Очерки о людях труда, о человеческом счастье и сложности судьбы, о том, что человек как личность наиболее полно проявляется в деле, которое ему доверено.
На бревне сидел Шкатов. Сигарету покуривал, смотрел, как парни кроют крышу листами шифера. К обветрелому лицу и роскошным «чапаевским» усам Шкатова больше, пожалуй, подошла бы трубка. Но он курил сигареты «Прима». Шкатов на острове Байдукова человек был всем известный, уважаемый. И студентам нравилось, что рыбацкий бригадир уже который раз за последнюю неделю приходит поглядеть, как ловко они плотничают.
Добрая погода стоит нынешней осенью, солнце греет, как в августе. Гнуса нет — над Татарским проливом, над безлесым островом Байдукова веет ровный теплый ветерок. И по этой-то благодатной погодке пятнадцать студентов из Уральского политехнического института меньше, чем за два месяца сотворили из деревянных брусьев добротный одноэтажный корпус общежития будущих колхозников. И пусть смотрит Шкатов — студенты из УПИ без брака работают.
Сегодня начали крышу; Аркадий Токарев и Юра Пацук едва успевали брать из штабеля квадратные гофрированные листы шифера и подавать наверх. Двенадцать голых до пояса, загорелых парней быстро, без лишней суеты подхватывали листы, прибивали к пахучим сосновым доскам. Работа шла к завершению, и близость отъезда убыстряла дело.
Пятнадцатый член отряда, «штрафник» Вадик, ушел в распоряжение поварихи, колоть и таскать дрова. Вадика все еще держали в ежовых рукавицах и черном теле. Проштрафился он так примитивно и нахально, что именно эта примитивность проступка разозлила ребят. Он захворал, улетел вертолетом на Сахалин, а там чудесным образом исцелился и три дня гулял. Он, наглец, гулял, в кино ходил, танцевал с девушками, а его отряд в это время работал. Парни, узнав, здорово разозлились. И приговорили Вадика к немедленному изгнанию домой. Это была «высшая мера». Нарушитель чуть не плакал, каялся, клялся костьми лечь на этой стройке, но искупить свой позор. Он так лупил себя кулаком в грудь, что ребята понемногу стали его жалеть, заколебались насчет «высшей меры». Последнее слово оставалось за командиром отряда Володей Стебловым.
— Ладно, оставайся, — решил Стеблов, чувствуя настроение отряда. — Но учти, будем держать в ежовых рукавицах и в черном теле.
— Ребята, честное слово! Искуплю вину кровью и потом!
Он безропотно искупал вину на малопочтенной работе: носил дрова, помогал поварихе, мотался на рыбозавод за кетой. Его «самоволка» так и осталась единственным нарушением дисциплины за сезон. Командир Володя Стеблов, студент с радиофака, имел опыт: три сезона командовал студенческими отрядами на целинных землях. Его уважали за толковость. И за демократизм. Умел выслушать и, если дельно говорят, изменить свое мнение. Стеблов хоть остальным и ровесник, но единственный в отряде женатый. Сама по себе женатость еще не заслуга, но все же добавляла Володе авторитета — а как же, он умудренный опытом мужчина, глава семьи.
— Командир! Перекурить бы, а?
— Лады. Перекур, братцы!
Кто работал наверху, сошлись на середине крыши, сели, закурили. Пошучивали, посмеивались, поглядывали сверху на кровли поселочка, на трубы рыбозавода, на солнечную рябь пролива. Юра Пацук прислонил к стене очередную плитку шифера, сел на бревно рядом со Шкатовым.
— Кончаете, однако? — щурился на стройку Шкатов.
— Завтра кончим.
— Чего ж стекла не везде вставлены?
— Не завезли стекла.
— Худо. Это кто ж такой у вас руководитель-то?
— В самом начале прораб сделал разметку и уехал, больше начальства не видели. Чего надо — звоним по телефону, снабжают. Вот и все руководство.
— Робите вы хватко.
— Так привыкли.
— Ну и правильно. Через пень-колоду робить — самому противно.
Юре приятно одобрение Шкатова. Юра скромно похвалился:
— По договору мы обязались только стены возвести. Потом видим: за этот же срок можно и все здание построить, был бы материал. Ну и… Неприятно оставлять дело незаконченным. Если бы еще стекло сегодня доставили на остров, тогда можно уезжать со спокойной совестью.
