями, которые заставили меня проглотить комок в горле. Я никогда не понимала его зацикленности на мне. Я тщетно пыталась понять, что выходит за рамки его интереса трахнуть меня, который в мужском мире не требовал ни объяснений, ни таких больших усилий.

Он ничего не сказал, вместо этого раскрыл мне объятия, заставив мое сердце замереть. Мои руки обвились вокруг его талии, в то время как его руки обхватили мою спину. Я прижалась левой щекой к его груди, мои веки закрылись, когда он поцеловал меня в макушку. За последние пару недель я обняла больше людей, чем за всю свою жизнь, и эти объятия несли в себе различные послания, которые вызывали разные чувства.

Но все они меркли по сравнению с силой этого.

— Почему я?

Я задала этот вопрос потерявшись в запахе кожи его куртки, который смешивался с ароматом стирального порошка и пряного средства для мытья тела.

Его руки поднялись к моим бицепсам, оттягивая меня назад ровно настолько, чтобы я посмотрела на него.

— Почему не ты? — его руки скользнули по моим плечам и вверх по шее, пока он не обхватил мое лицо с обеих сторон своими большими мозолистыми ладонями. — Ты — все, чего я когда-либо хотел.

— Я в полном беспорядке, — возразила я, хотя это прозвучало слабо и немного жалко.

— Я тоже, — его смех был коротким, его пристальный взгляд встретился с моим. — Но я хочу быть грязным с тобой.

Его большие пальцы поймали неожиданные слезы, которые оставили две параллельные полосы на моих щеках. Я, блядь, плакала? Черт. У Пенелопы был бы гребаный выходной, если бы она знала, что я прямо сейчас рыдаю. Я двинулась, чтобы высвободиться из его объятий, но он удержал меня на месте, быстрым движением большого пальца вытирая каждую непрошеную слезинку, которая осмеливалась пролиться.

— Знаешь, тебе не обязательно говорить такие вещи, чтобы заставить меня переспать с тобой, — я шмыгнула носом.

Его смех был веселым, с придыханием, которое отдавалось в его грудной клетке, когда он смотрел на меня сверху вниз.

— Хемингуэй, — начал он, мягко покачав головой, — я так много работаю не для того, чтобы ты переспала со мной. Я думаю, это уже гарантия.

Я игриво хлопнула его по бедру, но он просто одарил меня дерьмовой ухмылкой. Его красные темные глаза встретились с моими, и улыбка исчезла, вернувшись серьезность.

— Каждое действие, которое я предпринимал вплоть до этого самого момента, было сделано в надежде, что ты научишься доверять мне настолько, чтобы влюбиться в меня, — его горло дрогнуло, как будто он собирался сказать что-то еще, но остановил себя.

Страх сковал меня, нервы вырывались из его хватки, но он поймал меня за запястье.

— Я не говорю, что это должно быть сейчас, — мягко поправился он, его большой палец двигался по сухожилию на моем запястье, надавливая на пульс. — Но когда-нибудь я хочу быть тем, ради кого твое сердце будет биться немного громче.

Жжение поселилось в моих легких, когда его рот неожиданно нашел мой. Страх, который терзал мой мозг, растворился в небытии. Усталость была бы оправдана. Мы спорили, боролись и работали вопреки обстоятельствам, которые складывались не в нашу пользу. И все же, там, где жил мимолетный страх, мой разум наполнился спокойствием и уверенностью. Его заявление зажгло что-то пылкое и всепоглощающее внутри меня. Все это время я пыталась не упасть, но ветер дул мне в спину, а законы ньютоновской физики толкали меня вперед, и я, раскинув руки, ринулась в свободное падение над пропастью.

Я была готова приземлиться где угодно, лишь бы он тоже был там.

Наклонившись вперед, я приподнялась на кончики пальцев ног, чтобы поцеловать его. Он встретил меня на полпути, его нетерпеливый рот уговаривающе приоткрылся, нежное кружение его языка смешалось с моим собственным. Мой разум гудел под воздействием его поцелуя, я была слишком пьяна, чтобы сформулировать мысль целиком.

Когда наши рты все еще слились воедино, мои руки нащупали вырез его куртки, мои ладони скользнули вверх по твердой стене очертаний, из которых состояла его грудь, мои пальцы поползли вверх, пока я не обхватила ими воротник куртки и практически не стянула ее с него. Он повторил мое движение, и вскоре моя куртка встретилась с его курткой на полу. Его загривок царапал мою кожу, согревая мою кровь, когда я практически сбрасывала туфли по одной за раз, теряя лишний дюйм роста, которым они меня обеспечили.

Руки Шона нашли мою задницу, поднимая меня с пола с легкостью, которая вызвала пульсацию в моей сердцевине и эйфорию внутри. Мои ноги обвились вокруг его талии, руки обвились вокруг его шеи, его рот снова приник к моему. Я зарылась пальцами в его волосы, его пальцы крепко прижимали меня к нему, пока он вел нас по дому.

Он поставил меня на ноги в изножье кровати, его губы все еще были прикованы к моим, когда его пальцы добрались до подола моей рубашки и задрали его. Мы оторвались друг от друга ровно настолько, чтобы моя рубашка упала на пол, а по моей груди побежали мурашки из-за потери одежды. Одобрительное рычание вырвалось из глубины его горла, когда его руки обхватили выпуклости моих маленьких грудей поверх кружева лифчика, заставляя их почти пульсировать от соприкосновения. Ловким движением его пальцев передний крючок моего лифчика расстегнулся. От мозолей на его ладонях у меня по всей длине рук побежали мурашки, когда его руки легли мне на плечи, снимая бретельки лифчика.

Мои руки потянулись к его футболке. Он прервал наш поцелуй ровно настолько, чтобы его голова выскользнула из выреза. У меня пересохло в горле при виде его обнаженной груди в первый раз. Его талия переходила в V-образную линию, точно так, как я представляла себе, когда мы впервые встретились, и переходила в твердый пресс, к которому мои ладони теперь почти приклеились, наслаждаясь очертаниями. Он улыбнулся мне в губы, но какую бы умную фразу он ни собирался сказать, он, очевидно, передумал.

Он расстегнул мои джинсы, шипение молнии было похоже на АСМР для моего мозга. Это покалывающее ощущение распространилось от кожи головы вниз по позвоночнику и груди, покалывая соски.

Вот и все. То, чего мы так долго ждали.

Руки Шона скользнули мне в штаны, его ладони легли на мою задницу, разминая мышцы там, что вызвало у меня стон облегчения.

— Этот звук — единственное, что я хочу слышать всю ночь, — сказал он на выдохе, ослабляя хватку, чтобы стянуть с меня брюки и трусы.

Я оперлась на ширину его плеч, когда он присел на корточки, чтобы помочь мне выйти из них.

Честно говоря, я могла бы закончить часть раздевания сама — думаю, ему просто нужен был еще один повод, чтобы засунуть язык мне между ног, и я не жаловалась.

— Держись за меня, — пробормотал он, его руки скользнули вверх по моим голым икрам, мои ноги добровольно раздвинулись для него, как чертово Красное море.

Его прикосновение было гребаным религиозным переживанием. Мой вес переместился на подушечки пальцев ног, когда его руки прошлись по внутренней стороне моих бедер, а голова наклонилась вперед, чтобы встретить его ловкие пальцы в нужном месте.

Его горячий рот прижался к моей сердцевине. Мои легкие кричали, требуя втянуть воздух ртом, но все разумные мысли покинули меня, когда кончик его языка прошелся по моему клитору. Мои ноги задрожали от прикосновения, но он усилил меня, хлопнув ладонями по моей заднице, прижимая меня к себе, в то время как его рот приник к моему самому чувствительному месту. Моя голова откинулась назад сама по себе, мое дыхание становилось затрудненным с каждым движением его языка. Мои бедра дернулись от желания, когда одна из тех больших рук, которые удерживали меня на месте, скользнула к моему входу. Его указательный палец коснулся моего сочащегося возбуждения, а на его губах появился блеск. Я была очарована этим зрелищем, наблюдая сквозь полуприкрытые глаза, как он водил пальцем взад-вперед по моему входу, так и не проскользнув внутрь. Его глаза встретились с моими, когда он погрузил палец внутрь, его губы приоткрылись с невысказанным одобрением, когда тот подавленный раннее часом стон, вырвался у меня и разнесся по всему дому с удивительной акустикой.

Я с восхищением наблюдала, как он вводит в меня средний палец, соединяя его с указательным, кончики загибаются, когда он протягивает руку вперед, его большой палец трется о мой клитор. Я крепче сжала его плечи, мои бедра с жадностью вращались под его рукой, когда нарастающее удовольствие нарастало внутри меня и переливалось через край. Крик, вырвавшийся у меня, был грубым, звук настолько чужой и непохожий на меня, что мне показалось, будто я переживаю внетелесный опыт и не узнаю человека, который так похож на меня.

Я почувствовала, как мой вес накренился вперед, но Шон поймал меня за талию, удерживая в вертикальном положении, несмотря на то, что мои конечности угрожали обмякнуть. Я обессилела, удовольствие, охватившее все мои чувства, исчезло. Он поднялся с корточек, удерживая меня, опираясь ладонями о мои бедра. Несмотря на чувство насыщения, нахлынувшее на меня, я хотела большего.

Мне нужно было большего.

Потянувшись к его брюкам, я расстегнула пуговицу и потянула молнию вниз. Быстрым рывком я повторила его действия несколькими мгновениями ранее и спустила его штаны к ногам. Опустившись на колени, я наклонилась к затвердевшей длине, которая гордо выделялась на фоне счастливой дорожки, ведущей к его пупку.

Обхватив рукой его член, мой рот опустился для контакта. Я ничего так не хотела, как дать ему все, что он дал мне.

— Нет, — проворчал он, останавливая меня.

Я замерла, взглянув на него снизу вверх, на моем лице отразилось недоумение. Шон схватил меня за плечи, поднимая на ноги, его руки скользнули к моим бицепсам, прежде чем остановиться на основании моего выпрямленного позвоночника. Шок, который я не смогла скрыть, затопил меня, когда я увидела, как напрягся мускул на его челюсти.

— Что только что произошло?

Я уже отсосала ему однажды, так что, возможно, он просто хотел сразу перейти к главному событию, и то, что он сделал со мной, было всего лишь подготовкой. Однако в типичной манере Шона Тавареса то, что он сказал, вместо этого развернуло мою голову на восемьдесят градусов и вывело челюсть из равновесия.

— Я никогда не хочу видеть тебя на коленях на полу.

— Но, — сказала я, колеблясь, поскольку меня охватило замешательство, — ты только что сделал то же самое.

— Это было по-другому, — заявил он, покачав головой. — Хочешь отсосать мне, делай это сверху.

Он подталкивал меня назад, пока мои колени не коснулись края его кровати, и я не упала. Шон убрал волосы с моего лица, обхватив ладонями, которые я так любила, мое лицо с обеих сторон, не сводя с меня пристального взгляда, пока дрожь уязвимости не прокатилась по мне.

— У вас слишком много правил, мистер Таварес.

Его улыбка была дьявольской, но в уголках рта играла нежность.

— Когда дело касается тебя, так и есть.

— Почему?

Его большой палец задел мою губу, и я воспользовалась возможностью, чтобы провести пальцем между губами. Он почти зашипел от прикосновения, но не убрал руку. Вместо этого он наблюдал из-под почти полностью прикрытых век, как мой рот умело ласкал его большой палец. Мой язык скользнул по кончику, задев там углубление от мозоли.

Я наблюдала, как он, казалось, изо всех сил пытается обрести контроль над своими мыслями, его горло шевелилось, пока фраза клокотала в воздухе.

— Потому что, — почти выдавил он, собрав все свои угрызения совести, — я хочу, чтобы ты поняла, что быть со мной означает, что ты мне ровня. Ты не моя собственность, не то, чем я могу владеть или управлять.

Его большой палец высвободился из моего рта, и моя челюсть расслабилась.

Я попыталась вспомнить то время, когда Кэш не относился ко мне как к завоеванию, стремясь доминировать. Даже в те моменты, когда он пытался приложить серьезные усилия, чтобы расположить меня к себе, ему всегда удавалось тем или иным образом заставить меня почувствовать себя униженной. Природа наших отношений изменилась — как будто все пошло наперекосяк, как только я заговорила — а затем было разрушено, когда я узнала, что он был с кем-то другим.

Снова взглянув на Шона, в глазах которого не было ничего, кроме почтения, похоти и уважения, я прочистила горло и откинулась на матрас.

— Тогда ложись уже. Я хочу, чтобы ты был у меня во рту.

Он ухмыльнулся мне. Матрас прогнулся под его весом рядом со мной. Шон устроился на подушках с той стороны, которая, как я решила, была его предпочтительной, из-за состояния прикроватной тумбочки, на которой стояли полупустой стакан воды и пара очков для чтения.

— Иди сюда, — позвал он, протягивая руку в моем направлении.

Я приняла ее, его пальцы переплелись с моими, и он притянул меня к себе. Я лежала между его раздвинутых крепких мускулистых бедер, его твердый член упирался в мой пупок, его руки, как гири, обхватывали мой позвоночник.

Я прижалась к нему, но он удержал меня на месте, плотно закрыв глаза.

— Каким бы большим ни был твой член, я не могу отсосать его отсюда, — указала я.

Его смех грохотал в его груди, вибрация прокатилась по мне.

— Планы меняются, Хемингуэй,

Я нахмурилась. Мистер Сентиментальный не собирался говорить мне, что хотел бы обниматься всю ночь, не так ли?

Его глаза открылись, зрачки потемнели от внушения.

— Я решил, что предпочел бы оказаться внутри твоей тугой киски. Ты можешь отсосать у меня в другой раз.

У меня перехватило дыхание. Нет, никаких объятий. Грязные разговоры любого рода всегда казались смехотворными между людьми, которым нужно было компенсировать то, что они дерьмовые любовники. Или, по крайней мере, для людей, достаточно уверенных в себе, чтобы извергать подобные вещи.

Это, конечно, было не то, на что я когда-либо думала, что способна, но в его устах это звучало легко и естественно, так плавно. Наш обмен мнениями был органичным. Каждый раз, когда он говорил что-то непристойное, это было похоже на то, что кто-то закачивал в мой пульс больше крови, о существовании которой я и не подозревала в моей киске. Шон был уверенным в себе и добродушным, и я хотела этого больше. Человек может повысить уровень контакта благодаря своей уверенности в себе.

Предоставьте ему самому менять повествование.

— А что, если я захочу отсосать тебе прямо сейчас?

Я надавила, просунув руку между нами, мои пальцы сомкнулись вокруг его утолщенного основания.

— Ах, черт.

Его проклятие прозвучало как звериное шипение, его пристальный взгляд встретился с моим, когда я погладила его. Что-то угрожающее промелькнуло в его глазах, и прежде чем я смогла настроиться на ритм ударов, его руки схватили меня за талию, и он перевернул меня на спину, моя хватка ослабла.

— В другой раз, Хемингуэй, — повторил он.

Он переместился ниже, его длина коснулась моего возбуждения и покрылась им. Я с нескрываемым любопытством наблюдала, как он выдвинул ящик своего ночного столика и достал презерватив. Он выдержал мой пристальный взгляд, когда его зубы добрались до края обертки из фольги и он потянул ее на себя. Сквозь приоткрытые веки я наблюдала за тем, как он накатил ее на свой член, а затем снова устроился у меня между ног.

— Последний шанс, — предупредил он, дразня мой вход широким кончиком. Беспокойство сквозило в его словах, как будто он боялся, что я могу отступить после всего этого. Тем не менее, он продолжал в том же духе. — Еще не поздно уйти от меня. После этого все изменится, Ракель, — он коснулся своими губами моих, прежде чем прошептать слова прямо в мое сердце. — И я имею в виду все.

Все уже изменилось, и я больше не хотела возвращаться к жизни в мире, который существовал без него.

Вместо того, чтобы заговорить, я просто приподняла свою задницу, гоняясь за его набухшим кончиком. Улыбка, расцветшая на его потрясающе красивом лице при моем подразумеваемом ответе на его заявление, вызвала аритмию в моем сердце: учащенные удары и ощущение трепета.

Раньше перемены всегда казались неизбежными... Чем-то, чему я сопротивлялась и с чем боролась, потому что не могла их контролировать. Я поступала последовательно, правильно разыгрывала свои карты, чтобы обеспечить безопасную ставку, как и говорила Пенелопа. Шон не был безопасной ставкой. Все в нем было поставлено на кон с высокими ставками.

И я была полностью согласна.

Шон приставил свой член к моему входу, его кончик венчал меня восхитительным жжением, которое покрыло мои внутренности, когда он скользнул внутрь. Его стон заполнил мои уши, когда мышцы моих внутренних стенок медленно растянулись в согласии, моя голова оторвалась от его подушки, когда он наполнил меня до отказа. Он остановился там еще мгновение, его щека касалась моей, щетина щекотала мой подбородок.

— Ты в порядке? — прошептал он, слегка отстраняясь от вопроса, в котором сквозило беспокойство.

Со мной все было в порядке? Я позволила своим глазам открыться ровно настолько, чтобы видеть его сквозь ресницы. Нервы окаймили его темные радужки, когда между нами повисла тишина, его грудь прижималась к моей, наши вздохи поднимались и опускались синхронно друг с другом.

— Идеально, — пробормотала я. — Это идеально.

Он поднял голову и вгляделся в мое лицо, я подозреваю, в поисках чего-то, что могло бы опровергнуть мои слова, и спустя долю секунды он, очевидно, решил, что я говорю ему правду, и это было все, что ему было нужно для уверенности. Он перенес вес тела на локоть, а свободной рукой обхватил меня за талию. Его большой палец надавил на мою тазовую кость, в то время как остальные четыре пальца погрузились в ложбинку между моей спиной и задницей. Он отстранился только для того, чтобы броситься вперед, а затем задвигался в непрерывном движении толчков. Каждый уверенный толчок его бедер сотрясал деревянную спинку кровати о стену, его брови сосредоточенно сошлись на V посередине.

Обвив руками его талию, мои пальцы нащупали изгиб его позвоночника, мои ногти впились в него, когда мое тело окутало все, что у него было. Шон ослабил хватку на моем бедре, перенося свой вес вперед. Он схватил мою приоткрытую нижнюю губу зубами, задев пухлую плоть и вызвав у меня мяуканье, которое подзадорило его продолжить.

Он продолжал входить в меня так далеко, как только позволяло ему мое тело. Шон обхватил одной из своих больших ладоней мой подбородок, его рот призывал мой открыться для него. Привкус моего собственного вкуса задержался на его языке, смешиваясь со знакомой пряностью его языка. От его поцелуя у меня выгнулась спина, мои пальцы взъерошили его волосы. Я была пьяна невысказанным почтением, которое танцевало на его языке, пьянящими и хмелевыми нотками, которыми я хотела баловать себя всю оставшуюся жизнь.

Всю оставшуюся жизнь?

Осознание осенило меня, когда он приоткрыл рот, запечатлев последний поцелуй на моих губах, прежде чем отстранился и сосредоточился на погружении своего члена настолько глубоко, насколько это было возможно. Его бедра двигались в томном и медленном движении, от которого у меня поджались пальцы на ногах. Мои веки затрепетали от этого ощущения, а сердцебиение участилось от соприкосновения.

Это была не та неистовая энергия, которой мы обменивались у его мамы. Это было что-то другое. Что-то милое. Что-то опасно близкое к тому, что, как мне кажется, подразумевалось под выражением — заниматься любовью.

Этот термин можно было встретить в книгах "Арлекин" в мягкой обложке, а не в доме в Фолл-Ривер. Только не между двумя людьми, которые казались неподходящей парой. Не для этой девушки-южанки, которая провела лучшую половину десятилетия, избегая своих демонов и убегая от своего прошлого. Я больше не убегала. Не от призраков и не от Шона.

Я падала, и мне не за что было зацепиться, без малейшего шанса смягчить удар, когда он неизбежно обрушился.

И мне было все равно.

Вместо того чтобы бежать к нему, я помчался к нему, как мотылек на пламя, готовая рискнуть обжечься, просто чтобы жить.

Шон, должно быть, заметил изменение в моей энергии, потому что напряженная сосредоточенность на его лице рассеялась, вместо нее вспыхнуло что-то неразборчивое, когда его зрачки расширились. Он просунул свои предплечья под мои бедра и подвинул меня вперед, движение усилило его толчки. Он поцеловал внутреннюю сторону обеих лодыжек, когда устроил мои ноги на своих широких плечах. Он нашел мои глаза в темноте, удерживая мой взгляд, пока его большой палец касался моего клитора, а бедра двигались напротив меня. Пятки моих ступней поддерживали мои дрожащие ноги, в то время как мое тело жаждало большего от него.

Моя киска пульсировала под умелой заботой его проворных пальцев. Мои рецепторы удовольствия закрутились штопором внутри меня, и мой разум гудел на волнах дофамина, которые заставляли меня чувствовать себя бодрой. Оргазм взорвался во мне, пальцы на ногах подогнулись, а руки вцепились в простыню, пока уголок не оторвался от края. Мой крик освобождения заполнил комнату, когда прорвался сквозь меня.

Он опустил мои ноги по обе стороны от себя, его тело наклонилось вперед, чтобы он мог сократить расстояние между нашими ртами. Его движения становились неистовыми, как будто он не мог подойти достаточно близко, или что соединение никогда не могло быть таким глубоким, как он хотел. Его пальцы сжались на моей заднице, нетерпение обжигало. Он прервал слияние наших губ, его бедра снова дернулись вперед, и из него вырвался стон, который прозвучал так мелодично и чувственно, что у меня закружилась голова. Он притянул меня ближе, тепло пронзило меня, когда его оргазм покрыл внутреннюю часть презерватива.

Шон оставался нависать надо мной, его руки опустились на матрас, когда он наклонял голову вперед, толчки от его оргазма заставляли его полутвердый член дергаться внутри меня. Спустя еще долю секунды он запечатлел поцелуй на линии моего подбородка и выскользнул из меня.

— Я сейчас вернусь.

Матрас сдвинулся, когда он поднялся на ноги, и было невозможно не заметить, как дрожат его конечности. Довольная улыбка тронула мои губы. Я была рада, что не на меня одну это так подействовало.

Когда он вышел из комнаты, я воспользовалась возможностью скользнуть под простыни его кровати. Я услышала плеск воды из крана в ванной и опустила веки, уютно устраиваясь на хрустящих простынях, которые сохранили его запах, смешанный с запахом стирального порошка. Один только аромат окутал меня некой безопасностью, которая ощущалась как равные части знакомого и нового.

Я прислушивалась к мягкому шарканью его шагов по деревянному полу, которые тянулись в спальню, пока они не затихли.

Приоткрыв один глаз, я увидела, что он стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди. Его веки трепетали, чем дольше он смотрел на меня, его нижняя губа исчезла между зубами, как это всегда бывало, когда он думал.

Я прочистила горло, привлекая его внимание.

— Я не на той стороне?

Он покачал головой, но промолчал, его взгляд был тяжелым от невыраженных эмоций.

Колебание охватило меня, когда я формулировала свой следующий вопрос, слова застряли у меня в горле.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

При этом предложении плечи Шона округлились до ушей, руки опустились по бокам.

— Я мысленно фотографировал тебя. Раньше я думал о тебе в своей постели, именно такой, какая ты сейчас.

Словно для того, чтобы подкрепить свою точку зрения, он закрыл за собой дверь спальни, подошел к изножью кровати и рухнул рядом со мной.

Шон потрогал прядь моих волос, прежде чем его пальцы скользнули по локонам, кончиками пальцев массируя кожу головы. Господи, как же это было приятно.

Он прижался губами к моему виску, в то время как его пальцы продолжали скользить взад-вперед по моей голове.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь на выходные.

Я застонала.

— Я планировала выйти на работу завтра. Я хотела кое-что сделать, пока офис пуст. Кстати, об этом… — мой взгляд переместился на будильник, который он установил на комоде напротив кровати, вероятно, чтобы заставить себя встать и выключить его. Было почти два часа ночи, примерно через четыре часа меня собирались основательно трахнуть.

— Тебе обязательно это делать? Даже мои ребята свободны.

Его пальцы соскользнули с моих волос, и он приподнялся на локте, выглядя настолько сурово красивым и опасно убедительным, насколько это возможно для человека.

Не совсем, но...

— Я должна, — ответила я.

Шон выдохнул, снова привлекая мое внимание к себе. Как только он убедился, что завладел моим полным безраздельным вниманием, он вызвал из воздуха мысль, подтверждающую его предположение.

— Или ты могла бы просто не пойти... У тебя здесь нет сменной одежды.

— Хорошо, — кивнула я. — Вздремни, а потом мы заедем в магазин по дороге в офис.

Он наклонился вперед и прикусил зубами мое плечо, ухмылка растянула его рот при моем удивленном вскрике.

— Я не это имел в виду. Я надеялся, что ты собираешься уступить.

— Ни в коем случае, — сказала я со смехом.

При этих словах его бровь приподнялась.

— Это вызов?

— Что? — спросила я, нервный смех оставил меня.

— Ты пытаешься убедить меня остаться здесь? Потому что я могу быть достаточно убедительным.

Он наклонился вперед и оставил дорожку из поцелуев на моей шее, щетина на его подбородке щекотала кожу моего плеча.

Моя шея изогнулась, голова зарылась в подушки, чтобы дать ему дополнительный доступ.

— Я не говорила, что не вернусь после работы.

— Ммм, — его мурлыканье прозвучало как гул вибраций, вращающихся вокруг моей шеи. — Этот ответ почти приемлем.

— Почти? — я рассмеялась, когда его губы коснулись места у меня под ухом.

— Да, — пробормотал он мне в кожу. — Позволь мне подержать тебя минутку, и я обдумаю твое встречное предложение.

— Это не встречное предложение, — сказала я, придвигаясь ближе к нему, мое тело притягивалось к нему, как южный полюс магнитом притягивается к его северному. — Это единственное предложение.

Его руки сомкнулись на моем животе, притягивая меня ближе к нему, пока мы снова не оказались кожа к коже. Я почувствовала, как то, что осталось от моего угасающего упрямства, исчезает, когда мое тело принимает его тепло. Он больше не спорил со мной, просто прижал меня к себе, и одна его ладонь коснулась мягкого биения моего сердца.

— Ты неожиданно приятный, — пробормотала я в темноту.

Я никогда не предполагала, что он окажется таким любящим мужчиной. Ничто не могло подготовить меня к этому. Мои веки опустились, и я выдохнула воздух из легких в медитативном выдохе.

— Я потратил недели, пытаясь убедить тебя позволить мне обнять тебя, — прошептал он мне в волосы. — И теперь, когда я могу, я никогда тебя не отпущу.

— Хорошо.

Его слова стрелами пронзили мое сердце, и именно тогда в моем мозгу возникла мысль. Все еще с закрытыми глазами, я свернулась калачиком в его объятиях, положив голову на его бицепс, когда он притянул меня ближе.

— Потому что я не хочу, чтобы ты этого делал.

Мне не нужно было учиться влюбляться в Шона Тавареса.

Думаю, я уже была влюблена.

Где-то было неписаное правило, согласно которому ты не должен был влюбляться в кого-то после того, как трахнул его.

Я был совершенно уверен, что выучил это на уроке физкультуры в предпоследнем классе средней школы, когда пара ребят открыто насмехались над одноклассником за то, что он признался в любви своей девушке, с которой встречался три недели. Она дала ему подзатыльник под трибунами во время ланча, и он бесцеремонно растерял свой груз прямо на ее прямые джинсы с высокой талией. Мы все знали об этом, потому что ей пришлось разгуливать по школе с засохшими кусочками его Минтая на джинсах.

Но, несмотря на огненные бездны ада, мне казалось, что я пересек их только для того, чтобы доставить ее сюда, Ракель сделала так, что влюбиться в нее было слишком легко. Каждое прикосновение ее губ к моим, каждое остроумное замечание, каждый аргумент. Я бы преследовал ее сейчас и так долго, как она мне позволит. Секс был потрясающим и укрепил не только нашу совместимость, но и необъяснимым образом — траекторию нашего будущего.

Она и я вместе.

Мне конец, и, хотела она этого или нет, мое сердце принадлежало ей.

И ради этого спора, огромное вам спасибо, прошло больше трех недель. Мне показалось, что прошла вечность.

Солнечный свет струился из окна моей спальни, освещая черты ее лица во сне. Ее волосы рассыпались по моей подушке, как нимб, точно так, как я всегда представлял. Это был немалый подвиг — поставить мужчину на колени всего за пару недель, не говоря уже о том, что он открыл тебе свое сердце в надежде, что она примет это. Я хотел, чтобы она приняла его. Меня не волновало, что она не хотела отдавать мне свое взамен прямо сейчас. Я имел в виду то, что сказал: я заслужу свое место в ее сердце, чего бы это ни стоило.

Выражение лица Ракель было расслабленным, глубокая морщинка, которая обычно пролегала между ее бровями, исчезла без следа. Рана над ее бровью затянулась за ночь, но синяки, покрывавшие ее кремовую шею, были уродливого темно-синего и фиолетового цвета, из-за чего мои пальцы тянулись за ключами от машины, чтобы я мог сам разобраться с ее матерью. Я не мог представить, как какая-либо мать могла так обидеть свою дочь. Почему она не смотрела на Ракель так, как я?

— Перестань смотреть, как я сплю, это странно, — пробормотала она, не открывая глаз, вырывая меня из погружения в свои мысли.

— Откуда ты знаешь, что я наблюдаю за тобой?

Я перевернулся, опираясь на локоть и подперев подбородок ладонью.

— Я чувствую на себе твой взгляд.

При этих словах она прищурилась, ее опухшие глаза прогоняли сон. Она издала тихий звук и натянула простыни до подбородка.

— Мне нравится смотреть на тебя. В чем проблема?

— Мне не нравится, когда на меня смотрят.

— О, Хемингуэй, — я усмехнулся, протягивая руку и притягивая ее к себе, так что ее задница оказалась на одном уровне с моим утренним стояком. — Это не подлежит обсуждению.

Она заерзала напротив меня, контакт кожа к коже почти пробудил мои примитивные инстинкты взобраться на нее прямо здесь. Ее удовлетворенный вздох вызвал у меня желание прикусить зубами сухожилие на ее шее, просто чтобы посмотреть, смогу ли я снова заставить ее издать этот звук.

— Ты играешь нечестно.

— Ты, по-видимому, тоже.

Мои руки скользнули по ее обнаженным бокам, одна рука погладила ее грудь, другая остановилась между ног. Мои ноздри затрепетали от нарастающего возбуждения напротив ее жара, мое сердце пустилось вскачь, когда предвкушение сковало мои внутренности узлом.

Ракель оттолкнула мои руки, садясь прямо. Я откинулся на спину как раз в тот момент, когда она закинула ногу мне на талию, устраиваясь у меня на коленях. Без предупреждения она с удивительной легкостью направила меня внутрь себя, навалившись на меня всем своим весом, пока я не наполнил ее до отказа. Ее тугая киска сжалась, и меня захлестнула волна ощущений, когда ее тело обволокло мое, тепло отразилось в моем сознании, когда я наблюдал, как она поднялась на колени, после опустилась и мой член снова исчез внутри нее.

Черт, на мне не было презерватива.

— Детка, — пробормотал я, на мгновение потерявшись в контакте, который заставлял каждый сенсорный рецептор в моем мозгу напрягаться и давать осечку от чрезмерного баловства. — Дай-ка я возьму презерватив.

— Ты чист?

Она посмотрела на меня сверху вниз в ожидании, ее бедра двигались так, что вызвали у меня дрожь возбуждения.

— Я проверялся в сентябре.

— Хорошо.

Она кивнула, прижимая пальцы к моей груди и снова наклоняясь вперед. Ее рот приоткрылся, из нее вырвался сдавленный стон, от которого мои яйца дернулись в восторге. Ее брови сошлись вместе, когда она сформулировала мысль.

— Меня проверили, когда я в последний раз была с...

— Не заканчивай это предложение, — прорычал я, впиваясь пальцами в ее бедра.

Я не хотел слышать имя этого придурка в своей спальне, пока я был внутри нее. Это просто напомнило мне, что он был с ней. От одной этой мысли кровь прилила к моему члену, и, клянусь, он увеличился на три размера. Словно подтверждая эту теорию, она подвинулась всем телом, чтобы принять мое напряжение.

— Я принимаю таблетки, и мы оба чисты, — она закусила нижнюю губу, когда ее взгляд скользнул по моему. — Я не против, если это так.

Я выдохнул, расслабляясь под ней. Моя старшая сестра, возможно, и посмеялась бы над заверениями Ракель в том, что она принимает таблетки, но я безоговорочно доверял ей. Или я был влюбленным идиотом, которому так не терпелось заполучить ее маленькую тугую киску, что мне было наплевать на риски и последствия. С этим предстояло разобраться будущему Шону... если придется.

— Перестань думать.

Она сжала пальцами мой подбородок, покачивая бедрами, мой член перекатывался внутри нее.

Наблюдая за ней из-под прищуренных век, я оценил вид ее груди и угол наклона ее профиля, когда она подалась вперед и приняла все, что я мог предложить ей во время погружения ее тела.

Я не был любителем сисек, но ее были слишком хорошенькими, чтобы держать свои грязные ладони при себе. Они были не больше ладони, но ее соски были маленькими, дерзкими и того же пыльно-розового оттенка, что и ее губы, и они сморщивались всякий раз, когда я прикасался к ней.

Это была еще одна вещь, которую я любил в ней.

Она оперлась рукой о мой живот, растопырив пальцы, чтобы не упасть. Она покачивала бедрами, ее живот изгибался, когда она раскачивалась на мне, ее внутренние стенки сжимали мой член, когда она брала от меня то, что хотела.

Она была очаровательна в лунном свете, который лился в мою затемненную спальню прошлой ночью, но под ранними теплыми лучами солнца она была богиней, с которой я хотел провести остаток своей жизни, поклоняясь и отдавая дань уважения.

Она могла брать у меня все, что хотела, и я был бы рядом, чтобы дать ей это. Ракель скакала на мне, как чемпионка по наездничеству. Ее жадное тело было неумолимо, возвращаясь за добавкой снова и снова. Я разрывался между желанием наблюдать за ней и своим желанием взять верх.

Словно прочитав мои мысли, слабые следы ухмылки тронули уголки ее рта. Я потянулся к ее подпрыгивающей груди, теряясь в звуке взбивания изголовья моей кровати и хриплых нотах, срывающихся с ее приоткрытых губ, когда она двигалась на мне, пока ее крик освобождения не стал крещендо ее песни.

Только одна мысль звучала в моей голове, пока я проводил остаток рассвета, поклоняясь этой женщине...

Ничто и никогда не будет прежним.

— Я не пойду на работу, — объявила Ракель, появляясь в дверях моей спальни в одной из моих серых футболок "Ред Сокс", которые доходили ей чуть выше колен, а рукава были слишком длинными для ее худых конечностей.

Она сжала свой потрепанный мобильный телефон в сжатых кулаках, вошла в комнату и забралась на кровать. Она присела на корточки, ее волосы были приглажены, бороздки от того места, где она провела по ним пальцами, все еще были видны. Это был первый раз, когда я проснулся с ней в своем доме, Она была прекрасна во всех отношениях, даже с открытым лицом и в одной из моих рубашек, которая могла бы сойти ей за платье.

Она выглядела такой же счастливой и довольной, как и я.

— И не потому, что ты этого хотел, — добавила она, ухмыльнувшись мне и опустившись всем весом на край матраса.

Я рассмеялся.

— Конечно, нет. Я бы никогда не осмелился предположить, что это из-за меня.

— Несмотря на то, что там никого нет, моя шея выглядит дерьмово. К тому же, мне все равно нужно было бы сходить в магазин за одеждой, понимаешь? — она серьезно посмотрела на меня, потирая участок шеи, где на коже виднелись синяки. — Сложно ошибиться и не узнать, что это отпечатки пальцев.

Я не забыл, но мне не хотелось думать об этом, когда я привозил ее домой. Главная причина, по которой она оказалась в моей постели, заключалась во вчерашних неприятных событиях, и я ненавидел это.

Сев прямо в постели, сбив простыни до талии, я подтянул колени к груди и обхватил предплечьем небольшие холмики.

— Прости, что не позвонил раньше, — ее глаза искали мои, я не был уверен, что именно она хотела в них найти.

Она поколебалась, прежде чем заговорить.

— Ты звонил. Я не ответила. Но это не имеет большого значения. Мы уже прояснили ситуацию, помнишь?

Мои плечи поднимались и опускались. Мы сидели, уставившись друг на друга, лучи раннего утреннего солнца согревали нашу кожу, а время, казалось, остановилось. Не то чтобы я хотел раскопать то дерьмо, которое, я был уверен, она пыталась заблокировать, но теперь, когда мы временно закончили обмен биологическими жидкостями, я хотел получить некоторое представление о том, где у нее было свободное пространство.

Я задумчиво прикусил верхнюю губу. Словно прочитав мои мысли и обнаружив смещение темы нашего разговора в сторону вражеской территории, Ракель выдохнула и соскользнула с матраса. Подушечки ее ног были мягкими на твердой древесине, когда она подошла к окну, выглядя просто сияющей в солнечном свете.

Я откашлялся, и она повернула голову ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились. Трудно было сказать, что происходило у нее на уме. Выражение ее лица было отсутствующим, губы расслаблены, брови покоились на своем законном месте, без морщинки, которая обычно существовала между ними. Если бы не слабые следы уныния, танцующие в этих медовых лужицах ее глаз, я бы никогда не догадался, что что-то не так.

Что-то подсказывало мне не спрашивать ее, но часть меня, которая хотела знать о ней все, заставила меня задать этот вопрос. Я просто надеялся, что на этот раз она захочет рассказать мне всю историю полностью.

— Ты не хочешь рассказать мне в точности, что произошло между тобой и твоей мамой?

Вчера я сам заполнил пробелы, когда она сообщила мне, что у ее мамы была рука, которая выиграла бы "Сокс" еще одну Мировую серию, если бы она была питчером.

Я уловил, как по ее лицу пробежал какой-то призрак. Она сжала губы и отвернулась к окну.

Дважды она открывала рот, чтобы заговорить, выражение ее лица менялось с разочарованного на нервное.

— Сначала кофе? — наконец спросила она.

Я не мог сказать с полной уверенностью, было ли это тактикой уклонения с ее стороны, но я все равно откинул простыни и встал. Она не отрывала взгляда от улицы, но я поймал ее блуждающий взгляд, оценивающий то, что происходило у меня между ног, по моему отражению в оконных стеклах.

Моя девушка все еще была там. Временно насытилась, но, вероятно, ненадолго. Мне пришлось действовать быстро, пока она не нашла угол отклонения и не пошла на это. Я не верил, что смогу сопротивляться.

Я втиснул ноги в спортивные штаны, которые были брошены двумя ночами ранее на скамейке в изножье моей кровати. Она не пошевелилась, когда я вторгся в ее личное пространство, просто наблюдала, как я подцепил согнутым пальцем ее подбородок и приподнял голову, чтобы запечатлеть нежный поцелуй над раной на ее лбу.

Я действительно не был жестоким человеком, но люди в жизни Ракель, помимо яркого солнечного света, который олицетворяла Пенелопа, действительно подпитывали растущую и незнакомую мне кровожадность внутри меня. Я почувствовал, как она на дюйм расслабилась под поцелуем, и, взяв ее за руку, повел по коридору на кухню.

— У тебя действительно красивый дом, — заметила она, проводя кончиками пальцев по поверхности белых гранитных столешниц, когда мы вошли на кухню.

Мои глаза блуждали по ее обнаженным ногам, когда я обогнул стойку, наблюдая, как она стоит на месте, свободно опустив руки по бокам, с широко раскрытыми глазами, упиваясь каждой деталью. Ее взгляд остановился на толстовке цвета фуксии с черным рисунком, висевшей на барном стуле.

— Это, естественно, твой?

— Да, розовый подчеркивает мои глаза, — я фыркнул, покачав головой, вытаскивая из упаковки прокладку для фильтра. — Трина неряха. Она повсюду оставляет дерьмо.

Краем глаза я уловил мягкость ее улыбки, капюшон куртки зажался между ее пальцами, когда я зачерпывал кофейную гущу в прокладку.

— Тебе нравится, что она живет с тобой? Мария объяснила мне почему, — ее голос был шепотом, она избегала смотреть мне в глаза после того, как поделилась тем, что, по ее очевидному мнению, было какой-то секретной деталью, которую она не должна была знать.

Меня удивило, что это прозвучало в их разговоре, но я знал, что если Мария разгласила это, то у нее были на то веские причины. Ни для кого не было секретом, что Трина забеременела. Все в округе знали. Португальцы слишком много болтают.

Я наполнил графин водой и перелил ее в кофеварку.

— В этом есть свои плюсы, — ответил я, уловив отблеск чего-то грустного на ее лице, когда я нажал кнопку "Пуск". — Но она хороший ребенок. Она просто выбирает не самых лучших романтических партнеров.

— Тогда это, должно быть, у вас семейное, — Ракель рассмеялась, выпуская толстовку.

На этот раз она встретилась со мной взглядом, и я выдержал ее взгляд, мои глаза сузились, когда ее слова запечатлелись в моей голове.

— Никогда не зацикливайся на той же категории, — предупредил я.

Выражение ее глаз бросало мне вызов, но если она и хотела спорить со мной дальше, то решила этого не делать. Вместо этого она отодвинула барный стул и села. Я не понимал, как кому-то настолько интенсивному может не хватать уверенности в себе, чтобы увидеть свою самооценку. С другой стороны, когда твоя мама все еще пыталась поколотить тебя в двадцать восемь лет, я даже не мог предположить, как это должно быть ударяло по эго. Для меня это ни хрена не меняло, и я не собирался позволять ей загонять себя в одну клетку с говнюком, который сбежал от моей сестры. Они даже не были в одной вселенной.

Открыв шкафчик, в котором хранились стаканы и кружки, я снял с полки две кружки.

— Ты предпочитаешь чистое, верно? — спросил я, взглянув на нее через плечо.

Я не помнил, чтобы она тянулась за сахаром или сливками, которые стояли на столе в закусочной в ночь нашего первого настоящего свидания.

— Да, как есть.

Когда кофеварка, дрожа, закончила готовить, я наполнил две кружки и подвинул одну к ней. На этот раз не было хорошего способа оторвать пластырь. Я почувствовал, что она знала, что за этим последует, но подстрекала меня начать первым, возможно, в попытке выиграть себе еще немного времени. Она поднесла кружку к губам и сделала осторожный глоток.

— И что? — настаивал я, когда она поставила кружку на стойку.

Избавляя меня от необходимости прикидываться дураком, Ракель втянула воздух между приоткрытыми губами, который, казалось, не успел достичь ее легких, прежде чем она выпустила его на выдохе.

Не сводя с меня глаз, она начала рассказывать мне, что произошло.

Мои кулаки сжались, когда она заговорила.

Через пятнадцать минут она закончила.

— Это просто не имеет никакого смысла, — сказала она в конце, решительно покачав головой. — Почему она говорит мне сейчас, после стольких лет, что у нее есть ответы на вопросы, которые терзают меня уже десять лет... И не говорит, кто именно?

Что-то здесь было не совсем так, и я не мог не задуматься, сказала ли ее мама Ракель все это в порыве гнева, чтобы попытаться вернуть контроль над ситуацией.

Я сохранял невозмутимое выражение лица. По крайней мере, ее мысли были в том же направлении, что и мои. Она была не более спокойна с тем, что сказала ее мама, чем я. Тем не менее, пока я сам немного не поразмыслил над этим, я не хотел, чтобы она провела выходные, обдумывая это и разбирая себя или эту ситуацию по частям.

Сейчас я успокаивал ее в надежде, что этого будет достаточно, чтобы успокоить ее на несколько дней, пока я не смогу подергать за кое-какие ниточки с Марией. Она у меня в долгу. Если бы там что-то было, хоть что-нибудь, в распоряжении Марии были бы все ресурсы, чтобы это найти. Я хотел положить конец всей этой ситуации ради Ракель, чтобы она могла получить завершение, которого по праву заслуживала, и начать двигаться вперед в своей жизни — нашей совместной жизни.

— Иногда люди в приступе гнева говорят вещи, которые они не всегда имеют в виду, — я потер подбородок, мои пальцы царапали загривок. — Возможно, она ничего не знает и просто искала твое слабое место, когда потеряла физический контроль, к которому привыкла.

Ракель ссутулилась в кресле, ее хмурый вид говорил мне, что ей не по себе от моего предложения.

— Это нормальная реакция, детка, — продолжил я.

Это ласковое обращение привлекло ее взгляд ко мне, ее веки затрепетали. Она выпрямилась на сиденье, как будто этого слова из пяти букв было достаточно, чтобы исправить осанку.

Я действительно не думал, что ее мать смогла бы скрывать что-то подобное от своей дочери в течение десяти лет. Во-первых, из того, что я прочитал в Интернете, у меня сложилось впечатление, что она была не такой уж сообразительной, и у нее было упорство крысы, запертой в консервной банке, которую нагревают паяльной лампой. Она не стала бы скрывать от дочери что-то подобное все эти годы; она бы прогрызла себе путь в безумном исступлении, как только у нее появилась возможность сделать это, если бы знала, что это поможет ей выбраться из ловушки раньше.

— Может, ты и прав, — она вздохнула, поднося остывшую кружку к губам. Если теплый кофе и беспокоил ее, она не подала виду. — Я просто не могу избавиться от ощущения, что, возможно, в том, что она сказала, была доля правды.

Я мог понять ее желание узнать личность мужчины, который был связан с ее сестрой, но подробности о предательстве Кэша посеяли маленькие семена сомнения, которые проросли в моей голове подобно сорняку — я не был уверен, что их когда-нибудь удастся полностью искоренить, сколько бы пестицидных обработок я ни применял. Этот парень был силой, которая одним безжалостным ударом сравняла жизнь Ракель с землей. Мне не нравилась мысль о том, что он может появляться по своей прихоти, когда ему заблагорассудится. Тем не менее, я сохранил свой непринужденный тон и снял напряжение со своей челюсти, не желая вызывать у нее раздражение.

— Ты действительно хочешь знать, с кем тогда встречался Кэш? Это действительно имело бы для тебя сейчас такое большое значение?

У меня внутри все сжалось, пока я ждал ее ответа. Она сказала, что это не соревнование между мной и Кэшем, но у них была история отношений друг с другом, этого нельзя отрицать.

— Честно говоря, сказала она, прямо глядя мне в глаза, ее большие пальцы двигались по середине кружки, — я хочу. Не потому, что это важно для меня, а потому, что он заставил меня поверить, что я все выдумала.

Она поставила кружку обратно на столешницу, и я воспользовался возможностью, чтобы наполнить ее.

— Были все доказательства того, что он занимался чем-то сомнительным, но он продолжал это отрицать, — продолжила она.

Я осторожно провел большим пальцем по ручке кружки.

— Как ты узнала, что он встречался с кем-то еще, если не смогла этого доказать?

— Это немного глупо, — ее смех был сухим. — Сначала я заметила, что пассажирское сиденье в его машине всегда придвигалось как можно ближе к приборной панели. Он сказал, что там сидела его младшая сестра, но я знаю Мередит. Эта девушка высокая и гибкая, и, кроме того, при том, как Кэш водит машину, она скорее прошла бы пятнадцать миль пешком. Так что я на это не купилась.

Услышав это, я нахмурился. Положение автокресла не имело особого значения, но Ракель не производила впечатления человека, который теряет самообладание из-за чего-то подобного.

— Он всегда уклончиво говорил о своем пейджере, всегда следил за тем, чтобы он был вне моей досягаемости. Стоило этой штуковине хотя бы пикнуть, как он выходил из комнаты. Мы много ссорились из-за этого, но он всегда говорил мне, что это с работы, и что он не хотел рисковать тем, что я подслушаю что-нибудь, что сделает меня причастной, если дерьмо когда-нибудь всплывет наружу, — она провела языком по нижней губе. — Кэш раньше работал на Терри, парня, с которым ты познакомился у О'Мэлли.

Моя бровь изогнулась на север.

— Интересно.

— Да, — кивнула она. — Семья Терри живет на ферме в Челтенхэме и выращивала марихуану в сарае.

— А Кэш был его дилером в пригороде.

— Именно, — она перевела дыхание. — Дело в том, что на раннем этапе наших отношений Кэш брал меня с собой, когда подвозил. Он обычно заходил в кафе-мороженое на Западном Бродвее, чтобы купить мне рожок с шариком теста для печенья.

— Значит, его довод о том, что он не должен втягивать тебя в это дело, не имел никакого смысла, — указал я.

— Совершенно верно. После того, как появились копы в ночь смерти моей сестры, мы оделись, чтобы отправиться в участок. Мне нужно было опознать тело, поскольку они не могли дозвониться до моей мамы, — она опустила глаза в кружку, ее челюсть дрожала. — Запах секса и дешевых духов ударил в нос, как только я открыла дверцу машины. Это было неоспоримо. Этот запах ни спутаешь со спертым воздухом, а сиденье в машине было снова отодвинуто назад. Он знал, что я знаю. Я просто села в машину и заплакала. Это было так, словно весь мой мир разваливался на части, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить это. У меня болело между ног, напоминая о том, какой я была идиоткой, доверившись ему, и чего мне стоило мое решение.

— Ракель, ты этого не делала. Он это сделал.

Она посмотрела на меня. Я с облегчением увидел, что в ее глазах нет слез.

— Я знаю, что не знала, но это не меняет того, что я, возможно, никогда не узнаю, кем она такая. Я неделями умоляла его сказать мне, кто она, но он был неумолим. Если бы я знала раньше, я бы никогда не переспала с ним в тот день. Может быть, Холли Джейн все еще была бы здесь.

Я боролся с желанием броситься и попытаться переубедить ее. Она имела право чувствовать то, что чувствовала, даже если я был с этим не согласен; это не изменило моего мнения, что это была не ее вина. В какой-то момент сестры Фланниган попали на развилку пресловутой дороги. В то время как Ракель направлялась на север, к безопасному будущему, непохожему ни на что, что она когда-либо знала, Холли Джейн изменила курс и свернула в темное место, которое вернуло ее прямо к тому, с чего она начинала.

Движения Ракель снова привлекли мое внимание к ней. Она наклонилась вперед, опираясь на столешницу локтями, а руки сложила вместе, образовав мостик, на который можно опереться подбородком.

Я наклонился вперед, положив руку на ее бицепс, проведя пальцем по обнаженной коже.

— В том, что Кэш сделал с тобой, виноват он. Это отражается на нем, а не на тебе. И даже если ты никогда не узнаешь, с кем он был, его действия или твои не были причиной смерти Холли.

Мне не нравился этот парень, но и винить его в смерти ее сестры тоже было нельзя.

Она шмыгнула носом, грубо заправляя волосы за уши. Она подняла глаза, чтобы встретиться со мной взглядом, ее улыбка была слабой и жалкой, ей едва удавалось показать ямочки на щеках.

— Не заставляй себя улыбаться, что бы ты ни чувствовала, — сказал я. — Тебе позволено чувствовать себя подавленной или злиться из-за этого.

— Я не хочу портить выходные.

— Ты не испортишь.

Я поставил свою кружку на стойку и обошел туда, где она сидела. Поскольку ее тело все еще было обращено к кухонному окну, я подошел вплотную к барному стулу, обнял ее сзади и поцеловал в макушку, прежде чем заговорить.

— Если ты хочешь провести весь день в постели, мы сделаем это. Если ты хочешь поговорить об этом, мы поговорим. А если ты не хочешь, мы не будем. Просто не улыбайся, если тебе этого не хочется.

— Почему ты такой сговорчивый? Я думала, тебе понравилась моя улыбка, — пробормотала она, откидывая голову назад, так что ее губы оказались всего в нескольких дюймах от моих.

— Мне нравится твоя улыбка, — прошептал я, наклоняясь. — Но я хочу, чтобы она была настоящей, а не маской скрывая то, что ты чувствуешь на самом деле. Я хочу честно заслужить эти улыбки.

— Честно заслужить эти улыбки?

Я не мог сказать, было ли это стаккато моим сердцебиением или ее, но ровный стук заставил нас придвинуться ближе друг к другу. Она выпрямилась на своем стуле и развернулась лицом ко мне, закинув ноги на перекладину табурета. Мои руки инстинктивно потянулись к ее плечам, скользя вверх по всей длине ее кремовой шеи, пока мои пальцы не запутались в ее волосах.

— Вот именно, — сказал я прямо перед тем, как мои губы коснулись ее губ.

В тот момент ничто не казалось мне более искренним, чем наш поцелуй.

Я не могла сказать, когда Шон был сексуальнее. Когда мои ноги были закинуты ему на плечи, а его член стремительно входил в меня, или прямо сейчас, когда он стоял за плитой с лопаткой в руке и глубоким сосредоточенным выражением лица, сведя брови буквой V.

Его волосы представляли собой спутанную копну темных прядей, плечи были расслаблены. Мои глаза были прикованы к нему, впитывая каждый изгиб и очертание мускула, которые казались вылепленными на нем вручную. Я знала, что строительство — это постоянная физическая нагрузка, но, черт возьми, я приняла стереотипный образ невысокого мужчины с выпирающим пивным животом и поясом для инструментов в качестве декоративной меры, которая была эквивалентна пресс-папье для бизнесмена.

Шон был каким угодно, только не низкорослым и совсем не бесполезным. Его предплечье согнулось, когда он поддел лопаточкой края яичницы.

— Не думаю, что я когда-либо видела, чтобы кто-то так сосредоточенно готовил яйца.

Он фыркнул, его губы сложились в кривую улыбку.

— Ты умеешь готовить яйца? — спросил он, не глядя на меня.

— Не думаю, что я когда-либо пробовала, — я рассмеялась.

Мне не потребовалось много времени, чтобы улыбнуться той глубокой, честной улыбкой, которую он хотел видеть. Не тогда, когда я все еще сидела на этом барном стуле с наполненной кружкой горячего кофе и полуголым мужчиной, готовящим для меня.

— Ну, их легко испортить, если не следить за ними внимательно, — сказал он, встряхивая сковороду, чтобы подкрепить свою точку зрения. Он бросил взгляд на стопку блинчиков, которую поставил передо мной. — Твои блинчики остынут, — предупредил он.

— Они впитывают сироп. Ты же знаешь, я люблю их такими.

— Ах, да. Влажная, сладкая каша. Звучит заманчиво.

Он усмехнулся, переворачивая яйца еще несколько секунд, прежде чем переложить их на тарелку рядом с горой бекона. Он убавил огонь на плите, прижавшись поясницей к краю столешницы. Если он хотел, чтобы я поела, ему не следовало разгуливать полуголым в таком виде. Под этим углом у меня не было ничего, кроме его четко очерченной груди, поросшей темными волосами, пресса, как у стиральной доски, и спортивных штанов, которые сидели достаточно низко на его бедрах, чтобы мой взгляд блуждал по красивой дорожке, спускавшейся ниже пояса.

— Ешь.

Приказ преждевременно вырвал меня из задумчивости. Я мечтательно вздохнула, оценивая еду.

— Тогда не будь таким красивым, — предложила я, пожав плечами, взяла кусочек бекона и задумчиво откусила. — Это не моя вина, что ты так отвлекаешь.

Я заметила, как намеренно напряглись его бицепсы, кривая улыбка тронула уголки его рта.

— Я не думал, что у тебя получится так хорошо потешить мое самолюбие, — сказал он, коротко покачав головой после затаенного смешка.

— Я думаю, к этому моменту ты уже понял, что я отлично умею гладить многие вещи.

Его бровь поползла вверх, губы раздвинулись, обнажив идеально ровные зубы.

— Вот с этим мы можем согласиться.

Шон оттолкнулся от стойки, ставя кружку с кофе в раковину позади себя. Я разрезала блинчик, который пропитала сиропом, как раз в тот момент, когда он отодвинул барный стул напротив меня. Он поставил одну ногу на перекладину, другую твердо упер в пол. Он выглядел слишком большим для сиденья, все его длинные конечности и мускулы были слишком толстыми, чтобы вместиться, но я была слишком довольна его близостью, чтобы дразнить его по этому поводу.

— Ты будешь есть? — спросила я, кивая на восемь блинчиков, четыре яйца и шесть кусочков бекона, которые он приготовил.

— Не-а.

Мои брови коснулись линии роста волос.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не готовил все это для меня.

— Конечно, так и есть.

— Я не могу съесть все это, — я опустила взгляд на разложенный блинчик, который ковыряла у себя на тарелке.

— Не волнуйся, малышка скоро будет дома. Чего бы ты не съела, она проглотит.

При упоминании Трины у меня внутри все перевернулось.

— Мне нужно одеться.

Я соскользнула с барного стула, но он поймал меня за локоть прежде, чем я успела отойти хотя бы на два шага.

— Куда ты идешь?

— Надеть настоящую одежду.

— Я предпочитаю, чтобы к тебе был легкий доступ.

Словно в подтверждение своей точки зрения, он скользнул теплой ладонью вверх по моему бедру, его пальцы подобрались в опасной близости к моему теплу. Дрожи, прокатившейся по мне, было достаточно, чтобы удовлетворить его, потому что он ослабил хватку и встал. Его руки обхватили мои сзади, его грудь прижалась к моей спине.

— Не нужно одеваться из-за нее.

— Она твоя младшая сестра, и я не пытаюсь сделать свое полуголое присутствие здесь странным.

— С ней все будет в порядке, — настаивал он с мальчишеским смешком, его грудь прикрывала мою спину.

Словно по сигналу, зазвенели ключи в замке входной двери, и, к моему ужасу, мои ноги обездвижили меня, удерживая взаперти на кухне.

Волосы Трины торчали в шести разных направлениях, глаза были прикрыты, как будто она все еще наполовину спала, макияж размазался по краям.

— Доброе утро, — голос Шона вибрировал у меня за спиной.

Его младшая сестра посмотрела на него, нахмурив брови.

— Доброе утро.

Она зевнула. Ее губы двигались из стороны в сторону, ее пристальный взгляд опустился на меня. Я ждала осуждения, но вместо этого получила сонное развлечение.

— Я полностью подготовилась к тому, чтобы застать вас двоих с голыми задницами, так что это прогресс.

— Господи, — выдавила я, замирая от этого замечания, румянец залил мои щеки.

— Что? — спросила Трина, ее глаза чуть расширились. — Ты не представляешь, каково это — жить здесь. У него нет никаких угрызений совести; кнопки отключения звука для него не существует.

Мое тело напряглось под его хваткой, но этот ублюдок просто сжал немного сильнее.

— Вроде серьезно, — продолжила она, пролетая мимо нас.

Как он и предсказывал, Трина подошла к сервировочному блюду с едой, взяла золотистый блинчик и откусила от него.

— Он говорил тебе, что ему нравится порно середины 90-х? — она спросила с набитым ртом: — В течение четырех месяцев он не осознавал, что я могу это слышать. Ты знаешь, на что это похоже? Что это делает с впечатлительной молодой женщиной, едва оправившейся от травматического периода своей жизни? Ночные кошмары. Кошмары.

Из меня вырвался смех, а тело Шона напряглось. Это было прекрасно.

— Я собираюсь убить тебя, — пробормотал Шон.

— Ты не мог бы перед этим надеть рубашку? — спросила Трина, насмешливо оценивая своего брата, ее верхняя губа брезгливо скривилась. — На Ракель надета рубашка.

— Это почти все, что на ней надето.

— Одежда, старший брат. О-Д-Е-Ж-Д-А.

Без предупреждения входная дверь со скрипом открылась. Я подскочила на месте, но Шон просто повернул голову в направлении звука. Дверь закрылась с тихим щелчком, мое сердце бешено заколотилось в груди, в подошвах ног зародился пульс. Безразличие между братьями и сестрами Таварес подсказывало мне не паниковать, но в моем нынешнем состоянии я не была готова к неожиданному появлению еще одной из его сестер.

— Ты можешь войти, Лейни, — он усмехнулся.

Мои глаза расширились. Кто, черт возьми, такая Лейни?

Пара глаз, принадлежащих женщине, мелькнула над небольшим участком стены между кухней и фойе, прежде чем она приняла приглашение. Она выглядела не старше Трины, с двумя толстыми косами цвета шампанского, заплетенными по обе стороны головы и заканчивающимися чуть ниже груди. Ее глаза напомнили мне трилистник, насыщенный зеленый цвет казался светлее возле зрачков. Она была бесспорно красива в том смысле, в каком Трина была милой, но у меня перехватило дыхание от маленького мальчика не старше двух лет, сидевшего у нее на бедре, с дико вьющимися темными волосами. Он встретился со мной взглядом, дерзкая ухмылка озарила его лицо, прежде чем он уткнулся лицом в ее грудь.

— Это правда, — она рассмеялась, обнажив крупные зубы, а губы, которые казались искусанными пчелами, были окрашены в темно-лиловый цвет. — У тебя здесь женщина.

— Ты думала, я несу чушь? — пробормотала Трина с набитым блинчиком ртом.

— Нет, — сказала Лейни, покачав головой, и косички зашевелились вместе с ней. Она переместила вес ребенка, сидевшего у нее на бедре, вверх. — Я просто думала, что он придерживается принципа воздержания.

Шон застонал.

— Вы двое можете перестать говорить о нас так, словно нас здесь нет?

Я почувствовала, что его хватка на мне ослабла; мой взгляд остановился на его спине, когда он двинулся к Лейни, которая не сдвинулась со своего места на пороге.

Он мотнул головой в сторону барных стульев, где стояла Трина.

— Отдай мне ребенка и иди поешь.

Он протянул руки к мальчику, улыбка которого почти достигла его глаз.

— Ты хочешь, чтобы я передала тебе своего ребенка, когда на тебе даже рубашки нет? — в ее голосе было что-то кокетливое, что меня разозлило.

Ее взгляд скользнул по его фигуре с признательностью, которая казалась слишком знакомой, слишком личной. Ее зеленые, как у лепрекона, глазки проследовали по счастливой дорожке под его пупком, но вместо того, чтобы блуждать там, они остановились именно там, где я не хотела их видеть: в паху. Его спортивные штаны были не совсем облегающими, но и недостаточно свободными, чтобы скрыть то, что он носил.

Мной овладело непреодолимое желание вытащить ее из дома за ее дурацкие косички и вышвырнуть эту задницу во двор, чтобы она могла подумать, как себя вести.

Я пошутила над тем, что он ревнует, но, черт возьми, карма была сукой.

Шон либо не обращал внимания на ее откровенную попытку пофлиртовать с ним, либо был невосприимчив к ее обаянию. Он закатил глаза и протянул руки к малышу.

— Вообще-то, да.

Он нетерпеливо щелкнул пальцами. Лейни повторила его реакцию, закатив глаза, вытянув руки вперед и передав малыша, который крепко обхватил своими пухлыми ручками шею Шона.

Я брезгливо сморщила нос. Я ненавидела детей. Я ненавидела саму мысль об их непрекращающемся плаче, воплях и грязных, липких ладонях ко всему. Я ненавидела то, что они вырастали самодовольными мудозвонами, которые думали, что знают все, что мир может им предложить. Я ненавидела то, как дети меняют людей, как люди, которые их зачали, перестают быть личностями со своей индивидуальностью в обмен на титулы вроде "Мама" и "Папа". Как эти так называемые родители могли подвести своих детей, испортить им жизнь и увековечить этот нескончаемый цикл разочарований, который они неизбежно ввергли в следующее поколение. И все же здесь был Шон, переписывающий схему в моем мозгу и при этом чертовски хорошо выглядящий с ребенком на руках, вполголоса разговаривающий с мальчиком, который впитывал каждое его слово, как будто Шон был солнцем на небе. Теплый и всепоглощающий.

— Я Элейн Уолш, но ты можешь называть меня Лейни. Я лучшая подруга Трины.

Я стряхнула с себя оцепенение и взглянула на женщину, которая была на добрых три дюйма ниже меня. Она протянула мне руку с длинными и закругленными на кончиках акриловыми ногтями и добродушной улыбкой, которая напомнила мне мальчика на руках у Шона. Я взяла ее ладонь в свою, в моем рукопожатии было предупреждение, жест, не пропавший даром для нее. Я уловила нотку веселья в улыбке Лейни, когда она ответила взаимностью на мою силу, прежде чем наши руки разошлись.

Она проследила за моим взглядом туда, где Шон заговорщически шептался с малышом.

— А это Эйдан, мой малыш. Ему два с половиной.

Шон взглянул на меня, его добродушная улыбка сотворила что-то опасное, что проникло в мои внутренности, пока он прижимал к себе ребенка. Он пробормотал что-то еще Эйдану, который захихикал и кивнул головой, пружинистые кудряшки зашевелились вместе с ним. Шон присел на корточки, ставя ребенка на ноги. Я слушала мягкое шуршание его крохотных джинсов, когда его ноги понесли его через кухню туда, где стояла я, и его пухлые руки обхватили мою голую ногу.

Каждый дюйм меня засветился, как Четвертое июля. Внутри у меня потеплело оттого, что человек размером с пинту самым ошеломляющим образом вцепился в мою ногу. Застенчивое обожание парня окрасило его глаза цвета морской волны, которые смотрели на меня из-под густых черных ресниц, из тех, за достижения которых такие люди, как я, выкладывают по шесть баксов в резюме каждые три месяца. Эти его взгляды растопили каждую замерзшую косточку в моем теле, когда презрение к крошечным человечкам, живущим внутри меня, попало в микроволновку, которую я только что включила на максимум и ушла. Я проигнорировала хлопок, искры и струйки дыма, которые повалили из щелей в двери, в погоне за тем, чтобы еще немного побыть с ребенком.

Впрочем, он исчез так же быстро, как и появился, издав нервное хихиканье, которое заставило его броситься обратно к матери на подгибающихся ногах, забирая мое сердце с собой, как будто не было ничего особенного в том, что он обхватил меня своим кулачком размером с ребенка.

— Извини, он немного застенчивый, — поправилась она, приглаживая завитки его волос одной рукой, в то время как другой вцепилась в жирный и хрустящий кусочек бекона.

Если она назвала это застенчивостью, я не хотела видеть его уверенным. У парня было больше смелости, чем у большинства взрослых мужчин, которых я знала, и я была свидетелем довольно эпичного поведения в свое время. Все это меркло рядом с ребенком. Его мягкие локоны развевались под блуждающими пальцами матери, когда она приглаживала каждую непослушную волну, возвращая ее на место, ее рот покачивался, когда она жевала.

Я видела много детей, но ни один из них никогда не вызывал у меня таких чувств. Южный Бостон не был центром распространения поясов верности. У людей были дети, их было много, но, кроме моей сестры, когда она была такой маленькой, я еще не встречала ребенка, который бы мне понравился. Прошли десятилетия с тех пор, как я вообще была в присутствии кого-либо из них, я забыла ощущение упругости их кожи и имела склонность избегать встречаться с ними взглядом.

— Это так вкусно, — простонала Лейни, как будто никогда раньше не ела бекон.

Черт возьми, еще несколько недель назад я не могла вспомнить, когда в последний раз ела блинчики, так кто я такая, чтобы судить?

— Вы двое не могли бы принести тарелку? У вас везде крошки, — проворчал Шон.

— А вот и он, — съязвила Трина, и самодовольная ухмылка, которая, казалось, была семейной чертой, тронула ее губы. Она вытянула конечности, как кошка, бросив на брата кривой взгляд. — Мистер Ворчун.

— Я не ворчу; вы обе устраиваете беспорядок.

— Это не я, — заметила Лейни, отломив кусочек бекона и отправив его в рот Эйдану, который принял его без жалоб и с энтузиазмом прожевал. — Это твоя младшая сестра.

— Да, потому что она привыкла, что за ней все время убирают.

— Я не знаю, о чем вы оба говорите, но я начинаю думать, что Ракель — мой единственный союзник в этой комнате.

— Не втягивай ее в это, — пожаловался Шон.

Улыбка Трины выдавала озорство, и комната взорвалась смехом.

И по какой-то сумасшедшей, необъяснимой причине этот металлический звук прозвучал как фанфары в честь возвращения домой, которое укрепило мое место в их мире.

Час спустя мы с Шоном уже ехали по шоссе MA-24n, совершая мучительную поездку обратно в Южный Бостон. Мы вышли из дома одновременно с Триной, которая ушла с сумкой на буксире и обещанием вернуться в воскресенье вечером. Она собиралась остаться в городе с Лейни и Эйданом на выходные.

Большую часть пути движение было плотным, но мы коротали время в комфортной тишине, наполняя салон мягким гулом радио. Вдоль автострады тянулись кусты и голые деревья, низко висящее солнце посылало солнечные лучи сквозь ветви деревьев, которые оказывали на меня успокаивающее действие.

С пассажирского сиденья я украдкой бросала на него взгляды. Солнечные лучи освещали его острые, как бритва, черты лица, подчеркивая теплый оттенок кожи лучше, чем когда-либо мог сделать производитель косметической компании. Время от времени кончик его языка выскальзывал наружу, проводя по середине нижней губы, прежде чем снова втягивался. Или он терся ладонью о подбородок, когда был погружен в раздумья, как будто грубое шуршание щетины могло помочь его одурманенному мозгу. Я могла наблюдать за ним весь день.

Знакомые достопримечательности моего родного города открылись нам, как моллюск. Симметричная и утонченная архитектура в федералистском стиле с ее культовым красным кирпичом и каменной кладкой заменила деревья и кусты, на которые я смотрела, когда мы проезжали мимо, небоскребы заслонили яркое солнце.

Солнце. Мне никогда не нравилось солнце. Это была горящая звезда на небе, которая сделала лето в Новой Англии чертовски жестоким и вызвала потоотделение в местах, где потеть никогда не следует — например, в маленькой впадине, где соприкасаются твоя задница и бедро. Солнце никогда не имело для меня значения. Я никогда не видела пляжа, который мне нравился, и выросла с оконным кондиционером, который был скорее декоративным, чем функциональным. Я не могла вспомнить ни одного лета, когда эта чертова штука работала.

Однако, когда рядом со мной был мужчина, солнце внезапно стало прекрасным. Это придало мне смелости и перемешало все разумные мысли в моем мозгу. Эти дурацкие бетонные джунгли, которые я называла домом, мешали мне по-настоящему насладиться ими, маскируя их красоту резкими углами башен, которым здесь не место, построенных с отражающими поверхностями, которые просто создавали ложную тень летом, проецируя горячие лучи солнца на бостонцев, а зимой создавали вихри, похожие на аэродинамические трубы, от которых у вас стучат зубы и конечности угрожают начисто оторваться. Когда город, который я любила, превратился в мешанину нового и старого? Когда новое стало разъедать очарование и историю моего родного города?

Непреднамеренное злобное ворчание вырвалось из моего горла прежде, чем я смогла его сдержать, привлекая внимание Шона в мою сторону.

— Что случилось?

Жар окрасил мои щеки, когда я прижалась спиной к пассажирскому сиденью, мое дыхание задерживалось в легких до тех пор, пока там не появилась жгучая боль. Боже, что со мной было не так?

— Ничего, — ответила я.

Почему я тратила все это время, размышляя о таком дерьме, как солнце и дом? Я никогда раньше не задумывалась ни о том, ни о другом, так почему сейчас?

Плечи Шона напряглись, когда мы пересекли границу, обозначавшую район моего детства. Этот район Южного Бостона обладал способностью быть красивым точно так же, как бидди могла бы выглядеть стильно, если бы стерла подводку для губ и сняла серьги-кольца. Сам район располагался на полуострове, который омывался береговой линией залива Дорчестер и впадал в Бостонскую гавань — самую маленькую из бухт, в которую местные жители ныряли в день Нового года. Я была убеждена, что зимы в Новой Англии с каждым годом становились немного хуже, эти ублюдки прыгали в открытый водоем, как будто шока от ледяной ванны было достаточно, чтобы обеспечить им хорошее самочувствие на весь год и не вызвать пневмонию. Я не понимала, почему они не могут взять — Гиннесси крикнуть "Здоровья!", как все мы, которые находят здоровье на дне стакана.

При других обстоятельствах Южный Бостон сам по себе мог бы быть для меня приятным местом — но это было не так, и когда мы завернули за поворот и Шон вырулил на улицу, где жила моя мать, я вспомнила, какой зоной боевых действий был для меня этот облагораживающий район.

— У тебя есть ключи? — его голос был стальным баритоном, когда он остановил "Вранглер" позади моей машины.

— Да.

Дрожь в моем собственном голосе выбила меня из колеи. Я не могла объяснить свой внезапный приступ робости, но от него мои ладони стали липкими, а запястья заметно задрожали, отчего мои руки задвигались, как пара маракасов.

— Они у меня есть.

— Я провожу тебя.

— Ага.

— А потом мы соберем тебе сумку и уедем.

— Ага.

— Ракель?

Я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Эти темные глаза были опьяняющего цвета позолоченной влажной земли, которые были практически бензодиазепином для моих нервов. Он был выключателем для неисправных частей моего разума, которые забили тревогу. У меня перехватило горло, когда он поднял руку, чтобы обхватить мою щеку, затем провел большим пальцем по моей скуле в знак долгожданной отсрочки.

— С тобой все будет в порядке.

Я отстегнула ремень безопасности, послав ему быструю улыбку и кивок, прежде чем разорвать нашу физическую связь и выйти из машины. Я верила Шону, но я также верила, что этот разговор не был личным моментом. В этой части Саути прямо сейчас на нас смотрело более дюжины пар глаз, большинство из которых мы не могли видеть. Я была не в том настроении, чтобы доводить Кэша до истерики или отрывать их друг от друга, как липкую пленку, которая слиплась, если один поймал взгляд другого на себе. Обогнув капот машины, я почувствовала тяжесть бутылочно-зеленого взгляда Кэша из окна спальни на верхнем этаже узкого викторианского дома через дорогу. Каждая клеточка моего существа говорила мне не поднимать глаз, но мои глаза неохотно встретились с его. Внешнему миру Кэш казался таким же безразличным, как подросток, которого уговорили поиграть в настольную игру со своей семьей, но для меня я увидела скрытую жестокость в напряженном положении его плеч и легком подергивании челюсти. Он держал руки скрещенными на груди, сжимая и разжимая пальцы, как будто разминал суставы. Он был лучом гнева и контролируемого раздражения, которое накалялось до предела, но, к моему удивлению, на этот раз мне было наплевать.

Кэш мог быть сумасшедшим. Мне было плевать.

Камри практически ожила, когда я включила зажигание. Я встретилась взглядом с Шоном в зеркале заднего вида, вставляя сигарету из пачки в подстаканник. Его челюсть качалась из стороны в сторону, бровь выгнулась дугой на север. Я не курила со вчерашнего дня с Марией, и у меня появилось страстное желание и слабый гул надвигающейся головной боли. Этот первый протяжный звук заглушил жужжание в моем мозгу, спокойствие распространилось по мне, когда я переключила передачу с P на D, с сигаретой, опасно свисающей с губ, моя нога нащупала акселератор.

Я даже не попрощалась с этой дырой.

Потому что на этот раз я не собиралась возвращаться.

Если у ада есть запах, то в подъезде Ракель многоквартирного дома был он, что было чертовски обидно, потому что в XIX веке в неоклассическом стиле структуры он заслуживал лучшего. Вонь представляла собой рвотную смесь мочи, марихуаны и подгоревшей пищи, от которой у меня сработал рвотный рефлекс быстрее, чем у человека, впервые получившего по голове. Ракель, казалось, ничуть не беспокоил запах, который пронизывал все вокруг, как будто у нее была искривлена носовая перегородка или она просто была полностью невосприимчива к рвотному действию запаха. Это было то дерьмо, на котором основывалась реклама освежителей воздуха. Забудьте о военных преступлениях в спальне подростка — настоящим преступником был этот лестничный пролет.

Я почувствовал облегчение, когда на четвертом этаже она взялась за ручку двери и потянула ее на себя. Запах в коридоре был и близко не таким ужасным, моча сменилась густым запахом табака, который был почти желанной отсрочкой, которая, казалось, маскировала запах всего остального. Ковер под нашими ногами, однако, представлял собой липкое гнилостное месиво, которое оставляло липкую пленку под подошвами наших ботинок, когда мы шли по скудно освещенному коридору, благодаря настенным бра с перегоревшими лампочками.

Моя грудь врезалась ей в спину, когда она неожиданно остановилась. Ее руки сами собой легли на затылок, кончики пальцев погладили кожу головы.

— Черт.

Проклятие было произнесено шепотом, который я почти заглушил гулом отопительной системы здания, которая выбрала именно этот момент, чтобы пробудиться к жизни.

Я повернулся, чтобы встретиться с ней взглядом. В дверном косяке квартиры слева по коридору — должно быть, это была ее квартира — была небольшая щель, такая маленькая, что обычный человек мог бы ее не заметить. Но не она. Инстинкт самосохранения Ракель был основан на мелких нюансах, на которые большинство не обратило бы внимания, но это были те вещи, за которыми она постоянно следила. Это было для нее таким же врожденным, как дыхание.

Я провел пальцами по подбородку, переводя взгляд с нее на дверь.

— Это твоя квартира?

Ее кивок был таким легким, что я едва уловил его, но этого было достаточно, чтобы подтолкнуть меня вперед.

Кто, черт возьми, таким образом вторгся в ее личное пространство?

Она схватила меня за запястье, когда я проходил мимо нее, ее попытка остановить меня была в лучшем случае слабой.

— Не надо, позволь мне. Я проверю.

Мое сердце упало от ее вялого выражения лица. Она все еще не поняла этого, не так ли?

— Я не собираюсь подвергать тебя опасности.

Я стряхнул ее хватку, безмолвно давая понять, что разговор окончен, и на этот раз она не сопротивлялась мне.

Добравшись до двери, я остановился, чтобы осмотреть раму. Я мог различить слабые очертания хорошо поставленного отпечатка ноги, который был вбит в слабое место, где соединялись дверная фурнитура и косяк замка. Эти устройства были плохо спроектированы и создавали ложное чувство безопасности. Они должны были замедлить распространение пожаров, но не могли уберечь людей от них. Я воспользовался плечом, чтобы приоткрыть дверь всего на дюйм, и, конечно же, запорная пластина висела на косяке всего лишь на волоконце.

Гнев пронесся по моей крови из-за этого нарушения. Кто-то был здесь... кто-то, кто представлял бы для нее угрозу, останься она здесь прошлой ночью. Кто-то мог причинить ей боль. Я перебирал в уме сотни способов хладнокровно убить кого-нибудь и выйти сухим из воды. Я бы позаботился о том, чтобы преступнику было больно. Обнаруженная часть меня, которая, очевидно, принадлежала больному ублюдку, ничего так не хотела бы, как удалить все зубы и ногти преступника, один за другим, прежде чем испортить его лицо и сделать практически невозможным его идентификацию. Я бы похоронил тело в фундаменте дома в парке Херитедж. Никто никогда не стал бы мудрее, кроме меня.

— О, черт, — ее шепот был подобен холодному всплеску воды в моем помраченном трансе. Что, черт возьми, со мной происходит? Я сжал губы и сделал ободряющий вдох.

Я повернул голову и сказал через плечо.

— Просто посиди там минутку.

Ее пухлые губы сжались так знакомо, как они делали, когда она не была впечатлена. Одному Богу известно, злилась ли она из-за того, что я не позволил ей возглавить атаку, или из-за того, что в ее квартиру явно проникли злоумышленники, но она бы разозлилась еще больше, когда я сказал бы ей собрать дерьма больше, чем на выходные, потому что я не хотел, чтобы она сюда возвращалась.

Навалившись плечом на дверь, я приложил к ней ровно столько силы, чтобы она со скрипом открылась на петлях, не прикасаясь к ручке и не пачкая следы на двери. Ее приглушенный вздох оставил неизгладимый след в моей памяти, и прежде чем я успел ее остановить, она пронеслась мимо меня в кровавую бойню своего пространства. Я понятия не имел, как выглядела ее квартира раньше, но почему-то я не думал, что ее представление о дизайне интерьера сводилось к диванным подушкам, которые выглядели так, словно они провели ночь со злодеем из фильма ужасов, который плохо закончился, или к опрокинутой мебели. Листы бумаги устилали паркетный пол, а перья из подушек облепляли каждую свободную поверхность.

Ее шаги остановились перед чем-то, что выглядело как остов письменного стола. Две ножки были сломаны, а расколотое дерево служило красноречивым признаком. Мои глаза обшарили комнату, обнаружив две отсутствующие конечности в изножье ее кровати. Дрожь в ее ногах, однако, заставила мой взгляд вернуться к ней, но прежде чем я успел поймать ее, она уже стояла на четвереньках, вцепившись пальцами в листы бумаги, которые были разбросаны по всей комнате.

Мне показалось, что она вот-вот заплачет, но по ее лицу пробежал призрак чего-то смертельного. Ее пальцы сжали бумаги, прежде чем она подбросила их по спирали в воздух, как толстый ком снега. Она вскидывала листы в маниакальном состоянии, ее движения были дикими, когда она похлопывала по полу вокруг себя. Она явно что-то искала, но, черт возьми, если бы я знал, что. Я просто хотел вытащить ее оттуда и вцепиться пальцами в горло ее домовладельцу за то, что он не был в курсе их дерьма. Ракель не нужно было приходить домой и обнаруживать, что все ее мирские пожитки перевернуты вверх дном, или узнавать из первых рук, что ее уединение и безопасность были осквернены таким образом.

Моя рука нежно лежала у нее на плече, но она едва не сбросила ее с себя, оскалившись на меня, как будто чуть не сошла с ума.

Я тяжело выдохнул, прижимая сжатые кулаки к бокам.

— Ты искажаешь доказательства, Ракель.

Ее брови взметнулись к северу, замешательство вызвало нервный тик на ее сжатой челюсти.

— Доказательства? — она зарычала. — Какие, к черту, доказательства?

— Это место преступления.

Смех, вырвавшийся из глубины ее горла, звучал одновременно надменно и металлически... И от него каждый волосок на моем теле встал дыбом.

— Никто не вызовет полицию, Шон.

Она резко отстранилась от меня, ее руки снова подбросили листы бумаги к небу.

Она, должно быть, шутит, да? В ее квартиру вломились. Ее диван был выпотрошен чем-то, похожим на нож для резки коробок, письменный стол был перевернут на бок, ножки загнуты внутрь. На пол упало так много перьев, что это выглядело как неудачная драка подушками в особняке Плейбоя. Дверь была выбита. Взлом и проникновение были преступлением.

И она не хотела звонить в полицию?

— Помоги мне найти фотографию, — взмолилась она.

— Какую фотографию, Ракель?

Она не ответила, но ее тревога была ощутимой, от нее у меня самого сжалось в груди. Она ползла на четвереньках, сметая со своего пути бумагу, перья и диванные подушки.

— Где она? — спросила она себя дрожащим голосом. Она неуверенно поднялась на ноги, обводя взглядом комнату. — Этого не может быть... этого просто не может быть.

— Если ты скажешь мне, какую фотографию ищешь, я смогу тебе помочь, Хемингуэй.

Она прижала руку к груди, на ее лице была смесь паники и ярости, но она по-прежнему не отвечала мне. Она отвернулась, подставляя мне спину.

Я не ставил на ее безопасность; именно здесь я подвел черту, и эта черта становилась еще глубже, когда кто-то пытался над ней издеваться. Когда она повернулась ко мне спиной, я достал из кармана свой мобильный телефон. Моему большому пальцу удалось набрать первые две цифры 911, прежде чем она набросилась на меня, как обезумевшая банши, ее движения были быстрее, чем мой мозг мог обработать. Она вырвала телефон у меня из рук, ее грудь поднималась и опускалась так быстро, как неспокойные воды озера.