— Домой, значит?
— Да, время уж. Скоро занятия в институте начнутся.
— Это вы кем будете? После учения-то?
— Кто кем. Я, к примеру, доменщиком.
— Прежде-то робил? Или прямо со школы в институт?
— Работал. Дома, в Нижнем Тагиле. На металлургическом комбинате. После ремесленного направили машинистом крана.
— На этой… на домне?
— В прокатном. Я и учиться собирался на прокатчика. Но в нашем наборе оказалось всего двое, которые на доменщиков хотели. Тогда ректор взял список, отчеркнул половину. И стали мы, кто до черты — прокатчики, а кто после — доменщики.
— Во как! Ловкий мужик ваш директор.
— Ректор, — поправил Юра. — Он по-своему прав: горновые да сталевары в то время очень были нужны, они и сейчас нужны. Мы, конечно, повозмущались, пошумели, да так и остались в доменщиках и сталеварах.
Со стороны материка неторопливо шел к острову вертолет. Шкатов проводил его прищуренным взглядом.
— Газеты приволок… — из кармана клеенчатой рыбацкой куртки Шкатов вынул пачку «Примы».
— На, закуривай.
— Некурящий.
Бригадир оглядел крепкую фигуру уральского парня.
— Легкие слабые, что ли?
— От домны копоти хватит. Мальчишкой пробовал, да спасибо отцу — вовремя ремнем выдрал: сперва, говорит, выучись зарабатывать на табак, а потом уж, если не поумнеешь, кури.
— Зарабатывать ты, видать, научился. Добровольно сюда или как?
— Ясно, добровольно. Я каждые каникулы в студенческом отряде работаю. Позапрошлый год — на целинных землях, за Актюбинском, камень ломал в карьере для новостройки. Прошлый год — в Магадане гараж строили и для силового кабеля траншею рыли. Нынче вот у вас. Интересно мир посмотреть. Ну и заработать не вредно. Студенту лишняя сотня — не лишняя.
— Родители не помогают?
— Я ж не хворый — с родителей тянуть.
— Другие ничего, тянут… Э, гляди, к вам с материка заявился ктой-то. — Он поднялся с бревна и стал смотреть из-под ладони в сторону посадочной площадки для вертолетов. Парни на крыше тоже заметили идущего к ним человека и заинтересованно смолкли.
— Наверно, из Александровска, общежитие принимать.
— Навряд ли. Приемочная комиссия — не один человек.
Юрий крикнул вверх:
— Володь, не знаешь, кто это?
— Инструктор райкома комсомола из Александровска.
Шкатов толкнул локтем:
— Вон какой залетка к вам! Хвалить, наверно.
Инструктор, такого же студенческого возраста паренек, в аккуратном сером костюме, в белой рубашке и при галстуке, издали еще снял велюровую шляпу и, словно дипломат с самолетного трапа, помахал ею.
— Привет славному строительному отряду!
Несколько ошарашенные этакой плакатной торжественностью, парни ответили с крыши нестройно:
— Привет…
— Здрасте…
Володя Стеблов проехал на заду по шиферу и спрыгнул с крыши.
— Здравствуй, Стеблов, — горожанин, задержав взгляд на грязной ладони Володи, все-таки пожал руку. — Ну как тут у вас?
— Кончаем завтра. Послезавтра на барже придем на материк.
— Торопитесь?
— А как же. Надо ребятам хоть на пару дней заехать домой, а к первому сентября быть в институте.
— Ага! Товарищи! Прошу всех сюда. Есть один оргвопрос.
Кое-кто приземлился. Иные остались на крыше.
— На галерке студентам привычнее!..
Парень, должно быть, работал инструктором недавно и свою неуверенность старался скрыть за маской этакой деловой рассеянности. Дескать, у работника райкома масса важных дел, но, как видите, студенческому отряду уделяется пристальное внимание. Он видел, что его явление народу принимается с веселой иронией, и потому держался еще солиднее. Поправил галстук, сунул руку в карман, вынул бумажку. Бумажка оказалась билетом на вертолет, и он отправил ее обратно в карман. Но все равно заговорил, как по шпаргалке:
— Товарищи! Трудящиеся нашей страны, охваченные небывалым подъемом…
Его слушали покладисто, не перебивали: пускай. Немного затянулся перекур, только и всего. Лишь когда он умолк, чтобы вытереть платочком вспотевшее лицо, сверху спросили:
— Слушай, а стекло привезут?