— Ты что, с ума сошел? Ты меня слушаешь? — ее акцент каким-то образом внезапно стал сильнее. Прежняя дрожь в ее голосе исчезла.

Ее пальцы сжимали мой телефон, пока костяшки ее пальцев не стали почти того же цвета, что и листы бумаги, которые окружали нас.

— В этом районе мы не звоним федералам, — выплюнула она.

Я не должен был испытывать облегчения от той возможности, которую она мне только что предоставила, но это был идеальный переход к тому, что я собирался ей сказать.

— Тогда собирай все свое барахло, потому что ты сюда больше не вернешься.

Ее голова откинулась назад так быстро, что я подумал, что она ударила себя кнутом. От замешательства ее брови сдвинулись к переносице, пока посередине не появилась отчетливая морщинка, а губы не поджались.

— Я живу здесь, — в ее глазах светился вызов... Она бросала мне вызов. Вероятно, она рассматривала это как переговоры и считала, что это мило. Это было не так, и я был не в том гребаном настроении, чтобы потакать ей.

— Нет, это не так. И это не подлежит обсуждению.

Ей это не понравилось. Это было прекрасно — наблюдать, как женщина, в которую ты влюблялся, становилась той, что она в себе ненавидела: саркастичной, язвительной эмигранткой-южанкой, которая видела врагов во всех, кто не принадлежал к ее школе жестких ударов.

— Пошел ты, Слим, — она ткнула телефоном мне в грудь, но когда она сделала шаг назад, я поймал ее за талию и притянул ближе к себе. Ее шаги легко отдавались, хотя я мог слышать, как ее воюющий разум кричит, отказываясь подчиняться.

— Ты не можешь указывать мне, что делать.

Она оттолкнула меня, но это было бессмысленно. Я был сложен как чертов дом, и, если только она не ударила меня ножом, этот брак был почти таким же удачным, как и все остальное.

— Это для твоего же блага, — пробормотал я в ее волосы.

Не знаю, почему я выбрал именно этот момент, чтобы понюхать ее волосы, но аромат моего средства для умывания, которым она пользовалась этим утром, смешанный с ее естественным ароматом, замедлил мое сердцебиение. Со мной она была в безопасности. Я собирался обеспечить ее безопасность. И если бы это означало, что я сам соберу ее вещи и вынесу отсюда, как живую бомбу, я бы это сделал. Я бы привязал ее к стулу в своем доме, если бы пришлось. Она не приближалась к Разрушениям в радиусе десяти миль до тех пор, пока я имел к ней хоть какое-то отношение.

— Это мой дом.

Ракель извивалась рядом со мной, ее руки изо всех сил упирались в твердые мышцы моей груди. К ее чести, она была отличным бойцом. То, чего ей не хватало в силе, она восполняла изяществом, и я знал, что если я дам ей честный шанс, она выдержит адскую битву. Она искала мои слабые места, на самом деле не пытаясь причинить мне боль, и я чувствовал, как у нее подскакивает кровяное давление, практически слышал, как винтики ее разума подгоняют ее, это ровное биение гнева и тревоги — пульс, который вибрировал внутри нее. Прежде чем она успела предпринять еще одну благородную попытку к бегству, я обхватил ее руками, твердо удерживая.

Моя голова наклонилась, пока мой рот не нашел раковину ее обнаженного уха.

— Это не дом, милая. Больше нет. Если хочешь подраться со мной, мы можем сделать это, когда вернемся в Фолл-Ривер. Черт возьми, я уберу все острые предметы и обязательно буду спать с одним открытым глазом, просто чтобы было интереснее, но нет такого сценария, при котором ты вернешься сюда.

Может быть, никогда.

Ее тело напряглось на долю секунды, прежде чем показалось, что вся борьба внутри нее растаяла, как кусок холодного масла на горячей сковороде. Я ожидал, что она сделает язвительное замечание, что-нибудь такое, что уязвило бы мое эго, но вместо этого я получил то, что хотел бы забыть.

— Ты должен помочь мне найти фотографию моей сестры, — из нее вырвались мучительные рыдания. — Это все, что у меня от нее осталось.

Этот всхлип, который она издала, был самой душераздирающей вещью, которую я когда-либо слышал в своей чертовой жизни, и я держал своего отца за руку, когда он умирал. У нас были воспоминания о нем, анекдоты, которые мы вспоминали с улыбкой на лицах. Мы сохранили его наследие и построили жизнь для себя, и у нас было много того, что объединяло нас как семью.

У Ракель ничего не было.

И я поклялся своему отцу, Богу и всем остальным, кто сейчас слушал, что тот, кто сделал это с ней, будет гореть.

Я бы позаботился.

Я знала, кто это сделал.

Я поняла, кто вломился, как только поняла, что рамка для фотографии пропала. Та, в которой была фотография моей пятилетней сестренки в сарафане и которая увековечила ее как счастливый лучик света с улыбкой, запечатлевшей отсутствие двух передних зубов и глубоко запавшие ямочки на щеках. Она всегда напоминала мне подсолнух на той фотографии из-за резкого контраста лимонного платья на тонких бретельках с ее темными волосами, заплетенными в косички.

Это была моя любимая — на самом деле единственная — фотография Холли Джейн.

Моя семья не особо любила покупать школьные фотографии или даже делать их самостоятельно, поэтому достать фотографии было трудно. Ехидная старшая сестра Кэша Шарлотта была фотографом, сделавшим снимок Холли Джейн. Поразительно, как эта фригидная стерва смогла запечатлеть теплоту Холли Джейн одноразовой камерой. Эта фотография была доказательством того, что когда-то моя младшая сестра была счастливым человеком.

Мое сердце также болело из-за разрушения письменного стола, который я так любила. Его нежная красота была испорчена неосторожной вспышкой гнева Кэша, но я смогла оправиться от осквернения антикварного секретерского стола. Это могло бы быть поправимо, хотя и немного похоже на Франкенштейна.

Но потеря фотографии? Это было невосполнимо, и я бы сама убила его, если бы не вернула ее.

Он.

Когда мы расстались в Адвокате несколько недель назад, я знала, что Кэш не воспримет это пренебрежение спокойно. Шон тоже это предсказал. Принимать все как есть было не в стиле Кэша. Даже после того, как мы расстались десять лет назад, он взял за правило неделями оставаться на парковке возле моего общежития и просто ждать. Он бросал камни в окно, пока охрана кампуса не прогнала его, но в тот момент, когда они не смотрели, он снова возвращался к этому, как упрямый ЗППП — в лучшем случае симптомы можно было только замаскировать, но он всегда был рядом. Он звонил до тех пор, пока Пенелопа выкинула телефон в стену. Он задержался возле классных комнат и появлялся в библиотеке, как тень. Он маскировал это под доброжелательность, чтобы придать себе некоторую уверенность в том, что я не собираюсь покончить с собой из-за того, что случилось с Холли Джейн или что он сделал со мной.

Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что это был его способ продолжать следить за мной. Оглядываясь назад, можно сказать, что 20/20, и настойчивость Кэша не имела себе равных. Вот почему я пошла на компромисс, став его другом. Моя наивность и, возможно, усталость заставили меня думать, что моих врагов легче держать поближе. Что теоретически было бы прекрасно, если бы я поддерживала какое-то подобие границы. Моя ошибка заключалась в том, что я спала с ним на ежегодной основе, как массовый взнос в 401 (k). Я инвестировала в то, чтобы трахнуть себя на длительный срок, и процентная ставка была неслыханной.

Свидетельства этого теперь были повсюду в моей почти неузнаваемой квартире.

Полиции потребовалось бы прилагать множество усилий, чтобы повесить это на него. Кэш был пресловутой занозой в их боку, и они годами обходили его стороной. Его арестовывали дюжину раз, но обвинения, казалось, так и не были предъявлены. Недостаточные улики, неумелый прокурор или четырехлистный клевер, который, как я начинала думать, он глубоко засунул себе в задницу — все это спасало его от оранжевого комбинезона и тюремной камеры в Конкорде.

Я должна была отдать дьяволу должное. Кэш, при всем отсутствии у него мотивации не быть еще одним статистом, был проницателен в том смысле, в котором мало кто отдавал ему должное, включая его самого. У него была способность быть кем угодно. Может, он и был первоначальной жертвой обстоятельств, как и я, но он сделал из себя чертова мученика за общее дело и сыграл на каждом клише Южного Бостона с тех пор, как Добрый Уилл Хантинг нанес на карту наш незначительный район.

Несмотря на отсутствие у него прошлых судимостей, состояние моей квартиры стало бы концом его чистой глупой удачи, сродни газонокосилке над четырехлистным клевером. Я мог видеть его оплошности на каждой поверхности. Этот ублюдок был едва ли не худшим захватчиком жилья из Массачусетса за последние сто лет. Я могла видеть его отпечатки пальцев по всему лаку на одном только столе, не говоря уже о следах его обуви, отпечатавшихся, как штамп, на десятках листов бумаги, устилавших пол. Точно так же, как я все эти годы приглашала его постоянно присутствовать в моей жизни, он растоптал сотни писем с отказами, а также содержимое моей рукописи, разбросанной по всей моей квартире. Параллель здесь была зловещей.

— Просто помни, что ты не можешь убежать от того, кто ты есть.

Он сказал мне эти слова несколько недель назад, и это было испытанием. Конечно, я могла бы забыть о том, как наше сообщество всегда защищало своих, и похоронить его в судебной системе. Однако, если бы я это сделала, мне пришлось бы уносить свою задницу из штата, если бы я не хотела щеголять Алой буквой — R (что означает — крыса) всю оставшуюся жизнь, как дешевой бижутерией, окрашивающей твою кожу в зеленый цвет — такой, от которой у Пенелопы началась бы крапивница, а я превратилась бы в движущуюся мишень.

Нет, мы не вызывали полицию. Мы разгребали это дерьмо, я собиралась починить дверной замок, а потом я собиралась придумать, как мне отомстить этому городскому придурку. С меня было довольно его попыток подшутить надо мной. Я терпела свою мать двадцать восемь лет, и двенадцать из них я была игрушкой для Кэша. Этого было более чем достаточно для них обоих — цикл оскорблений со стороны людей, которые утверждали, что любят меня, должен был прекратиться.

Но прежде чем я смогла даже подумать об этом, я должена была найти ту фотографию. Я бы не уехала отсюда без нее. Смущение покалывало мою кожу от вторжения взгляда Шона, сверлящего дыру в моем затылке, в то время как я сгорбилась и придвинула листы бумаги поближе к себе, игнорируя тяжесть того, что ощущалось как кирпич в моем животе. Я не собиралась утруждать себя попытками снова привести эти страницы в порядок. Книга была плохой, следы повсюду на ней служили напоминанием о том, что я уклонялась от реальности, что концепция этой книги никогда не прижится. Никого не заинтересовала история о героине, вышедшей из проектов Южного Бостона, когда я попытала счастья в ее продаже. Черт возьми, я не купилась на эту историю. И все же я все равно написала это, а потом затаила дыхание, ожидая, что какой-нибудь янки из большого города, поддержанный — Большой пятеркой издателей, предложит мне сделку, которая помогла бы нам с Холли Джейн уехать из Саути.

Не то чтобы этого когда-либо случалось.

— Это довольно интересно, — голос Шона вторгся в мои мысли, привлекая мое внимание к нему через плечо.

В какой-то момент он наклонился и поднял с пола несколько бумаг. Отчетливая морщинка на его лбу заставила мое сердце учащенно забиться и свела лопатки вместе. Я вскочила на ноги, бросаясь к нему, чтобы вырвать листы у него из рук, но, в отличие от телефона, он обошел меня и резко поднял руку вне пределов моей досягаемости. Он не отрывал взгляда от неба, его глаза блуждали по словам, которые сами собой были написаны чернилами на листах бумаги размером 8–1/2 х 11, которые он держал в руках.

— Отдай это мне.

Я подпрыгнула, тщетно пытаясь выхватить бумаги обратно, но это было безнадежно. Он был почти на фут выше меня, не считая своей досягаемости, и если только Рэй Аллен из "Бостон Селтикс" не собирался уступать мне в росте, мои усилия были совершенно тщетны.

— Я сделаю это через минуту. Дай мне дочитать.

Кровь шумела у меня в ушах, заглушая учащенный пульс. Он читал. Он читал отрывки из моей дерьмовой рукописи. Это вызвало тревожное сочетание возбуждения и вызывающего рвоту беспокойства, на которое у меня действительно не хватило духу сегодня. Кислород застрял у меня в груди, когда я наблюдала за сосредоточенностью, которая отразилась на его лице, за тем, как его глаза просматривали каждое слово.

Через несколько секунд Шон опустил руку, расправил бумаги и протянул их мне. Его лицо было удручающе бесстрастным, как у опытного игрока в покер. Не было ничего, что могло бы выдать истинность его мнения. Я вырвала бумаги у него из рук, перебросив их через плечо, и этот взмах с тихим свистом нарушил тишину, повисшую между нами. Его ноздри раздулись, когда бумаги, кружась, упали на пол, а в его темных глазах вспыхнуло навязчивое отражение, когда они начали опускаться.

Я резко втянула воздух сквозь сжатые губы.

— Фотография, — повторила я, поворачиваясь на каблуках, чтобы подставить ему спину. — Давай сосредоточимся на этом.

Мы передвигались по моей квартире в натянутом молчании. Я игнорировала Шона, пока он собирал бумаги в аккуратную стопку. У меня было твердое намерение выбросить это в мусорное ведро, как только я смогу. Я не верила, что он не попытается прочитать что-нибудь еще из этого.

— Тебе следует собрать вещи, пока мы будем искать. Она может быть там, где ты меньше всего этого ожидаешь, — предположил Шон тоном, который подсказал мне, что он планировал провести более подробное обсуждение этого события позже... обсуждение, которого я действительно не хотела.

Зачем мы делали это снова? Зачем мы притворялись, что я достаточно функциональна для отношений? Любой другой здравомыслящий человек, взглянув на состояние моей квартиры, сделал бы неизбежный вывод, что у меня слишком много багажа, чтобы даже секс того стоил. Я боролась со слезами, которые подступили к моим векам, когда подняла огромную спортивную сумку с пола шкафа у входной двери и прошлась по комнате, собирая разрозненные предметы одежды и молча запихивая их в сумку.

Волна удивления пронзила меня, когда я почувствовала, как руки Шона обхватили меня сзади за талию. Я резко втянула воздух, когда его подбородок прижался к моей макушке.

— Все будет хорошо.

Но так ли это было?

Что дало ему право говорить это? Он говорил это так часто, что временами я ему верила.

— Ты этого не знаешь наверняка, — сказала я сквозь стиснутые зубы, высвобождаясь из его объятий. Он резко вдохнул, но спорить со мной не стал. Меня до смерти тошнило от людей, пытающихся унять мои чувства.

Прямо сейчас я просто хотела вернуть ту фотографию. Это было моим единственным приоритетом.

Я упаковала одежды максимум на неделю. Но даже это показалось мне чрезмерным усердием. Все это было похоже на одну массовую реакцию. Я засунула прозрачный запечатываемый пластиковый пакет, в котором вертикально лежала моя косметика, в спортивную сумку. Обводя взглядом маленькое пространство моей квартиры, я прошлась по каждой доступной поверхности. Шон стоял на четвереньках у края моей кровати, вглядываясь в темное пространство под ней.

Мой желудок сжался, когда осознание и неохотное принятие всколыхнулось.

— Давай просто уйдем. Его здесь нет, — сказала я. Знакомая боль, связанная с разбитым сердцем, пронзила мое тело, как будто кто-то снова и снова натягивал резинку на мою кожу.

Пальцы Шона задели что-то, что заставило его остановиться. Стекло заскрежетало по паркету, когда он потянул преступника вперед. Он резко выдохнул, говоря мне, что то, что он увидел, было нехорошим. Он взглянул на меня робкими глазами, поворачиваясь всем телом, чтобы показать мне, что он нашел.

Стекло рамы для картины было разбито, деревянный край рамы треснул, как будто ее бросили, прежде чем закинуть под кровать.

Он нашел то место, где должна была быть фотография моей сестры, но сама фотография исчезла.

Ее забрал Кэш.

Единственное материальное достояние, которое я любила больше, чем уничтоженный им письменный стол, он забрал у меня, как забрал и многое другое в моей жизни.

Мое дыхание стало горячим и быстрым, в ушах стоял гул от пустоты. Горячие слезы обожгли мне глаза; я изо всех сил старалась сдержать их. Я моргала сильно и быстро, одно это движение удерживало их на расстоянии. Мои пальцы дернулись по бокам, а лопатки сжались вместе, пока жгучая боль между ними не превратилась в пульсацию, настолько болезненную, что я почувствовала ее в пальцах ног.

Паника охватила меня изнутри. Каждый вдох давался с трудом, как воздушный шарик, который продолжал сдуваться, независимо от того, сколько воздуха я в него вдувала. Я уперла кулаки в бока, пытаясь унять дрожь во всем теле, но хрип усилился.

— Посмотри на меня, — приказ Шона прервал мои мысли.

Я посмотрела и увидела, как он быстро преодолевает несколько футов между нами. Когда он вообще успел встать? Его руки легли мне на плечи, и я встретилась с ним взглядом, когда мое дыхание стало хриплым, а грудь сдавило.

— Назови мне пять вещей, которые ты можешь видеть.

— Что? — я тяжело дышала.

— Сделай это, детка.

Пять вещей, которые я могла видеть? О чем, черт возьми, он говорил? Мои глаза забегали по комнате, мое равновесие угрожало потерять.

— Окно, книга, — начала я. Я хватала ртом воздух, и его большие пальцы надавили мне на плечи чуть сильнее, как будто он пытался заставить меня сосредоточиться. — Свитер, кровать и ты.

Мои руки нашли его талию, и, к моему удивлению, я вцепилась в него, как в спасательный плот посреди темного океана.

— Хорошо, — его голос звучал так ровно, его концентрация была безошибочной, но все равно моя паника не утихала. Мне все еще казалось, что я тону в этом открытом водоеме. — Теперь назови мне четыре вещи, которые ты можешь потрогать.

— Это глупос — мой голос дрогнул, когда я попыталась отстраниться, но он держал меня на месте, как наковальню.

— Ракель, — сказал он легким, как перышко, голосом, — доверься мне.

Я крепко зажмурилась, слезы скатились с моих ресниц.

— Четыре вещи, к которым я могу прикоснуться, — повторила я. Я выдохнула, сосредоточившись на воспоминании о своей квартире. — Ты, стол, одеяло и моя спортивная сумка.

Мое сердцебиение начало замедляться, пульс в ушах притупился. Могла ли маленькая игра Шона на самом деле сработать?

— Ты можешь услышать три вещи, — успокоил его голос.

Я напрягла слух, прислушиваясь. Я услышала, как Бэтти Бетти над нами кричит в телефон, потому что у нее был слабый слух. Снаружи щебетали птицы, и этот звук терялся в отдаленной какофонии уличного движения.

— Мой сосед сверху, птицы и уличное движение.

— Мы почти закончили, — заверил он, его большие пальцы, как дворники, прошлись по моим лопаткам. — Две вещи, которые ты можешь учуять.

Я понюхала воздух, улавливая запахи. Его пряный и чистый аромат прорезался сквозь шум в моем мозгу, как горячее зазубренное лезвие, подавляя этим приступ тревоги. Следы моего стирального порошка смывают остаточные повреждения, когда я делаю свой первый полный вдох:

— Ты и мой стиральный порошок.

Узлы в моем животе развязались, дрожь во всем теле прошла.

— Единственное, что ты можешь попробовать.

Я открыла глаза, взглянув на него. Как он это сделал? Откуда он знал, что нужно это сделать? Он увидел вопрос в моем взгляде, и его губы растянулись в мягкой улыбке.

— Это заземляющее упражнение, которому я научился на терапии пару лет назад, — он заправил мне волосы за уши.

— Ты ходил к психотерапевту?

Я не могла избавиться от озадаченности, которая, я знала, была жива на моем лице.

Эта его улыбка была личной. Эта была только для меня. Она была моей любимой.

— Кое-что, что ты можешь попробовать, — повторил он шепотом, заставляя меня сосредоточиться на текущей задаче.

Я облизнула губы, входя в него.

— Тебя.

Мои губы были нежными, когда прижались к его губам. Жужжание, от которого несколько мгновений назад вибрировало мое тело, исчезло, сердцебиение выровнялось, дыхание стало полным. Его большие руки обхватили мое лицо, когда он оторвался от поцелуя, потершись своим носом о мой.

— Так лучше?

— Лучше.

— Хорошо, — он поцеловал меня в лоб и отошел, осматривая мою квартиру таким взглядом, который казался окончательным. — Ты хочешь взять с собой что-нибудь еще?

Мне стало интересно, каково это — смотреть на свое пространство через его объектив. Я оглядела квартиру, которая была моим домом последние пять лет. Ничего не изменилось с того дня, как я переехала, так что же сделало это место домом? Было ли это когда-нибудь на самом деле, или это просто было место, где я могла приклонить голову на ночь? Я никогда не утруждала себя тем, чтобы приложить какие-либо усилия, чтобы сделать это место привлекательным. Всегда казалось, что этого было достаточно, чтобы не было пятен крови на полу или вмятин на стенах в тех местах, куда угодил чей-то кулак. Возможно, мое определение этого слова было размыто, чтобы соответствовать тому, что я понимала под этим термином.

С его точки зрения, это вообще не было домом.

И, возможно, он был прав.

— Дай мне книгу на ночном столике.

Я мотнула подбородком в сторону потрепанной копии "Долины кукол". Шон потянулся за ним, и когда он поднял его, изнутри выскользнула тонкая бумага. Она двигалась как в замедленной съемке, опускаясь по спирали к полу, пока не коснулась паркета с мягким звуком, который оглушил мои уши.

Это была не бумага, а фотография.

Улыбка Холли Джейн коснулась уголков ее глаз, как будто фотография была сделана в момент смеха, ее руки были вытянуты вверх и наружу.

Шон присел на корточки, все еще держа книгу в руках. Он взял фотографию, держа ее так, словно боялся, что она может вспыхнуть, если он не будет обращаться с ней предельно осторожно. Он взглянул на меня, его губы сжались в тонкую линию. Он перевернул фотографию лицевой стороной вниз, проведя большим пальцем по оборотной стороне.

— Что?

Он помолчал долю минуты, его кадык дернулся в горле, когда он сглотнул.

— На обратной стороне этой фотографии всегда было написано «помни»?

Было что-то бесхитростное в том, как он это сказал, как будто он действительно хотел дать мне возможность быть честной с ним. Я перекинула тяжесть спортивной сумки на плечо, вытягивая позвоночник.

Пришло время рассказать ему, что произошло на парковке.

Всю правду.

— Давай поговорим об этом, когда доберемся до твоего дома.

Было несколько вещей, которые я ненавидел больше, чем ощущение, что от меня что-то скрывают намеренно.

Как только Ракель поняла, что ее дверь взломали, у меня возникли подозрения, что это был не случайный взлом. В поисках фотографии она впала в паническое безумие, граничащее с маниакальным состоянием. Казалось, что сама суть ее хрупкого существования разбилась вдребезги у ее ног. От моего внимания не ускользнуло, что ее квартира была почти методично разгромлена — особое внимание уделялось любому предмету, который значил для нее что-то особенное, учитывая ее реакцию.

Только тот, кто знал ее, мог это сделать.

То, как напрягся ее позвоночник, когда я прочитал слово — помни, которое было выбито неряшливыми каракулями на обратной стороне фотографии, почти подтвердило мою теорию.

Мы возвращались ко мне домой в тяжелом молчании. Когда я припарковал джип и мои пальцы потянулись к ключам в замке зажигания, я сосредоточился на двери гаража, прежде чем задать вопрос, который наполнил меня ужасом.

— Это был Кэш?

Ее молчание было оглушительным.

Она проводила меня до входной двери, и как только мы оба оказались внутри, я предложил ей принять душ в надежде, что это поможет ей почувствовать себя лучше. Мне нужно было подумать без нее рядом, чтобы я мог понять, какая часть моего мозга работает: пещерный человек или логик во мне. То, что она была прямо у меня под носом, а вонь из ее дома все еще пропитывала волокна ее одежды, скорее всего, сделало бы меня обузой для нас обоих.

Мое тело опустилось на диван, когда я услышал, как включился душ, и тыльная сторона моих ладоней потерла глаза.

Пока она принимала душ, я позвонил Марии. Я не часто обращался к сестре за советом, но в данном случае мне нужно было оставаться по ту сторону закона. Ракель не хотела звонить федералам, я уважал это — черт возьми, Мария понимала это даже в своей старой спальне у моей мамы. Мир, в котором выросла Ракель, отличался от нашего. Наш играл по правилам. Наш понимал, как сосуществовать с остальным обществом и как взаимодействовать с различными социально-экономическими классами.

Но Кеш, Дом и Терри — нет. Ее мама — нет. Ее отец — нет.

Я даже не знал, действовал ли Кэш в одиночку. Я был осторожен, чтобы не испортить улики, даже несмотря на то, что Ракель была так непреклонна в том, чтобы не сообщать о взломе. Я собрал каждый лист ее рукописи в беспорядочную стопку, сделав мысленную пометку просмотреть их позже.

Он пытался отправить ей сообщение, и я прочитал его в точности таким, каким оно было.

Предупреждение.

С его стороны было особенно болезненно разнести ее квартиру в клочья, не говоря уже о том, что он должен был знать, что она ценила это больше, чем любую другую материальную собственность: фотографию. Я недооценил степень его гнева, когда мы поссорились на парковке возле ее рабочего места. Но, судя по нанесенному ущербу, он, не колеблясь, применил против нее психологический удар по голове.

Тихие шаги Ракель нарушили тишину затемненной гостиной, она на цыпочках подошла к противоположному концу дивана. Она предпочла сесть, скрестив ноги, прямо между двумя подушками в середине секции, поджав босые ступни под бедра. Кончики ее волос были влажными, пряди заправлены за уши, на вырезе толстовки остались маленькие капельки воды. Она стерла остатки макияжа со вчерашнего вечера, ее кожа была чистой и обнаженной, отчего она казалась намного моложе своих двадцати восьми лет.

Аромат ее шампуня поплыл к моей стороне дивана, этот теплый коктейль из ванили и цитрусовых, заставляющий мои чувства гудеть от осознания. Ее спортивные штаны были такими же мешковатыми, как и слишком большой свитер, который она натянула через голову, полностью скрывая верхнюю часть тела под плотной тканью. Ее взгляд опустился на кофейный столик, на котором теперь лежал ее экземпляр "Долины кукол" вместе с экземпляром последней книги Сумеречной саги Трины.

— Ну? — наконец спросила она. Я думаю, молчание стало для нее невыносимым. — Ты собираешься что-нибудь сказать?

Собирался ли я что-то сказать?

Я откидываю голову на спинку дивана, мой взгляд прикован к гладкому потолку надо мной. Когда я только купил это место, весь дом был усыпан потолками из попкорна — табачная смола застряла в рыхлом материале. Я скреб часами, пока и я, и полы не покрылись толстым слоем белой краски. Это был труд любви. Весь этот дом был таким.

Женщина на моем диване, которая теребила рукав своего свитера, ничем не отличалась. Просто потребуется гораздо больше времени, чтобы соскрести слои дерьма, которыми ее пичкали на протяжении многих лет и которые весь мир принимал как истину, прежде чем она сможет это увидеть.

— Я имею в виду, — сказала я, проводя пальцами по тонкой текстуре черной кожи дивана, нуждаясь в каком-нибудь занятии, — ты ничего с этим не сделаешь.

Ее брови удивленно приподнялись на дюйм, прежде чем снова опуститься. Она нервно поерзала, обводя взглядом комнату.

— Культура крыс вполне реальна.

— Ага, — сказал я, оставаясь бесхитростным. — Я понял.

Ее взгляд метнулся в мою сторону, прежде чем она перевела его на затемненный телевизор.

— Это заставило бы меня чувствовать себя чрезвычайно виноватой, если бы одна из них позвонила федералам.

От этой фразы у меня отвисла челюсть: Одна из них. Я изменил тон, произнеся два слова, в которые сам не верил.

— Я понимаю.

Ее медовые глаза округлились, остановившись на мне.

— Понимаешь?

Из меня вырвался выдох, когда я встретился с ее пристальным взглядом. Лгать ей сейчас казалось намного проще, но то, как она смотрела на меня, заставило меня передумать. Итак, я сказал правду.

— Не совсем.

Ее вздох был безошибочно выражением облегчения, звук которого заставил меня приподнять бровь к северу. Это была реакция, к которой я не был готов, учитывая обстоятельства и то, насколько непреклонно она настаивала на том, чтобы никого не впутывать.

— Почему ты, кажется, испытываешь облегчение от того, что я не понимаю?

Ее плечи приподнялись, затем поникли.

— Что мне в тебе нравится, так это то, что ты знаешь границы.

— Я не перехожу границы, — заверил я ее, лающий смешок вырвался из моего горла.

Уголок ее рта приподнялся на дюйм.

— В нашем мире вот так бывает.

— Что это за дерьмо 'наш мир"? Ты говоришь о Саути так, будто он в какой-то другой части галактики.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть, — она потерла место над бровью, где затянулся порез, и опустила взгляд, пока говорила. — Район, где живет моя мама, иногда кажется мне собственным преступным миром. Я говорила тебе, что они пытались облагородить Саути и сделать его более привлекательным для молодых специалистов и семей, но... мы как пятно, которое невозможно оттереть. Они могут отремонтировать столько многоквартирных домов на берегу моря, сколько захотят, но мы — дыра в полу. Не имеет значения, насколько красив ковер; они не смогут нас прикрыть.

— Но твоя мама живет там?

Я наблюдал, как винтики ее мозга работают над этим вопросом, как будто она никогда по-настоящему не задумывалась об этом раньше.

— Там было бы много перемещенных семей, но они, как будто... — она тихо рассмеялась, ее разум уловил какую-то связь, прежде чем ее рот рассказал мне, что было такого забавного. — Крысы, — заключила она. — Они держатся стаями. Они просто находят себе другое место.

Фигура речи. Они ненавидели то, кем они были. Крысы.

— В Саути? — спросил я.

Она покачала головой, ее волосы зашевелились вместе с ней.

— Не обязательно. Саути был просто первоначальным центром, куда отправлялись новички, когда они прилетали из Ирландии. Они узнают людей в своих кварталах, потому что те выглядят точь-в-точь как они. Но я думаю, что культура этого подземного мира выходит за географические границы самого района. Это как странный договор крови, частью которого ты не осознаешь, пока не становится слишком поздно.

— Ты думаешь, они все женаты на этих принципах?

— Нет, но даже если это не является важной частью их системы ценностей, люди там все равно знают, что лучше не продавать никого, с кем им придется столкнуться на местном рынке. Они окажутся на дне мусорного контейнера на заднем дворе, а это не тот риск, на который кто-то действительно готов пойти.

— Кто навязывает такое дерьмо?

— Это зависит от состава преступления. Обычно кто-то кого-то знает... или они совершат это сами. Это часть того, что сделало местных подражателей Уайти Булгерс такими грозными, — она поколебалась, прежде чем добавить: — Это то, что дало таким людям, как мой отец, его репутацию.

— Что ты имеешь в виду?

О чем, черт возьми, она мне говорила? Мое сердцебиение участилось, как барабанная дробь, пульсация зародилась в ладони. Я удержал ее взгляд, но она не отрывала глаз от стены.

— Я не знаю наверняка, но люди говорили о нем разные вещи.

— Какого рода вещи?

Я увидел как она сглотнула комок в горле, и дважды моргнула.

— Что он был хорош не только в наведении порядка в себе, но и в делах других людей.

Мое тело напряглось, намек не прошел даром. В закусочной несколько недель назад она сказала мне, что у ее отца склонность к нападениям. Могло ли это быть тем, что она имела в виду?

— Вот почему иногда мне кажется, что он сделал это нарочно.

Она поковыряла кутикулу на большом пальце, оттягивая сухую кожу, которая торчала наружу, пока на поверхность не хлынула кровь. Она даже не вздрогнула, просто подняла большой палец, спокойно наблюдая, а затем поднесла его к губам, чтобы пощелкать языком.

— Нарочно что сделал?

Ее глаза неожиданно встретились с моими, и я почувствовал, как из меня словно выкачали весь воздух, который у меня был внутри. Она опустила большой палец, и ее следующие слова прозвучали как удар под дых.

— Получил пулю в живот. У него было с собой достаточно свинца, чтобы уничтожить этот броневик и по меньшей мере две дюжины машин, набитых полицейскими. Он вышел из машины с пистолетом в руке, но так и не прицелился.

— Почему ты думаешь, что он... — я замолчал, фраза замерла у меня на языке.

Ракель бросила мне спасательный круг, заполнив пробелы.

— Возможно, чтобы утихомирить все голоса в его голове, — сказала она с тонкой улыбкой, в которой не было ни капли теплоты. — Или, может быть, это было для того, чтобы заглушить боль разбитого сердца. С моим отцом всегда было почти невозможно понять его рассуждения о чем-либо. Ему не нужно было жениться на моей маме, но он женился. Эти части его системы ценностей никогда не имели для меня никакого смысла. В конце концов, я думаю, он просто хотел уйти и нуждался в ком-то, кто сделал бы это за него.

Мои легкие болезненно сжались, когда дыхание, которое я задерживала выскользнуло из меня, вопрос вылетел вместе с выделением кислорода.

— И какие же у тебя ценности?

Глаза Ракель практически расширились, от благоговения у нее приоткрылся рот. Я пытался охватить всю гамму ситуации, понять направление, в котором указывал ее моральный компас. Казалось, она поняла это, потому что ее озадаченный взгляд испарился.

Она уронила руки на колени, сцепив пальцы вместе. Она погладила поврежденный большой палец правой руки по костяшке левой в жесте самоуспокоения.

— Я защищаю таких людей, как Кэш, не потому, что хочу; я защищаю их, потому что должна, — сказала она.

— Я не понимаю.

Мой пристальный взгляд перехватил ее, и она почти увяла.

Она откинула голову на спинку дивана.

— Ты помнишь ночь нашего первого поцелуя?

У меня перехватило горло.

— Как я могу забыть?

Это вызвало у нее улыбку.

— Я села в машину с Кэшем и его бандой головорезов не потому, что этого хотела. Я сделала это, чтобы защитить тебя.

— К чему ты клонишь, Ракель? — спросил я.

Ее молчание затянулось, но я дал ей возможность подумать самой, без моих постоянных уговоров вытащить слова из ее затуманенного мозга. Она задумчиво поджала губы.

— Я ценила твою безопасность. Ты стал бы для них мишенью. Терри и Дом уже видели слишком много. Они постоянно пытаются заручиться поддержкой друг друга, и это то, чем ты был бы для меня.

— Почему? — я выдохнула, потирая пальцами рот взад-вперед. — Я не понимаю.

— В тот момент сесть с ними в машину было самым безопасным для всех нас. Мое согласие заставило их поверить, что в тебе нет ничего примечательного и, как следствие, ты не представляешь угрозы для Кэша.

— Что, черт возьми, это должно означать? — я зарычал.

Ракель изучала меня долю минуты, прежде чем ответить.

— Это значит, что я бы не предпочла им кого-то другого, если бы дело дошло до драки.

Ее слова той ночи подействовали на меня, как сошедший с рельсов локомотив.

— Так вот что ты имела в виду, говоря, что в той ситуации ты не была принцессой.

Ее кивок был натянутым.

— Я не согласна с тем, как ведет себя Кэш или кто-либо другой, но если это означает, что я смогу обеспечить безопасность тех, кто мне дорог, то я сделаю все, что потребуется.

— Так вот почему ты не могла позволить ему остаться на земле той ночью, не так ли?

Она кивнула головой.

— Это немного похоже на игру в шахматы, и если я не буду обращать внимания, мои собственные пешки заберут моего ферзя.

— Что случится, если ты не вернешься? — я выдохнул. Я не знал, о чем, черт возьми, говорю, но внезапно не смог держать рот на замке. — Что, если ты найдешь жилье в Итоне... Или даже останешься здесь, со мной?

— Останусь здесь? — она нахмурилась, в ее тоне прозвучала тревога. — Я не собираюсь съезжать со своей квартиры, Шон.

— Но ты могла бы, — я запустил пальцы в волосы, сжимая пряди в кулак. — Для тебя там ничего не осталось. Пенелопа переезжает в Итон, а я здесь. Почему ты хочешь остаться?

— Потому что это мой дом.

— Это не твой дом. Это больше похоже на ад.

В моем голосе прозвучали суровые нотки, которых я не ожидал. Прежде чем она успела возразить, мои слова сорвались с языка быстрее, чем мой мозг мог обработать.

— Отсюда тебе было бы быстрее добираться на работу и обратно. Ты могла бы быть у Пенелопы через двадцать минут. Больше никакой чуши южан.

— Я не собираюсь...

— Здесь я мог бы обеспечить тебе безопасность.

— Я не нуждаюсь в безопасности, — прошипела она. — Ты понимаешь, о чем просишь меня?

Это был гипотетический вопрос? Что, черт возьми, я только что имел в виду? Чтобы она переехала? Черты моего лица резко исказились, пока я обдумывал то, что сказал женщине, которая была моей девушкой всего двадцать четыре часа.

Ракель спустила ноги с дивана, ее ступни коснулись пола, когда она попыталась встать.

— Я не могу переехать к тебе.

— Ты можешь, — пробормотал я.

— Мы едва знаем друг друга.

— Я знаю достаточно.

Почему мы все еще спорим об этом? Почему моя челюсть не может перестать дергаться? Мой мозг подал сигнал тревоги, но мой рот не смог принять сигнал бедствия из центра управления полетами.

— Тогда какое у меня второе имя?

— Это совершенно произвольно, и ты это знаешь, — усмехнулся я.

Она положила руки на талию, которая была скрыта под свитером.

— Правда? Ты мне нравишься, Шон, — она пососала уголок нижней губы. — Ты мне очень нравишься.

Я поднял на нее глаза. Я знал, что прямо сейчас мое лицо было чертовски угрюмым, как у ребенка, который добивается своего, но она не обращала на это внимания.

— Но еще слишком рано говорить о совместном проживании, особенно при подобных обстоятельствах. Мне нужно оставаться независимой.

От этого у меня задергалась челюсть и напряглись мышцы лица. Я не мог понять, почему она воспринимала это так, как будто я пытался надеть на нее удушающий ошейник, держа в руке натянутый поводок.

— Ты независима. Я не пытаюсь контролировать тебя.

— Ты пытаешься контролировать ситуацию, — поправила она с мастерством юриста, ее руки безвольно опустились по бокам. — Если бы не проблема с Кэшем, мы бы даже не вели этот разговор.

— Об этом можно было бы поговорить в будущем.

— Я не хочу быть никем связанной, Шон, — она вызывающе вздернула подбородок. — Я не собираюсь быть ничьей домохозяйкой. Я провела всю свою жизнь в распоряжении других людей, и пора это прекратить.

Я был рад, что сидел. Ее слова поразили меня в живот, диван поглотил мою отдачу. Я искал в ее лице что-нибудь, что подсказало бы мне, что она не это имела в виду, но то, что я нашел, было не чем иным, как правдой.

Она имела в виду каждое свое чертово слово.

Если ее намерением было причинить мне боль, то это сработало. Я поднялся, возвышаясь над ней. В типичном для Ракель великолепии она не сдвинулась ни на дюйм. Это не доставило бы моему эго удовольствия, если бы я хоть немного согнулся. Она сама по себе была деревом, таким же сильным, таким же неумолимым, готовым встретить эпицентр бури. Она смотрела на меня в упор — ее медовый взгляд по сравнению с моим землисто-карим, — и я задумался, почему мне казалось, что мы всегда делаем шаг вперед и два шага назад, как она могла быть достаточно близко, чтобы я мог запутаться пальцами в ее волосах, и в то же время слишком далеко, чтобы я мог дотянуться до того мягкого местечка в ее сердце, которое, как я знал, существовало где-то за слоями колючих лоз, которые росли там для самозащиты.

Неужели было так трудно ответить мне взаимностью? Я почувствовал, как мой позвоночник напрягся, а лопатки болезненно сжались. Я не смог скрыть яда в своем голосе или тьмы во взгляде, когда задавал свой вопрос.

— Тогда какого хрена ты здесь делаешь?

Она выдохнула через нос, ее взгляд оставался непоколебимым, ничего, кроме этой грубой честности.

— Я не знаю.

С произнесением этих трех простых слов, последних слов, которые я хотел услышать, мы вернулись к исходной точке.

Все во мне говорило мне собрать свои вещи и уйти. Я сидела в темноте гостиной, прижимая к груди подушку, выгнув спину вперед, упершись локтями в колени. Этот разговор прошел не так, как я себе представляла, но я также не ожидала, что он вот так обрушит на меня что-то вроде переезда ко мне.

Он исчез за входной дверью четыре часа назад и до сих пор не вернулся, а я просто сидела здесь и думала обо всем вплоть до этого момента. Нельзя было отрицать, что я влюблялась в него, но не требовалась проницательность психолога за небольшую плату в сто пятьдесят долларов в час, чтобы понять, что согласие переехать к нему было бы подобно раковой опухоли для наших отношений прямо сейчас. Мы все еще понимали друг друга, мы все еще были на ранних стадиях. Мы еще даже не знали ни о каких странных причудах друг друга, а он хотел чтобы я переехала к нему? В том, как он это сказал, было что-то чересчур уверенное, что заставило меня почувствовать, будто мы искушали судьбу, делая что-то столь наглое.

Я не могла позволить себе так полагаться на другого мужчину. Я сделала это с Кэшем, и что это дало мне в итоге? Разбитое сердце, мертвая сестра и двенадцатилетняя головная боль.

Я сильнее вцепилась в подушку. Предложение было безумным, так почему же я провела последние пару часов здесь, выдвигая гипотезу о том, действительно ли это было настолько безумно? Я отбросила подушку в сторону и встала. Мои шаги касались твердой древесины, как мягкие поцелуи, когда я двигалась к входной двери в темноте, ориентируясь только по лунному свету, льющемуся через эркерное окно. Я сунула босые ноги в тапочки, достала сигареты и зажигалку из кармана пальто, прежде чем выскользнуть за входную дверь, закрыв ее за собой с тихим щелчком.

Было холодно, но я едва заметила, как ветер подхватил мои волосы и сдул их с лица. Мое тело все еще было слишком разгоряченным из-за смены направления нашего разговора, произошедшего несколько часов назад, или из-за того факта, что он ушел от меня. Впрочем, он не ушел далеко. Мои глаза проследили за полосой золотисто-оранжевого света, лившегося из открытого гаража. Я слышала, как он там шаркает, и отчетливый лязг инструментов, нарушал ночную тишину.

У Шона были качели на веранде с прикрепленной к ним подушкой цвета бархатцев, которые манили меня, но вместо этого я устроилась на ступеньках крыльца, прислушиваясь к резкому лязгу, нарушавшему покой по соседству. Я теребила смятую пачку сигарет, не обращая внимания на дрожь в запястье, пытаясь прикурить.

Как могло случиться, что сегодняшний день превратился в такие американские горки? Неужели я недостаточно натерпелась на этой неделе? Что я такого натворила в прошлой жизни, что мне постоянно подавали такие дерьмовые карты? Я затягивалась сигаретой до тех пор, пока мои легкие не достигли максимальной вместимости для вдоха, дым выскользнул из моих приоткрытых губ и исчез над головой. Если бы я должна была уйти сейчас, я даже не знала, куда бы я пошла. Тони, мой домовладелец, звучал совершенно неуверенно и откровенно незаинтересованно, когда сказал, что пройдет по меньшей мере неделя или две, прежде чем он сможет починить дверь моей квартиры. Кэш проделал хорошую работу, сломав косяк и замок. На данный момент моя квартира была оцеплена, так что я не могла туда вернуться.

Пенелопа все еще была в Коннектикуте; я всегда могла остановиться у нее в Хилл. Она бы не возражала, и тишина была бы долгожданной отсрочкой. Укол печали пронзил меня глубоко в животе, когда я затушила сигарету о брусчатку и сунула остывший окурок в карман, чтобы разобраться с ним позже. Поднявшись, я пошла на свет, проникавший из гаража.

Шон склонился над верстаком, его бицепсы напряглись под рубашкой Хенли, ширина его тела скрывала то, что он делал. Я вошла в гараж. Мои шаги привлекли его внимание. Он бросил на меня угрюмый взгляд через плечо, затем мотнул головой в сторону своей работы.

Мои шаги замерли, когда я увидела, над чем он работает. Мой стол был прислонен к рабочему столу. Он удалил сломанные ножки и одну из исправных ножек из корпуса стола.

— Что ты делаешь? — задыхаясь, спросила я.

На долю секунды он замолчал.

— Мне нужна была целая древесина в качестве ориентира, чтобы я мог заменить ее, — он мотнул подбородком в сторону станка, стоявшего у стены. — Это деревообрабатывающий станок.

Мой взгляд остановился на хитроумном устройстве, на которое он указал, похожем на средневековое устройство для пыток.

— Я решил, что просто сделаю запасные.

У меня перехватило горло от эмоций.

— Почему?

Шон опустил ноги на верстак, поворачиваясь на пятках своих ботинок со стальными носками лицом ко мне.

— Что «почему»? — выдавил он, каждый слог был окутан ледяным раздражением, которое вызывало у меня дрожь.

Даже в ярости на него было захватывающе смотреть: все эти резкие углы и глаза, которые сейчас были такими темными, что под маской его настроения напоминали мне уголь. Мои пальцы дернулись от желания дотронуться до него из глубин моих карманов, но я не двигалась.

— Зачем ты чинишь письменный стол? — спросила я.

Он посмотрел на меня, и по выражению его лица было понятно, что это самое глупое, о чем я могла его спросить.

— Потому что он сломан.

— Чушь собачья, — я шагнула глубже в его святая святых. — Я могу купить другой стол.

Нерешительность прошла по нему, как призрак, его челюсть напряглась под странным осуждающим моим взглядом. Шон выдохнул так, что это прозвучало так же натянуто и болезненно, как мое собственное поверхностное дыхание.

— Я узнаю антиквариат, когда вижу его. Эти вещи единственные в своем роде, — он заметно сглотнул. — И когда это что-то единственное в своем роде, вы прилагаете усилия, чтобы починить его, даже если всем остальным оно кажется сломанным.

Мое разочарование растаяло, двойной смысл его аналогии не пропал даром для меня. Мы больше говорили не только о столе. Мое горло сжалось от комка, который образовался у меня в горле, когда я собралась с духом, чтобы подойти к нему и сократить расстояние между нами. Опилки прилипли к его толстым пальцам, крупинки запутались в копне волос, как будто он в тот или иной момент запустил в них пальцы. Издалека его глаза казались смертоносными, но так близко они были просто позолочены скрытой печалью, от которой мне захотелось плакать.

— То, что я не переезжаю к тебе, не значит, что ты мне не нравишься, — сказала я. — Ты мне действительно нравишься.

Он на мгновение замолчал, очевидно, обдумывая то, что я сказала.

— Я знаю, — пробормотал он, его хмурый вид немного изменился, снимая остроту плохого настроения. — Еще слишком рано.

— Еще слишком рано, — как попугай повторила я в ответ.

Он вытер ладони о внешнюю сторону бедер, оставив полоску пыли на джинсах. Он провел языком по внутренней стороне щеки, прежде чем заговорить.

— Но я хочу, чтобы ты знала, что ты не потеряла бы свою независимость, если бы действительно жила здесь.

Я верила, что он был искренен, но это не поколебало моей решимости.

— Нет, но я бы положилась на кого-то другого, кто решал бы мои проблемы за меня.

Его раздражение вернулось на место; любые следы этого мимолетного тепла исчезли, как фитиль потушенной свечи.

— Почему ты продолжаешь вести себя так, словно тебе приходится все делать в одиночку?

— Потому что это то, чем я занимаюсь. Чего из этого ты не понимаешь? Если ты ввяжешься в это, он придет за тобой, — сказала я. Не было необходимости произносить имя Кэша.

В его глазах промелькнула жажда Убийства, и, клянусь, на минуту мне показалось, что он вот-вот сорвется. Его голос рычал так, что каждый волосок на моем теле встал дыбом.

— Я не знаю, обращала ли ты тогда на это внимание, потому что он уже обратил.

— О чем ты говоришь? — я выплюнула, мой позвоночник напрягся.

— Когда он решил трахнуться с женщиной, в которую я влюбился, он пришел за мной.

В этот момент время для нас остановилось. Я уставилась на него, как рыба, вытащенная из воды, но он просто посмотрел на меня так, словно поместил бы эти слова на каждом рекламном щите в штате, если бы мог. Моя челюсть попыталась сомкнуться, но это было бесполезно.

Он сказал это и даже не пытался оправиться от этого.

Шон оперся рукой о стол позади себя, опустив голову.

Прямо сейчас ничего не имело смысла. Ничего. Что, черт возьми, он только что сказал? Прямо сейчас у меня в животе был кирпич размером со письменный стол, а в ногах стоял грохот, от которого дрожали коленные чашечки. Он посмотрел на меня со знанием дела коллекционера произведений искусства, его глаза обводили каждую мельчайшую деталь, которую он мог найти.

Я затаила дыхание, пытаясь понять, как произнести слова, которые вертелись у меня в голове, но у меня было такое чувство, будто я шла по Долине Смерти в августе с минимальным количеством воды; во рту слишком пересохло, чтобы говорить.

Он ждал. Господь свидетель, он ждал. Чтобы я что-нибудь сказала, что угодно.

Наконец, спустя целую минуту, он издал сухой смешок.

— Дай угадаю? — спросил он без тени юмора. — Это тоже слишком рано?

— Шон... — выдавила я, мое сердцебиение отдавалось в ушах. Боже, почему земля вдруг стала такой неровной под моими ногами?

Скажи эти слова, Ракель. Три маленьких слова. Скажи их ему.

— Все в порядке.

Он отвернулся от меня, одной рукой поднимая ножку стола, а другой хватая пару защитных очков. Он подошел к токарному станку, затем на мгновение остановился.

— Здесь будет шумно, так что тебе, наверное, лучше вернуться в дом.

Вот так меня и уволили. С первым ревом токарного станка наш разговор был окончен.

Было чуть больше двух часов ночи, когда дверь спальни со скрипом отворилась. Чистый аромат Шона ударил мне в нос, я слегка приподняла голову, чтобы увидеть, как он шарит в открытом ящике своего комода, полотенце обернуто вокруг его талии. Он с тихим стуком задвинул ящик коленом. Я задержала дыхание, когда он позволил полотенцу упасть на пол, мои глаза следили за струйками воды, стекающими по его позвоночнику и застревающими во впадинах мускулистой спины, оседая на твердых контурах ягодиц.

Неужели у меня действительно текли слюнки при виде задницы мужчины? Ответ был "да". Четвертак мог отскочить от этой штуки. Он откашлялся, привлекая мой взгляд к зеркалу над комодом, где он встретился с моим пристальным взглядом.

— Ты ничего не ела.

Меня поймали. Румянец разлился по моему лицу, мой язык прошелся по небу, чтобы избавиться от навеянной сном ваты.

— Я не была голодна.

Что не было ложью. В какой-то момент после того, как он отпустил меня, он вернулся в дом, чтобы заказать китайскую еду, которую доставили через тридцать минут. Он даже каким-то образом догадался заказать говядину с брокколи, но я решила, что это, должно быть, совпадение. Он не мог знать, что это мое любимое блюдо. Но после того, как я замкнулась в гараже, мне была невыносима мысль о том, чтобы сесть с ним за стол, поэтому я пошла спать.

— А теперь? — спросил он мое отражение.

Бесспорный жар в вопросе заставил меня поджать ноги. Я не думала, что мы теперь говорим о еде. Мы могли злиться друг на друга, но это мало что значило для подавления нашего желания.

— Меня можно было бы убедить.

Я откинула одеяло и села как раз в тот момент, когда он повернулся ко мне лицом, его рука обвилась вокруг его члена, поглаживая с рассчитанным изяществом, которое заставило меня трепетать от потребности, которая была столь же необъяснимой и болезненной. Я подползла к краю кровати, когда он подошел и остановился передо мной, его пальцы все еще обхватывали член, сжимая его до тех пор, пока мне не показалось, что я увидела его гримасу. Его челюсть выглядела примерно такой же твердой, как и его член.

— Это больно? — спросила я, наблюдая за напряжением его пальцев.

— Немного, — прошептал он.

— Тогда почему…?

Шон выдержал мой пристальный взгляд, и дрожь пробежала по моему позвоночнику.

— Потому что иногда боль приятна.

Я сглотнула, когда наклонилась вперед на коленях, моя рука заменила его руку. Мои поглаживания были нежными, но когда его рука сжала мою, я поняла, что это не то, чего он хотел.

— Сожми его, — он подкрепил свою точку зрения, сжав мою руку поверх своей.

— Я сделаю тебе больно.

— Ты уже сделала это, — хрипло сказал он. Я удивленно посмотрела на него, но маска, скрывавшая черты его лица, была неумолима. — Сожми, — повторил он, пронзая что-то глубоко в моей груди, отчего у меня заныло.

Если бы я только могла сказать ему, что чувствовала, что это не односторонняя связь, что я была рядом с ним. Тогда он бы знал, что он не одинок.

Но я не могла, поэтому пошла трусливым путем и вместо этого сделала то, что мне сказали.

Я сильно сжала его в своих ладонях, его хриплый стон заставил мои соски напрячься до такой степени, что на одно глупое мгновение я подумала, что они могут прорезаться прямо сквозь его футболку, которая была на мне.

Он застонал, его голова упала вперед на выдохе.

— Вот так.

Он подался бедрами вперед в мою крепкую хватку, его глаза встретились с моими. Это не должно было меня возбуждать, но прямо сейчас у меня между ног скопилось достаточно жидкости, чтобы оспорить это.

Я опустилась на четвереньки, заменив руку ртом вокруг его члена, сильно мурлыкая напротив него. Он дернулся с минуту, привыкая к ощущениям. Я обвела языком его ствол и нижнюю часть. Я подняла глаза и обнаружила, что он смотрит на меня с сосредоточенностью сломленного человека. Моя ответственность за это убивала меня. Я оставляла за собой шлейф из сломленных людей, не так ли? Это был мой образ действия. Я причиняла людям боль, даже не пытаясь.

Я подалась вперед, чтобы снова обхватить его губами, и он встретил меня на полпути, его пальцы зарылись в мои волосы.

— Я собираюсь трахнуть тебя в рот, — мрачно сказал он.

Мой кивок был сдержанным, как раз в тот момент, когда он дернул бедрами вперед, его член уперся в заднюю стенку моего горла. Я выдохнула, преодолевая рвотный рефлекс, мои руки скользнули вверх по задней поверхности его бедер, пока мои ногти не вонзились в его задницу. Он застонал от контакта, его концентрация была сосредоточена на мне, когда он двигался. Каждый раз, когда я опускала глаза, он хватал меня за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

Неистовство его дыхания стало саундтреком в моем мозгу, песней, которую я никогда не хотела прекращать играть. Как раз в тот момент, когда я подумала, что почувствовала знакомый предупреждающий толчок, он отстранился, уперев руки в бедра. Его грудь поднималась и опускалась от неровного дыхания.

— Ложись на живот.

Это было требование, а не предложение.

И будь я проклята, если мне это не нравилось.

Я замерла на долю секунды, прежде чем пошевелиться, щекотка уязвимости скрутила мои внутренности в каком-то восхитительном бреду, от которого сердце бешено заколотилось в груди.

— Сними футболку.

Мои пальцы послушно нащупали край футболки "Ред Сокс", которую я взяла у него этим утром. Холодный воздух коснулся моей обнаженной кожи, отчего по ней побежали мурашки. Через несколько секунд он был позади меня, его пальцы прочертили слабый след вдоль моего позвоночника, из-за чего у меня перехватило дыхание. Мое тело подалось вперед, но он поймал меня за талию, прижимаясь грудью к моей спине. Его руки потянулись, чтобы устроиться на моем животе, одна совершила опасное, томное движение, чтобы погладить мою грудь, в то время как другая распласталась на моем животе, прижимая меня к нему. Его твердая длина была прижата между моих ягодиц, кончик щекотал поясницу.

— Я кое-что выясняю о тебе, — его шепот у моего уха послал по мне ток. — Тебе нравится, когда тебе говорят, что делать, не так ли?

— Я чертовски ненавижу это, — прошипела я, когда его ловкие пальцы коснулись внутренней стороны бедра, касаясь линии моих трусиков.

— Я не думаю, что ты понимаешь, Хемингуэй, — промурлыкал он, покручивая мой сосок другой рукой. — На самом деле, я думаю, тебе это не просто нравится, тебе это очень нравится.

Он подтолкнул меня вперед без предупреждения. Я ахнула, и его руки помассировали внутреннюю сторону моих бедер, оказавшись так близко к тому месту, где я хотела его больше всего.

Я нетерпеливо зарычала, вызвав у него смешок.

— Мы страдаем от одного и того же состояния.

— Что это? — спросила я.

— Нам обоим не хватает терпения.

Я почувствовала, как он нависает надо мной, его тело обрамляет мое. Его руки сомкнулись вокруг моих, одеяло оказалось зажатым между нашими руками. Я чувствовала его горячий взгляд на своем лице, но не смотрела ему в глаза.

— Я любил тебя какое-то время, Ракель.

В том, как он это произнес, было что-то болезненное, как будто его слова вырвались непроизвольно.

— Сначала я просто хотел подшутить над тобой. Я хотел попробовать тебя на вкус.

Он выбрал этот момент, чтобы погладить горячий бугорок моего естества тупым кончиком своего толстого пальца, и я чуть не вскрикнула. На этот раз он не рассмеялся.

— Но как только я попробовал тебя… Я понял, что одного вкуса никогда не будет достаточно. Ты была бы нужна мне вся.

Шон убрал линию трусиков подальше от моих припухших губ, его средний палец лениво поглаживал мою киску. Он увеличивал липкость моего возбуждения, пока я не покрылась от входа до клитора.

— Ты являешь собой смертоносное сочетание невероятно красивой внешности и коварного ума, и это делает тебя самой опасной женщиной, которую я когда-либо встречал.

— Вряд ли, — выдохнула я, мои бедра тянулись за его томным пальцем, пока он не предоставил мне то, чего я хотела.

Моя киска приняла его палец, как возвращение домой, мое тело почти мурлыкало от этого вторжения.

— Вот откуда исходит твоя опасность, — прошептал он. — Ты совершенно не осознаешь этого.

Я сглотнула, мой рот приоткрылся, когда я растворилась в пульсирующих движениях его изогнутого пальца внутри меня.

— Люди сожгли бы города ради тебя, но не ради меня? — он продолжил.

Его палец выскользнул из меня, и с его уходом внутри меня разлилось жжение. Я наклонилась влево и мотнула головой в его сторону, готовясь возразить. Шон наклонился вправо и взял меня за подбородок, его рот навис над моим, практически заставляя меня замолчать.

— Я бы сжег весь гребаный мир дотла ради тебя.

Его губы жестко прижались к моим, наши зубы болезненно заскрежетали друг о друга, когда мы поддались смятению, гневу... и любви.

Он переместился позади меня, протискиваясь в меня, прежде чем толкнуться вперед, мое тело плотно обволакивало его. Я зашипела от облегчения и выгнула спину, отрывая живот от матраса, чтобы прижаться задницей к его тазу. Руки Шона легли на мою талию, прижимая меня к нему. Без предупреждения он поднял меня и развернул на матрасе так, чтобы я оказалась лицом к зеркалу. Он опустился на колени и помог мне снова встать на четвереньки.

Когда я приглашающе подтолкнула к нему свою задницу, он снова прижался к моему входу, уговаривая себя входить, пока я не заполнилась по самую рукоятку. Взгляд Шона нашел мой в зеркале, и даже если бы я захотела отвести взгляд, я не смогла бы. Я была восхищена интенсивностью его взгляда, когда его бедра врезались в мою задницу с хищным мастерством.

Я никогда раньше не наблюдала за собой так. Я никогда не видела, как я выгляжу, когда меня трахают, и, к моему удивлению, мне это понравилось.

Гортанный смех Шона скрутил мои внутренности.

— Я хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я, когда смотрю на тебя вот так.

Его пальцы погрузились в мои бедра, его бедра бешено двигались навстречу мне, его член врезался в меня. Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. Это было слишком, все это было слишком. Мои груди размером с ладонь покачивались под действием силы тяжести под этим углом, мои спутанные волосы торчали в разные стороны. Моя кожа вспыхнула, румянец окрасил мой цвет лица. Он схватил меня за волосы одной рукой, дернув их достаточно сильно, чтобы это не было нежным, но слабый укол боли вызвал нечто вроде восхитительного ожога, который обострил мои чувства.

Шон потянул меня за волосы, моя шея изогнулась, и я прямо посмотрела ему в глаза:

— Ты видишь это, Хемингуэй? Ты видишь, какая ты красивая?

Он ослабил хватку, чтобы я могла наблюдать за нами в зеркале. Его рука скользнула вперед, большой палец нащупал мой клитор, отрываясь от него уверенными движениями, от которых у меня перехватило дыхание.

— Прекрасна, — прошептал он мне на ухо, впиваясь зубами в мочку, пока не пронзила боль, а затем смачивая укол кончиком языка, как бальзам.

В том, как мы выглядели, было что-то прекрасное. Что-то прекрасное было в его жестких и непреклонных движениях и моей уязвимости с обнаженной шеей. Я смотрела, как он работает надо мной, как мир рушится у моих ног, и оргазм пронзает меня, мой крик освобождения эхом разносится по погруженному в темноту дому.

— Ты моя, Ракель-как-там-твое-второе-имя Фланниган. Вся моя.

— Мари, — выдохнула я, когда мой оргазм отступил, и я потерялась в лихорадочных толчках его члена внутри меня, пока он добивался своей кульминации. — Мое имя Мари.

Он улыбнулся мне в зеркале, а затем трахал меня до тех пор, пока не сбросил нагрузку с лающим криком и не растаял своим телом поверх моего, оставляя горячие, обжигающие поцелуи на моей шее и линии подбородка, пока его дыхание не превратилось в тихий храп у моего уха.

Последней мыслью, которая пришла мне в голову перед тем, как я заснула, прижавшись к нему, покрытая потом, было то, что он был прав в одном.

Я была красивой.

Но я была красива, потому что любила его.

Проблема с арендодателями из Dot заключалась в том, что чаще всего они забывали о вашем существовании до первого числа месяца.

Или, по крайней мере, так было в случае с моей квартирой. Я звонила Тони с той же частотой, с какой мамы звонят папам-неплательщикам, но этот ублюдок просто отвечал на мои звонки с такой готовностью, что я чуть не задумалась о том, чтобы разобраться со своими проблемами с отцом. Почти.

Прошло три недели с тех пор, как Кэш вломился в мою квартиру, и три недели с тех пор, как мы с Шоном поссорились. По крайней мере, именно так я сказала Пенелопе. Которая, обматерив мне за то, что я выключила телефон после инцидента с Ма, кричала с восторгом чирлидерши на E-канале на подбадривающем митинге по поводу моих зарождающихся отношений с лучшим другом ее жениха.

Именно так, жених.

Похоже, что после шумного ужина в честь Дня благодарения с Каллиморами они в недвусмысленных выражениях сообщили Дуги, что их внук не родится вне брака и что от него ожидают исправления ситуации как можно скорее.

Им было наплевать на протесты Пенелопы о том, что на дворе 2008 год и что она не заботится об увековечении их идеи уважения ее женской добродетели — корабля, который ушел в плавание где-то в 1998 году.

Дуги не хотел с ними спорить, потому что устроил лучшее шоу в их жизни и сделал предложение их дочери, преклонив колено, с круглым опалом в тонкой золотой оправе прямо там, в их столовой. Кольцо было достаточно простым, чтобы заставить мать Пенелопы разочарованно фыркнуть, чем вызвала гнев ее дочери.

Это была не романтическая обстановка среди фруктового сада, к которому примыкал дом Каллиморов в Коннектикуте, как изначально планировал Дуги, но это определенно заткнуло рот и ее родителям, и их обществу. Объявление об их помолвке попало в "Бостон Глоуб", и мы с Шоном решили пошутить, вырезав заголовок, прикрепив его к его холодильнику и смеясь над этим каждое утро, собираясь на кухне.

По общему признанию, я позволила себе впасть с ним в некое семейное блаженство, которое временами затуманивало мой рассудок. Я испытала облегчение и разочарование в равной степени, когда он больше не упоминал слово на букву "Л" или о моем переезде к нему после той ночи. Это было то, чего я хотела, так что у меня не было права разочаровываться. Той ночью он сказал, что больше не будет поднимать эту тему, и я поблагодарила его, а затем быстро вытащила из себя его все еще полутвердый член, прежде чем прокрасться в ванную, чтобы отдышаться, положив голову между ног.

Он оказал мне большую услугу, не придя меня искать, и к тому времени, когда я вернулась в его спальню, он уже слегка похрапывал, и я поняла, что разговор действительно окончен.

Проблема была в том, что по утрам, подобным этому, когда он слонялся по дому полуодетый, а Трина орала на него, чтобы он надел рубашку, мое сердце сжималось в груди, а разум ругал меня за то, что я так быстро сказала ему "нет". Не из-за того, как хорошо он выглядел, только что приняв душ и полуодетый — что, смею вас заверить, само по себе было преступлением — а из-за того, как легко было любить его. Ему не нужно было ничего делать; казалось, он просто существовал. Каждое утро я боролась с собой, чтобы не выкрикнуть ему эти три слова. Я проглотила их, запив горячим кофе, наблюдая, как его глаза чуть не выпучились, когда я проглотила обжигающе горячую жидкость, попавшую мне в горло.

Это утро было похожим, единственным дополнением было бремя моей вины за то, что должно было произойти.

— Честно говоря, что мне нужно сделать, чтобы убедить тебя надеть рубашку? — Трина заскулила на пороге кухни позади меня, размахивая одной из рубашек Шона в вытянутой руке, как будто это был спасательный круг.

— Не позорь меня моим телом, — пошутил он, проскальзывая мимо нее на кухню, игнорируя предложенный подарок.

Было десять минут восьмого, и он двигался со скоростью, от которой у Банни Энерджайзер встал бы.

Я сидела на одном из барных стульев у кухонной стойки, закинув одну ногу на перекладину стула, а другую лениво свесив. Я склонила голову над вчерашним выпуском "Геральд Ньюс", местной газеты, освещавшей часть округа Бристоль и два городка в пределах Род-Айленда, граничащих с границей штата, и сжимала ручку в пальцах. Последние пару дней я просматривала объявления в поисках квартир. Я не хотела признаваться в этом Шону, но он был прав насчет поиска жилья поближе к моей работе. Не было смысла настаивать на том, что я живу в Бостоне, когда так много моей жизни и того, что было важно для меня, существовало за пределами города.

Я почувствовала запах Шона еще до того, как увидела его, чистые пряные нотки его средства для умывания заполнили мои носовые пазухи, заставляя мое тело гудеть, а синапсы в моем мозгу давать сбои. Я моргнула, глядя на объявления, желая, чтобы мои глаза сфокусировались после того, как они на мгновение отключатся. Фигура Шона, появившаяся в поле моего зрения по другую сторону стола, заставила меня поднять на него глаза.

— Я сделаю это за десять баксов, — предложил он.

— Это конкретное число, — предупредила Трина.

— Десять баксов, и я надену рубашку, — сказал Шон, пожимая плечами.

Трина ахнула.

— Это вымогательство.

— Ты уверена, что не хочешь стать юристом, мини-Мария?

Я проглотила подступивший к горлу смешок, занятая тем, что обводила объявление о квартире с одной спальней в двухуровневом доме, которая была дешевле, чем моя аренда в Дорчестере. Такова была жизнь в пригороде.

— Меня это возмущает, — парировала она. Тем не менее, она на мгновение замолчала, заставив меня подумать, что она готовится к переговорам. — Два бакса.

— Что, черт возьми, я буду делать с двумя долларами?

Он придвинул к себе два термоса, стоявших на стойке, а затем потянулся за графином с кофе, долил в мою чашку, а затем наполнил два термоса, один свой, а другой Трины.

— Можешь купить что-нибудь Ракель.

— Например? — он насмешливо фыркнул.

— Так далеко я еще не заходила.

— И это, — начал он, поворачиваясь к нам спиной, чтобы сполоснуть графин в раковине, — является частью проблемы. Ты недостаточно далеко заглядываешь в будущее, прежде чем начать пытаться что-то делать.

Было что-то почти художественное в рельефных мышцах его спины, в том, как сходились лопатки и изгибался позвоночник при движении. Его глаза встретились с моими в отражении окна, и непристойная ухмылка, которую он мне бросил, заставила меня поперхнуться кофе.

— Вы, ребята, опять это делаете, — Трина вздохнула.

— Что делаем? — я спросила, кашляя в сгиб локтя, когда взглянула на нее через плечо.

Она послала мне уничтожающий взгляд.

— Глаза в окне. Просто трахнитесь уже и покончи с этим.

Она закатила глаза, прежде чем бросить последний косой взгляд на своего брата, бросая футболку на барный стул рядом со мной.

— А потом надень рубашку.

Она повернулась и вышла из комнаты, ее шаги затихали вдали, пока из спальни не донеслись громкие звуки музыки.

Шон перекрыл кран, затем повернулся, прижавшись поясницей к раковине в фартуке. Я сглотнула, не сводя с него глаз.

Он взглянул на свое тело, прежде чем снова поднять глаза на меня.

— Ты можешь смотреть.

— Я не хочу.

Он схватился за грудь, выглядя раненым.

— Ой.

Румянец опалил мою кожу.

— Если я смотрю, то я прикасаюсь, — поправилась я.

И это было правдой. Если бы я не соблюдала дистанцию в два фута между нами, я могла бы сделать что-нибудь непристойное... А Трина достаточно натерпелась от нашего дерьма за последние пару недель.

— В том-то и дело.

Клянусь Богом, он сделал что-то, чтобы сжать мышцы пресса, и от этого у меня потекли слюнки, как у сучки в течке. Одно его тело вызвало бы у Адониса комплекс. Я покачала головой, избавляясь от мыслей в моей голове, которые кричали мне позволить ему наклонить меня над кухонной столешницей. Это дерьмо подействовало бы лучше, чем Фолджерс когда-либо мог.

Нет, нет, нет.

— Твоя сестра дома, — напомнила я ему.

Остаток того уик-энда, три недели назад, мы провели, доедая и трахаясь до изнеможения на каждой поверхности в этом доме, и воскресенье наступило прежде, чем мы даже осознали это. Нам потребовался звук поворачиваемого в замке ключа Трины, чтобы приступить к программе, и мы почти успели вернуться в его спальню в самый последний момент, прежде чем дверь распахнулась. Когда мы с Шоном оба были соответствующим образом одеты, я заставила его попросить у нее разрешения остаться с ними — действие, которое он счел бессмысленным, сказав, что это его дом, — но за которое она выразила признательность, когда он был вне пределов слышимости. Я была здесь гостем, и я не собиралась заставлять ее чувствовать себя так, будто это ей нужно чувствовать себя неловко.

— Она всегда дома, — подчеркнул он, появляясь рядом со мной.

Он поставил локти на стойку, наклоняясь вперед, пока я не встретилась с ним взглядом на полпути. Его поцелуй был нежным и ласковым, совсем не похожим на того мужчину, который прошлой ночью заставил меня идти всю следующую неделю, а этим утром затруднил ходьбу. Указательным пальцем он заправил прядь моих волос за ухо, не сводя с меня взгляда.

— Ты рано встала с постели этим утром.

Неуверенность охватила меня, когда он вглядывался в мое лицо в поисках причины. И было еще одно, о чем я просто не собиралась ему говорить — по крайней мере, пока.

— У меня ранняя встреча, — сказала я вместо этого.

Мне показалось, что на миллисекунду его глаза сузились, но он ничего не сказал, просто коротко кивнул мне головой. Если он и был раздражен моим ответом, то оставил свое мнение при себе и избавил нас от ссоры. После той ссоры нам удалось избежать каких-либо любовных ссор, и, казалось, мы оба были полны решимости продолжать в том же духе. Хотя я знала, что после того, как я расскажу ему, куда ходила сегодня, это вернет нас из стадии медового месяца в реальность.

Он заправил мне за ухо, между указательным и большим пальцами.

— Как дела с твоей квартирой? — его голос был таким мягким, что я почти не слышала его из-за музыки Трины.

— Я думаю, мне, возможно, придется признать поражение и просто найти новое. Тони на самом деле не помогает сдвинуть дело с мертвой точки, поэтому я пытаюсь действовать на опережение... И, кроме того, ты, возможно, прав насчет отъезда из города.

Тишина окутала нас. Челюсть Шона задрожала, он зажал губы между зубами.

— Я пробыла здесь гораздо дольше, чем мы изначально планировали, так что, если это становится уже слишком, я могу немного пожить у Пенелопы.

Его хватка на моих волосах ослабла.

— Нет, — просто ответил он, пожав плечами. — Все в порядке.

— Тогда я поговорю с Триной, просто чтобы убедиться, что она по-прежнему не против моего пребывания здесь.

— Не беспокойся, с ней все в порядке.

Он отмахнулся от этой идеи, как будто разговор наедине был пустой тратой времени, но чувство вины, охватившее меня, заставило меня захотеть прояснить ситуацию с его младшей сестрой.

— Шон, это ее дом, и я...

Он подстерег меня прежде, чем я успела закончить предложение:

— Это мой дом, и я хочу, чтобы ты осталась.

Он отошел от меня, возвращаясь к термосам. Убедившись, что крышки закручены достаточно плотно, он порылся в холодильнике в поисках начинки для сэндвичей и приступил к приготовлению обеда.

Я соскользнула с барного стула, прихватив с собой кофейную кружку. Я осушила чашку, затем вымыла ее, поставила на сушилку и исчезла из кухни, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще по этому поводу. Вернувшись в его спальню, я взяла с его комода свой телефон, ключи от машины и маленькую сумку через плечо. Мои ноги понесли меня обратно по коридору, но неожиданно остановились перед спальней Трины. Возможно, Шон и не считал этот разговор оправданным, но у нас были разногласия во мнениях, и я не собиралась позволять ему затуманивать мои собственные. Я сделала ободряющий вдох, прежде чем постучать костяшками пальцев в ее дверь.

Прошло несколько секунд, прежде чем Трина открыла её, бросив на меня любопытный взгляд. Ее лицо было частично накрашено, лицо густо припудрено, матовые тени телесного цвета и коричневато-коричневые тени смешаны, подводка толстая и крылатая. С тех пор как она вышла из кухни, она что-то сделала с буйным гнездом розовых волос, уложенных у нее на макушке. Концы были гладкими и прямыми, загибаясь внутрь и обрамляя ее лицо в форме сердца, а черная повязка-бабочка на макушке была немного смещена от центра.

— Эй, все в порядке?

— Могу я с тобой поговорить секунду? — спросила я.

Бровь Трины приподнялась, но она распахнула передо мной дверь, явив мне хаос. Одежда грудами валялась на полу, ее кровать была неубрана, на ее столе лежала коллекция использованных стаканов, которые так и не вернулись на кухню. В воздухе пахло средствами для укладки волос и духами с ароматом конфет. Она вернулась туда, где, должно быть, сидела — на пол перед зеркалом в пол, и внутренности ее косметички были вывалиты перед ней.

Она нажала кнопку "Пауза" на айподе, и музыка смолкла.

— Что случилось? — спросила она, взглянув на меня.

— Верно, — нервно сказала я, — Это насчет того, что я остаюсь здесь.

В этот момент она была похожа на своего брата, ее брови изогнулись внутрь, как будто она только что ушибла палец на ноге или что-то в этом роде.

— На ремонт моего дома уходит гораздо больше времени, чем мне бы хотелось, и на данный момент, похоже, для меня было бы разумнее переехать и найти новое место, немного более локальное.

— Хорошо, — небрежно ответила она, беря тюбик туши.

Она наклонилась к зеркалу, запрокинув подбородок, и нанесла щетинки туши на ресницы.

— Итак, я хотела подтвердить, ничего страшного, если я останусь здесь еще ненадолго? Я знаю, что это далеко не идеально, но твой комфорт важен для меня, и я просто хотела...

— Здорово, что ты здесь, — прощебетала Трина, опуская палочку.

— Что? — я прохрипела.

— Здорово, что ты здесь, — повторила она, закрывая тюбик туши. — Ты делаешь его менее ворчливым, и мне будет легче сказать ему, что я съезжаю.

У меня отвисла челюсть, глаза округлились.

— Что?

Должно быть, я звучала как заезженная пластинка, потому что она бросила на меня взгляд, полный жалости. Я получила степень бакалавра по творческому письму и, безусловно, была способна составить предложение более красноречивое, чем то, что произносила сейчас.

— Мы с Лейни подали заявление на квартиру три недели назад, и оно было принято, — она прикусила уголок губы. — Я еще не сказал своей семье.

— Трина, это... — я замолчала.

Внутри меня вспыхнула паника; я испугалась, что повлияла на ее решение. За то короткое время, что я ее знала, я ни разу не слышала, чтобы она хоть словом обмолвилась Шону о желании съехать. Я эгоистично не могла избавиться от ощущения, что это решение было продиктовано моим присутствием и вторжением в ее личное пространство.

— Это то, чего я хотела, — призналась она, словно прочитав мои мысли. — Моя мама хотела, чтобы я вернулась домой после Дня благодарения. Она не хотела, чтобы я путалась под ногами у тебя и моего брата.

Она фыркнула, но в ее глазах была обида, от которой у меня все перевернулось внутри.

— Я не пытаюсь вмешиваться в твои отношения с братом.

— О, нет, нет, — она отчаянно замотала головой, гладкие кончики ее волос взметнулись в воздух. — Мой брат раздражает, но поверь мне, ты не вмешиваешься. Это больше похоже на...

Она заколебалась, бросив закрытый тюбик туши на пол рядом с остальной косметикой. Она подняла на меня свои глаза Бэмби, прикусив нижнюю губу.

— Чертовски неприятно, что моя мама по-своему признает, что вы, ребята, явно трахаетесь, но для меня...

Ах, это был такой разговор. Я шагнула дальше в комнату, избегая опасностей, которые были похожи на мины на полу. Присев на корточки, я прижалась задницей к твердой древесине. Положив руки на свои бицепсы, я положила сложенные предплечья на колени, без слов привлекая ее внимание. Она встретила мой взгляд с опаской, хотя хладнокровие, которое она пыталась сохранять, исчезло, когда она взглянула на меня.

— Тебя вышвырнули вон, — предположила я.

Трина натянуто кивнула, опустив подбородок.

— Итак, я не хочу возвращаться. Я хочу пожить одна.

Не знаю, что на меня нашло в тот момент, но я наклонилась вперед и коснулась нижней части ее подбородка. Ее большие медово-карие глаза были мне так знакомы, что я почувствовала, как у меня защемило сердце, когда она всмотрелась в мое лицо. Она была похожа на свою семью, но в этот момент, когда ее уязвимость была отражена на ее лице, она напомнила мне Холли Джейн.

Совершенно потерянная.

У нее перехватило горло, она снова опустила глаза в пол, прежде чем заговорила шепотом.

— С ее стороны было нечестно так поступить со мной.

— Это так, — согласилась я, покачав головой. — И это не должно было случиться с тобой.

— Ракель... — она резко вздохнула, ее глаза наполнились непролитыми слезами. — Неужели я действительно такой плохой человек... из-за того, что я сделала? Неужели я... неужели я заслужила этого от нее?

— Черт возьми, нет, — прошептала я. — Ты не плохой человек, и ты не заслуживала, чтобы с тобой так обращались.

Она шмыгнула носом, вырывая голову из моих объятий.

— Отлично, у меня подводка размазалась.

Она провела пальцами под глазами, оставив черные полосы на подушечках пальцев, которые вытерла о сбившуюся рубашку рядом с собой. Она обмахнула глаза руками, моргая.

— Иногда я думаю о том, что случилось бы, если бы я этого не сделала, — призналась она. — Если бы у меня был тот ребенок.

— Твоя жизнь была бы совсем другой.

Ее руки замерли.

— Это было бы немного похоже на платье Лейни.

Трина выглядела опустошенной, когда размышляла об этом. Мой разум вызвал воспоминание о Косичках с тем очаровательным малышом на бедре, который едва не вышел из дома с моим сердцем в своем маленьком грязном кулачке.

— Но, по крайней мере, мама не возненавидела бы меня.

— Она не ненавидит тебя, — голос Шона в дверях заставил меня замереть.

Трина взглянула на брата, в этот момент больше похожая на ребенка, чем на молодую женщину. Выражение ее лица напряглось.

— Она никогда не ненавидела тебя, — подчеркнул Шон.

Он вошел внутрь, его взгляд метался по комнате, у него вырвался хриплый вздох от царившего в ней хаоса. Он специально надел футболку, которую Трина оставила для него на кухне. Она была приглушенного серого оттенка с надписью «Таварес Констракшн» всей ширине футболки. Цвет рубашки как-то повлиял на меланин его кожи, сделав его похожим на бронзового короля, даже в декабрьскую погоду.

Горло Трины сжалось от рыдания, которое, я знала, застряло там, и еще больше слез хлынуло из ее глаз. Она стиснула зубы в тщетной попытке сдержать слезы, но они предали ее, потекли из уголков и оставили две полосы на ее накрашенном лице.

— Тогда почему она так поступила со мной?

Я была удивлена, когда он упал на колени перед своей сестрой и, схватив ее за плечи, повернул лицом к себе.

— То, что она сделала с тобой, касается ее, а не тебя.

— Я не понимаю, — прохрипела она.

— Ты ее ребенок, Катрина. Мария и я? Мы облажались. Голова Ливи слишком велика для ее собственного тела, но ты… ты была той, в кого она вложила все свои усилия, когда умер папа.

Его кадык дернулся; он явно пытался держать свои эмоции в узде.

Часть меня чувствовала, что я должна была выйти из комнаты, чтобы дать им побыть наедине, но, словно услышав мои мысли, он бросил взгляд в мою сторону, безмолвно передавая мне — останься.

Он закрыл глаза, его веки на мгновение сомкнулись, прежде чем он снова открыл их с возросшей уверенностью.

— Ты была тем отвлечением, в котором она нуждалась в тот момент своей жизни, поэтому мысль о том, что ты потеряешь свою невинность, — он сделал пальцами кавычки в воздухе, — а затем решишь не давать ей еще одного развлечения с ребенком — это взбесило ее.

Я затаила дыхание, когда признание наполнило комнату, мои глаза метались между братом и сестрой. Это было так, как будто я нашла кусочек головоломки, которого не хватало месяцами, и сложила его на место. Ее глаза расширились, когда она переваривала информацию, которую дал ей брат.

Трина сломалась первой, ее голос был полон оправданного гнева, когда она заговорила.

— Это был не ее выбор, но она наказала меня за это.

— Ты права, и она была не права, поступив так с тобой. Вот почему мы с Марией всегда были на твоей стороне, малышка, — он провел рукой под ее подбородком, прежде чем смахнуть большим пальцем блуждающие слезинки, которые скатились по ее тонким щекам. — Но не обманывай себя, веря, что мама тебя не любит, потому что она любит. Это дерьмо всегда было на ней, а не на тебе.

Ее ресницы затрепетали, пока она обдумывала эту мысль, брови сошлись на переносице.