— …Откликнувшись на призыв комсомола, ваш отряд показал высокую сознательность, отличную организованность, что дало возможность в сжатые сроки завершить порученную вам стройку. Но, товарищи!..
Ребята на крыше переглянулись и попрыгали вниз.
— …В нашей акватории наступает сезон лова кеты. На острове обычно трудятся две рыболовецкие бригады. Одна из них будет скомплектована из прибывших по вербовке. Вторая бригада…
— Так бы сразу и говорил, — проворчал кто-то.
— Минуточку, товарищи, я еще не кончил!
— Все ясно и так. Пойми, друг, нам ехать пора. Домой ехать, понял? Что по договору, то мы выполнили и, как видишь, перевыполнили. А рыбачить — не договаривались.
— Товарищи! Наша славная молодежь проявляет…
— Да проявили мы, проявили! Уезжаем и — точка!
Стеблов крикнул:
— Тихо! Пусть доскажет.
Но тут неожиданно вмешался рыбацкий бригадир Шкатов:
— Хлопцы, давайте я тоже маленько скажу. Хлопцы, тут такое дело, со дня на день ждем — кета пойдет. Она, понимаешь, пойдет, а ловить некому. Она, понимаешь, идет недели две-три. А потом все, амба, кончилось. И ежели мы ее прошляпим, она уже не вернется! А у нас план. Это как, по-вашему? План-то не выполнив, как мы будем? Ни нам заработка, ни людям рыбки. Кета, она ж, сами знаете, какая рыба…
— До чего ты ушлый, Шкатов! Пришел, сидит, глядит… Понятно, почему ты к нам запохаживал…
— Как вы работаете, хлопцы, глядеть приятно. С такой бригадой я два плана сделал бы. Ну так как? Надо, хлопцы.
— И к первому сентября чтоб явились — тоже надо!
— Да будет вам, — засмеялся бригадир. — С первого числа все одно учиться не станете, верно?
— Ну и что? На картошку поедем, в свои совхозы.
— Совхозы везде свои, не заграничные. Только на Урале народу много, без вас выроют. А у нас вы — вся надежда. Без вас-я — бригадир без бригады…
Молчали. Переглядывались. Стеблов сказал:
— Топором, пилой, лопатой орудовать мы умеем. Но кету отродясь не лавливали.
— Не боись — сработаемся! А насчет картошки… Дадут вам справку, что задержали здесь на путину. Дашь справку, инструктор?
— Все будет оформлено.
Не столько в институт, сколько домой хотелось. Для дома и выкраивались считанные деньки. Но, с другой стороны…
— Как решим, ребята? — Володя Стеблов оглядел своих.
— Командир, а ты хоть помнишь, что у тебя семья есть?
— Но у вас-то нету. А один без вас я разве уеду? Или не останетесь?
— Выручайте, хлопцы, — тихо сказал Шкатов.
Кто-то вздохнул.
Принимать стройку так никто и не приехал. Звонил прораб:
— Знаю, все знаю. Молодцы! Спасибо! Удачной вам путины!
— К черту! — искренне ответил Стеблов.
После ужина пришел Шкатов. Сидели на бревнышке возле барака-развалюхи, где студенты жили. Курили, трепались о том о сем. А потом Шкатов стал спокойненько «забирать бразды правления»:
— Вот что, хлопцы, договоримся на берегу. Что работа тяжелая будет, про то уж нечего… Про другое скажу. Запомните крепко: я бригадир, и мое слово — закон. Прикажу — хоть сутки подряд вкалывать будете. В дождик ли, ночью ли крикну — и чтоб как штык! Чтоб без волынки, быстро.
— Круто берешь, Леша!
— А как же еще? Вы сами без пяти минут начальство. Станете инженерами, станете тоже требовать…
— У нас так не требуют. Восемь часов и…
— А ежели авария? Допустим, что-нибудь там прорвет в вашей домне? Соблюдать будете «восемь часов»? У нас тоже прорвет — кету. Успевай лови. И еще: в море должен быть один командир. Иначе пока будем созывать производственное собрание да дебаты разводить — потонем к черту. Так что подчиняться беспрекословно.
— Абсолютная монархия?
— Нет, единоначалие.
— Ну-ну, учтем.
Парни в отряде сами грамотные, цену себе знают, крутого над собой властвования не потерпели бы. Все лето рыли котлованы, вкатывали на стены бревна, месили раствор для кладки — и знали, что все равно через какое-то время будут не плотниками, не каменщиками, а инженерами. Но зная это и будучи пока рядовыми, уже заинтересованно присматривались к руководителям.
На жесткое единоначалие Шкатова обидеться надо бы. Но не получилось обиды почему-то. Ладно, пусть пока, там поглядим по ходу дела, стоит ли он, чтобы ему этак подчинялись почти инженеры.
Утром приходил моторист с рыбозавода, цыган Коля. Рассказывал:
— Леня Шкатов — мужик правильный. На все руки мастер — лодку смолить, сеть чинить, уху варить. Хоть что умеет делать и смелый. Года два тому, зимой, к нам на остров забрел с материка шатун. Ну, медведь, который на зиму в берлогу не залег, бродит, злится. Опасный зверь шатун. Леха с бригадой тогда в прорубях навагу ловил, с промысла шел один да и нарвался на медведя. Ружье при нем всегда, он и стрелил — если на шатуна нарвешься, то уж стреляй, иначе труба твое дело. Леха и стрелил и как назло подранил только. Перезарядить некогда — шатун вплотную прет. Если бы струсил Леха, растерялся — все, хана. Но, говорю, смелый он: ножом медведя кончил. Шкура и сейчас над кроватью у него висит. Не-ет, повезло вам с бригадиром, правильный мужик.
…Князь Александр, стоя по колено в воде, оглянулся. Татарские конники хлестали нагайками мужиков. «Эй, чего вы орете! Рыбу испугаете!» Князь пошел на берег. И так он шел по-княжески бесстрашно, что, почуяв в нем вождя, опустили ордынцы нагайки. Мурза сощурился: «Ты кто будешь?» — «Князь здешний, Александр». — «Тот, что на Неве шведов бил?» — «Он самый». — «А теперь чем занимаешься?» — «Рыбу ловлю». — «Али другой работы не нашлось?» — «А эта чем плоха?»
В самом деле, чем плоха работа? И из князя хороший бригадир…
Вдруг, заглушая голос князя Александра, раздался в зале зычный голос бригадира Шкатова:
— Механик, стоп! Погоди крутить! Кто тут есть студенты? Выходи бегом! Кета пошла!
Через полчаса Шкатов привел бригаду на морской берег.
— Долго собираетесь, однако. Другой раз быстрей надо. Вон она, голубушка, иде-ет!..
Море как море. Звезды над ним. Ветерок небольшую волну гонит. Где кета?
— Хлопцы, на кунгас! Быстро! Вы двое на берегу останетесь, пятовыми, будете у закрепленного конца сети. Ну, хлопцы, начали путину!
Шкатов махнул рукой мотористу, взвыл мотор, лодка пошла, потянула за собой кунгас. Темный пологий берег отступал, с кунгаса к нему тянулся трос — «пятовый» конец сети. Бригадир показывал, как ловчей выбросить за борт сеть. Кунгас качало, дул холодный северный ветер. Накануне выдали всем шляпы-зюйдвестки, похожие на шляпы сталеваров, и клеенчатую робу, в которой тепло не держится, хотя и ветром не так прохлестывает. Но скоро тяжелая сеть нагрела парней — аж вспотели. Бригадир стоит на носу кунгаса, кету высматривает, где она там в черных ночных водах. И поглядывает, ладно ли хлопцы сбрасывают сеть.
Описав в море широкую дугу, кунгас плавно подворачивал к берегу. Там во тьме плыли сигаретные огоньки.
— Марченкова бригада выходит, однако, — заметил Шкатов. И «шкатовцы» молчком, каждый про себя, погордились: мы первые! Юра Пацук не утерпел:
— Долго они чухались.
Бригадир ответил без хвастливой нотки:
— Так и быть должно.
— Почему? Потому что ты нам с ходу самодержавную мораль прочитал?
— Чего мораль… Каждый бригадир одинаково требует. И Марченко — бригадир меня не хуже. Но со своим народом намучается, факт.