— Да, ну, у нее дерьмовый способ показать это.

— Не буду с этим спорить.

Он рассмеялся, затем притянул ее к себе и поцеловал в лоб, прежде чем обнять за плечи и прижать к себе. Она ответила взаимностью, обхватив брата за талию.

— Ты плачешь на футболку, которую потребовала, чтобы я надел? — он игриво зарычал ей в волосы.

Она издала искаженный звук, который был наполовину всхлипом, наполовину смехом, ее пальцы вцепились в его футболку.

Взглянув на будильник на прикроватной тумбочке Трины, я нашла возможность отлучиться. Мне было необходимо добраться до места назначения до девяти, и, судя по карте, которую я просмотрела вчера вечером, поездка займет у меня по меньшей мере час пятнадцать минут. Я не знала, кто мог задержаться в баре в "нигде, где трахают в жопу" в такую рань, но я хотела поговорить об этом при как можно меньшем количестве случайных прохожих.

Я размышляла, что мог иметь в виду Шон, когда сказал, что они с Марией облажались, пока натягивала кожаную куртку, освобождая застрявшие волосы от воротника. Я сунула ноги в ботинки, торопливо завязывая шнурки, прежде чем выйти на свежий декабрьский утренний воздух. Земля была покрыта слоем снега, но я знала, что для этого месяца было еще слишком рано. Зимы в Новой Англии были жестокими, но они не становились безжалостными до января. Я была на полпути к крыльцу, когда входная дверь распахнулась и на пороге появилась фигура Шона.

— Эй, — позвал он. Я оглянулась через плечо, наблюдая, как он протягивает черную дорожную кружку с ручкой. — Я приготовил тебе это.

— О, спасибо, — улыбаясь, я сделала три шага к нему, пока мои ноги не перестали двигаться, любопытство взяло верх надо мной. — Что ты имел в виду, когда сказал, что вы с Марией облажались?

Он заколебался, неизвестная мысль зажглась в его глазах. Он провел пальцами по волосам, бросив на меня взгляд, который я тоже не могла определить.

Проглотив комок, образовавшийся в моем горле, я мягко спросила:

— Шон?

— Не злись.

Я фыркнула.

— Может, не стоит так начинать предложение?

Но угрюмый взгляд, который он бросил на меня, заставил мой желудок сжаться, когда я взяла дорожную кружку, мои пальцы коснулись его.

Он возвел глаза к небу, свободной рукой теребя воротник рубашки, как будто на улице не было тридцати двух градусов тепла и мы только что прибыли на пляж в Мексике.

— Несколько лет назад девушка, с которой я встречался, забеременела.

Пластиковая дорожная кружка выскользнула у меня из рук и ударилась о крыльцо, заставив нас обоих отпрянуть назад.

— Черт, — сказала я в панике, рефлекторно устремляясь к беспорядку одновременно с ним.

Его голова врезалась в мою, когда мы одновременно наклонились, из меня вырвался вопль, когда я схватилась обеими руками за болезненную область сбоку от головы.

Шон внимательно изучал меня, его рука потянулась к шишке, с которой его стальная голова собиралась оставить меня. Я была просто благодарна, что она будет скрыта под моими волосами. Он выдержал мой пристальный взгляд, массируя боль и напряжение.

Мои коренные зубы врезались друг в друга, пока я обдумывала подтекст того, о чем он не сказал прямо. Мягко высвободившись из его объятий, моя спина напряглась, а плечи напряглись, я спросила:

— Это твой способ сказать мне, что у тебя есть тайный ребенок?

Я не смогла сдержать возмущенный тон в своем голосе.

Шон выглядел взволнованным, приглаживая волосы на лице, которые покрывали его подбородок. У меня перехватило дыхание, когда он промолчал. Господи Иисусе, у него был ребенок? Мои мысли вернулись к маленькому мальчику, который чуть не набросился на него на кухне несколько недель назад. Я не могла игнорировать скачущие мысли, которые заполняли мою голову, мой талант рассказчика заполнял пробелы с каждой уходящей секундой. Это был его ребенок, не так ли? Это было единственное объяснение. Вот почему Брэйдс смотрела на него, как на закуску.

Черт. Я стояла там, как идиотка, полуодетая, пока его мамаша разглядывала меня. Она дразнила меня своей обычной улыбкой и рукопожатием.

Я должна была знать.

— Что более важно, это был твой ребенок несколько недель назад?

— Что? — на его лице отразилось замешательство. — Сын Лейни? Черт, нет.

Я перевела взгляд на свои ноги, не убежденная.

— Я должна была спросить.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Какого черта ты вообще об этом подумала?

— Косички смотрела на тебя, как собака на стейк на ужин.

— Косички? — он фыркнул на меня: — Ты имеешь в виду Лейни?

Мой поднятый подбородок был всем, чего он добился от меня в качестве ответа.

Шон покачал головой, проводя рукой по лицу.

— Я знаю Лейни с тех пор, как она была в пеленках. Она мне как вторая сестра. Поверь мне, я бы скорее трахал свою руку всю оставшуюся жизнь, чем прикоснулся к ней.

Наше молчание затянулось, пока он ждал, что я что-нибудь скажу, но я не знала, что сказать. Я поспешила с выводами, мой адреналин помешал моему желанию сохранять спокойствие сегодня. Мне не нужен был этот разговор прямо сейчас; У меня и так было достаточно дерьма на тарелке.

— Так в чем же тогда дело?

Его вздох был коротким, когда он накрутил прядь моих волос между пальцами, его дыхание обдавало меня.

— Это мой способ сказать тебе, что когда-то давно я чуть не сделал кому-то предложение, потому что это казалось правильным.

Я сдержала выражение лица, пытаясь распутать свои мысли, которые неслись со скоростью мили в минуту. Он был помолвлен? Или почти помолвлен? Не то чтобы это имело значение прямо сейчас, но, Господи, этот парень был просто полон сюрпризов, не так ли? Он что, вот так бросался в любые отношения?

Моя апатия вернулась на место, как любимая маска, пока я пыталась подавить охвативший меня шок.

— Как всегда, джентльмен, Слим.

Я предполагала, что это прозвучит как шутка, но в моих словах прозвучал едкий подтекст, к которому я не была готова.

Он резко вздохнул, и я сосредоточилась на случайном кусте во дворе его соседа. Боковым зрением я заметила, что его руки безвольно повисли по бокам. Моя реакция что-то изменила в его поведении, что выбило меня из колеи, но я не собиралась выпускать из рук маску.

— Значит, дитя без любви? — спросила я.

Он снова покачал головой.

— Тогда ладно, — я кивнула.

Я посмотрела вниз на кофе, который исчез между половицами крыльца, капая под щебет птиц вдалеке. Мы неловко постояли там еще несколько секунд, прежде чем я, пошатываясь, прошла мимо него и вернулась в дом за бумажными полотенцами, чтобы вытереть оставшийся беспорядок, прежде чем он успеет испачкать белые сосновые половицы крыльца.

— Ты нервничаешь? — спросил он сквозь льющуюся из кухонной раковины воду, пока я смачивала связку бумажных полотенец. Я отжала воду с полотенец, бросив на него взгляд через плечо.

— С чего бы мне волноваться? Я в порядке.

Он переступил с ноги на ногу, скрестив руки на груди, и это действие делало его больше похожим на подростка, чем на взрослого мужчину. Я вздохнула, мой язык просунулся между зубами.

— У тебя была жизнь до меня, Шон. Точно так же, как и у меня.

Он потрогал внутреннюю сторону своей щеки языком, это был его признак, когда ему не нравилось что-то, что я сказала.

— В смысле? — слово замерло у него на языке, когда он последовал за мной обратно на улицу.

— Именно это я и имела в виду.

У него было количество убийств, он был почти женихом и почти с ребенком. У меня был Кэш. Даже если я была застигнута врасплох его признанием, я не имела права расстраиваться из-за этого, независимо от того, что пыталась рассказать мне моя тревога.

— Невозможно предсказать, где кто окажется и с кем. Я не могу злиться на тебя за что-то подобное, и я не воспринимаю это как лажу.

— Тогда почему, черт возьми, у тебя трясутся руки?

Я уставилась на конечности, прикрепленные к моим запястьям, и, конечно же, они были похожи на маракасы. Я практически слышал, а как стучат мои кости. Я посмотрела на свои руки, желая, чтобы эти чертовы штуковины перестали изображать гремучих змей. Это не было побочным продуктом его признания, хотя и шокирующим — это было зарождение чувства вины за то, что я собиралась сделать после того, как уйду отсюда, подняв свою уродливую головку.

— Мне просто холодно.

Он вздохнул так, что это сказало мне, что он знал, что мой ответ был чушью собачьей, но он не стал настаивать на этом. Ответом была чушь, просто не по той причине, о которой он думал.

— Вот, — сказал он, забирая у меня мокрый комок бумажных полотенец. — Я возьму это.

Я неловко стояла рядом, наблюдая, как он вытирает мой беспорядок. Затем он схватил с земли дорожную кружку.

— Хочешь еще?

— Нет. Мне нужно идти, иначе я опоздаю.

Он посмотрел на меня задумчивым взглядом, как будто пытался что-то понять.

— Ты уверена, что не расстроена?

Это был намек мне уйти, пока он не нашел мой отвлекающий маневр.

— Нет, — заверила я, подходя ближе к нему.

Я перенесла свой вес на носки, приподнимаясь, чтобы встретить его губы. Его рот был властным, хватка на моей талии твердой, подушечки его пальцев прижимали меня к нему, как будто он мог поцелуем стереть все, что я ему не говорила. Между нами прошел поток энергии, который растопил границы моего невысказанного беспокойства.

Когда мы оторвались друг от друга, он прошептал:

— Оказалось, что это был чей-то другой ребенок, — в его голосе не было ни капли грусти по этому поводу, но я не могла не испытывать к нему сочувствия.

— Мне жаль.

И мне было жаль. Я знала, каково это, когда тебя обманывают, и мне не приходилось смиряться с мыслью, что от тебя забеременеет кто-то другой. Это, вдобавок ко всему остальному, с чем я уже имела дело, поставило бы меня за грань.

— Нет. Возможно, прямо сейчас я был бы женат на ком-то другом.

Блуждающая мысль о том, что, возможно, ему было бы лучше уйти, пронеслась сквозь меня, находя дорогу к моему языку.

— Есть вещи и похуже, которые...

Он заставил меня замолчать, прижав большой палец к моим губам, а его рот нашел мочку моего уха.

Его дыхание было теплым, его губы касались мочки моего уха, когда он говорил.

— Если ты скажешь еще хоть одну самоуничижительную вещь о себе, твоя задница будет моей.

Я отдернула голову в ответ на угрозу. Веселье окрасило его лицо, в то время как мое покрылось волдырями. Жар опалил мне затылок, каждый волосок на моем теле встал дыбом.

— Что ты сказал?

— Ты слышала меня, Хемингуэй.

Этот ублюдок был серьезен. Как ему удалось в мгновение ока превратить серьезный момент во что-то настолько горячее?

— Я не занимаюсь делами через черный ход.

Он провел кончиком языка по своим губам в манере, которая показалась мне в высшей степени эротичной.

— Ты не... Или у тебя не было?

— Что это? Исповедь? — мое нервное хихиканье нарушило тишину по соседству. Его взгляд переместился на мужчину на другой стороне улицы, который приветственно поднял руку. Шон повторил движение соседа, и его губы растянулись в веселой улыбке. Мы оба знали, что ему было наплевать на своего соседа; он просто подначивал меня и наслаждался каждой чертовой минутой этого.

— Я иду на работу, — объявила я, спускаясь по ступенькам крыльца.

Он последовал за мной к моей машине, его шаги звучали рядом, пока я тащилась к "Камри". Я едва успела вставить ключ в замок, как он развернул меня, прижимая к дверце машины.

— Ты что, собиралась уходить, не поцеловав меня на прощание? — его руки легли мне на талию.

— Прости, я думала, тот последний поцелуй был достаточным прощанием.

Я приподнялась на цыпочки, но он держал свои губы вне досягаемости. Его пальцы впились в джинсовую ткань, которая облегала мою задницу, как обертка из Сарана.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Он потерся кончиком своего носа о мой.

— Я собираюсь опоздать, а твой сосед все еще стоит на подъездной дорожке и смотрит на нас, как эксгибиционист.

Я не хотела, чтобы это прозвучало как пыхтение, но оно прозвучало, и этого было достаточно, чтобы возбудить его. Я почувствовала, как он затвердел у моего напряженного живота, и молилась тому богу, который слушал меня прямо сейчас, чтобы я добралась туда, куда мне было нужно, вовремя, потому что такими темпами все могло превратиться в платное порно на капоте моей дерьмовой машины.

— Тебя когда-нибудь раньше трахали в задницу, да или нет? — он задал этот вопрос с той же небрежностью, которую можно продемонстрировать, прося соли за обеденным столом.

Мои ноздри раздулись, когда я прижала ладони к его груди.

— Нет, — прошипела я, толкая его вперед, хотя он едва сдвинулся на дюйм.

Птицы на сторожевом дереве в его дворе с карканьем слетели с ветвей и направились во двор, где, я была уверена, не происходило никаких грубых разговоров.

— Ты покраснела, — пробормотал Шон. Он положил руку мне на сердце, и в тот момент я ненавидела этот гребаный орган больше всего на свете, потому что он сильно и быстро бился под его рукой, открывая правду. — Ничего страшного, если ты этого не делала.

— И я не буду.

Он усмехнулся, когда я ударила его тазовой костью, и на этот раз он дал мне достаточно места, чтобы освободиться. Я повернула ключ в дверном замке, и когда замок открылся, я бросила свою сумку на пассажирское сиденье и уселась за руль, прежде чем захлопнуть дверцу машины. Поворачивая ключ в замке зажигания, я издала тихий смешок.

Во что я здесь вляпался?

Шон постучал в окно машины. С минуту я раздумывала, не открывать ли его, но почему-то подозревала, что в долгосрочной перспективе это только ухудшит мое положение. Я открыла окно, свирепо глядя на него из-под опущенных ресниц.

— Ты кое-что забыла, — он постучал пальцем по губам, засунув голову в открытое окно.

Он был в дюйме от моих губ, его глаза становились все более горячими с каждым ударом моего сердца, который был достаточно громким, чтобы нарушить гнетущую тишину каюты. Мои бедра непроизвольно сжались вместе, мой разум гудел в тщетной попытке игнорировать пульсацию, которая пульсировала у меня между ног.

— Ты гребаный чудак.

Эта его дурацкая улыбка приподняла уголки рта.

— Тогда поцелуй своего гребаного чудака, — его хриплый смешок заполнил салон.

Даже если бы я захотела, я не смогла бы ему отказать. Я потеряла способность делать это или даже не знала, как. И именно в этом заключалась проблема со словом из четырех букв "Л" — это был смертный приговор разуму человека.

Впрочем, осознание этого меня не слишком огорчило. Я положила обе руки по обе стороны от его лица, прижимаясь губами к его рту. Его язык прошелся по моей нижней губе, и разумная часть меня улетучилась, когда мои губы приоткрылись и предоставили ему доступ. Он погладил меня по затылку, притягивая ближе, и маленькое пространство между нами все еще казалось слишком большим. К тому времени, как он отпустил меня, мои губы пульсировали, и я судорожно хватала ртом воздух.

— Ч-что, черт возьми, это было? — я запнулась.

Он оторвался от окна и, пожав плечами, одарил меня кривой улыбкой.

— Предварительный просмотр.

— Мудак.

— Может быть я и мудак, милая, — он постучал по капоту моей машины, прежде чем отойти на несколько шагов. — Но определенно твой.

Некоторые люди не верили в существование шестого чувства.

Но я знал, что что-то не так, точно так же, как знал свое второе имя. Это было ноющее чувство внизу живота, словно я проглотил шарик, этот ужас охватывал меня каждый раз, когда крошечный стеклянный шарик катался у меня внутри, пока боль не поглотила каждую мою мысль.

Я смотрел, как задние огни машины Ракель исчезают на все еще темной дороге, поскольку солнце еще не совсем взошло в небе. Рассвет разгорелся на темно-синем небе, оранжевые и розовые полосы вспыхнули на фоне насыщенного эфира. Мое задержанное дыхание обожгло грудь, когда она остановилась на остановке с четырьмя путями. Я ждал, пока она включит правый поворотник, бормоча про себя тихую молитву, пока машина перед ней выезжала с перекрестка.

Направо она вышла бы на главные дороги, ведущие в Итон.

Правильно было бы думать, что я переоценил ситуацию.

Правильно означало бы, что она ничего от меня не скрывала.

Добро восторжествует над злом.

Мое сердце упало, когда она, не указывая на это, отъехала налево от покрытой ржавчиной Камри и исчезла из поля моего зрения, подтвердив мои худшие подозрения. Ложь была дешевой, и ее было легко раздобыть. А с Ракель она казалась в десять центов. Я прижал ладони к глазам, потирая кожу головы подушечками пальцев, пока мой разум лихорадочно искал объяснение ее обмана.

Это был не первый раз, когда она вытворяла подобное дерьмо, и я не собирался обманывать себя, полагая, что это будет последним. Она была той, кем она была, кем ее воспитали. С помощью лжи выпутывайся из неприятностей, оставающейся скрытной. Раскрывать свои карты только в случае необходимости. А если ты этого не сделаешь? Держать свой рот на замке.

Как глубоко по-идиотски с моей стороны было думать, что я смогу обезоружить ее частью моего прошлого этим утром, а когда это не сработало, обменом сексуальными колкостями. Она была совершенно неприступна — и именно поэтому, сожалея о том, что я не вызвал ее раньше, с зазубренным когтем внутри — я повернулся и направился обратно в дом.

Трина встретила меня в фойе, скрестив руки на груди. От нее исходило столько нервной энергии, что я подумал, мы оба утонем в этом дерьме.

— Как много из нашего разговора ты слышал? — спросила она шепотом, ее губы сжались от беспокойства.

Я носком ботинка захлопнул входную дверь, прежде чем сбросить их на коврик.

— Это имеет значение?

Я проскользнул мимо нее и поплелся на кухню, чтобы закончить упаковывать холодильник для ланча.

Шаги Трины остановились перед барными стульями, робость проступила в мягких очертаниях ее лица. Она поднесла большой палец ко рту, покусывая кончик ногтя, и с беспокойством посмотрела на меня.

— Шон.

Я тяжело вздохнул, соскребая края банки с майонезом ножом для масла, прежде чем провести им по внутренностям разрезанного папо-секо, нож легко скользил по воздушному хлебу.

— Когда ты получишь ключи? — предложил я, понимая, о чем она на самом деле спрашивает.

Подслушивание не входило в мои планы этим утром, но, очевидно, я все-таки страдал от семейного недуга. Вот так я узнал непосредственно из источника, что моя младшая сестра съезжает. Я не злился из-за этого. Помимо очевидного и совершенно неизбежного дискомфорта от того, что приходится делить комнату рядом со своим старшим братом и его девушкой, Трина уже не хотела играть роль соседки по комнате со мной или кем-либо еще в нашей любопытной семейке. Я бы знал; я был почти таким же в ее возрасте.

Она выругалась, опустив руку.

— Я собиралась тебе сказать.

— Я знаю, — сказал я, не поднимая глаз. — Ты не должна выглядеть виноватой.

— Тогда почему ты выглядишь так... — она, казалось, затруднялась подобрать описание.

Я справился с комом в горле, прежде чем пробормотать какой-то уклончивый ответ. Выражение моего лица не имело никакого отношения к новостям моей сестры.

— Казалось, что время выбрано удачно, с переездом Ракель и всем прочим.

— Ракель не переезжает.

И я не нуждался в напоминании, что моя девушка была не совсем готова сбросить атомную бомбу, не хотела переезжать ко мне и скрывала от меня все дерьмо.

— Понятия не имею, откуда у тебя такое впечатление.

Я небрежно бросил нож для масла в раковину позади себя, стук стали о сталь заставил брови моей сестры приподняться.

— О, — она запнулась.

Неприкрытое удивление в этом единственном слоге было похоже на удар под дых. Я почувствовал, как мрамор проложил новый туннель прямо у меня в животе, прежде чем она продолжила:

— Я подумала, может быть, это направление, в котором все движется.

Мышцы моей челюсти предупреждающе напряглись, когда я стиснул зубы.

— Ну, ты неправильно подумала, малышка.

Трина окинула меня беглым взглядом, сморщив нос.

— Почему ты вдруг такой раздраженный?

— Я в порядке, — сказал я, не скрывая апатии в своем голосе.

Она уставилась на меня, не убежденная.

— Ну, ты ведешь себя странно.

Я сбросил напряжение со своих плеч, сердито глядя в ее сторону и чертовски надеясь, что она поймет мой намек и на время опустит это.

— Что-то случилось? Ракель ушла прежде, чем я успела поблагодарить ее.

Моя реплика пролетела прямо над ее головой и вылетела через парадную дверь, направляясь туда же, куда направлялась Ракель. Я заскрипел зубами от болтовни и непрекращающейся травли Трины. Это действовало мне на нервы, и с меня было почти достаточно.

Из-за моего продолжающегося молчания ее глаза сузились в моем направлении.

— Вы поссорились?

Я бы хотел, чтобы мы это сделали. По крайней мере, тогда я мог понять ее обет секретности и хроническую потребность держать все в секрете крепче, чем гаечный ключ на сорванном болте.

— Трина, мой член. Слезь с него, — прорычал я.

Голова моей младшей сестры откинулась назад, выражение ее лица стало жестче, когда ее первоначальный шок от моей вспышки рассеялся. Она положила руки на пояс своих джинсов-бойфрендов с высокой талией, из нее вырывалось резкое дыхание, щеки раздувались, как у бурундука.

— Я хочу напомнить тебе, что пять минут назад мы пережили действительно приятный момент, а ты портишь его тем, из-за чего ты так внезапно разозлился.

Одну руку она держала на талии, указательным пальцем свободной руки тыча в воздух в моем направлении.

— Так что, либо говори мне, какого хрена я сделала, что тебя так разозлило, либо ты спрыгиваешь с моего члена.

Не обращая на нее внимания, я положил на рулет пару ломтиков грудки индейки с таким же мастерством, с каким третьеклассник впервые готовит свой обед. Я уже собирался потянуться за швейцарским сыром, когда рядом со мной появилась Трина, отвела кулак назад и со всей силы ударила им по моему бицепсу.

Я залаял от неожиданности, моя рука инстинктивно потянулась к тому месту, по которому она ударила.

— Что, черт возьми, это было?

— Ты ведешь себя как придурок, — отругала она, в ее словах слышался яд. — Тебе нужно остановиться.

Мои руки потянулись к краю стойки, мое тело согнулось в талии, когда я оперлась на нее. Ни в чем из этого не было вины моей сестры. Она не заслужила моего разочарования по поводу сдержанного и скрытного характера Ракель, особенно после того, в чем она только что призналась ей в своей спальне двадцать минут назад. Я смешивал, и это делало меня ничуть не лучше нашей мамы.

Ей не нужно было мое отношение, моя чушь собачья. Это были мои проблемы, не ее.

— Ты права, малышка, — согласился я, глядя налево и встречаясь с ней взглядом. — Прости.

От меня не ускользнуло озадаченное выражение ее лица. Ее губы приоткрылись, но потребовалось три глотка и невнятный звук, прежде чем она смогла заговорить.

— Что ты сказал?

Я выпрямился, взяв себя в руки.

— Я сказал, что ты права и что я сожалею.

Трина посмотрела на свой все еще сжатый кулак.

— Я ударила тебя по голове?

— Умница, — усмехнулся я, бросаясь к ней и заключая в еще одно медвежье объятие.

Она взвизгнула, извиваясь в моих объятиях.

— Ты растрепал мне прическу, — проворчала она, надавливая на мои бицепсы. — Хватит обниматься.

— Тсс, ТСС, — смех вибрировал в моей груди, пока она пыталась вырваться из моих объятий. — Просто позволь этому случиться.

— Тебе нужно быть преданным делу.

Я отпустил ее, наблюдая, как она отшатнулась от меня, выглядя совершенно измотанной. Трина наблюдала за мной из-под полуприкрытых век, приглаживая пальцами свои розовые локоны.

— Наверное, да, — сказал я, бросив на нее небрежный взгляд.

— Ты собираешься рассказать мне, почему у тебя чаще, чем у меня, меняется настроение, когда приезжает тетя Флоу?

Я свернул рулет для сэндвича, мои руки занялись пищевой пленкой.

— Нет, но спасибо за этот неудачный снимок.

Ее глаза загорелись злобой, которая подсказала мне, что я по неосторожности открыл банку с червями.

— Спасибо за ночной саундтрек.

Кривая улыбка тронула мои губы:

— Тогда, думаю, мы квиты.

Трина просто пожала плечами.

— Думаю, да, — она прикусила нижнюю губу. — Так, серьезно... Ты собираешься сказать мне, что не так?

Я положил сэндвич в холодильник для ланча, прежде чем повернуться к холодильнику, чтобы достать яблоко и апельсин.

— Все еще нет.

— Может быть, я могла бы помочь.

— Сомнительно.

Я положил фрукты в холодильник рядом с сэндвичем и закрыл крышку. Взяв его со стойки, я обошел ее и оставил наши ланчи на тумбе в прихожей у входной двери. Моя сестра была настойчива, как муравей на фрукте. Я уверен, что она понимала, что ее могут отшить, но все равно пошла на это.

— Знаешь, я все-таки девушка.

— Я никогда не думал иначе, — я снял куртку с крючка и натянул ее. — И ты не сказала, когда получишь ключи от своей квартиры.

Она скрестила руки на груди, выражение ее лица стало раздраженным. Она изучала меня еще минуту, винтики ее мозга, вероятно, работали в процессе исключения риска.

Если она снова поднимет этот вопрос, был шанс, что я снова залаю.

Если бы она уронила его, была большая вероятность, что я сказал бы ей, когда был готов должным образом вытащить палку из своей задницы.

Она, казалось, узнала последнее, потому что ее руки опустились по бокам в знак капитуляции.

— Завтра.

Она вздохнула, потирая переносицу.

— Разве это не будет странно — жить с Лейни и ребенком?

Я снял ключи с крючка, на котором они висели. Эйдан был замечательным ребенком, но, казалось, неприятности всегда подстерегали Лейни, куда бы она ни пошла. Последние пару лет с ней было что-то не совсем так, но всякий раз, когда я указывал на это Трине, она уклонялась.

Она накинула черный плащ с капюшоном, доходивший ей до колен.

— Нет ничего более странного, чем жить в любовном гнездышке.

Она оглядела себя в зеркале в прихожей, проверяя макияж.

— Серьезно, Трина. Эйдан — ребенок, а дети такие неряхи. Не обращай внимания на склонность Лейни искать неприятности.

Она приподняла ресницы подушечками пальцев.

— Тебе нравится Эйдан.

Я покрутил ключи на указательном пальце:

— Да, и Ливи мне тоже нравится, но я бы не хотел снова жить с ней.

Она уставилась на меня в зеркало, и ее губы растянулись в улыбке.

— Не могу дождаться, когда передам ей твои слова.

— Дерзай, — я рассмеялся, засовывая руки в карманы пальто. — Я обязательно сообщу ей, что ты не только украла ее толстовку, но и случайно отбелила ее.

Трина прикидывала варианты удара, выражение ее лица становилось самодовольным.

— Отлично сыграно, старший брат. Я тоже не в первый раз участвую в родео.

Разочарованный вздох вырвался у нее как сдавленный, когда она продолжила изучать себя в зеркале.

— Что это за чрезмерная прихорашиваемость в последнее время? Мы едем на активную строительную площадку, а не гуляем по взлетно-посадочной полосе.

С тех пор, как мы начали работу над домом в Херитидж-Парк, Трине было наплевать, даже если она проведет щеткой по волосам, и она вдруг стала очень внимательно относиться к каждой чертовой ресничке. Я не мог понять внезапной перемены в ее поведении, того, как она перестала выглядеть как ребенок в одной из своих многочисленных футболок-бандажей большого размера и стала одеваться так, словно усердно занималась под руководством Пенелопы.

Она сунула руку в карман пальто и вытащила тюбик гигиенической помады со вкусом вишни. Открыв его, она нанесла бальзам на свои припухшие губы.

— Это не значит, что мне нужно появляться в таком виде, как ты.

Я взглянул на свой наряд. Я был подходящего телосложения. Ни на джинсах, ни на рубашке не было дырок. Я даже старательно чистил под ногтями.

— Что, черт возьми, это должно означать?

Она поджала губы, с хлопком разжимая их. Что с ней такое?

Мой мозг работал сверхурочно, пока я пытался сравнить разницу между домом в колониальном стиле, который Пенелопа и Дуги купили у меня, и недвижимостью в Парке Наследия.

Формула была практически той же. Общая внутренняя работа — меньший бюджет.

Новый район.

Та же команда... почти, с одним новым дополнением.

И он просто оказался на пару дюймов ниже меня и достаточно молод, чтобы встречаться с моей сестрой.

Моя челюсть дернулась от прозрения, губы скривились в оскале.

Трина бросилась к двери, подставляя мне спину, прежде чем я успел прочитать правду, которая была написана у нее на лице.

Этот маленький засранец.

Я запер дверь, прежде чем неуклюже последовать за ней.

— Лучше бы это было не из-за Адама, — предупредил я, едва сдерживая рычание в голосе, наблюдая, как она со слишком большим рвением бросилась к Рэнглеру.

Она ответила небрежным пожатием плеч, но озорной огонек, мелькнувший в ее глазах, когда она ухмыльнулась мне через плечо, уже заставил мои кулаки работать.

Я и так был в плохом настроении, так что, если Адам обнюхивал мою сестру, то сначала ему пришлось бы залечить сломанный нос.

Тогда мы могли бы поговорить о том, считает ли он, что Трина стоила риска.

Пока я передвигался по участку, мои мысли были далеко отсюда. Мое тело было теплым, несмотря на холод, распространившийся по дому, по груди и лицу струился пот. Я оперся всем весом на кувалду, которая лежала лицевой стороной вниз, рукояткой вверх на полу, осматривая дело своих рук. Пенелопе пришла в голову блестящая идея, что в этом доме, цитирую — слишком много стен; это угнетает. Итак, мы открыли это заведение на первом этаже и уступили место ее видению.

Ей было не особенно приятно узнать, что некоторые стены, на которые она хотела нанести удар, были несущими; нам нужны были стойки, чтобы выдержать вес, и ей придется придумать, как их обустроить. Дому было больше ста лет, и мы уже пытались сориентироваться в создании десятифутовых потолков, которые она представляла на первом этаже — задача сама по себе, без выравнивания дома и перестройки.

Она пыталась поговорить со мной о психологии дизайна, но я был недостаточно в настроении, чтобы слушать. Мы согласились не соглашаться по этому вопросу, и я напомнил ей о бюджете, с которым ей пришлось работать, чтобы это было выгодно для всех нас. Ей повезло, что я оказался достаточно сумасшедшим, чтобы вообще вернуть ее по просьбе Дуги.

Я притворился, что это не потому, что он хотел смотреть на нее и ее растущего ребенка, который весь день бодался.

Пенелопа проделала отличную работу над "колониалом"; я бы отдал ей должное. Честно говоря, "Херитедж Парк хаус" будет нуждаться во всей возможной помощи.

Я предупредил ее сквозь стиснутые зубы, чтобы она убрала слово "Цезарстоун" из своего лексикона. У меня был поставщик, и на гранитные столешницы была назначена тридцатипроцентная уценка, и ей нужно было с этим смириться. Это был не первый наш спор с момента запуска проекта, и я подозревал, что он будет не последним.

На этот раз я был полон решимости контролировать и наш бюджет, и Пенелопу, но, желая сохранить спокойствие, я предложил ей открытую концепцию.

Компромисс. Вот как сделать счастливой работающую жену.

Трина появилась в проеме, который я только что проделал в стене, прижимая к груди планшет. Она сбросила плащ в машине, но ее зубы практически стучали друг о друга. Она недостаточно двигалась, чтобы согреться, и в отличие от Пенелопы, чья дорогая черная парка все еще была застегнута до шеи — как у чертовой монахини, моя сестра предпочла привлечь внимание каждого ублюдка на этом рабочем месте белой майкой с глубоким вырезом, из которой она практически вываливалась. Я хотел застегнуть слишком большую джинсовую рубашку, которую она накинула сверху, до самого подбородка, просто чтобы свести к минимуму разглядывание.

— Шон, тебя ищет Большеголовый.

— Тебе не холодно? — спросил я, оглядывая ее с ног до головы.

Я постарался, чтобы в моем голосе не прозвучало осуждения. Это была не ее вина, что мужчины не могли держать свои глазки под замком, но, черт возьми, тот факт, что она была моей младшей сестрой, полностью затуманивал мой разум. И с тем дерьмовым настроением, в котором я уже был? Я был готов воткнуть гаечный ключ кому-нибудь в глазницы.

— Что? — с вызовом спросила она, ее глаза сузились.

Она точно знала, что я имел в виду. Мне не хотелось заворачивать ее в плащ-палатку так же, как и закатывать всех этих придурков, которые забывали, что они женаты или являются отцами дочерей, каждый раз, когда украдкой бросали взгляд в сторону моей сестры, в кузов грузовика Дуги и сбрасывать их тела в реку.

Трина не виновата, что они не смогли сдержаться, но это будет моя вина, когда я скреплю их веки. Я прислонил кувалду к тому, что осталось от стены.

— Неважно, — пробормотал я. — Где он?

Я отвел взгляд, осматриваясь в поисках Дуги.

Она закатила глаза.

— Снаружи.

Без предупреждения негодование, окрасившее ее лицо, вспыхнуло и исчезло. Нахмурившись, я проследил за ее взглядом. Иногда вселенная может быть лучше, чем день рождения. Там, позади меня, стояло сердце желания моих кулаков.

Адам Райан.

На первый взгляд, парень не выглядел так, будто принадлежал к какой-либо строительной зоне, не из-за его жилистого телосложения, длинных конечностей и сильного строения лица. Но дай ему в руки любой инструмент, и он знал, как с ним обращаться, лучше, чем некоторые тупые ублюдки, которые работали у меня на жалованье в течение многих лет. Волосы по бокам его головы были слегка выгоревшими, на макушке — длинными, волнистыми. Он откинул копну темно-рыжевато-каштановых волос с поля зрения, его карий взгляд метался между мной и Триной.

Я не мог сказать, был ли он не впечатлен нарядом моей сестры, или у него просто было непроницаемое лицо, но мне все равно хотелось стереть его в порошок. Неужели он не понимал, каких усилий ей стоило этим утром заниматься всем этим дерьмом королевы красоты? Он мог хотя бы сказать ей, что она хорошо выглядит. Вместо этого багрянец обжег его лицо точно так же, как я представлял себе его бледную кожу, когда она увидела солнце без солнцезащитного крема.

Приподняв бровь, я положил руки на талию.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Он съежился там, где стоял, и я представил, как его яйца втягиваются внутрь от страха.

— Вообще-то, да, — он выпрямился, покупая себе еще два дюйма, которые потерял из-за сутулости. Потирая затылок, он начал говорить: — Я просто...

— Ты просто? — я перебил, наклонив голову в его сторону.

Он поджал губы, выглядя таким же жалким, каким, я был уверен, он себя чувствовал. Если бы не мое гребаное настроение, я бы пожалел его.

— Шон, — подсказала Трина, ее губы растянулись в натянутой улыбке, которая не коснулась ее глаз, подтверждая, что она хотела убить меня.

Адам бросил на нее беспомощный взгляд. Я шагнул к нему, наблюдая, как на его лице отразилась настороженность. Он напрягся от моего прикосновения, когда я похлопал его по плечу.

— Мы поговорим об этом позже, малыш.

Я сжал его так сильно, что мне показалось, я услышал, как хрустнули его кости. С другой стороны, возможно, это просто из-за того, что он вспомнил как дышать.

Прямо сейчас у меня не было времени на свидания с Триной или на роль суррогатного отца-защитника. Прямо сейчас у меня были другие проблемы, с которыми нужно было разбираться, и модерировать ее потенциальных бойфрендов было не той еблей, которую я был готов дать.

— Ты придурок, — прорычала Трина, когда подошла ко мне, следуя за мной, когда я направился к открытой входной двери.

— И тебе следовало бы знать, что лучше не срать там, где ты спишь, — надменно парировал я.

— Пока даже ничего не произошло, — ее дыхание было тяжелым, когда она спускалась за мной по ступенькам крыльца в конец кольцевой подъездной дорожки, где был припаркован Дуги. — Кроме того, у Дуги и Пенелопы все получилось.

Я скосил глаза в ее сторону, мои ноздри раздулись. Как будто я нуждался в этом гребаном напоминании.

— Ключевое слово было — пока, Трина, и не сравнивай свое дерьмо с их.

Она надулась на меня, скрестив руки на груди.

— Ты не должен был так с ним обращаться.

Я со смехом откинул голову назад, мое тело наклонилось в такт повороту подъездной дорожки, когда я приблизился к тому месту, где стоял Дуги. Вопрос в его зеленых глазах метался между мной и Триной, пока он наблюдал, как моя сестра преследует меня с необузданной сдержанностью.

— Ты полностью унизил его.

Я отмахнулся от нее.

— С ним все будет в порядке.

Если это было худшей частью дня Адама, я завидовал.

— Ты не можешь просто читать людям "бунтарский акт", когда захочешь, Шон.

Шаги Трины стихли, остался только мой хруст по подъездной дорожке, пока я не сбавил темп. Я услышал, как она фыркнула, прежде чем ее твердые шаги затихли на обратном пути к дому. Я посмотрел в небо, не обращая внимания на веселые возгласы Дуги, доносившиеся с подъездной дорожки. Зарывшись обеими руками в свои взъерошенные волосы, я застонал. У меня было недостаточно дерьма, с которым нужно было разбираться?

Мне одновременно дважды за четыре часа удалось вывести из себя мою сестру, и, судя по тем украдкой бросаемым взглядам, которые я продолжал бросать на свой мобильный, на который не поступало никаких новых звонков или сообщений, я начинал думать, что моя девушка не собиралась когда-либо говорить мне правду. И почему я должен ожидать от нее чего-то другого? Это дерьмо было настолько укоренившимся в культуре ее происхождения и ее личности. Начинало казаться, что дети из ее южного кармана узнали о ценности лжи еще до того, как сделали свои первые шаги, настолько это было врожденным.

Неожиданно, но я был безнадежно влюблен в нее. Слепо и безответно влюблен, полностью и бесповоротно оттрахан с обоих концов. Я мог переварить многое: нерешительность Ракель перед тем, как сказать мне в ответ эти три слова, ее нежелание принять мое приглашение переехать ко мне задолго до того, как это было бы уместно... Черт, даже ее предпочтение сырых блинчиков — мерзость сама по себе.

Но чего я не мог стерпеть, так это ее склонности что-то скрывать от меня.

Я позволил ей поверить, что она одурачила меня, заставив купиться на ее дерьмо этим утром, пустившись с ней в легкую игру в шутки и сексуальные намеки в надежде вывести ее из себя. Я почувствовал диссонанс в ее действиях. Она проделала примерно такую же хорошую работу по сдерживанию моих подозрений в течение последних двадцати четырех часов, как и в попытке скрыть хакерскую работу Кэша по взлому. Накануне вечером она гоняла свой ужин по тарелке, вовремя откусывая кусочки только тогда, когда я смотрел. Она улыбалась в нужное время, смеялась по команде и завязала непринужденную беседу с Триной. Я должен был отдать дьяволу должное. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы купился на этот спектакль.

Но она была сама не своя, и это заставляло меня нервничать.

Эта мысль терзала меня с безжалостной жестокостью, и когда я подумал, что смогу вытрясти из нее признание, она жестоко ответила мне взаимностью. Это была не первая ее поездка по кварталу, но я был первым человеком, который по-настоящему заботился о ней настолько, чтобы захотеть узнать, что, черт возьми, происходит. Сначала я думал, что это был стресс из-за ситуации с ее квартирой, и полагал, что осознание того, что у нее все еще будет убежище у меня, уменьшило бы ее беспокойство, но стало совершенно очевидно, что суть ее беспокойства была совсем не в этом. На самом деле, казалось, она почти не решалась согласиться.

Итак, я сменил ракурс. Обнадеживающая часть меня верила, что если я раскрою ей частички себя, это укрепит ее уверенность в том, что она будет откровенна с тем, что превращало ее в пугливое и беспокойное существо. Здесь у меня заканчивались догадки, и я устроил себе массированный трах по голове. Не важно, как сильно мне хотелось выйти за рамки дозволенного с ней, я дал себе обещание, когда смотрел, как она выезжает с подъездной дорожки, что не буду этого делать.

Я хотел, чтобы она пришла ко мне сама.

— Ты так и будешь стоять здесь весь день, принцесса, или собираешься мне помочь?

Звук голоса Дуги был долгожданной передышкой, как стакан холодной воды в сырой летний день. Я бросил на него взгляд, заметив болезненную гримасу на его лице, когда он опирался на стальную несущую балку.

— Это дерьмо тяжелее мертвого тела.

— Ты знаешь это по собственному опыту?

— Питер Филч чувствовался так, будто он чуть не умер в третьем классе после того, как я столкнул его с той игровой площадки, так что да.

— Не могу поверить, что ты все еще злорадствуешь по этому поводу, — передразнил я.

Дуги скривил лицо в усмешке. Я подошел к нему, ухватился за другой конец балки и последовал за ним по заснеженной лужайке.

— Итак, что собрало твои яйца в кучу?

— Что? — спросил я Дуги сквозь стиснутые зубы, когда мы поднимались по ступенькам, мои бицепсы напряглись под тяжестью столба.

Два члена команды бросились вперед, протягивая нам руку помощи, пока мы несли балку туда, где новая гостиная открытой планировки и столовая теперь перетекали друг в друга.

Раздраженный вздох Пенелопы наполнил комнату, привлекая мое внимание к ней, когда мы устанавливали балку на землю рядом с временной балкой, которая удерживала верхний этаж от обрушения на нижний.

— Ты все утро выглядел отдохнувшим, Шон, — она устремила на меня свой ледяной взгляд.

Я бросил на Даги многозначительный взгляд, ткнув большим пальцем в ее сторону. Я не собирался вести этот разговор в ее присутствии.

— Потеряй аксессуар.

Рука Пенелопы быстро ударила меня по голове. Я хмуро посмотрел на нее, ее нос задрался к небу, губы растянулись в довольной улыбке.

— Я не аксессуар, — она с осторожной деликатностью положила ладони на небольшую выпуклость, которая начинала формироваться у нее посередине. — Я — главный ансамбль.

— С этим не поспоришь, милая, — Дуги усмехнулся, его губы изогнулись в ухмылке, близкой к непристойной.

Румянец появился на лице Пенелопы, в уголках ее глаз появились морщинки от смущения. Она бросила понимающий взгляд в мою сторону.

— Ну? Почему ты выглядишь как настоящий космический кадет?

Я бросил хмурый взгляд в сторону Дуги, и когда он даже не отклонил ни кусочка в мою пользу, я с придыханием признал поражение. Я был в меньшинстве.

— Ракель что-то задумала, — признал я.

— Что ты имеешь в виду?

Я провел рукой по лицу.

— Она ведет себя странно.

— Звучит не так уж необычно для этой занозы в заднице… Ой!

Дуги потирал висок, куда его ударила Пенелопа. Я хихикнул. Ублюдок думал, что выбрался на свободу, потому что трахался с карателем.

— Я пошутил, — кротко поправился он.

— Не смешно, — сухо произнесла она, переводя взгляд обратно на меня. — Что ты там говорил?

— Несколько недель с ней все было в порядке, а потом вчера... она начала странно себя вести.

— Это в ее характере, — предположила Пенелопа.

— Подожди, чем то, что ты только что сказала, отличается от того, что сказал я? — возразил Дуги, все еще держась рукой за голову.

— Все просто. Я ее лучшая подруга. Только я могу дать такую нежелательную обратную связь.

— Что за черт? — пожаловался Дуги. Пенелопа послала ему предупреждающий взгляд, и он быстро убрал это дерьмо.

— Мне нужно что-нибудь более существенное для работы, — продолжила она, доставая из кармана куртки обломок кремня.

Я повернул голову, уставившись на невзрачную отметину на стене в другом конце комнаты.

— Сегодня я рассказал ей о Франческе.

— Что ты сделал? — рявкнул Дуги, глядя на меня так, словно я только что сказал ему, что поставил против "Пэтриотс". — Ты что, с ума сошел?

Я почесал затылок.

— Она как бы косвенно спросила, поэтому я рассказал ей.

— Кто такая Франческа? — спросила Пенелопа, нетерпеливо притопывая ногой.

Дуги ткнул большим пальцем в мою сторону, невесело усмехнувшись.

— Сумасшедшая сучка, которой этот тупой ублюдок чуть не сделал предложение.

— Подожди, что? — голос Пенелопы заставил меня повернуть голову вправо, его тон был подобен удару молотка по мозгам. — Вы почти обручились?

— Да, — я прижал кончики пальцев к глазам, отчаянно желая, чтобы я ничего не говорил в присутствии Пенелопы. — Лет десять назад, наверное.

— Эта девка была полным дерьмом, как летучая мышь, — вставил Дуги, ведя себя так, словно делал мне одолжение отрезвляющим рассказом о моей бывшей девушке, который, казалось, был целую жизнь назад. — Она залетела от какого-то придурка-карандаша, а потом попыталась выдать ребенка за его.

Пенелопа прищурилась, как будто у нее начиналась головная боль, прежде чем Дуги продолжил болтать.

— Если бы Мария не настояла на том, чтобы Франческа прошла тест на отцовство, это было бы равносильно роли папочки для чьего-то другого ребенка.

Пенелопа даже не улыбнулась. Если ее лицо отражало настроение, я наблюдал, как она переходит от безопасных границ расслабленного синего и счастливого фиолетового к стране неустроенного янтарного и тревожного серого.

— И ты сказал Ракель? — спросила она, не глядя на меня.

— Ага.

Она одернула подол своего пальто.

— И что она сказала?

Что, черт возьми, с ней было? Она что, слишком много надышалась Chanel № 5 этим утром? Я понюхал воздух просто для пущей убедительности.

— Что у меня была жизнь до нее, и что ее это устраивает.

Я понял, что что-то не так, когда Пенелопа, казалось, перестала дышать. Черты ее лица еще больше сморщились, глаза были прикованы к половицам, как будто она прокручивала что-то в голове, сжатый воздух в легких раскраснел ее щеки. Несмотря на грохот вокруг нас, я услышал свист ее выдоха и невнятное ругательство, вырвавшееся у нее, которое было оглушительным, как рев локомотива.

— Что? — настаивал я.

Она не смотрела на меня. Мое сердце сжалось в груди. Она что-то знала. Пенелопа, черт возьми, абсолютно точно что-то знала.

Смех Дуги стих, он сосредоточился исключительно на своей возлюбленной.

— Пенни?

— Я сейчас вернусь, — сказала она дрожащим голосом. — Мне просто нужно позвонить.

Она сделала несколько шагов назад, прежде чем выбежать из комнаты. Я бросился за ней, как квотербек, по горячим следам, чтобы перехватить ее тачдаун.

Моя ладонь сомкнулась на ее бицепсе, разворачивая ее на клиновидном каблуке ее дорогих на вид ботинок.

— Что за черт?

Она отвела глаза, но когда я приподнял ее подбородок кончиком пальца, выражение ее лица подтвердило мои худшие опасения. Пенелопа не вырывалась из моих объятий, но ее плечи поникли, а тело обмякло под другой моей рукой. Ее глаза блестели от беспокойства, рот был сжат в непроницаемую линию.

— Шон, полегче, чувак, — в тоне Дуги была угроза, когда он появился в моем поле зрения, но я не отпустил её.

— Пенелопа, ты что-то знаешь?

Пот выступил у меня на спине, волокна моей футболки прилипли к каплям. Дуги хлопнул меня по плечу, но мой разум едва уловил силу его пожатия.

Сожаление наполнило ее голубые глаза как раз в тот момент, когда хватка Дуги на мне ослабла при виде этого зрелища.

— Ах, черт, — сказал он, отступая назад.

— Я могла бы.

Я не думал, что голос Пенелопы способен звучать как мышиный, настолько мягкий, что я почти подумал бы, что она поддается.

— Это теория. Это... ее привычка.

Она запустила пальцы в свои гладкие волосы, и моя челюсть задвигалась взад-вперед, пока я внимательно рассматривал ее. Пенелопа была вовлечена в противостояние с самой собой, в которое я не был посвящен.

— Ты знаешь, где она?

Какого хрена я сейчас трясся?

— Ты можешь мне сказать?

Она покачала головой, и мне захотелось ударить ее. Моя грудь поднималась и опускалась от учащенного дыхания, глаза прикрылись, когда я взял себя в руки.

— Пенелопа, ради всего святого, — прорычал Дуги. — Если ты что-то знаешь, просто скажи ему.

Она уставилась на меня так, словно перед ней был заряженный пистолет, ее глаза наполнились извиняющимся выражением, когда они наполнились потоком слез. Я не был уверен, были ли это гормоны или давящее чувство вины.

Страх вернул этот шарик внутри меня в движение. Мне почти не хотелось задавать этот вопрос, но после мучительно затянувшегося молчания я все-таки задал.

— Ты думаешь, она с ним, не так ли?

Последовавшая за этим оглушительная тишина дала мне ответ.

Честность — лучшая политика.

Я воображала, что эти слова изобрели представители голубой крови, те, кто обучал своих детей всем тонкостям уклонения от уплаты налогов и прокладывал себе дорогу в Гарвард по мановению чековой книжки, при этом выглядя строгими и напуская на себя властный вид.

Эта фраза должна была быть ироничной, по крайней мере, я так привыкла думать.

Мои родители использовали другие слова. Мама и папа были непоколебимы в своей привычке скрывать все от всех, кому не было необходимости знать, включая друг друга. Честность относительна и зависит от того, как вы пытаетесь проанализировать то, что вы делаете. На мой взгляд, то, что я делала, на самом деле не было ложью.

Я просто не была готов поделиться информацией о своем истинном местонахождении сегодня утром. Что касается Шона, то я уже сидела за своим столом в Адвокате, готовясь к мифической утренней встрече, прежде чем я быстро вернусь за указанный стол, отработаю обеденный перерыв, пытаясь уложиться в сроки для нашей прессы, и вернусь к нему к половине шестого.

Ладно, думаю, это действительно сделало меня обманщицей. Моя нога нажала на педаль газа, как будто это позволило бы мне отогнать от себя это озарение, но мысль преследовала меня, как воздух. Я не могла этого видеть, но я могла это чувствовать. Пустынные дороги были все еще пусты в этот утренний час, рыжевато-коричневые невозделанные поля простирались, насколько хватало глаз. Солнце висело низко, лавируя между густыми и пушистыми скоплениями облаков, которые были достаточно плотными, чтобы лишить человека самой жизни.

В течение последнего часа я пыталась сосредоточиться на том, чтобы просто добраться до места назначения, но время от времени мой разум заходил на небезопасную территорию: чувство вины. Я должна была просто сказать Шону правду. У меня не было никакой встречи этим утром. Разве что мне захотелось побаловать Эрла в этот час дня, когда он болтал о диверсификации наших возможностей получения дохода за счет добавления купонов — основного источника разногласий между ним и Карен, которая справедливо считала, что купоны удешевят газету. Это было, пожалуй, единственное, в чем мы с Карен сошлись за многие годы, но ни одна из нас никогда не захотела бы в этом признаться.

Зевок вырвался из меня, когда я покрутила шеей, снимая напряжение, которое было в моих позвонках. Я почти не спала. По мере того как тянулись часы прошлой ночи, я боролась с попытками обрести дремоту, которая ускользала от меня в огромной кровати Шона. Я натянула одеяло до подбородка, и его тяжелая рука обхватила меня за талию. Его дыхание было медленным и ровным, выражение лица расслабленным. Я чувствовала себя лицемеркой, наблюдая за ним, как мне показалось, часами из-под тяжелых век, погружаясь в транс от мягкого подъема и опускания его груди при каждом вдохе. Я несколько раз подумывала разбудить его, чтобы рассказать о своем плане, но что-то подсказывало мне, что он никогда не поймет.

Кто добровольно вошел в логово льва? Я.

Идиотка из фильма ужасов, которая сама напросилась на это.

Я должна была сказать ему правду. Вместо этого я лежала там, урывками засыпая, готовясь к тому, что должно было произойти, и все это время пытаясь скрыть чувство вины, которое было подобно кислоте в моих венах. Сегодня утром мне на мгновение показалось, что он заметил, что что-то не так, но в муках расстройства Трины я ускользнула от его пристального внимания невредимой.

Несмотря на мое воспитание, у меня не было привычки лгать, не так, как сейчас, но этот стыд пронизал меня. Он камнем лежал у меня под пупком, пока я вела машину в тишине, и с каждой минутой мой дух погружался все глубже. Гравий взлетал вверх, когда колеса "Камри" поспешно двигались по разбитым дорогам.

Челтенхэм был похож на любой другой неприметный захолустный городок Массачусетса — непритязательный и незапоминающийся. Заснеженные сосны и голые деревья выстроились вдоль узких, засыпанных песком дорог плотными участками, обманчиво яркое декабрьское солнце пробивалось сквозь все просветы, которые позволяли кроны деревьев.

Моя нога нащупала тормоз, когда я заметила вдалеке огромный знак, который выделялся, как больной палец, на фоне деревьев и бескрайних полей. Когда Камри подъехала ближе, я смогла разобрать надпись "Sharp's Bar & Grill", написанную готическим шрифтом без надписей. Он все еще был частично освещен, перегоревшие лампочки нарушали общую эстетику вывески, и все же вывеска нарушала окружающее спокойствие природы и сельскохозяйственных угодий вокруг нее.

Снег, покрывавший парковку там, где стоял знак, не был испачкан, за исключением нескольких отпечатков ног, оставленных перед тем, как я остановила свою машину, оставляя глубокие колеи, нарушавшие белизну покрывала. Это было чудо, что я нашла это место и не заблудилась. Я никогда не была здесь раньше, но помнила, что слышала о нем. И прямо сейчас мое пребывание здесь было моим лучшим шансом получить ответы, в которых я отчаянно нуждалась.

До тех пор мне просто приходилось игнорировать свою совесть. Я опустила солнцезащитный козырек, поймав свой взгляд в маленьком зеркальце. Моя совесть сердито посмотрела на меня в ответ, ее звон разочарования нарушил гудящую тишину в моей голове. В этом и заключалась проблема зеркал. От них нельзя было убежать, и они всегда говорили тебе правду. Я почти водрузила эту штуку на место, не нуждаясь во внутреннем монологе о том, почему это была ужасная гребаная идея. Я уже знала, что это был не мой звездный час, и мне не нужно было напоминать себе об этом. Если бы я думала об этом еще, я бы струсила, но я не могла — не тогда, когда чувствовала, что был так близка к истине.

Я захлопнула за собой дверцу машины, крепко сжимая пальцами ремешок сумки, пока оценивала внешний вид бара. Если бы не бельмо на глазу в виде вывески перед входом, это выглядело бы как обычный дом с остроконечным фасадом на огромном участке. Сбоку к нему была пристройка, которая выглядела как запоздалая мысль, поверхность основного строения из красного кирпича резко контрастировала с желтым сайдингом, из которого состояла пристройка.

Набрав в грудь побольше воздуха, я подплыла к входной двери бара. Я остановилась, чтобы стряхнуть снег, который все еще падал с моих плеч, когда я стояла под навесом, прежде чем моя рука нащупала ручку и потянула ее. Я ожидала, что она будет заперта, но она со свистом поддалась.

Воздух внутри бара пах деревом и чистящими средствами. Усталый не описал это заведение. Стены были обшиты дубовыми панелями, а пол из темного твердого дерева был покрыт потертостями. Пылинки застряли в потоке света, который проникал через витражные окна напротив. Музыкальный автомат стоял в углу рядом с подиумом для хостесс, который выглядел так, будто существовал с 70-х годов. Мои ноги понесли меня вперед, прежде чем мой разум смог смириться с тем, что я делаю. Я предположила, что дополнение, должно быть, предназначалось для кухни, для бара, обернутого вокруг вращающейся двери, с ярким светом, льющимся через стеклянную вставку. Мои шаги стихли, когда дверь в задней части бара распахнулась, выпустив струю холодного воздуха.

Есть люди, с которыми вы встречаетесь в жизни, которым вам не нужно даже произносить ни единого слова, и все же вы чувствуете, как между вами возникает чувство родства.

Молодая женщина, которой было ни на день не больше восемнадцати, окинула меня загадочным взглядом с другого конца бара, держа в руках ящик алкоголя, который, вероятно, весил больше, чем она сама, промокшая насквозь. Ее каштановые волосы рассыпались по обнаженным плечам свободными вьющимися волнами — такими, какие хотелось натянуть ученикам начальной школы, просто чтобы посмотреть, как они вернутся на место. Черная майка, которую она носила, облегала ее маленький торс, а шорты делали ее алебастровые ноги бесконечными — наряд, совершенно неподходящий для холодного фронта снаружи. Ярко-красные ботинки Doc Marten были надеты наугад, шнурки развязались, ее белые задранные носки кровоточили поверх голенищ ботинок.

— Мы закрыты.

У нее был отчетливый новоанглийский акцент; концы ее согласных и гласных, казалось, сливались в нос.

Я просто стояла и смотрела на нее. Я не могла понять, почему, но в очертаниях лица незнакомки было что-то тревожно знакомое. Ящик с бутылками в крепких руках девушки-женщины запел резким хором, когда стеклянные бутылки зазвенели в своих отдельных отделениях.

— Мы открываемся в шесть. Приходи позже, — хрипло добавила она сквозь стиснутые зубы, заметив, что я не повернулась, чтобы уйти.

Мои брови приподнялись на дюйм. Я не могла упустить свой шанс сейчас, не тогда, когда была так близко.

— Дом здесь работает?

Движения девушки-женщины замедлились, пока она, наконец, не остановилась как вкопанная, бутылки чуть ли не визжали со звоном. Она посмотрела на меня через плечо, не сводя с меня глаз.

— Какое у тебя к нему дело?

Мои ладони вспотели на бедрах, мои глаза искали в ее глазах какой-нибудь признак их связи. Я знала, что когда Дома не было в городе, они с Терри проводили все свое время здесь. Бар принадлежал семье Терри, но могла ли я рассчитывать на платонический характер моей связи с кем-либо из них как на свое спасение?

Взгляд девушки был атакой на синапсы моего мозга, чем дольше она смотрела, постукивая ногой по полу с нетерпением ведущей игрового шоу.

— Я его друг, — сказала я.

Фырканье, которое она издала, было настолько презрительным, насколько она того хотела, что по моей коже побежали мурашки, когда жар охватил мое лицо.

— У Доминика нет друзей с сиськами, — выплюнула она с такой силой, что наотмашь ударила меня в горло своими ярко-красными ботинками, ее глаза из торфяного мха прожгли дыру так глубоко внутри моего черепа, что мой мозг запульсировал. — У него есть шлюхи, — она выдержала мой пристальный взгляд, весело наклонив голову. — Так вот кто ты такая?

Ее слова ранили меня, как клинок, которым владеет опытный фехтовальщик. В другой жизни, в другое время, я думала, что мы с этой девушкой могли бы быть друзьями. По напряженной осанке ее плеч и язвительному характеру ее острого язычка мне стало ясно, что мы были слеплены из одного и того же лохмотья, нам сдали карты, с которыми у нас не было другого выбора, кроме как работать, потому что сдаваться было нельзя.

Я одарила ее самой заискивающей улыбкой, на которую была способна.

— Твой парень не в моем вкусе.

Я думала, это смягчит ее гнев, но это было похоже на горящую спичку, поднесенную к бензину.

— Он не мой парень, — прошипела она, и боль отразилась в мягких чертах ее херувимского личика. Ее стройное тело затряслось, и я не была уверена, что это из-за тяжелого ящика, который она несла. Костяшки ее пальцев побелели.

— Она права, — размышлял Дом, внезапно появляясь из той же двери, через которую вошла девушка-женщина.

Выражение ада отразилось на его лице, его челюсть тряслась, глаза были прикованы к кудрявой красавице, пока он прислонялся к дверному косяку. Он проинформировал ее с таким же вниманием, с каким отнесся бы к roadkill.

— Она мой друг, который не прочитал мелкий шрифт.

Нижняя губа девушки задрожала, прежде чем она прикусила ее зубами, прищурившись, как будто она была в нескольких секундах от того, чтобы разбить одну из бутылок в ящике и проткнуть его заостренным концом.

Он бы это заслужил.

— Ты кусок дерьма, — сказала она.

Он улыбнулся ей в своей фирменной лаконичной и вкрадчивой манере.

— Ты знала это до того, как я трахнул тебя, милая.

Во что я только что вляпалась? Ссора любовников?

Ее следующий вдох был резким, словно призрак чего-то поцеловал ее в лицо, прежде чем уплыть прочь. Она наклонилась вперед, ставя ящик у подножия стойки.

— Мне следовало послушаться своего брата, — пробормотала она, больше себе, чем кому-либо из нас, ее волосы упали вперед и закрыли лицо, когда она пролетала мимо него, намеренно задев его плечо.

Он смотрел ей вслед через плечо, и на краткий миг мне показалось, что я увидела, как частичка его души прорывается сквозь почерневшие части его тела. Исходящая от него реакция казалась странно человеческой, как будто он понял, что, возможно, причинил ей боль и что его действия имели последствия.

Когда дверь где-то над нами захлопнулась, он обратил свое внимание на меня, и проблеск добра исчез.

Его дерьмовая ухмылка и легкий наклон головы, когда его глаза пробежались по моему телу, заставили меня сложить руки на груди, как щит. Его ладони соприкоснулись, натирание почти лишило меня сил.

— Что ты здесь делаешь, Черри? Ты далеко от дома.

— Мне нужно с тобой поговорить, — начала я, выпрямив спину и вздернув подбородок к небу.

Смех Дома был мрачным, но не таким мрачным, как тень улыбки, тронувшая его полные губы.

— Мне так же интересно разговаривать с тобой, чем трахать тебя.

— Меня не интересуют объедки моей сестры, — выплюнула я, содрогнувшись от этой мысли.

Дом был, без преувеличения, привлекательным. У него была копна черных волос, которые он зачесывал назад в прическу "помпадур", а на макушке виднелась проседь. Тени от пяти часов смягчали резкие черты его треугольного лица. В том, как он держался, было что-то властное, хотя в нем не было ничего особенно коренастого.

Дом был подтянут так же, как мог бы быть подтянут человек, который время от времени сидел за решеткой, — ровно настолько, чтобы постоять за себя. Тем не менее, его одежда облегала его, белая футболка облегала прекрасные мышцы груди, подол был частично заправлен в черные джинсы, которые сужались к лодыжкам, что позволяло легко заправлять их в черно-белые кеды Convers на ногах с высоким голенищем. От него исходил гибрид опасности и таинственности, тип человека, способного загнать женщину в ловушку, даже если секс начался по обоюдному согласию, потому что он предпочитал держать ее на опасной грани между жизнью и смертью.

— Ну, я определенно заинтересован в Кэшеных, — усмехнулся он, делая рассчитанные шаги ко мне, как охотник, приближающийся к своей добыче. — Я могу быть очень убедительным.

— Я здесь не поэтому, — отругала я его, останавливая вытянутой рукой.

Его бровь изогнулась, в ониксовых глазах отразилось недоумение. Он потер уголок рта большим пальцем, вытирая слюну с губ.

— Ты скучная, Черри.

— Если хочешь острых ощущений, иди и найди свою игрушку.

Ударом подбородка я указала на звук грохота наверху, наполовину ожидая, что тяжелые шаги пробьют потолок. Это была истерика эпических масштабов, и все доказательства, которые мне были нужны, чтобы понять, что девушка совершила роковую ошибку, вложив свое сердце в постель Дома. Судя по тому, как он улыбнулся мне, он тоже это знал.

Он пожал плечами.

— Позже. Я предпочитаю, чтобы она была горячей и озабоченной. Так секс лучше.

— Разве ты не слышал о том, что нельзя спать с прислугой?

— Я помогаю в этом деле, — сказал он со смехом, выуживая пачку сигарет и зажигалку из кармана джинсов. — Этот бар принадлежит ей и Терри. Я подрабатываю у них, когда мне скучно и в гараже все заглохло.

В гараже? Я даже не знала, что он механик. С другой стороны, я никогда не позволяла себе думать о Доме, кроме своего презрения к нему.

Мой рот открывался и закрывался, пока я переваривала то, что он только что бросил в меня. Я не знала, с чем, черт возьми, разобраться в первую очередь: с тем фактом, что он зарабатывал деньги законным путем, или с тем фактом, что фейерверк наверху был сестрой Терри.

Теперь ее реакция обрела смысл. Большую часть своей жизни она была в курсе выходок Дома, так что у меня не было никаких сомнений в том, что на протяжении многих лет он демонстрировал ей свои завоевания. Чего я не могла понять, так это того, с какой стати Терри вообще позволил ему прикоснуться к своей младшей сестре, зная, что он сделал с моей.

— Я знаю, что вы, ребята, друзья, но я не могу поверить, что Терри позволяет тебе находиться рядом с его младшей сестрой, — сказала я.

Я была на месте Терри, и осознание того, что Дом прикасался к моей сестре, сводило меня с ума. Но если бы на моей стороне было такое преимущество, как лояльность Дома, как у Терри, я бы выбила ему гребаные зубы.

— Лучше, чтобы дьявол знал, — Дом невесело рассмеялся. Дым от зажженной сигареты окутал его лицо, поднимаясь вверх, он рассеивался. Он зажал сигарету между большим и указательным пальцами, стряхивая пепел на пол.

Что-то в его голосе заставило меня усомниться, насколько то, что он сказал ей или о ней, было шокирующим. Я не могла примирить это с тем, как он смотрел на нее, когда она уходила, и это дало мне крупицу ложной надежды, что, возможно, я уйду отсюда не с пустыми руками... или с желанием выдвинуть обвинения в нападении.

Прежде чем я успела заговорить, он опередил меня, сменив тему.

— Кэш искал тебя.

Мой желудок скрутило при произнесении его имени. Я сохраняла расслабленное выражение лица, не желая доставлять ему удовольствие тем, что меня это хоть немного беспокоило. Я не хотела видеть этого ублюдка; я была готова переехать его своей машиной и продолжать движение.

— Зачем?

Дом прислонился к стойке бара, смеясь в нос. Он приподнял бровь, глядя на меня, и снова затянулся сигаретой.

— Ты действительно не настолько проницательна, не так ли, Черри?

— Я не знаю, к чему ты клонишь, но, по крайней мере, я достаточно умна, чтобы не раздвигать перед тобой ноги, так что, думаю, у меня получается лучше, чем у большинства, — сказала я с ухмылкой.

Намек не ускользнул от него. Я не думала, что его глаза могли стать еще темнее, но это было похоже на исчезновение радужки.

Он оскалил на меня зубы, как собака, рычание вырвалось из его горла.

— Почему ты здесь? — прорычал он, явно устав от меня.

— Я хочу спросить тебя о моей сестре.

Его смешок был насмешливым.

— Я не знаю, какого черта Кэш нашел в тебе. Ты как чертова заезженная пластинка, на которой снова и снова повторяется одно и то же дерьмо, и ты даже не заводишься.

— И я не знаю, что она в тебе нашла — я, указала на громкие звуки над нами, — так что, возможно, мы с тобой не так уж и отличаемся.

Казалось, он был почти тронут этим сравнением. Его губы приоткрылись, язык пробежался по задней поверхности верхних зубов, черные провалы, которые были его глазами, заполнило созерцание.

— По крайней мере, я могу заставить ее замолчать.

Я закатила глаза, потакая ему.

— Применив удушающий захват?

Его смех эхом разнесся по пустому бару.

— Ты будешь удивлена, узнав, что ей нравится играть со мной в красной зоне, — он ухмыльнулся мне, обнажив полный рот ровных зубов. — Но я знаю, что ты слишком ванильная для этого.

Жар ударил мне в щеки. Я была ванильной с Кэшем, но я начинала верить, что направляюсь на неаполитанскую территорию с Шоном.

Хихиканье Дома отвлекло меня от моих мыслей.

— Но это не относится к твоему новому аттракциону, не так ли?

Я не смогла сдержать жар — и, как я подозревала, румянец — на лице.

— Не твое собачье дело.

Дом был подхалимом, который проглотил все это дерьмо. Я могла бы поклясться, что услышал одобрительный стон, вырвавшийся из его груди.

— Рад за тебя, Черри, — сказал он. — Хотя я не могу не выразить своего разочарования. Я был бы очень терпеливым учителем.

— Пошел ты, Доминик.

— Таков план, если ты просто прекратишь спорить со мной по поводу того, что было бы взаимовыгодно для нас обоих.

— И как, черт возьми, это могло бы принести мне пользу? — спросила я, запустив руку в волосы.

Дом театрально оттолкнулся от перекладины, потягиваясь с изяществом кошки.

— У меня есть кое-что, чего ты хочешь, не так ли?

— И ты глупее, чем я думала, если веришь, что я когда-нибудь раздвину ноги, чтобы получить ответ.

— Мне не нужно, чтобы ты раздвигала ноги, Черри.

Он подкрался ко мне. Я стояла как вкопанная, сердце бешено колотилось в груди, страх пронзал меня. Я заставляла ноги двигаться, но мои ботинки были словно приварены к половицам. Когда он вторгся в мое пространство, его запах был пропитан запахом "Мальборо" в его дыхании.

Он схватил меня за подбородок своими холодными пальцами, поворачивая мою застывшую голову в свою сторону. Его черные глаза изучали мои, ища что-я никогда не узнаю. Его голос упал до шепота.

— Мы многое можем сделать, не снимая с себя всю одежду.

— Нет, — сказала я решительно.

Я вырвалась из ледяного ужаса, который на мгновение сковал меня, мои конечности, наконец, оттаяли. Я шлепнула по протянутой руке, схватившей меня за подбородок, наблюдая, как его рука отдернулась от прикосновения. Сожаление охватило меня почти сразу, когда от волнения он с трудом втянул воздух через нос.

— Черри, Черри, Черри, — простонал он, — мне нравится, когда ты изображаешь недотрогу.

Он разразился приступом смеха и отошел от меня.

Кислород вернулся в мои легкие.

— Ты когда-нибудь не думаешь своим членом?

— В редких случаях, да, — он обошел стойку, бросив наполовину выкуренную сигарету в пустой стакан на барной стойке. Он казался знакомым за стойкой, как будто был в своей стихии. — Что у тебя за отрава сегодня?

— Еще нет и десяти.

От изумления его брови полезли вверх.

— Как будто это когда-нибудь останавливало кого-то из нас раньше?

Я выдохнула сквозь плотно сжатые губы. Я подумывала отказаться, не желая рисковать тем, что мой мозг будет скомпрометирован алкоголем в моем организме, который, несомненно, замедлил бы мои реакции, но мое беспокойство победило в войне, и мне нужна была жидкая храбрость.

— Джек, со льдом.

— Разбавленный. Как типично, — ехидно заметил он.

Он достал бутылку Jack Daniel's с полки позади себя. Лед, по крайней мере, немного ослабил бы действие алкоголя. У Дома была удивительно твердая рука, когда он наливал жидкость в стакан и ставил его на салфетку передо мной.

— Итак, говори, раз уж ты собираешься быть честным.

Я поднесла край стакана ко рту, медленно отпивая. Я позволила нотам обугленного дуба и ванили немного потанцевать у меня на языке, прежде чем, наконец, задала вопрос на миллион долларов.

— Ты знал, что моя сестра была беременна? — спросила я, не сводя с него глаз.

Что-то произошло в этот момент между мной и Домиником. Возможно, дело было в тяжести вопроса, который я бросила к его ногам, как кусок мяса бешеной собаке. Я наблюдала, как он поджал губы.

Он потянулся к моему напитку и осушил его содержимое, даже не поморщившись. Он поставил пустой стакан передо мной с глухим стуком. Я не могла сказать, были ли его сдержанность и снисходительность признанием или нет.

— Ага.

— И она пришла к тебе по этому поводу.

Он выдохнул, проводя открытой ладонью по лицу.

— У нас было множество разговоров, которые заканчивались не так, как она хотела, да.

Мое сердце колотилось в груди так громко, что его ровный бас отдавался в ушах.

— Она была под кайфом, когда укатила на своей машине. Зачем ты дал ей кокаин?

Я едва смогла сдержать дрожь в голосе, биение моего сердца отдавалось в ушах непрерывным стуком, который я ощущала вплоть до кончиков пальцев, прижатых к барной стойке.

— Я ни хрена ей не давал.

Гнев пронзил меня, когда его слова запечатлелись в моем сознании. Конечно, он будет это отрицать; он ни дня в своей жизни не говорил правды.

— Она не могла заполучить эти наркотики сама. Ты единственный, кто мог ей их дать.

Он двигался быстрее, чем я успевала отреагировать, обхватив рукой мое запястье, его ногти впились в гладкий участок кожи. На краткий миг возникла боль, но адреналин пересилил это ощущение. Я загнала его туда, куда хотела, загнала в угол, и бежать было некуда.

Он больше не мог меня напугать.

— Я кое-что делал с твоей сестрой, но беременность или дорогие лекарства не входило в их число.

— Чушь собачья, — выплюнул я, высвобождая запястье. — Ты был последним, кому она позвонила. Я видела ее журнал определения номера вызывающего абонента; она продолжала звонить именно тебе.

Дом запустил стакан по спирали в воздух позади меня, и тот разлетелся вдребезги, ударившись об пол. Его грудь вздымалась, а глаза казались безумными.

— Я много чего умею, Черри, но почти бездельник-отец не входит в их число, — прорычал он, и изо рта у него потекла слюна. — Я забочусь о том, что принадлежит мне. Беременность твоей сестры не была моей проблемой, и я, блядь, совершенно ясно дал ей это понять, прежде чем она свернула на своей машине с гребаной магистрали.

Зрелище того, что случилось с Холли Джейн, заставило меня разорвать зрительный контакт с ним, сжав веки, чтобы сдержать слезы.

— Если не ты, — сказала я, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом, — то кто?

Его челюсть дрогнула.

— Тебе пора уходить.

— Скажи мне, — потребовала я, не в силах скрыть мольбу в своем тоне.

На долю секунды я увидела что-то в его лице, что заставило меня поверить, что у него действительно нет ответов, которые я искала — что, возможно, он вовсе не лгал мне.

Он кого-то покрывал? Все, чего я хотела — это правды.

— Дом, ты знаешь, на что это было похоже?

В его глазах мелькнуло мимолетное раскаяние, губы задумчиво поджались, прежде чем я продолжила.

— Мне это нужно, — взмолилась я. — Если ты знаешь, избавь меня от страданий.

Чары рассеялись.

Он откинул голову назад и мрачно рассмеялся. Его нижние зубы вонзились в верхнюю губу, челюсть окаменела.

— А теперь, какого хрена мне это делать?

Молчание повисло между нами, как мне показалось, на несколько минут, прежде чем его охватило собственное нетерпение.

— Иди домой, Черри. Мы здесь закончили.

Моя поездка сюда была бесполезной. Я обманула своего парня в надежде найти завершение и правду, только чтобы уйти с пустыми руками. Если бы я что-то получила от этой поездки, возможно, это уменьшило бы мое непреодолимое чувство вины. Я не могла оправдаться перед Шоном, и от этого у меня скрутило живот. Мне нечем было похвалиться за свои усилия, кроме как вызвать гнев Дома и нажить врагов у девушки, которая выглядела так, будто у нее своих забот более чем достаточно.

Я снова облажалась. Ничто из этого не стоило того.

Тяжелые шаги раздались по чему-то похожему на лестничный пролет за дверью. Дверь снова распахнулась, девушка, с которой мы встречались ранее, вернулась, ее глаза были как кинжалы, когда она снимала свое пальто с вешалки для одежды.

— Элли, — позвал Дом, наблюдая за ней полуприкрытыми глазами, от него исходил такой жар, что из бара вытянуло весь воздух.

Ее ноздри раздулись, она оценивающе посмотрела на него прищуренными глазами. Надев куртку, она повернулась и вышла, услышав вдалеке скрип открывающейся и закрывающейся за ней двери.

Он бросился за ней, оставив меня стоять там и выслеживал его добычу.

Я проглотила комок в горле. Это было бессмысленно, и я была дико наивна, если думала, что мог быть другой исход. Я направилась к входной двери, холодный зимний воздух окутал меня своими морозными объятиями. Мои кроссовки хрустели под неровным слоем заснеженного гравия.

Сев в машину, я наклонилась вперед, прижавшись теплым лбом к холодному рулю. У меня ничего не было. Я не знаю, почему я подумала, что это будет полезно.

Тем не менее, круг общения Дома был таким маленьким — это был только вопрос времени, когда я это выясню. Я подумывала о том, чтобы устроить засаду до неизбежного появления Терри — он не мог быть слишком далеко. Не то чтобы я затаила дыхание, думая, что он будет более расположен к этому разговору со мной, чем Дом. На самом деле, я подозревала, что разговор пойдет так же. Единственная реальная разница здесь заключалась в том, что Терри никогда не смотрел на меня ни с чем, кроме скуки. Ему было бы интереснее трахаться с бутылочкой шампуня, и за это я была благодарна.

Звук движения заставил меня поднять глаза.

— Аллегра.

Голос Дома ясно прозвучал в воздухе. Девушка, которую я видела раньше, бросила на него мимолетный взгляд через плечо, ее лицо исказилось от боли. Ее ноги в шортах пересекали парковку широкими шагами, ветер развевал ее расстегнутую куртку, когда она шла вперед.

— Ты, блядь, не уйдешь от меня, — заорал он.

Ноги Дома сокращали расстояние между ними, ветер касался рукавов его футболки. Дрожь даже не пробежала по его телу. Он был охотником. Я могла разглядеть расчет, который читался в его глазах, находясь в безопасности моей машины.

Добром для нее это не кончится. Я знала Доминика почти половину своей жизни — никто не говорил ему "нет".

Особенно женщина.

— Я буду делать то, что захочу. Ты совершенно ясно дал понять, что я для тебя никто, — выплюнула она в ответ.

Насколько бы я ни ценила ее дерзкий характер, она держалась молодцом — и каким бы открытым ни был этот лесистый уголок Массачусетса, она могла убегать сколько угодно, но спрятаться ей никогда не удастся.

Не от таких, как он.

Я села прямо, наблюдая, как Дом поймал Аллегру и притянул к себе, обхватив ее лицо руками. Она казалась напряженной в его объятиях, и когда стало казаться, что она больше не может этого выносить, она оттолкнула его. Однако он был подобен дереву, едва отойдя от нее на фут, а в ее глазах пылала ярость, подобная семи вратам ада. Она повернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за талию, заставляя подчиниться, его руки обхватили ее, пока она сопротивлялась, его лицо уткнулось в изгиб ее обнаженной шеи, ее волосы развевались за спиной.

По мне прокатился укол страха, неподвижные образы моего детства промелькнули в моей голове, как быстрые моментальные снимки. Мой отец ударил мою мать наотмашь, а моя мать разбила бутылку о его голову.

Моя рука дрожала, когда она потянулась к ручке дверцы, открывая ее. Я вышла из машины, уставившись на них обоих. Я больше не была ребенком. Я бы не стала сидеть сложа руки и наблюдать, как другой человек подвергается тому аду, через который прошли мои родители.

Аллегра вырвалась из его хватки и взметнула руку в воздух. Должно быть, она вложила весь вес своего тела в пощечину, которая хлестнула его по щеке; звук прорезал зимний день, как свист. У меня перехватило дыхание. Я наблюдала, как рука Дома коснулась его щеки, его бровь с любопытством приподнялась. Что-то промелькнуло на лице Аллегры. Страх? Нет, поняла я. Это было удовлетворение. Улыбка изогнула ее губы, на щеках появились глубокие ямочки.

Она направилась к ветхому трейлеру, который стоял у самой границы участка, там, где деревья начинали густеть. Она прошла всего десять футов, прежде чем он снова оказался у нее на хвосте в погоне. Она издала сдавленный крик, когда он поймал ее за запястье, прижимая спиной к трейлеру, ее глаза расширились, когда он прижал ее своими бедрами. Ширина его тела практически скрывала ее, и я бы совсем потеряла ее из виду, если бы не тот факт, что она была не более чем на четыре-пять дюймов ниже шести футов Дома.

Вот и все; я не могла этого сделать. Я собиралась закрыть дверь, но следующее движение Аллегры остановило меня.

Ее руки обвились вокруг его шеи, притягивая его голову ближе к своей.

— Ты заноза в заднице, — громко заметил он.

Я наблюдала с приоткрытыми губами, как ее стон одобрения потонул в небе.

— Просто скажи «да», и ты навсегда станешь для меня всем, Элли.

Что, черт возьми, это значило?

В тот момент мне стало ясно, что это была уловка их собственных махинаций. Совершенно целенаправленная игра в кошки-мышки. Внутри он сам сказал мне: ему больше нравится, когда она горячая и озабоченная.

Эти люди были эмоциональными подхалимами, раздражавшими друг друга до тех пор, пока они почти не сорвались, прежде чем высосать друг из друга всю жизнь.

Я покачала головой, вернулась в свою машину и с грохотом захлопнула дверцу, что привлекло их внимание на самый короткий миг, прежде чем рука Дома исчезла между ними. Мне не нужно было видеть, что он делает. Он бросил мне вкрадчивую улыбку через плечо, посылая воздушный поцелуй в мою сторону.

Он был не прочь полапать едва достигшую совершеннолетия девушку у меня на глазах.

Отвратительный вуайеристский трах.

Поворачивая ключ в замке зажигания, я больше не удостоила их взглядом и завела машину, гравий вылетел у меня из-под шин, когда я уехала, не имея ничего, кроме нечистой совести, которая составляла мне компанию.

Я одной рукой выхватила зазвонивший мобильник из подстаканника. Мой взгляд был прикован к автостраде, клубы дыма от зажженной сигареты затуманивали салон машины. За последний час я выкурила достаточно, и у меня разболелась голова, но я не собиралась останавливаться. Я даже не потрудилась открыть окна.

Зажав сигарету в губах, я пробежала глазами по идентификатору вызывающего абонента на экране, прежде чем открыть телефон и нажать "Принять".

— Пен, привет.

— Не смей обращаться ко мне «привет», Ракель Мари.

Смесь растерянности и страха нанесла мне апперкот. Я убрала телефон с того места, где он был зажат между моим плечом и подбородком, чтобы еще раз взглянуть на экран и убедиться, что это действительно Пенелопа, а не какая-то ужасающая смесь моей матери и ее.

Похоже, она последовала моему совету — она определенно была готова к материнству.

Я сделала еще одну укрепляющую затяжку сигаретой.

— Кто сегодня утром нассал тебе в Чирлиос?

Она проигнорировала замечание.

— Где ты?

— В машине, — предложила я.

Импровизированный допрос усилил беспокойство. Что, черт возьми, с ней было?

— Прекрасно, — сказала она, и я практически увидела, как она разглаживает рубашку свободной рукой, просто по хрипловатым ноткам ее голоса. — Где ты была?

— Пенелопа, что, черт возьми, это за двадцать вопросов?

Я услышала тихий звук закрывающейся двери на заднем плане, звук стройки, которая окружала ее, стал тише. Она глубоко вздохнула, и я почти увидела, как она расхаживает по комнате и нервно дергает себя за мочку уха.