— А что?
— Вы — сработались. Вы — коллектив готовый. А у него вербованные — с бору по сосенке, из них сколотить работящую бригаду — длинная маета… Ну, хлопцы, прыгайте в воду. Тут мелко, к берегу кунгас не подойдет.
Две бригады на острове. Студенты и вербованные. Вербованные начали появляться с неделю назад. Большинство шло на рыбозавод, разделывать и солить кету. Десять человек, молодых и крепких, Марченко отобрал к себе в бригаду. Но еще до начала путины половину пришлось выгнать — вербованным выдали подъемные, и Марченко, наблюдая, кто как прогуливает деньги, переформировал бригаду.
Вербованные — народ неустойчивый, выпить и подраться склонный. В первые дни они в клубе на танцах сунулись с кулаками на матросов с траулеров, да те дружно дали отпор. Драчуны утерлись и полезли к студентам. И опять ничего у них не вышло: студенты на провокации не поддавались. Ничего вербованным не оставалось, как драться меж собой. Что они и делали. И если уж они не умели дружно драться, то работать — тем более.
А бригадиры жили между собой дружно. Если одному посчастливилось притонить добрый улов, он не таил удачного места, советовал по-приятельски: валяй, спробуй со мной рядом. Но соперничество между ними всегда было, каждую путину: кто больше добудет рыбы.
Оба бригадира разные. Алексей Шкатов порывистый, непоседливый, рисковый. Марченко нетороплив, упорен. Шкатов любил закинуть сеть наудачу, где-нибудь на новом месте. Марченко выжидал и действовал наверняка.
Юре Пацуку по душе шкатовский риск, активный поиск. Однажды он спросил бригадира:
— Почему Марченко сидит на берегу, ждет, когда косяк сам к нему придет? Много ли так-то наловит?
Бригадир подумал, почмокал сигаретой.
— Каждый должен так робить, как ловчее ему свой характер использовать на полную катушку. Личные, значит, качества. Я ведь нездешний родом. В детдоме рос, от моря далеко. Вполне уж взрослым сюда приехал. И поглянулось оно, море-то. Промысловое дело завлекло. На всю жизнь, однако. Вот Марченко, тот и родился здесь. Старший брат рыбак был не нам чета, да в шторм затонул кунгас, вся бригада погибла. Сам Марченко с сопливых годков на путине, море и рыбу нутром чует. Вот потому я ищу кету, а он ее ждет.
Шкатов пригнулся от ветра, прикурил сигарету. Добавил:
— Еще вот что учти, Юра, начальник будущий. Допустим, кинули мы сеть на пробу. Притонили, а в сети нет ни черта. Бывает у нас такое, верно? И вы ничего, бригадира матом не крестите, что зряшную работу пришлось делать. Потому что вы коллектив крепкий, устойчивый. Знаете: в другой раз рискнем, вдвое больше возьмем. А марченкова братия другого раза, удачного-то, ждать да искать не захочет, раскиснет от пустых сетей. Вот так, Юра. Всегда учитывай, с каким коллективом дело имеешь. И еще: когда неудачи на тебя косяком прут, умей не раскисать и людей к тому приучай…
Сам Шкатов неудачи переносил легко. Дескать, не все коту масленица, бывает и великий пост. Пословицей вовремя, прибауткой умел сгладить у ребят досаду от пустой сети. Может быть, поэтому все и считали Шкатова везучим.
Впрочем, случилось Юрию однажды увидеть бригадира сильно приунывшим. В этот день Юрий в море не ходил, его оставили на рыбозаводе выгружать кету. Лов шел удачно, к пирсу завода подходили кунгасы, разгружались и уходили за новым грузом. Все шло нормально. Но после полудня задул норд, на море разгулялась волна, и кунгасы уже не появлялись. Директор рыбозавода то и дело выходил на пирс, тревожился:
— Синоптики обещают шторм. Кабы не сплоховали ребята в море.
На волнах запенились белые барашки. А к сумеркам шторм достиг шести баллов — для маленьких кунгасов опасно. Пацук несколько раз бегал к себе в барак — ребята еще не вернулись. Пришли они ночью, пешком, — кунгас шторм выбросил на отмель далеко от поселка. Шкатов, мрачный, смолил сигаретой беспрерывно.