— Алло? — я надавила. Она начинала меня чертовски пугать.

— Прекрати нести чушь, Ракель, — у меня внутри все сжалось: — Ты ходила к Кэшу?

Из всех проклятых вопросов, которые она могла бы задать мне прямо сейчас…

— Что? — я бросила вызов.

— Ты ходила к Кэшу или нет?

Почему она меня об этом спрашивает? Я опустила кнопку стеклоподъемника в положение "вниз", холодный воздух выветрил никотин из салона. Слова ускользали от меня, хотя мысли были громкими и безудержными в моей голове.

— Ракель, просто скажи мне.

Меня охватило раздражение. Моя левая нога начала нервно подергиваться, пока я обдумывала, о чем она на самом деле спрашивает, прежде чем прорычать:

— Какого хрена мне идти к нему?

Ее молчание было почти таким же многозначительным, как и она сама. Прошли секунды, прежде чем она спросила:

— Значит, ты не ходила к нему?

— Нет, — моя левая рука, которая только что открыла окно, безвольно легла на руль. — Он последний человек, которого я хочу видеть.

Должно быть, она услышала все, что ей нужно было услышать, потому что из динамика донесся вздох облегчения.

— Господи Иисусе, я, честное слово, подумала, что ты сделала какую-то глупость.

О, я совершила глупость. В глубине души да, но это было не то, что она подумала.

Зажав телефон между ухом и плечом, я воткнула окурок сигареты в переполненную пепельницу.

— Зачем тебе звонить мне и спрашивать об этом?

Настала очередь Пенелопы принять обет молчания, но я на это не купилась.

— Пенелопа, ты не имеешь права звонить мне, ставить меня в неловкое положение вот так, а потом не говорить почему.

— Просто сегодня утром у меня было странное предчувствие.

Ее шепот прозвучал так, словно мне подали горячую дымящуюся кучу дерьма на подносе из 24-каратного золота. Это дерьмо могло бы пройти лучше, если бы на меня произвели впечатление блестящие вещи.

— Попробуй еще раз, — предложила я, выруливая на съездную рампу и притормаживая машину, чтобы остановиться на светофоре.

Интуиция подсказывала мне, что он знает.

Мои коренные зубы непроизвольно сжались, в груди появилось стеснение. Очевидно, я действовала не так скрытно, как думала, и Шон поступил благородно и позволил мне похоронить себя. Мое горло было словно прошерстили наждачной бумагой, когда я прохрипела:

— И я предлагаю начать с части о Шоне.

Я наблюдала, как стыд растекается по моему лицу в зеркале заднего вида, когда тяжесть того, что я натворила, нахлынула подобно потопу и захлестнула меня. Мое тело напряглось на водительском сиденье, когда загорелся зеленый свет, а нога нажала на газ со слишком большим энтузиазмом. Мои шины взвизгнули, вызвав изумленный вздох у моей лучшей подруги, которая, похоже, решила не обращать на меня внимания.

Бесконечное молчание, воцарившееся между нами, напрягало меня, поэтому я нарушила монотонность, пока она боролась со своим моральным компасом.

— Ну? — настаивала я.

Она тяжело вздохнула, прежде чем пуститься в свои объяснения, которые почти подтвердили то, что я уже подозревала. Шона все утро не было дома, и он просто развлекал меня историей о том, что его супружество едва не превратилось в ад. Он надеялся, что, поделившись чем-нибудь, я сделаю то же самое. Когда я отреагировала на эту историю не так, как того хотела моя тревога, потеряв самообладание, Пенелопа поняла, что я что-то скрываю. Все, чего добилось мое поведение, — это повесило у меня над головой мигающую неоновую вывеску, которая кричала: «У меня есть секрет!»

Я приложила ладонь ко лбу, массируя нарастающую головную боль от напряжения, которая назревала там.

— Черт.

— Да, черт возьми, — повторила она. — Что происходит, Ракель?

Настала моя очередь обеспечить ей молчание, которое затянулось слишком надолго. Я знала, что Пенелопе или Шону было бы трудно понять это; вот почему я действовала так тайно. Просить прощения было легче, чем извиняться, и этот случай не казался исключением. Когда ты потратил почти сто процентов своей жизни, отчаянно пытаясь узнать о последних месяцах жизни своей младшей сестры, частью которых ты не был, ты ни перед чем не остановишься, чтобы получить ответы, даже когда земля под тобой начала трещать.

— У меня было подозрение, в соответствии с которым я должна была действовать.

— Что это значит?

— Я думал... — я глубоко вздохнула: — Я верила, что это был Дом все эти годы, но теперь я не так уверена.

Нерешительность Пенелопы, не решавшейся заговорить, нисколько не ослабила нервные вихри, бушевавшие у меня внутри. Дом и Пенелопа встречались мимоходом несколько раз. Последний раз закончился тем, что Пенелопа вылила содержимое своего бокала ему на колени и удалилась, плавно покачивая бедрами и гордо выставив средний палец через плечо в его сторону.

— Почему? — наконец спросила она. — Зачем тебе понадобилось встречаться с ним?

— У моей мамы была та же теория, что и у меня тогда, что это был Дом. Холли Джейн часто была рядом с ним и Кэшем, так что то, что Дом был единственным, всегда имело для меня смысл.

— А теперь нет?

Она чего-то не договаривала.

— Нет. Мама пела другую мелодию на День благодарения, когда мы... — я сглотнула, быстро моргая глазами, чтобы отогнать визуальную атаку, которая нахлынула на мою память. — В любом случае, для нее не имело бы никакого смысла скрывать, что это не он, после стольких лет, если только она не знает чего-то, чего не знаю я.

— Ракель, — Пенелопа выдохнула. От ее нервной энергии у меня по коже побежали мурашки. — Ты уверена, что хочешь перевернуть именно эти камни?

Я опустила подбородок.

— А почему бы и нет?

— Я не хочу, чтобы ты в конечном итоге нашла больше, чем рассчитывала.

Она не понимала. Я знала, что она не поймет. Я прикусила нижнюю губу, разжимая ее только тогда, когда заговорила.

— Моя мама сказала, что ответ ближе, чем я думаю. Я уверена, что ответ прямо у меня под носом, я буду вынюхивать каждую зацепку, которая у меня есть, пока не добьюсь правды.

— Тебе может не понравиться то, что ты найдешь, Ракель, — мягко сказала она. — Стоит ли при этом причинять боль людям только для того, чтобы ты могла спокойно спать по ночам?

— Я не спала всю свою жизнь, Пенелопа. Это отложенное пробуждение.

Я по привычке прикусила нижнюю губу, когда Итон расцвел передо мной. Мои глаза следили за людьми, которые прогуливались по причудливому центру города, вдоль которого были выстроены уникальные магазины, и нигде не было видно ни одного большого коробочного магазина. Эти люди — те, на кого я всегда хмурился и закатывал глаза, — они смеялись, и улыбались, и испытывали радость. Они жили полной жизнью, не стесняясь. Я хотела того, что было у них, того освобождения, которое позволило бы им жить своей жизнью без того, чтобы прошлое окутывало их непоколебимой тенью.

Уличные фонари, стоявшие вдоль улицы, были украшены праздничными венками и бантами, вокруг них были развешаны гирлянды. На городской площади массивная праздничная елка, украшенная орнаментами, которые ловили солнечный свет днем и мерцали под огнями ночью, зажгла во мне прозрение. Я не собиралась оставаться одна на Рождество в этом году, и если бы я этого захотела… Я бы никогда больше не была одна на Рождество. За такое короткое время единственное, к чему я стремилась всю свою жизнь, стало моим — и все, что я делала, это держала Шона на расстоянии вытянутой руки, потому что это было безопаснее, чем позволить себе забыть то, что я всегда считала правдой.

Они сказали, что правда делает тебя свободным, верно?

— Я не пытаюсь никому навредить, и я действительно люблю его, Пенелопа. Я знаю, вам обоим трудно это понять, но я оберегаю вас, ребята, не рассказывая всего.

Слово из пяти букв висело высоко в воздухе, слишком далеко, чтобы я могла дотянуться до них и забрать обратно. Это был первый раз, когда я произнесла это слово вне внутреннего монолога. Они не давили на меня, как я думала, как только я сказала это вслух — вместо этого я почувствовала себя свободной.

— Это... — она замолчала, и я заподозрила, что она пытается скрыть радость от моего спонтанного признания в своем голосе. Прочистив горло, она сумела завершить ход своих мыслей. — Ты должна сказать ему... он думает...

Неожиданные слезы навернулись мне на глаза, я всхлипнула.

— Я знаю, что он думает. Но он так долго не думал; я не собирался ему позволять. Кого, черт возьми, волновало, что прошло всего пару недель? Кто придумал эти произвольные правила и внедрил их в качестве закона?

Я любила его, и прямо сейчас он шел по жизни, не подозревая об этом. Я не хотела, чтобы он провел еще секунду в неведении.

— Где он? — спросила я.

— С Дуги, пугающие до усрачки какого-то пацана, который положил глаз на Трину, — сказала она, фыркнув, я практически видел, а как она закатила глаза.

Я остановила машину на улице, где располагался Адвокат, историческое здание, гордо возвышающееся среди деревьев. На самом деле я с нетерпением ждала возможности побывать там хоть раз в своей жизни. Впервые у меня наконец-то было все — парень, работа, сестринство, которое, хотя и никогда не заменит Холли Джейн, заполнило ту часть меня, которая была пуста.

Покой, царивший во мне, угас, как погасшая свеча, еще до того, как воск успел по-настоящему растаять, когда я увидела белый "Мерседес" на стоянке.

Они сказали, что плохое дерьмо случается по трое.

Сделав вдох из запаса силы, о наличии которой я и не подозревала, я сохранила ровный тон, и возобновившееся беспокойство исчезло из моего дыхания.

— Я сейчас на работе, так что поговорим позже, хорошо?

Моя хватка на телефоне усилилась, когда я перевела взгляд на единственного человека, которого я собиралась переехать своей машиной.

— Что мне сказать Шону, если он спросит?

Кэш действительно сейчас здесь, на парковке. Нет, нет. Я справлюсь с этим. Он не стал бы вести себя глупо в общественном месте.

— Что мы поговорим об этом позже.

Как будто почувствовав тяжесть моего свирепого взгляда, мудак на водительском сиденье встретил мой пристальный взгляд прямо, выражение его лица было унылым. Я задним ходом припарковалась перед ним.

— Любимая фраза каждого мужчины, — рассмеялась Пенелопа, совершенно не обращая внимания. — Я люблю тебя. Позвони мне, если я тебе понадоблюсь.

Скажи что-нибудь, Ракель. Скажи ей. Скажи ей прямо сейчас.

— Да, ты тоже, — выдавила я со смешком, которого не почувствовала, прежде чем закрыть телефон.

Я взяла себя в руки, прежде чем вылезти из машины со своей сумкой на буксире. Кэш попытался повторить мои движения, его поджарое тело выпрямилось, когда он, спотыкаясь, выбрался из "Мерседеса".

— Это начинает превращаться в дурную привычку, — нараспев произнесла я, хлопнув дверцей машины с такой силой, что вся машина закачалась.

— Где ты была, Черри? — взгляд Кэша был затравленным.

Я проигнорировала его вопрос, задав ему другой.

— Почему ты здесь?

— На вопрос вопросом нельзя отвечать.

Он шагнул ко мне. Инстинкт толкнул меня назад. Отказ заставил его сухо рассмеяться.

— Думаю, я только что так и сделала.

Нетерпение сквозило в каждом слове.

Он ухмыльнулся.

— Значит, теперь все так и есть?

— Сейчас? — я скрестила руки на груди, недоверчиво глядя на него. — Ты вломился в мою гребаную квартиру. Да, вот так «сейчас», — прорычала я, создавая пальцами воздушные кавычки.

Кэш даже не пытался отрицать это. Он пожал плечами, смешок вибрировал в его груди.

— И с тех пор тебя не было дома.

Его беспечное безразличие вызывало у меня желание вырубить его нахуй. Он нарушил мою частную жизнь и личное пространство, уничтожил мой стол — единственный материальный объект, который, как он знал, что-то значил для меня.

А потом он чуть не трахнул меня по голове, спрятав фотографию моей сестры.

Я протиснулась мимо него.

— Кэш, скажи мне, как тебе удобно спать, когда твоя дверь держится на волоконце.

— Никто не стал бы с тобой связываться.

Его рука легла на мой бицепс, от этого прикосновения у меня по спине пробежал холодок. Я выдернула руку из его хватки, сердито глядя на него глазами-ножами вместо глаз. Он взглянул на свою повисшую руку, хватаясь за воздух.

— Я бы позаботился об этом.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми.

Его зеленые глаза сверкнули предупреждением, что я проверяю его границы, и мне было наплевать.

— Ты точно знал, что делал, пряча эту фотографию и уничтожая мой стол.

Нога Кэша заметно подпрыгивала там, где он стоял, его тон был напряженным.

— Это привлекло твое внимание, не так ли?

— Твой план состоял в том, чтобы причинить мне боль, чтобы привлечь мое внимание, не так ли?

Он стиснул зубы.

— Это всего лишь вещи.

— Это мои вещи. Это был мой стол. Моя фотография.

Его нога перестала дергаться, его взгляд практически пригвоздил меня к месту.

— Ты же знаешь, что лучше не привязываться ко всему, что можешь потерять.

Завуалированная угроза не пропала даром. Я погрузилась в воспоминания о том, как обнаружила свою квартиру в беспорядке, мои вещи были разбросаны повсюду. Паника, охватившая меня, когда я подумала, что была сделана фотография моей сестры. Шон утешал меня, успокаивал, потом отвез к себе домой и сказал, что влюбляется в меня.

И что я сделала, чтобы отблагодарить его за это?

Мой подбородок вздернулся, кулаки сжались по бокам.

— Послушай своего собственного совета, Кэш, — огрызнулась я. — Я собираюсь спросить тебя снова. Почему ты здесь?

Его улыбка стала приторной, но между его глазами и улыбкой был какой-то диссонанс.

— Мне не разрешают навестить мою девушку?

— Я не была твоей девушкой уже как десять лет, — мои глаза сверкнули гневом. — Ты, черт возьми, позаботился об этом.

Кэш вскинул руки в воздух, затем опустил их по бокам.

— Черри, ты должна забыть об этом дерьме. Это было десять лет назад, и я был глупым ребенком, — заявил он, провожая меня до двери.

Теперь он не был ребенком — он был взрослым глупым ребенком-мужчиной, и от этого становилось только хуже.

Моя рука потянулась к ручке, но вместо того, чтобы открыть ее, я повернулась к нему лицом.

— Ничего не изменилось, — я окинула его беглым взглядом. — Не приноси свое дерьмо к моей двери. Просто. Оставь. Меня. В. Покое.

Он уставился на меня так, словно я говорила несерьезно, глупая улыбка тронула его губы. Он действительно ждал, что я прощу его? Выжидал момента, когда улыбка сломит мой гнев, когда смех прорвется наружу? Для уступки? Чтобы я простила его, как прощала много раз до этого? Этого не последовало. Ни в этот раз, ни когда-либо снова. Он заслуживал моего прощения не больше, чем моя мама.

Зеленые глаза Кэша вспыхнули гневом. Его улыбка исчезла, и на ее месте появилось скрытое чудовище, которое редко появлялось.

— Почему ты была в Челтенхэме этим утром?

Напускной вид испарился.

Конечно, я должна была догадаться, что снег не успел бы замести следы от моих шин на парковке у Sharp's до того, как Дом включил предупреждающий сигнал сирены. Дому не нравилось мое присутствие в его пространстве так же, как мне не нравился Кэш в моем.

Расплата была сука, и Кэш устал кружить вокруг меня примерно так же, как я устала играть роль его беспомощной жертвы. Я больше не была ничьей добычей. Я позволила горькому смеху, который рвался из моего горла, вырваться наружу.

— Не твое собачье дело.

Я повернулась к нему спиной, моя рука снова потянулась к дверной ручке. Мне удалось повернуть ручку ровно настолько, чтобы уловить слабый запах типографских чернил, прежде чем он убрал мою руку.

Мой испуганный вскрик разнесся по парковке, когда его рука сжала мой локоть, отрывая меня от ступенек. Мое тело сотрясалось, когда он потащил меня вперед. Я уперлась каблуками ботинок в бетонную дорожку, но это было бесполезно; я не могла зацепиться за занесенную снегом дорожку, все еще пытаясь восстановить потерянное равновесие, мое равновесие пошатнулось. Давление его хватки вызвало пульсацию в моей руке, которая проникла прямо в кончики пальцев, пока там не появился пульс.

— Ты делаешь мне больно. Отпусти!

Я вырвала руку, когда он остановился у стены здания. Я отшатнулась, моя рука вцепилась в то место, где он схватил меня. Даже несмотря на то, что на мне была кожаная куртка, я знала, что он оставил синяки... такие, от которых я не смогла бы избавиться ложью. Я посмотрела на него, совершенно потрясенная.

— Что, черт возьми, с тобой происходит?

Плечи Кэша были практически склеены, в его глазах горело что-то такое, что — впервые в моей жизни — по-настоящему напугало меня.

Он снова задал вопрос, на этот раз с гортанными нотками в голосе.

— Почему ты была в Челтенхеме этим утром?

Почему он зациклился на этой детали? Для кого-то, кто был так 'обеспокоен' тем, где я остановилась — почему он требовал знать, почему я была в Челтенхэме? Конечно, Дом должен был объяснить ему причину.

Мой подбородок вздернулся, кулаки сжались по бокам, зубы стиснулись так, что боль пронзила челюсть. Я ни хрена ему не рассказала бы. Он был не в своем уме, если думал, что я собираюсь терпеть это дерьмо от него, из всех людей. Я отодвинулась от него, чтобы уйти, но он схватил меня за талию, отрывая от земли. Мои ноги рассекли воздух, мои ступни взмыли передо мной. В том, как он поставил меня на ноги, не было ничего нежного. Он толкал меня вперед обеими руками, пока мой позвоночник не уперся в кирпичную стену, поток боли пронзил меня, когда мои ноги, наконец, снова коснулись твердой земли.

Руки Кэша легли по обе стороны от моей головы, его лицо оказалось на одном уровне с моим. С такого близкого расстояния я могла видеть расширение его зрачков, что вызвало в моем сознании тошнотворное осознание. Переливающееся зеленое кольцо почти исчезло, белки его глаз наливались кровью с каждой прошедшей секундой.

Тошнотворное чувство узнавания охватило меня, когда я попыталась разобраться с причиной его странного поведения. Я проглотила нервный комок, образовавшийся у меня в горле. Как долго он снова употреблял? В последний раз я видела его в таком состоянии несколько лет назад, и тот вечер закончился катастрофой. Это было в ту ночь, когда он затеял драку у О'Мэлли и чуть не избил сына Ронана Коннора, узнав, что кто-то напал на его младшую сестру Мередит. У него сложилось впечатление, что это был Коннор, поскольку он постоянно крутился рядом с ней. Кокаин сделал Кэша параноиком, так было всегда, и та ночь не стала исключением. Мы с Пенелопой не ожидали увидеть, как он врывается в дверь "О'Мэлли" или швыряет в сторону Коннора барный стул. Бар взорвался воплями, в то время как Кэш воспользовался временным недееспособностью Коннора, остановившись только тогда, когда его оторвали от него и вышвырнули вон.

Ронан, конечно, нанес ответный удар. Не сразу; это было не в его стиле. Он позволил Кэшу попотеть. Слухи в Саути распространились быстро. Все знали, что делал Кэш, и что он не был честным, когда делал это.

Когда Кэш меньше всего ожидал, за ним пришел посыльный. Его спасло только то, что Ронан был из графства Голуэй, как и его бабушка.

Он легко отделался несколькими сломанными пальцами, сломанным ребром, вывихнутой коленной чашечкой и предупреждением держаться подальше от sneachta — снега на гэльском — и никогда больше не заходить в его бар... не говоря уже о том, чтобы смотреть в сторону Коннора или О'Мэлли.

Какое-то время я думала, что он чист. Что он усвоил свой урок, что он помнил о Холли Джейн и с болезненной ясностью осознавал серьезность своих травм. Но то, как он смотрел на меня сейчас? Я была неправа. Он ничему не научился.

Он все еще был просто Кэшем.

Кайф моей сестры делал ее иррациональной в худшие дни, но она была насквозь промокшей и на три дюйма ниже меня весом в сто фунтов. Кэш был худощавым и длинноногим, но я обманывала себя, если думала, что этого будет достаточно, чтобы держать его подальше от меня.

Он все еще был мужчиной, и наша физиология не лгала. Потребовалось бы нечто большее, чем молитва в аду, чтобы удержать его подальше от меня, если бы до этого дошло; мне нужно было бы принять все возможные меры. Я набралась смелости посмотреть ему прямо в глаза, когда он вторгся в мое личное пространство. Его дыхание овевало мое лицо, когда он провел натертыми костяшками пальцев, которые ощущались как наждачная бумага, по моей щеке. Капелька холодного пота скатилась с моей шеи вниз по позвоночнику. Мне нужно было выбраться из этой ситуации, и быстро. Кэш был человеком с проблемами отношения, когда был трезв — но как только дофамин, текущий по его венам прямо сейчас, рассеялся? Никто не был невосприимчив к его паранойе и агрессии, особенно такой эмоциональный человек, как он.

— Отойди от меня.

Я повернула голову, подставляя ему свой профиль, затаив дыхание в надежде, что он послушает меня хоть раз в своей чертовой жизни. За эти годы я многое терпела от него в хорошие дни, но он перешел черту, когда появился в моем офисе взвинченным и агрессивным в часы бодрствования.

Даже у безумцев есть свои пределы.

Он не двигался. Он просто стоял там, с огромными зрачками и раздувающимися ноздрями, обхватив меня руками по бокам. Я уперлась руками ему в грудь — его сердцебиение ощущалось неровным под моими ладонями — и подтолкнула его вперед. Кэш даже не пошатнулся, когда я толкнула его; он был тяжелым, как десятитонный грузовик. С таким же успехом ублюдок мог быть обут в бетонные ботинки, которые прижимали его к земле.

Моя попытка вырваться из его хватки, казалось, только подстегнула его. Руки Кэша сомкнулись на моих запястьях, грубо прижимая их над моей головой. Мое кровяное давление подскочило, сердце бешено колотилось в груди. Я подставила щеку, когда он наклонился ко мне.

Я не собиралась доставлять ему удовольствие от осознания того, что мне страшно.

Мои веки на долю секунды опустились.

— Кэш, серьезно. Отпусти меня.

Я подавила свое беспокойство, сосредоточившись на бродячей скале в нескольких футах от меня. Мои глаза обшаривали пролет здания, опираясь на технику преодоления препятствий, которой меня научил Шон.

— Или что, Черри? — он потерся кончиком носа о линию моего подбородка, его губы проложили дорожку к мочке моего уха. — На этот раз никто не придет тебя спасать.

Спасать меня? Эти слова заморозили страх внутри меня, который бил меня в грудь. Я не была какой-то гребаной девицей в беде. Я была побеждена, я была сломлена, но я была сильнее, чем он когда-либо мог себе представить. Я спасала себя, а не кто-либо другой.

Его зубы задели мочку моего уха:

— Теперь тебе это нравится, не так ли?

От этого нападения меня охватила тошнота. Я была не в его власти. Я больше не принадлежала ему.

Может быть, я никогда и не принадлежала.

Я заглянула глубоко внутрь себя, ища ту частичку, которая, должно быть, когда-то любила этого мужчину. Может быть, когда он был в том особом состоянии между детством и возмужанием. Назад, когда он не боялся, что его прогонит мой отец, который угрожал разорвать его на части. Когда он служил мне спасением, когда я больше всего в этом нуждалась. Он был тем, кто показал мне, что я важна, что я действительно важна для кого-то, для него... Но именно Шон показал мне, что я должна быть важна для себя.

Я не могла сказать, что никогда не принадлежала ему, потому что так оно и было. Когда-то я любила Кэша, когда была юной и наивной и цеплялась за каждое его слово, затаив дыхание, с сияющими глазами. Когда его не поглощала идея быть тем, кем он не был. Когда мы поздно вечером катались, положив мои ноги на приборную панель его машины, а его рука лежала на моем бедре — нервно продвигаясь между моих бедер, но никогда не двигаясь вперед — потому что он уважал мои границы.

Тогда он видел во мне человека. А не хрупкий предмет, который он держал в руках сейчас. Не как вещь, которой он мог бы злоупотреблять снова и снова, предполагая при этом, что я никогда не пойму, что заслуживаю лучшего. Мы не были такими уж разными, он и я. Мы пережили огромную потерю, такую, которая чуть не сломала нас. Наш фундамент для мира был построен в Саути, с людьми, которые научили нас постоять за себя, потому что это был единственный человек, на которого мы могли положиться — и прямо сейчас? Это была самая правдивая вещь, которую я когда-либо знал.

— Ты однажды сказал мне, что я не могу убежать от того, кто я есть, ты помнишь это? — спросила я задыхающимся шепотом.

Его блуждающий дикий взгляд остановился на мне, за его зелеными глазами назревала война, когда он встретился с моими карими, ища что-то.

— Да.

Прислонившись к стене, я попыталась удержаться на ногах. Трение моих движений о его тело привлекло его внимание, и, как идиот, он заглотил наживку.

— Ты был прав, — я наклонилась вперед, мои губы оказались в нескольких дюймах от его. — Я не могу убежать от того, кто я есть.

Мое сердце бешено колотилось в груди, как только он начал спускаться. Его взгляд был прикован к моим губам, желая и ожидая того, что больше никогда не повторится: разрешения.

— Но ты тоже не можешь, — сказала я, нанося последний удар одним убийственным ударом, добавив: — Ты жалкий кусок дерьма.

С этими словами я поднял колено со всей физической силой, на какую была способна, учитывая близость наших тел, чертовски надеясь, что попала в цель.

Он взвыл, его руки отпустили мои. Костяшки моих пальцев царапнули стену, но боль едва отразилась в моем сознании из-за лающего крика, который он издал, когда отшатнулся назад, обхватив себя руками.

Страдание и гнев, вспыхнувшие в его глазах, заставили меня вздрогнуть, но я не отступила от своей решимости.

— Ты гребаная сука, — пробормотал Кэш, его тело согнулось вдвое в талии и скривилось от боли.

Он стукнул себя сжатым кулаком по внешней стороне бедра, изрыгая поток проклятий и пытаясь взять себя в руки.

— Я никогда не забуду, откуда я родом, так что не совершай гребаную глупую ошибку, недооценивая меня, — подчеркнула я, ткнув пальцем в воздух.

Он наткнулся на стену, держась за нее одной рукой, а другой все еще прижимая к себе яйца.

Я не испытывала к нему жалости, даже отдаленно. В последний раз он использовал уловки и чувство вины, и с меня хватит.

— Теперь я собираюсь спросить тебя снова — почему ты здесь?

Он оскалил на меня зубы.

— Пошла ты, Ракель.

Он плюнул в мою сторону, ударив сжатым кулаком по стене.

— Ты хочешь знать, почему я оказалась в Челтенхэме, а я хочу знать, почему ты здесь. Теперь либо ты мне все расскажешь, либо я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда ни во что не смог засунуть свой член.

Он уже был недееспособен и уязвим, и я чувствовала себя дерзкой. Я искренне верила, что смогу справиться с ним в его раненом состоянии.

— Попробуй, Черри. Рискни.

— Я не боюсь тебя, Кэш.

Ложь выскользнула из меня с такой силой, что я сама почти поверила в нее.

— Глупо.

— Почему?

— Потому что я стану твоим самым большим кошмаром, если понадобится.

Я почти поверила ему... почти. Я фыркнула, закатив глаза.

— Ты весь такой горячий, Тобиас. Ты много болтаешь, — я отошла от него, закидывая ремень сумки на плечо. — Но я больше не слушаю. Так что, сделай мне одолжение и отвали.

Когда я была ребенком, мой отец говорил мне, что нельзя никогда ни к кому поворачиваться спиной, когда уходишь от драки. Вы убедились, что они опущены, и они оставались опущенными до тех пор, пока вы не оказались вне поля их зрения, а они — вне вашего. И если они не ложились, вы давали им повод для этого, стимул, наносили телесные повреждения настолько гротескные, что воспоминание об этом будет преследовать вас вечно.

Но я искренне не верила, что Кэш не способен на то, что он сделал дальше.

Он бросился на меня, как молния на металлический столб посреди поля, когда я завернула за угол здания, чтобы войти внутрь. Мое тело рванулось вперед, когда он врезался прямо в меня, мои ладони смягчили удар. Сначала в коленях возникла раскаленная добела боль, и я поняла, что джинсы поддались. Я почувствовала, как теплая струя крови поднимается к поверхности. Я всем весом рухнула вперед; кожа на ладонях содралась. Я перевернула их, чтобы осмотреть повреждения, по моим запястьям забарабанила дробь, когда кровь заполнила белые борозды от царапин на ладонях.

Я почти забыла, что он был надо мной, когда смотрела на боевые раны, и слова моего отца звучали в моей голове. Я не могла примирить то, что происходило надо мной, с тем, что происходило внутри. Нет, этого не было. Этого не могло быть. Я знала Кэша долгое время, и, несмотря на все его недостатки, браваду и напыщенность, он ни разу не перешел ко мне на физическую силу, никогда.

Это был мужчина, который каждый день парковался возле моей средней школы и ждал меня на капоте своей машины. Который покупал мне мороженое и играл с моими волосами, когда мы вместе смотрели фильмы. Который обещал мне мечты, которые он никогда не сможет воплотить в жизнь. Мужчина, лежащий сейчас у меня на спине и грубо запустивший руки в мои волосы, был не тем, кто подарил мне мой первый поцелуй, и не первым человеком, который сказал мне, что любит меня.

Этим человеком был кто-то другой.

— Отвали от меня на хрен, — взвизгнула я, вырываясь из-под него.

Моя кожа головы запульсировала, когда он грубо дернул меня за волосы, моя шея изогнулась, чтобы уменьшить напряжение. Я почувствовала его губы у раковины моего уха.

— Почему. Ты. Была. В. Челтенхеме.

— Отпусти меня.

Я дико потянулась к его рукам, как когда-то моя мама, вцепилась в него.

Его пальцы сильнее вцепились в мои волосы. Я накрыла его руки своими, впившись кончиками ногтей в костяшки пальцев, но, в отличие от мамы, он не отпустил.

— Почему ты была в Челтенхэме? — повторил он.

Я поморщилась. Жгучая боль разлилась по всему телу, когда сработали инстинкты борьбы или бегства.

— Потому что я хотела знать правду.

— Правду? — прорычал он мне на ухо. — Прекрати искать ответы, которые ты не хочешь знать, Черри.

Мое тело замерло под ним, дыхание стало прерывистым. Что он только что сказал? Сообщение врезалось в рецепторы моего мозга, вытягивая вперед архив, в котором хранились мои воспоминания, с такой яростью, что меня чуть не стошнило. Мне снова было восемнадцать, мои пальцы сжимали ручку дверцы его машины. Затхлый аромат секса и дешевых духов с запахом сахарной ваты ударил в меня.

Слова моей мамы звучали в моей голове.

Ответ на этот вопрос ближе, чем ты думаешь, — если бы ты просто открыла свои красивые карие глаза и посмотрела.

Нет. Нет. Не было никакого способа.

Наши соседи отказались предоставить мне какую-либо информацию о девушке, с которой он дурачился, не потому, что они были связаны клятвой верности.

Но он ведь сказал это, не так ли?

Перестань искать ответы, которые не хочешь знать.

Наши соседи хранили молчание, потому что знали, что эта информация безвозвратно уничтожит меня.

Они пожалели меня.

Последний кусочек головоломки встал на место.

— О Боже мой, — прошептала я.

Меня охватило оцепенение, это опустошающее чувство, заставляющее мои конечности слабеть, вытягивающее из меня всю силу борьбы. Каким-то образом Кэш понял, что я обо всем догадалась, потому что в этот момент его хватка на моих волосах ослабла, и мой разум едва уловил пронизывающее жжение в затылке. Кэш напрягся на мне на долю секунды, прежде чем его руки обвились вокруг моего живота, и он сжал с такой заботой и нежностью, что раздвоение всего этого на время повергло меня в состояние шока.

Насилие исчезло, и на его месте появился ребенок, которого только что поймали с руками в банке из-под печенья. Банка из-под печенья, которая ему никогда не принадлежала. Во рту у меня пересохло, слова болезненно комом поднимались по горлу.

— Это был ты? — я застонала.

Он зарылся носом в мои волосы, его вдохи были резкими и глубокими, как будто он был в панике.

Я задала вопрос, зная ответ, но не смогла скрыть отрицания в своем голосе.

— Это был ты, не так ли?

Все это время Дом прикрывал его — почему? Что-то подсказывало мне, что я никогда не узнаю. Я посветила метафорическим фонариком в его сторону, наблюдая, как чудовище увядает под резким натиском яркого света. Он съежился, уклоняясь от меня, закрыв лицо руками.

Страдание, отразившееся на его лице, выдавало его, раскаяние светилось в покрасневших глазах.

— Отстань от меня, — взмолилась я, чувствуя, как меня охватывает паника. — Пожалуйста, пожалуйста, отстань от меня.

Я убрала его руки, и на этот раз он не сопротивлялся.

Он с трудом поднялся на ноги и провел рукой по волосам.

— Ракель, ты должна понять.

Я поползла на четвереньках, не обращая внимания на жгучую боль в коленях и кровавый след, который я оставляла за собой, когда отползала от него. Я требовала от себя сохранять спокойствие, но не смогла сдержать мучительный плач, который вырвался у меня и был поглощен небом.

Он предал меня.

Мои корни предали меня.

Моя мать предала меня.

И моя сестра тоже.

В конечном счете, я тоже выдала себя, потому что не хотела этого видеть. Я перевернулась на задницу, отползая от него задом наперед. Я вытянула ноги, когда он попытался приблизиться ко мне, как будто угрозы снова получить по яйцам было достаточно, чтобы удержать его на расстоянии.

— Моя сестра? Как ты мог так поступить со мной?

Он не заслуживал того, чтобы беспомощно смотреть на меня, но он это делал. Его лицо исказилось от агонии, ужаса и боязни, как будто сохранение тайны в течение всех этих лет почти уничтожило его — но я видела это таким, каким оно было: страдание от того, что его поймали.

— Я совершил ошибку, — закричал Кэш, прижимая руки к голове и проводя ладонями по коротко остриженным волосам.

Я вскочила на ноги, горячие слезы оставили кровавые дорожки по обе стороны моих щек, которые, как я думала, кристаллизуются там вместе с холодным воздухом. Почему я не могла остановить их непрерывный поток?

— Это была ошибка, Ракель. Моя самая большая ошибка в жизни, ясно?

Он поднял руки, сдаваясь, как будто этого было достаточно, чтобы рассеять мой гнев, когда он приблизился.

— Ошибка?

Я бросилась на него, оттолкнув назад, оставив кровавые отпечатки ладоней на белой рубашке, которую он носил под пиджаком. Это был подходящий неизгладимый след на его теле, от которого он никогда не избавится, точно так же, как я никогда не смогу оправиться от этого.

На этот раз тело Кэша пошевелилось, он больше не был десятитонным грузом с цементом в ботинках, потому что я была гребаным торнадо, которое пригвоздило его к земле.

— Ты трахнул мою младшую сестру. Ей было семнадцать!

Он съежился, когда я подняла на него руку, и принял наказание, получив сжатым кулаком удар. После нескольких жестоких ударов он закрыл лицо руками, когда мои кулаки проехались по менее ровной поверхности. Я хотела обезображивания. Я хотела убедиться, что у него никогда больше не будет шанса проделать это с другой женщиной. Я хотела, чтобы мир увидел его уродство таким, каким увидела его я.

Он отшатнулся от меня, его лицо стало пепельным, глаза налились болью, которую он, блядь, заслужил по праву.

— Это была ошибка, — повторял он, как заезженная пластинка.

Я покачала головой, выкидывая его слова из головы, прежде чем они успеют засесть в моем сознании, где сорняки неизбежно прорастут и распространятся.

— Какая часть, Тобиас? — спросил я, стиснув коренные зубы. — Та часть, где ты спал с ней, пока встречался со мной, или та часть, где она от тебя забеременела?

Его долговязое тело дрожало, он избегал смотреть мне в глаза.

— Все это, — он покачал головой. — Я не имел в виду...

— Оставь это! — крикнул я, топнув ногой по земле. — Я больше не хочу слушать твои истории или твою чушь. С меня хватит.

— Черри…

— Прекрати называть меня так! — я закричала, не в силах сдержать эмоции в своем голосе.

Мне было все равно, кто меня услышит. Моя девственность никогда не должна была принадлежать ему.

— Из-за тебя она умерла той ночью. Это твоя вина, а не моя.

Я годами винила себя за то, что считал несчастным случаем, которого можно было избежать. Холли Джейн хотела быть честной со мной, она пыталась предупредить меня. Это было причиной ее мучительных просьб, которые я проигнорировала. Она звонила Дому по цепочке в последней отчаянной попытке остановить меня от того, с чем, как она знала, у меня не хватило бы духу справиться, если бы я знала правду.

Моя младшая сестра была права.

Приступ паники застилал мне зрение, земля передо мной расплывалась. Мое тело покачнулось, по всей коже выступил холодный пот. Казалось, что мир вращается передо мной, и что бы я ни делала, это чувство не останавливалось.

Я развернулась слишком быстро и врезалась прямо в кого-то, чье тело после нашего столкновения казалось мягким. Я вскрикнула, когда нежные руки обхватили мои руки, мои глаза распахнулись. Ужас струился по моим венам, пока я пыталась осознать, кто стоит передо мной.

На лице Эрла отразилось беспокойство, губы растянулись в озабоченную полоску.

— Ракель.

Мое внутреннее унижение усилилось, непролитые слезы наполнили мои глаза, когда он окинул своим обеспокоенным взглядом мое тело, как будто проверял каждую прядь волос на моей голове на предмет повреждений, его руки все еще были прикреплены к моим плечам. Мое тело казалось бескостным под хваткой Эрла, он был единственным, кто держался прямо, и даже не осознавал этого — и по какой-то причине слезы потекли быстрее.

Когда я получила эту работу, я сказала себе, что никогда не стану одним из таких сотрудников. Уязвимым. Той, которая плакала за своим столом, которая позволяла своему разуму погрузиться в прошлое, которая перенесла свою личную жизнь в офис. Я взяла на себя обязательство не быть похожей ни на свою семью, ни на своих соседей.

Но в этот момент я ничем не отличалась. Я была хнычущим ничтожеством, пойманным добрым взглядом человека, над которым я втайне насмехалась годами. Мое тело вибрировало в нежных объятиях Эрла, моя рука потянулась к горлу, пока я пыталась отдышаться, каждый издаваемый мной звук причинял больше боли, чем предыдущий. Шаги Кэша позади меня заставили меня практически оторвать руки Эрла от своего тела, страх овладел мной, когда я попыталась убежать. Эрл держался за меня; его широко раскрытые глаза увеличивались за слишком маленькими для его лица очками. Он заглянул мне через плечо, его округлое тело внезапно показалось твердым и решительным, хотя он всегда производил впечатление совсем другого человека.

Голосом, которым можно было резать стекло, строгим и пронзительным, Эрл сказал Кэшу:

— Молодой человек, у вас есть десять секунд, чтобы покинуть помещение, прежде чем я вызову полицию.

Мне показалось, что я услышала рычание Кэша, но Эрл и бровью не повел. Он был надежным живым щитом, который не собирался позволять Кэшу приближаться ко мне.

И я была всем, что ненавидела, — стекловидным раздробленным месивом без надежды быть собранным по кусочкам обратно.

— Ракель, — голос Кэша дрогнул, вызвав у меня еще один поток свежих горячих слез.

Его полные надежды глаза, смотревшие на меня, как будто я могла передумать, только заставили мои веки плотно сомкнуться. Руки Эрла обхватили мою верхнюю часть спины, и я уткнулась лицом в изгиб его толстой шеи.

— Просто уходи, Кэш, — сказала я приглушенным голосом. — Уходи навсегда.

Я чуть не сорвал дверь Адвоката с петель. Ее отбросило к кирпичной стене, чуть не задело Пенелопу, которая следовала за мной. Я собирался разорвать этого ублюдка на куски. Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы удержаться от того, чтобы не поехать прямо в Саути с ломом и самому вытащить этот кусок дерьма.

Дуги заставил Пенелопу сопровождать меня, просто чтобы держать меня в узде, а сам следил за нами в своем грузовике. Мое тело было подобно шару для боулинга, летящему по дорожке, когда я мчался по сужающемуся коридору, пока не оказался перед столом Шерил. Женщина была сплошным комом нервов, ее глаза были полны непролитых слез.

Она прижала дрожащую руку к горлу.

— Она в зале заседаний.

Тишина воцарилась по всему офису, когда я пошел во внутреннее святилище, Дуги и Пенелопа последовали за мной.

— Шон, притормози.

— Отвали, Пенелопа.

— Господи, — прорычал Дуги. — Осторожнее, Таварес.

Я посмотрел на него через плечо. Если бы я не мог выбить коленные чашечки Кэша, я бы без колебаний выбил коленные чашечки моего лучшего друга. Но Дуги встретил мой взгляд прямо в глаза, в них назревала буря, которая напомнила мне, что он не враг, но он будет отвечать на мои удары с равной силой, если потребуется.

Я отдернул подбородок, мои глаза быстро нашли матовые окна зала заседаний. Свет был выключен, и дверь закрылась. Я даже не потрудился постучать. Дверь распахнулась, задев засов. От того, что я увидел, мой желудок провалился в пол, а сердце подскочило к горлу.

Мне стало чертовски плохо, когда я увидел ее такой.

Ракель даже не подняла глаз, чтобы посмотреть на меня. Напротив нее сидел невысокий мужчина в очках, которые больше подходили кукле, его растерянный взгляд метался между Дуги и мной.