— Брось ты, — утешал его директор рыбозавода. — Легко еще отделались, сами целы.
Усталые, промокшие парни жалели улов.
— Какая рыба шла! Одна к одной!
Шкатов покачал головой:
— Не в рыбе дело. Кета все равно погибает, когда в Амуре отнерестится. Икра — вот чего до слез жалко! И людям не досталась, и рыбы из нее не выйдет, пропала зря.
В ту ночь Шкатов домой не пошел и спать не мог. Сидел глядел на огонь в печке. Маялся, все икру жалел. Чуть свет побежал на рыбозавод, взял трактор с волокушей и поднял невыспавшуюся бригаду. Безропотно встали и пошли за бригадиром к оставленному ночью кунгасу.
После отлива он оказался метрах в тридцати от воды. С него рыбу разгрузили в волокушу, хоть часть улова спасли. И все-таки много протухшей кеты пришлось зарыть в землю.
Второй раз за это утро они притонили сеть к берегу, сошли с кунгаса. Шкатов насторожился вдруг, прислушался. Метров на сорок от воды желтела песчаная полоса, а дальше, куда не достигал прилив, шел бурый кустарник. Едва смолк лодочный мотор, из-за кустарника послышались крики, ругань.
— Вот дьяволы! — Шкатов сплюнул на песок.
— А кто там?
— Да марченкова бригада шумок устроила. Пойти поглядеть. — Заметив, что парни тоже намереваются вслед за бригадиром, приказал: — Никто никуда. Пока без меня выбирайте сеть помалу. Володя, ты тут командуй.
— Ты что же, Леша, один на рожон полезешь?
— Не один, там Марченко. А вы — никто никуда. Поняли?
И побежал к кустам.
Вернулся через полчаса. Парни бросали в кунгас кету. Но прервали работу и, стоя по колено в воде, смотрели вопросительно на бригадира.
— Вы чего, как ровно столбняк на вас нашел? — укоризненно сказал Шкатов. — Живей, хлопцы, живей! Рыба — продукт скоропортящийся.
Он тоже полез в воду. Лишь когда моторка увела на буксире полный до края борта кунгас, бригадир сел на песок, закурил свою «Приму». Покрутил головой:
— Вот дьяволы, а!
— А чего они там?
— Дурной народец, такого еще вроде у нас не подбиралось. Вчера план сделали.
— Какой? Месячный?
— У нас месячного нету. Сезонный. Его они и сделали. Марченко им и сказал, подбодрить хотел. А те по-своему сообразили: раз, мол, план сделан, то и конец, отметить надо. Тут косяк идет богатый, знай бы лови, а они — по зубам друг дружку лупят.
— Почему же ты нам не велел вмешиваться?
— А не ваше то дело.
— Только твое, что ли?
— Да, мое. У нас на острове милиции нету, у нас — дружина. Мы с Марченко — дружинники.
— И вдвоем справились с целой бригадой?
— Какая, к черту, бригада… Каждый за себя. Ни работать, ни драться не могут по-человечески… Ну, Марченко сегодня ловить не придется, сегодня его бригады, считай, нету. Сколько рыбы упустили!
— Леша, они выполнили план, а мы? Неужели наша бригада хуже?
— Мы? Если так пойдет кета, мы завтра два плана закруглим.
— Два? Что же ты молчал!
— А зачем кричать? Разве в том смысл: план или два сделать? Надо так, чтобы работу до конца и — точка! Тогда и подсчитывать можно, сколько планов выполнено.
— Ты думал, что мы, узнав про два плана, тоже напьемся?
— Нет, этого не думал. Знаю, у вас в отряде сухой закон. Да ведь устали? Домой охота? Ну и поопасался. Сейчас сказал — так уж к слову пришлось.
— Перестраховщик ты, Леша. Не веришь нам.
— Верю, хлопцы. Но надо, как это по науке говорится, учитывать психологию. Ну, обиделись, что ли?
— Да ладно уж…
Часа через два кетовый косяк прошел. Парни повалились на песок отдохнуть, а бригадир ушел на моторке поискать рыбу в другом месте.
— А и правда — смелый он, — сказал Юрий. — Хоть на медведя с ножом, хоть на пьяную ораву с голыми руками!
— Леха — бригадир мощный, не спорю, — согласился Стеблов. — Но и Марченко не хуже. Понимаешь, не в руководителе дело, а в коллективе.
— От своей бабушки слыхал я пословицу: каков поп, таков и приход. Если бы Марченко так же круто заворачивал…
— …То и вовсе бы дело не пошло. Коллектив создать потруднее, чем кету поймать, и за месяц тут ни Марченко, ни Шкатов ничего не смогут.
Вадик приподнялся, сел.
— Кончайте проблемный спор, вон Леха бежит.
По отмели быстро шел бригадир.
— Хлопцы, а ну попробуем вон за тем мыском!
Студенты уезжали с острова в конце сентября — только-только к началу занятий в институте. Сделали три плана. Марченковы вербованные дали только полтора. Студенты втихомолку гордились собой, не хвалясь, не торжествуя явно, — Шкатов похвальбы не любит.
Перед разлукой он пригласил бригаду к себе домой на пельмени — жена состряпала их из какой-то даже для здешних мест редкостной рыбы. И сам бригадир, и жена, и сын-семиклассник удивлялись, почему это уральцам вроде бы не нравятся такие вкусные пельмени. Вежливые студенты отвечали: «Что вы, очень вкусно!» Но долго после этого ничего рыбного им и на дух не надо было.
Потом пили крепкий чай, со вкусом, неторопливо говорили.
А над семейной кроватью Шкатовых висела шкура медведя-шатуна.
Это был последний «полевой» сезон Юры Пацука. Не довелось уж ему больше ездить в дальние края со строительными отрядами. Потому что кончалась его студенческая судьба, начиналась инженерская — доменная. И было немножко жаль ту, ставшую привычной, дружную студенческую жизнь — сложилась она удачливой, увлекательной, многое дала парню.
Ведь что он знал до этого? Нет, кое-что все-таки знал и умел — рабочая семья Пацуков прочно вложила ему в характер трудолюбие, честность, сметку в любом деле. Привычка, влечение ко всяким механизмам, к рудам и огню, к железному делу у уральцев, можно сказать, в крови. А Пацуки, несмотря на украинскую фамилию, полагали себя коренными уральцами: еще лет, может, двести тому назад далекий их предок, как гласит семейная легенда, выигран был в карты заводчиком Демидовым у малороссийского помещика.
Отец, Яков Пацук, специально как-нибудь ребят не воспитывал, не произносил речей на моральные темы. Он вообще не речист. Придет, бывало, с работы, поест и обязательно найдет себе занятие по хозяйству. Скучающим, зевающим его не видывали. Про мать и говорить нечего — даже сейчас, в благоустроенных квартирах, матерям забот хватает. А в былые времена, в избе или в бараке, при многодетной-то семье? Дров наколоть, печь истопить, воды принести, убрать двор — все необходимо, повседневно, от жизни неотделимо, привычкой становится. И доставляет удовольствие, здоровое, нормальное удовольствие — видеть добрые результаты стараний своих.
И еще родители, тоже немногословно, приучали надеяться только на свои силы, не ждать и не требовать благ от других. В семье невелики были достатки, хотя все сыты и одеты. А если хочешь что-то сверх того — заработай сам. Задумал ты полезное дело — тебе люди помогут. Но помощь не означает, что за тебя сделают другие. Сам должен суметь. Если другие — какой же в этом интерес, радость какая? А уж что и за работа — без радости? Маета одна.
Ребята Пацуки, привыкшие всякое дело исполнять на совесть, и учились успешно. Закончив восемь классов, Юрий пошел в ремесленное училище при металлургическом заводе, на котором отец работал. Парень торопился профессию получить. А учиться, так это и в вечерней школе можно.
Но — не хватало чего-то. Чего же? Деньги — заработок для холостого хлопца достаточный. Профессия — тоже ничего, подходящая в общем-то. Или нет? Может, не по характеру профессия? Пока осваивал, все шло распрекрасно. Освоил — малость скучать стал. А скучать человеку вредно. Работа крановщика, она ведь кому как. Вот работает в одной с Юрой смене женщина-крановщица, отличная крановщица, и нисколько не огорчает ее монотонность, скуки нет. Потому, наверное, что дома, в семье, у нее хлопоты кипучие — ребятишки, больная свекровь, огородишко. В общем, хозяйство. И в монотонности крановой смены отдыхает она от суеты домашней. А в семье — от цеховой монотонности. Ей ладно, а Юрию надоедает вечное «майна — вира».