Узнавание осветило выражение его лица, когда Пенелопа встала передо мной, преграждая мне путь. Он поднялся на ноги и подошел к ней.

— Пенелопа, — сказал он, надвигая очки на середину и сдвигая их еще выше на переносицу. — Спасибо, что пришла.

Пенелопа одарила его слабой улыбкой, которой требовало от нее воспитание, но она исчезла, как только вежливые любезности были закончены, и она внимательно посмотрела на свою лучшую подругу.

— Келл, — голос Пенелопы был шепотом, который я едва расслышал, когда она отошла, освобождая мне путь.

Я двигался быстрее, чем она, на этот раз встав перед Пенелопой, преграждая ей путь.

— Привет, — сказал я, наклоняясь в талии, чтобы встретиться взглядом с Ракель.

Она повернула голову, уставившись в пол. Взяв пальцами ее за подбородок, я повернул ее голову в свою сторону. На ее лице отразилась нерешительность, но она медленно подняла на меня взгляд.

— Ты в порядке? — спросил я.

Это был такой глупый вопрос, она явно была какой угодно, только не такой. Это было единственное, что я мог спросить, борясь с желанием осмотреть каждую частичку ее тела, вплоть до прядей волос на голове, чтобы убедиться, что вся она цела. Ее руки были забинтованы, брюки ободраны на коленях.

Ее нижняя губа задрожала. Возможно, связь была слишком сильной, потому что она вздернула подбородок, создавая дистанцию. Ее тело обмякло на черном пластиковом стуле, взгляд снова опустился. В конце концов, бинты снимут, но что бы ни случилось, что бы ей ни сказали... эти невидимые раны, возможно, никогда не заживут. Меня разозлило то, что я ни черта не мог с этим поделать, потому что я не спросил ее прямо сегодня утром, почему она уклончива. Я думал, что позволить ей прийти ко мне было правильным поступком. Я был неправ, и доказательство моей ошибки сидело на стуле передо мной, выглядя так, как будто она ничего так не хотела, как просто исчезнуть. Я должен был позвонить ей, когда заметил, что она поехала не в ту сторону; я должен был довериться своему внутреннему чутью… Я мог бы предотвратить это. Она была моей, которую я должен был защищать, моей, которую нужно было оберегать, и я облажался.

Он собирался заплатить.

Я выпрямился и отступил назад, мой гнев пульсировал у меня в ушах. Пенелопа медленно двинулась вперед, присев у ног Ракель. Пенелопа перевернула ладони Ракель, рассматривая бинты, которые были прикреплены к ее коже.

— Где он? — я выплюнул. Мы все знали, что он ушел, но с этим ублюдком... никогда нельзя быть слишком уверенным.

Коллега Ракель — я подозревал, что это ее босс — посмотрел на меня, моргая глазами цвета бутылки с кока-колой.

— Простите, по-моему, мы с вами не встречались.

Прежде чем я успел сказать что-то, за что меня бы неминуемо вышвырнули отсюда, вмешался Дуги.

— Я Дуглас Паттерсон, — он протянул руку вперед, и мужчина принял ее в свою пухлую ладонь. — Я друг Ракель, — он указал в мою сторону. — И этот комок сдерживаемого тестостерона — Шон Таварес. Он...

— Мой парень, — вмешалась Ракель, пригвоздив меня взглядом к месту.

Прежняя нерешительность исчезла. Какого черта у меня вдруг ослабли колени? Мне хотелось оторвать ее от земли, затолкать в машину и уехать... уехать куда-нибудь далеко и быстро, туда, где никто и ничто не сможет ее найти.

К моему горлу подкатил комок. Я оторвал от нее взгляд и посмотрел вниз на невысокого мужчину, который стоял передо мной. Он казался сбитым с толку, переводя взгляд с Ракель на меня.

— О боже, тогда я, кажется, все перепутал, — сказал он, заламывая руки перед собой. — Мои извинения. Я принял молодого человека на парковке за ее парня...

— Эй, Эрл?

Пенелопа прервала его, прежде чем он смог закончить это неудачное предложение. В тот момент она была женой политика, поднявшейся на ноги и выглядевшей настолько уравновешенной и грациозной, насколько это возможно купить за деньги налогоплательщиков.

— Не могли бы вы, пожалуйста, предоставить нам комнату? И, если вы не возражаете, — добавила она, взяв со стола нетронутую кружку и передавая ее ему, — свежую чашку чая. Ромашку, пожалуйста.

Трахните жену политика; Пенелопа была политиком.

— Если бы ты мог просто оставить это на буфете за дверью, — мило заключила она.

Я зажмурился, благодарный ей за вмешательство. Этот мужчина видел во мне помеху. Пенелопа умела читать по комнате — слава Богу за это. Тогда я решил, что, как только это дерьмо закончится, я расскажу всему чертову миру, что Ракель моя. Мудак передо мной на заправке, который не заплатил на заправке? Баба, слишком долго переходящая перекресток? Мой любопытный сосед, которого я поймал сегодня утром, когда он косился на Ракель? Все они бы знали, до какой степени эта женщина завладела моим сердцем. Каждый ни к чему не относящийся ублюдок знал бы, что она моя, а я ее; не было бы больше возможности для путаницы в будущем.

— О да, Пенелопа, конечно.

Пальцы Эрла сжали кружку, глаза были полны надежды, когда он смотрел на нее, как дошкольник, ожидающий похвалы за макаронный арт-проект.

— Могу я еще что-нибудь для вас сделать?

— Пока все в порядке. Спасибо, Эрл.

Он крутанулся на носке ноги и вылетел оттуда быстрее, чем кто-либо из нас успел сказать — ромашка.

— Мне не нравится, как этот парень смотрел на тебя, — прорычал Дуги Пенелопе после того, как за Эрлом закрылась дверь. Пенелопа закатила глаза, расправляя плечи. Я почти повторил ее жест.

— Сейчас не время.

Она снова придвинулась к Ракель, опустившись на стул, который только что освободил Эрл.

— Что случилось?

Ракель откинулась на спинку сиденья, скрестив руки на груди. Она покусывала нижнюю губу взад-вперед, погружая нас в тревожное ожидание. Беспокойство заставило меня заговорить, но стоило Дуги мотнуть головой в мою сторону, и я понял, что не только рискую ввязаться в драку, которой я от него ждал, но и получу прямо противоположную реакцию, которую я ожидал от Ракель.

Дуги оттолкнулся от стены, к которой я не заметила, как он прислонился, его шаги были лаконичны, когда он обогнул круглый стол и опустил свое неуклюжее тело на стул, который заскрипел под его весом. Он мотнул подбородком в сторону того, который стоял рядом с ним. Хотел я того или нет, но мои ноги приняли решение за меня, и я откинул задницу на спинку стула. Зал заседаний был небольшим, всего лишь дешевый круглый стол с пластиковой столешницей и несколько черных пластиковых стульев.

— Я получила гораздо больше, чем рассчитывала, — прошептала Ракель.

Пенелопа теребила золотой браслет на запястье, ей нужно было чем-то занять руки, прежде чем ее рот выдавит вопрос.

— Ты получила ответ, который искала?

Кивок Ракель был настолько незаметным, что я едва не пропустил его.

— Дом не лгал мне этим утром. Это был не он.

Так вот куда она пошла? Повидаться с Домом?

Я издал звук, который привлек внимание двух пар глаз в мою сторону, но Ракель даже не удостоила меня своим пристальным взглядом. Она только что подтвердила, что солгала мне. Из всех гребаных поступков, которые она совершила, этот был самым крутым. Я был зол на себя, зол из-за того, что она поставила себя в такое положение, и смертельно боялся, когда думал о том, что она может оказаться где-то рядом с Домом, не говоря уже о моих попытках переварить то, что Кэш наложил на нее свои руки. Я издал смешок, уставившись на покрытый пятнами кафельный потолок над нами. Мне потребовалась каждая унция душевных сил, чтобы оставаться на месте. Я хотел сесть в свою машину и выследить Кэша, я нашел бы... и убил бы его? Был ли я сейчас тем человеком? Была ли любовь к ней тем, во что превратила меня любовь к ней? Человек, который выражал свою ярость через боль?

Этим утром я совершил ошибку, доверившись Пенелопе, когда она заверила меня, что с Ракель все в порядке. Очевидно, определение Пенелопой и моей девушкой — нормально означало пойти на встречу с парнем, который выглядел так, будто разорвал бы ее на части, если бы ему дали шанс. Это была гребаная самоубийственная миссия. Ракель могла исчезнуть, и я бы никогда, черт возьми, не узнал. Я бы даже не знал, где искать. Я сглотнул; во рту пересохло. Мои кулаки сжимались на коленях, костяшки хрустели при каждом сжатии.

Дуги наклонился вперед, наклонив голову к моему уху.

— Прекрати нести эту чушь, ладно? — он сжал мои кулаки своими. — Я знаю, ты хочешь убить его; мы все хотим. Но твоя энергия выводит меня из себя, и я бы поставил деньги, что с ней происходит то же самое.

Я сердито посмотрел на него, игнорируя стыд, который просачивался внутрь меня. Он был прав, и, возможно, именно поэтому она отвернулась от меня. Мне чертовски не хотелось это признавать, но он был прав.

— Ты скажи мне, насколько спокойно ты чувствовал бы себя, если бы туфля была на другой ноге, — огрызнулся я, не потрудившись уменьшить громкость.

— Мне очень жаль.

Мои глаза проследили за голосом Ракель. Она смотрела на меня мертвым взглядом.

— Если бы я сказала тебе об этом сегодня утром, ты бы меня не отпустил.

Я еще раз попытался справиться с песчинками в горле. Боже, все то, что я хотел сказать ей прямо сейчас, и ничто из этого не имело бы ни малейшего значения. Она напугала меня до чертиков. Мои ноздри раздулись, и я отвернул голову. Я даже не мог смотреть на нее прямо сейчас.

— Потом Кэш... — Пенелопа сделала паузу, ее тело заерзало на сиденье, как будто она уже пожалела, что начала это предложение.

Кэш что?

— Ты собираешься закончить это предложение? — я рявкнул на нее.

Пенелопа повернулась на своем месте, предупреждающе подняв ко мне палец.

— Если ты, блядь, не успокоишься, я прикажу ему вышвырнуть тебя вон, — она указала на Дуги. — Я не собираюсь делать это с тобой прямо сейчас.

Тяжело вздохнув, я ссутулился на своем сиденье. Нравилось мне это или нет, но они оба были правы. Этот страх сжал меня в тисках, которые заставили меня гадить кирпичами. Даже несмотря на то, что Ракель была здесь и в безопасности, я не мог перестать думать о том, что могло произойти.

— Кэш был здесь и ждал меня, да, — сказала Ракель в ответ на незаконченный вопрос Пенелопы, уставившись на свои сцепленные руки, лежащие на коленях. — Я должна была что-то сказать, но я не думала...

— Да, ты не подумала, — огрызнулся я.

Дуги ударил меня сжатым кулаком в плечо, в том месте, куда он ударил, раздалась резкая боль. Яд сочился из его слов.

— В следующий раз, когда ты откроешь рот, я буду целиться тебе в лицо.

— Он прав, что злится на меня, — Ракель заправила волосы за уши, и я отчетливо увидел черты ее лица без вуали. — Все в порядке.

— Нет, это не так, — сказала Пенелопа.

— Пенелопа, я солгала ему.

У меня перехватило дыхание. Она даже не отрицала этого.

— Я солгала всем вам, — ее глаза обежали комнату. — Я подумала, что если пойду к Дому напрямую, он скажет мне правду.

Она провела большим пальцем по бинтам на ладонях.

— Он этого не делал.

Дуги знал о Доме достаточно, чтобы задать вопрос, который, я готов был поспорить, был у всех нас на уме.

— Он причинил тебе боль?

Он оказал мне услугу, спросив, потому что я никак не мог заставить свой мозг освоиться с программой и суметь задать вопрос, который не должен был неизбежно вывести всех из себя.

По лицу Ракель пробежала тень, прежде чем она покачала головой, и по моему телу пробежала легкая волна облегчения.

— Когда я вернулась, Кэш был здесь, — она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. — Я знаю, тебя злит, что я ничего не сказала, но я действительно думала, что справлюсь с этим.

Мой взгляд опустился на ее ладони. Она поморщилась, сжав кулаки от моего пристального взгляда. Она всегда думала, что у нее все под контролем. Я все еще ждал, что это окажется правдой.

— Что случилось потом? — спросила Пенелопа, положив руку на бицепс своей лучшей подруги. Мое сердцебиение ускорилось в груди, когда я увидел, как слезы снова наполнили ее глаза.

— Ты была права, — выдавила она, ее глаза заблестели. — Я получила больше, чем рассчитывала, когда начала переворачивать камни.

Пенелопа застыла, на ее лице отразилось смятение.

— Нет.

Глаза Ракель прикрылись, слезы потекли, оставляя полосы на ее щеках, которые мне захотелось смахнуть большим пальцем. Ее кивок был слабым, но этого было достаточно, чтобы Пенелопа поняла, на что, черт возьми, она намекала.

Пенелопа прижала руки ко рту, выражение ужаса сложило ее брови в перевернутую букву V. Ее руки упали, голова наклонилась вперед.

— Келл, я рассматривала эту возможность несколько раз за эти годы, но я думала, что даже у Кэша есть предел. Никто не был бы настолько облажавшимся, чтобы...

Предложение, казалось, застряло у нее в горле. Пенелопа снова подняла взгляд, прикусив нижнюю губу.

— Мне и в голову не приходило предлагать тебе это, потому что Кэш всегда отрицал это... и Дом никогда не бросал тебе вызов, когда ты противостояла ему тогда. Он сыграл на этом... Он позволил тебе думать, что это был он.

— Это моя вина. Я была слепа, потому что не хотела сталкиваться с возможностью того, что он сделает это со мной, — прошептала Ракель.

— Ты что-нибудь понимаешь из этого? — спросил меня Дуги.

Неуверенность отразилась на его лице, когда он уставился на них, пытаясь уловить смысл того, что телепатически передавалось между женщинами в нашей жизни.

Мои коренные зубы сжались вместе, плечи горели от напряжения. Мои веки опустились, когда Пенелопа подхватила Ракель на руки, и болезненные рыдания Ракель наполнили комнату. Я сидел, чувствуя себя беспомощным. Я не смог уберечь ее от того, что она обнаружила. Она выглядела совершенно сломленной, и я ни черта не мог с этим поделать, чтобы это прошло.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не хотела столкнуться с возможностью того, что он сделает это с тобой? — спросил я.

Ракель вырвалась из объятий Пенелопы, Пенелопа все еще слабо сжимала ее. Она шмыгнула носом, проведя костяшками пальцев по щекам, чтобы смахнуть слезы. Это должен был сделать я.

Дуги был прав: я вел себя как осел.

Но я не мог избавиться от этого настойчивого чувства, которое царапало меня изнутри и предупреждало о том, что я чуть не потерял ее. Эта громкая мысль, пронесшаяся у меня в голове, вызвала у меня желание наброситься на самого себя. Я положил ладони плашмя на стол, подавшись всем весом вперед и опустив голову.

Заерзавшая на стуле Ракель привлекла мое внимание к себе. Я наблюдал, как она откинулась на спинку стула, ее веки на долю минуты опустились. Когда она снова открыла их, в них, как в разбитом зеркале, отражалась агония.

— Это значит, — сказала она, — что я знаю, от кого забеременела Холли Джейн.

Шон имел полное право злиться на меня — они все так делали. Тишина в зале заседаний была напряженной, жара, которая, казалось, усиливалась каждые десять минут, создавала вихрь душного горячего воздуха, из-за которого здесь было невозможно дышать. Я не была уверена, что дело только во мне, пока не посмотрела на Дуги, который смотрел в заиндевевшее окно, и не заметила капельку пота, скатившуюся с его лба.

Теперь я знала правду, и, к моему ужасу, лучше я себя не чувствовала. Если уж на то пошло, я чувствовала себя еще хуже. Правда не освободила меня из моей позолоченной клетки, как я думала; она разбила меня вдребезги. Мне захотелось еще немного спрятаться на своих качелях в позолоченной клетке. Никто не произнес ни слова, но их мысли были написаны на мрачных лицах.

Если у кого-то, кто знал тебя почти половину твоей жизни, хватило духу предать тебя, почему кто-то другой должен быть исключением?

— Пенелопа? — голос Дуги привлек все наше внимание. — Давай дадим им минуту.

Он поднялся на ноги, не сводя с нее пристального взгляда. Она, казалось, не рвалась покинуть комнату, ее хватка на моей руке усилилась, как будто она ждала, что я сообщу ей языком тела, что не хочу, чтобы она уходила. Я расслабленно держала свою руку в ее, и, ободряюще проведя большим пальцем по ее костяшкам, она кивнула.

— Я просто буду в холле, — она взглянула на Шона. — И если он будет мудаком, я сама с ним подерусь.

— Он будет придурком, но все в порядке.

Пенелопа сердито посмотрела в сторону Шона. Он даже не взглянул на нее. Он напряженно сидел в своем кресле. Он оперся локтем о подлокотник кресла, его взгляд был прикован к настенной розетке. Я услышала рычание в его горле, когда призналась, что знаю, от кого забеременела моя сестра.

Я подождала, пока за нашими друзьями не захлопнулась дверь, прежде чем заговорить с ним.

— Насколько ты зол?

Шон покачал головой, как будто обдумывал этот вопрос, пытаясь сам получить оценку. Он провел руками по лицу, затем пригвоздил меня к месту взглядом.

— Чертовски взбешен.

— Хорошо.

— Хорошо? — он нахмурился, склонив голову вправо. — О чем, черт возьми, ты думала?

Я не думала, что он хотел, чтобы вопрос прозвучал так убедительно, но он заставил меня вздрогнуть. Я ничего не могла сказать. Этому не было никаких оправданий, кроме моей веры в то, что он не поймет и не поддержит мои решения и выбор.

И докопаться до сути этого в тот момент значило для меня больше, чем что-либо другое.

— Ракель, — я даже не слышала, как он встал, но теперь он стоял передо мной, глубоко засунув руки в карманы. На его лице отразились растерянность и боль. — Ответь мне.

Я не знала, как ответить ему так, чтобы он смог понять. Как он мог? Он должен был быть рядом со своей сестрой и мамой и защищать их. Я подвела Холли Джейн; я не уберегла ее ни от своих монстров, ни от нее самой. Ответить было не так просто, как объяснить разницу во мнениях — он хотел получить объяснение чему-то, что укоренилось за двадцать восемь лет моего собственного дерьма.

Я собирала ответы. Я их не раздавала.

Для человека его положения он выглядел совершенно безнадежным и удрученным. Выражение его лица было искажено глубокой гримасой, но глаза были умоляющими и унылыми темными озерами — возможно, он чувствовал, что если будет смотреть на меня достаточно долго, возможно, я пойму, что мы на одной стороне.

Чем дольше тянулось молчание между нами, тем нетерпеливее становилась его энергия.

— Ответь мне, черт возьми, — его голос прогремел в комнате и, возможно, разнесся по всему зданию.

— Я знаю, ты злишься, но прекрати кричать на меня, — сказала я, переводя взгляд на испачканную белую доску в другом конце комнаты.

Шон прижал ладони к глазам, прежде чем начать беспокойно расхаживать по комнате, практически прожигая следы на и без того потертом ковре. Я видела в точности то же, что и он: бинты на моих руках... кровавые пятна на коленях моих джинсов... опустошенный взгляд моих глаз. Кэш мог убить меня, и в каком-то смысле он уже это сделал.

Опасения Шона были оправданны.

В тот момент я тоже испытывала этот страх. Теперь я ничего не чувствовала.

Мои ноздри вдохнули чистый аромат Шона, прежде чем я снова обнаружила его перед собой. Его глаза скользнули по мне, когда он опустился на прежнее место Пенелопы. Его ноги раздвинулись, и он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Он обхватил затылок руками, прежде чем спрятать лицо в ладонях. Прошла минута или две, прежде чем он соединил пальцы и положил на них подбородок.

— Почему ты мне не сказала?

Мой рот шевелился, но я не могла подобрать слов, чтобы сказать. Я не сказала ему об этом именно по той причине, по которой сказала, что не говорила, — потому что знала, что он никогда бы на это не согласился. Однако то, как он смотрел на меня прямо сейчас, заставило меня усомниться в том, был ли мой аргумент обоснованным.

Я думала, что обеспечиваю его безопасность, ничего ему не рассказывая и не беря с собой в Челтенхэм. Я должна была догадаться, что Дом больше привязан к Кэшу, чем ко мне.

— Я не могла, ясно?

— Нет, — сказал он, его глаза встретились с моими. — Это не ясно.

Я усмехнулась, слегка покачав головой.

— Чего ты хочешь от меня, Шон? Чтобы я пресмыкалась? Умоляла тебя о прощении? Я не собираюсь. Я сделала то, что должна была сделать. Я уважаю твой гнев, но я не собираюсь просить у тебя прощения.

Он откинулся назад, рассматривая меня прищуренными глазами. Его голова дернулась в понимающем кивке, который казался скорее саркастичным, чем искренним.

— Чего я хочу, так это чтобы ты была честна со мной, — он поднял один палец, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, и добавил: — Только один раз.

Я вскочила на ноги. Кровь бросилась мне в голову, мое равновесие угрожало расплющить меня по заднице.

— Моя честность причиняет людям боль. Ты понимаешь это? Я храню секреты, потому что...

Он прервал меня.

— Ты понимаешь, что твои секреты причиняют мне боль?

У меня отвисла челюсть, руки непроизвольно обхватили живот.

— Твои секреты причиняют боль Пенелопе, когда ей приходится покрывать твою ложь и говорить мне, что с тобой все в порядке, когда это совсем не так. Я не уверен, что причина твоего почему действительно так уж важна, — сказал он.

Я отшатнулась назад, ударившись коленями о стул, на котором сидела.

— Это не то, что я пытаюсь сделать.

— Для меня это ни хрена не меняет, Ракель.

Вспышка страха охватила меня; я поборола нервную дрожь. К чему он клонит?

— Ложь есть ложь, — сказал он. — Ты можешь приукрашивать это, как тебе заблагорассудится, в своей хорошенькой головке, но твое дерьмо все равно воняет.

Моя нога постукивала по полу, мои конечности начинали дрожать от волнения.

Я хотела, чтобы он перестал смотреть на меня, но он поймал меня в ловушку своего пристального взгляда.

— Ты лжешь мне абсолютно обо всем на свете. Куда ты идешь, с кем ты идешь, что ты чувствуешь. Я никогда не знаю, что творится у тебя в голове, — он потер уголки рта. — Насколько я знаю прямо сейчас, ты меня ненавидишь.

Мое сердце упало, но я промолчала. Это звучало устрашающе близко к прекращению наших отношений. Мой вдох был резким в легких, пока я готовилась к тому, что последует дальше.

Я заслужила все, что бы он ни решил.

Я бы выжила.

Прямо сейчас я переживала нечто похуже, не так ли?

— Все, что я пытался сделать все это время — это дать тебе повод любить меня, — продолжил Шон, — а если нет, то хотя бы повод доверять мне настолько, чтобы позволить завоевать твое сердце, не оставаясь в тени кого-то другого.

У меня отвисла челюсть. Просто скажи это. Скажи ему в точности то, что ты сказала Пенелопе.

У меня отвисла челюсть, но я не издала ни звука.

— У меня такое чувство, что я продолжаю все это как-то портить, и я не уверен, как это исправить. Я продолжаю подводить тебя, и я сожалею об этом.

— Что? — пробормотала я. — Это не то, за что тебе следует извиняться.

Я думала, что он положит конец всему, и его совершенно неожиданная противоположная реакция вырвала мое сердце из груди и заставила его по спирали метаться по залу заседаний вне досягаемости руки. Я не заслуживала этого человека, который был готов попытаться разделить со мной бремя моей неправоты. Это не он должен был взвалить на свои плечи.

— Тем не менее, это так, — он наклонился вперед, и это движение вызвало усталый писк. — Это единственная причина, которую я могу придумать, почему ты нам не сказала. Я не создавал обстановки, в которой ты чувствовала бы, что можешь быть честной, и это моя вина.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем дело, Ракель? Потому что я здесь схожу с ума, — он постучал себя по лбу кончиками пальцев. — Я продолжаю прокручивать в уме это утро снова и снова, выискивая все возможности, которые у тебя были, чтобы что-то сказать, но ты этого не сделала. Я не покупаюсь на то, что ты продаешь, Хемингуэй.

У меня была масса возможностей сказать это; он потакал мне.

— Ты бы не отпустил меня, Шон. Признай это.

Он прикусил губу, его голова покачивалась из стороны в сторону.

— Нет, — сказал он, его голос был гулким баритоном. — Ты не имеешь права указывать мне, что бы я сделал, а чего нет. Ты не дала мне такой возможности. Вместо этого ты решила, как я буду реагировать, и исходя из этого приняла свое решение.

Он встал, возвышаясь надо мной.

— Но ты не можешь этого делать. Это не отношения.

— Я говорила тебе, что у меня это плохо получается. Я предупреждала тебя.

— Отвали с этим дерьмом, Ракель. Ты тоже не пытаешься.

От удара моя голова откинулась назад.

— Ты так отчаянно пытаешься удержать ту старую часть себя, которая крадется и говорит полуправду, потому что так кажется удобным и безопасным, но это не так, Ракель. Это медленно убивает тебя. Я наблюдаю, как это разъедает твой дух, как медленно разъедающая кислота, — он прижал сжатый левый кулак ко рту. — Я мог бы быть здесь для тебя этим утром. Мы могли бы справиться с этим вместе.

— И что? Ты думаешь, я бы таким образом вытянула правду из Кэша? Ты его чертов криптонит.

Мускул на его челюсти напрягся.

— Я делаю то, что всегда должен был делать, чтобы выжить. Разве ты этого не видишь? — я возразила.

— То, что я вижу, — сказал он устрашающе мягким голосом, — это некто, совершенного одержимого саморазрушением, чтобы попытаться загладить вину перед своей сестрой за то, чего она никогда не смогла бы предотвратить.

Я проглотила комок в горле. На меня нахлынули образы того, как, по моему мнению, выглядела моя сестра с моим бывшим парнем, и у меня скрутило живот.

— Я должна была догадаться, что они это… Я никогда...

— Ты могла никогда не узнать, Ракель, — он покачал головой, прикусив верхнюю губу. — Кэш охотился на нее; он знал, что делал. Не вини себя за то, что он сделал.

— Все это время происходило прямо у меня под носом, и я... черт возьми.

Я больше не мог сдерживаться. Я откинулась на спинку сиденья, рыдание вырвалось из моего горла.

— Я такая чертовски глупая.

Мои пальцы запустили пальцы в волосы, которые упали мне на лицо. Боль пропитала мои внутренности, каждый вдох был таким же мимолетным, как и предыдущий.

Кем я была? Кем была эта женщина, которая годами не плакала, а теперь не может остановиться? Это было похоже на то, что я платила дьяволу его фунт плоти, чтобы компенсировать это сейчас, а он был безжалостным ростовщиком.

Дверная ручка зала заседаний дернулась, но почти сразу же остановилась. Я услышала голос Дуги, перекрывший голос Пенелопы, я не могла разобрать, что она говорила, но уловила волнение в ее тоне.

— Ты не глупая.

Колени Шона коснулись моих, когда он подтащил свой стул поближе. Он поднял меня с моего места и усадил к себе на колени. Его стул заскрипел под моим весом, но он не обратил на это внимания.

Его запах в моем носу был смягчающим средством, которое облегчало всепоглощающую боль в моей груди, его руки сжимали меня. Я задержала прерывистое дыхание, его ладонь легла на мою поясницу, рисуя там успокаивающие круги.

— Мне так чертовски жаль, что это произошло, детка.

Но от этого я заплакала еще сильнее.

Я была идиоткой, не видя того, что всегда было прямо передо мной.

— Я позволила ему... — икота поглотила остальные мои слова.

— Эй, — он усадил меня к себе на колени, обхватив руками мое лицо. Я отвела взгляд, но его пальцы сжались, требуя нашего соединения. — Не ходи туда, — предупредил он.

Я не могла извлечь мысли из того, что я позволяла Кэшу делать со мной на протяжении многих лет. Как он мог прикасаться ко мне, когда он прикасался и к ней тоже? От этой мысли меня затошнило.

— Ты не будешь делать этого с собой в мое дежурство, ладно?

Его голос вытащил меня из темных пещер моего разума, и я слабо кивнула. Если внутри меня и было ведро, вмещавшее все мои эмоции, то мое было переполнено стыдом, ручейки воды переливались через край. Моя кожа казалась грязной из-за всех ужасных вещей, которым я позволила случиться со мной.

Может, Кэш и был моим парнем, но сначала он был с Холли Джейн. Мой бывший парень трахал мою младшую сестру.

Снова, и снова, и снова.

Он зачал от нее ребенка.

И она рассталась с жизнью, пытаясь сказать мне правду.

— Ракель, — прошептал Шон.

Я взглянула на него как раз в тот момент, когда его рот прижался к моему, пока на моих губах не остался синяк. Мои слезы скапливались там, где мы сливались воедино, но если ему и было не все равно, он этого не показывал. Это не изменило ни того, как его губы скользили по моим, ни той заряженной энергии, которая прошла между нами.

Он целовал меня до тех пор, пока белый шум не заполнил мой мозг, а тело не обмякло у него на коленях.

Шон прижался своим раскрасневшимся лбом к моему, его ресницы почти касались скул.

— Ты этого не делала, детка.

Мои ладони прижались к его грудным мышцам, мои пальцы сжались.

— Я чувствую, что могла бы остановить это. Я должна была быть внимательнее. Я была поглощена собой и...

— Ты этого не делала, — повторил он. — Ты не можешь сейчас мучить себя, как будто ты контролировала его или ее решения.

Я сделала еще один вдох, который не совсем достиг моих легких, затем положила голову ему на плечо.

Доверие к его чувствам ничуть не уменьшило напряжение, засевшее у меня внутри, но этого было достаточно, чтобы снять напряжение. Он положил мои ноги к себе на колени, обвивая мое тело своим. Я потерялась в движениях его руки, поглаживающей мою спину, растапливая мое беспокойство.

— Я устала, — пробормотала я, мои опухшие глаза отяжелели.

Он поцеловал мои волосы.

— Закрой глаза, детка. Я держу тебя.

Я хотела верить этим словам, но боялась того, что обнаружу, когда проснусь.

Что-то подсказывало мне, что, что бы я ни нашла, это поглотит нас в аду, который ни один из нас не сможет потушить.

Потому что все, к чему я прикасалась, всегда горело.

Дорогой читатель,

Написание этого романа было для меня сродни терапии. Если вы подписаны на меня в Instagram, возможно, вы недавно читали, что Ракель — персонаж, который мне 'больше всего нравится'. Не во внешности, стиле или индивидуальности, а в наших общих тревогах, нашей проекции страхов и том циклоне неуверенности, который держит нас привязанными к вещам, которые нам больше не служат.

Нет, я определенно вырос не в трущобах Саути, но мы с Ракель оба поняли, что иногда узы, которым мы остаемся верны, медленно убивают нас. Слепое предательство означает, что мы неосознанно оправдываем деструктивное поведение, что мы делаем исключения для людей, что мы скорее причиняем себе боль повторно, потому что просто не хотим противостоять тому, что находится перед нами. Наш мозг часто делает что-то, чтобы защитить нас от восприятия реальности такой, какая она есть, даже при наличии все возрастающих доказательств, потому что наша реакция "сражайся или убегай" не знает, как ухватиться за правду.

Итак, мы лжем самим себе. Мы затыкаем уши, зажмуриваем глаза и прячемся, пока это не пройдет. Но этого никогда не происходит. В конце концов, даже сильнейшие должны противостоять тому, что встречает нас в зеркале реальности, в которой мы все живем.

К сожалению, травмы случаются. В нашей жизни происходят вещи, которые угрожают образовать пропасть на самой земле, на которой мы стоим, бросая вызов нашей идентичности, нашим отношениям и самой основе того, что делает нас теми, кто мы есть. Мы должны работать над этим, и это утомительно. Это тяжело, и чаще всего? Это больно. Обработка занимает гораздо больше времени, чем нам бы хотелось, иногда требуется работа с квалифицированным специалистом или встреча с тем единственным человеком, который все изменит для вас.

Ракель не сломлена; она учится так же, как и я. Узнать, что на самом деле значит стоять на своих ногах, принять свои ошибки и научиться любить все разрушенные части себя.

В Японии существует вид искусства, известный как "кинцуги", что переводится как "золотой ремонт". Согласно Википедии, художники, практикующие это искусство, используют осколки керамики для создания чего-то нового, заполняя трещины смолой или золотом, серебром или платиной.

Этот вид искусства напоминает о людях. Часто мы стыдимся трещин, которые портят нашу внешность, и пытаемся скрыть их; но что действительно делает нас красивыми, так это то, как мы заполняем эти трещины и становимся чем-то новым. Понимание того, что нам не суждено быть совершенными. Что наши фишки, наши углубления и заполненные биты — это то, что делает нас теми, кто мы есть, и этого достаточно.

Мы не созданы для того, чтобы вечно оставаться такими же. Нам причиняют боль. Мы влюбляемся и разлучаемся. Мы прекращаем дружбу. Мы теряем из виду свои мечты. Траектория, по которой мы надеялись идти, меняется. В одном всегда можно быть уверенным? Кем бы мы ни стали, когда заполняем эти трещины, мы по-прежнему целы, по-прежнему чисты и по-прежнему достойны.

Нет ничего постыдного в том, чтобы быть разбитым, и в разбитых осколках все еще остается красота. Надеюсь, вам понравилась вторая книга этой трилогии так же сильно, как и мне, — она навсегда останется близкой моему сердцу. Это было мое разрешение отпустить то, что больше не служило и мне. Я искренне горжусь этой частью трилогии "Отражения".

На более легкой ноте — где легкомыслие Пенелопы, когда она тебе нужна— Awake выйдет в конце марта 2021 года. Тогда я тоже буду готов поделиться тем, над чем еще работал — скажу только одно: действие моего следующего проекта происходит в этой вселенной, и от этого мне хочется воспламениться.

Как всегда, я хочу выразить свою бесконечную благодарность вам за то, что уделили мне свое время и прокатились со мной на американских горках. Легче от этого не станет, но это, безусловно, заставит их любовь пылать сильнее.

Я обещаю.

Разбитый, Разбитый, Разбитый, ты почти сломал меня. Почти.

Для человека, который на протяжении многих лет боролся со своей изрядной долей проблем с психическим здоровьем, писать о приступах тревоги Ракель, ее травме и ее борьбе за отпущение грехов было катарсисом. Так долго я боролся за то, чтобы понять себя, пытался приспособиться к своей идеальной версии 'нормальности', и часто это усугубляло тревогу. В разгар моей целительской работы я переживал приступы гнева, необъяснимой печали, ощущения, что балансирую на краю пропасти, и хотел, чтобы шум в моей голове просто прекратился.

Я бесконечно благодарна людям в моей жизни, моему партнеру, моему брату, моим лучшим друзьям и семье, а также многим психотерапевтам, с которыми я работала, которые помогли мне справиться с моей травмой и обрести чувство спокойствия, понимания, терпения и любви к себе, которых иначе бы не было. Выбирать самому сложно, просить о помощи еще сложнее, но выполнять работу, преодолевать шум и бороться за себя? Это самая сложная часть битвы, но и самая полезная. Если вы читаете это, я хочу, чтобы вы кое-что знали: вы того стоите.

Я безмерно благодарен за то, что живу во времена, когда, несмотря на глобальную пандемию, я все еще могу исследовать Бостон и влюбиться в него с помощью Интернета. Я в долгу перед такими источниками, как Boston.com, Boston Globe, Wikitionary (для употребления сленга) и многочисленные страницы Википедии, которые дали мне столько информации о городе и культуре, которые я обожаю в то время, когда путешествия и исследования невозможны. Я также благодарю компанию Psychology Today за то, что она помогла мне глубже изучить и развить методы совладания, которым меня научили в прошлом, и которые мне нужно было освежить в памяти.

Это была вторая книга в этой саге, и хотя я хотел бы сказать: дальше все идет гладко, команда, — это не так, ЛОЛ. (Подожди, могу я использовать LOL в подтверждении? К черту все, ЙОЛО.) Эта книга стала возможной благодаря нескольким невероятным людям в моей жизни — старым и новым, — которые постоянно прикрывали мою спину в процессе написания Shattered.

МАР — Честно, где бы я, блядь, был без тебя? Наверное, все еще застрял в вихре собственного дерьма. Спасибо тебе за то, что дал мне уверенность быть собой, за то, что научил меня, что единственный человек, которому я должна была нравиться, — это я сама. Любить тебя всегда было легко. Спасибо вам за то, что вы следите за тем, чтобы у нас всегда было достаточно информации, думаете обо всем, чего я не делаю, когда пишу, и принимаете тот факт, что у меня в голове за день проходит больше разговоров с вымышленными людьми, чем у кого-либо другого. Я так горжусь твоими достижениями в этом году; я верю в тебя; я верю в твои мечты, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе воплотить их в жизнь.

Джей Пи — Я говорил это раньше, но повторю еще раз: то, что ты рядом со мной, — величайший подарок. Знание того, что ты веришь в меня, делает моменты неуверенности в себе эфемерными. Я невероятно горжусь тем, каким человеком ты стала. Твоя приверженность саморазвитию и настойчивость вдохновляют меня всегда быть лучше. Я горжусь тем, что я твоя старшая сестра!

ABC — Pão, могу я просто сказать, как чертовски сильно я тебя люблю? Наблюдать за твоим расцветом в этом году было одной из моих любимых частей этого совершенно беспрецедентного года (после публикации двух книг). Я так счастлив, что ты понимаешь мое невысказанное видение и привносишь краски в мои проекты. Ваш талант и безграничная креативность продолжают поражать меня, я так горжусь вами за то, что вы проявили себя. Кроме того, буду честен: не уверен, что кто-то любит мои книги, персонажей и мышление больше, чем вы. Вы неотъемлемая часть сэндвича — никогда не забывайте об этом. PPG4EVER. Продолжайте быть королевой!

HF — Хэм, немногим так повезло сказать, что они знают одного из своих лучших друзей с двенадцати лет, и признать, что это была любовь с первого смеха. Спасибо, что поддерживаешь меня, мотивируешь и помогаешь пробиться сквозь туман сомнений. Ты блестящий и впечатляющий человек. Ты всегда прикрывал мою спину, ты всегда был в моем углу, и ты никогда, никогда не позволял мне оставаться на месте. Ты всегда будешь Мио для моей Маю — нет никого, с кем я хотел бы исследовать деревни с привидениями больше, чем с тобой.

LCR — Вы помогли заложить фундамент того человека, которым я являюсь сегодня. Спасибо тебе за то, что научил меня, в чем суть накамы, за то, что поддерживал меня и поощрял стремиться к лучшему.

Мой редактор, ГОЛУБЧИК, Ты никогда не скажешь этого мне в лицо (на экран?), но я твоя любимая (с буквой "у") заноза в заднице. Спасибо вам за то, что придали этой книге форму, за то, что задавали мне трудные вопросы и заставили копнуть немного глубже.

KJN — Девочка, ты такой источник вдохновения. Ты научила меня смотреть на свое искусство через другую призму. Продолжай быть полной задирой.

SD — Бака, никогда не думал, что буду так благодарен за разницу во времени. Спасибо, что позволяешь мне снова и снова ковыряться в твоих мозгах. Рад, что Snapchat смог исправить мою огромную ошибку — это больше не повторится!

ADBC — Самой неожиданной частью выпуска Mirrors было известие о том, что вы, ребята, создали книжный клуб. Серьезно, большое спасибо за чтение, за ваши вопросы, за ваши теории заговора. Надеюсь, вы, ребята, полюбили Shattered так же сильно, как Mirrors. ЛРР, спасибо за то, что была вдохновителем — ты лучшая небиологическая сестра, о которой только может мечтать девушка.

Читатели и рецензенты — Спасибо вам, спасибо, спасибо. Выпускать Mirrors было т-е-р-р-и-ф-у-и-н-г; У меня была изрядная доля бессонных ночей, полных беспокойства и тревожных мыслей. Я потрясен и благодарен за положительные ответы, добрые послания и за то особое место, которое вы занимаете в своей читалке и / или на книжных полках. В моменты, когда мне хочется сдаться, я думаю о вас. Я так благодарна за новые знакомства, которые у меня завязались и которые превращаются в многообещающую дружбу.

Начинающие авторы — Напишите книгу; ту, которая гложет вашу душу, ту, от которой вам становится не по себе, ту, которая заставляет ваше сердце трепетать. Нет лучшего времени, чем это, чтобы осуществить свои мечты и воплотить их в реальность. Я верю в тебя!

А.Л. Вудс — автор романов о американских горках, любитель кофеина и коллекционер атрибутики Сейлор Мун.

Она живет в 40 минутах езды к западу от Торонто, провинция Онтарио, со своим партнером Майклом и их миниатюрной таксой Майей весом 8 фунтов, которую они с любовью называют своей "собачницей".

Вудс можно найти запертой в своем кабинете за написанием следующего романа с миской вкусностей на расстоянии вытянутой руки. Когда она не пишет, она, скорее всего, распевает рекламную песню, эмоционально вкладывается в вымышленного плохого парня с сильным подбородком и беглым сарказмом или изобретает новые способы прокрастинации.

Она считает, что буррито должны быть в отдельной группе блюд, любит осень, winged liner и слушать металкор на оскорбительном уровне.

Чтобы получить фотографические свидетельства ее проделок или милые фотографии Майи, следите за ней в социальных сетях.

Веб-сайт: amandawrites.ca

Обязательно подпишитесь на ее новостную рассылку на ее веб-сайте, чтобы не пропустить эксклюзивный контент!