Кончилась смена — и уж он сам себе хозяин и командир. Взрослый же, рабочий и самостоятельный. Но и опять чего-то не хватает… Ну куда девать свою самостоятельность? Деньги тратить, время убивать? С разными компанийками, на танцы, на выпивки? Получалось — что-то вроде удовольствия. Но до того легкое, примитивное — «побалдели», потрепались, послонялись, время убили — скука берет, душа не принимает. Что-то такое сделать бы… А что сделаешь за бутылкой? Получается разлад: хочу одно, а делаю другое.
Конкурс в Уральский политехнический институт — восемь претендентов на одно место. Но выручила добросовестная учеба в школе, прочные знания.
Стал Юра студентом. И скоро понял: вот оно то, чего не хватало! Среди начитанной, эрудированной студенческой братии хочешь не хочешь, а расширяй кругозор, читай больше, соображай, делай выводы. Расширившийся кругозор раскрыл и массу самых разнообразных интересов. Чем дольше в этой среде вращался, тем больше знаний хотелось. Пошел в строительный отряд — дальние края повидал.
Теперь, приезжая ненадолго домой в Нижний Тагил, встречаясь с прежними приятелями, замечал — чужие они совсем, неинтересные. Вон двое из них работу бросили, бездельничают. «Как жизнь, парни?» — «Нормально». А какое уж «нормально»?
Да, серенькое житьишко. Раньше этого не замечалось. На многое глаза открыли студенческие годы.
Было жаль, когда по окончании института пришлось расстаться со студенческой братией. Разъехались парни по домам, чтобы после недолгого отдыха приступить к делу, которому их учили.
Напоследок Юрий и еще двое выпускников подрядились прорыть траншею для теплотрассы на Свердловском винном. Заработав денег, укатили в Гагры.
Они сидят в сравнительно тихом и чистом помещении пульта управления. Разговаривают. На пятой печи, у опытного мастера Ивана Саввича Хорошего, должен Юрий пройти двухнедельную стажировку. Мало ли, что он дипломированный инженер. Диплом без практики — бумага. Вот стажировку пройдет — горновым его поставят. Привыкнет в горновых — переведут газовщиком. А уж потом — в мастера. Когда оно будет, в мастера-то? Смотря по способностям.
— Ничего, работать у нас можно, — говорит мастер. — План даем. На заработки не жалуемся. Но, конечно, все время гляди в оба, за печью следи, «посуду» с диспетчера выжимай, чтоб вовремя была. В общем, крутимся, как бесы. А так ничего, работать можно, если…
Но тут мастер вдруг сам себя прервал, насторожился, прислушался. Толстые кирпичные стены приглушают гул печи. Никаких перемен в этом приглушенном гуле Юрий не уловил. Непонятно, к чему прислушиваются мастер и газовщик. Идет выпуск чугуна. Нормально идет. Когда выпуск идет нормально, у Ивана Саввича нет привычки выходить на литейный двор — доверяет опытным горновым.
Но сейчас по каким-то неуловимым признакам то ли услышал, то ли учуял неладное. Встал, поправил на голове каску, махнул Юрию: пойдем.
— А что случилось, Иван Саввич?
— Кокс опять прет.
Вышли на железный мостик. Высокий потолок, дальние углы кажутся затемненными, и оттого литейный двор предстает огромным. В центре его — площадка перед печью, ярко освещенная желтым светом, из летки бьет с ревом ослепительный фейерверк… Летка стреляет, плюет, брызжет сгустками пламени, искрами, отогнала подальше людей и бушует неистово, неуправляемо, как ей, печи, захочется. Кабина мостового крана словно повисла в горячем воздухе, и крановщица, прикрыв вачегой лицо, смотрит завороженно на пламенную стихию внизу. Юрию показалось, что люди испуганы, растеряны, не знают, что делать с печью, а печь видит их растерянность и торжествует, рычит от удовольствия, плюется в них лавой.
Расплавленные брызги летят обильно и далеко, падают на песок литейного двора, искристо сияют. Вторую смену Юрий Пацук проходит стажировку у печи, не раз видел нормальный выпуск чугуна: красивый, послушный, сияющий ручей в золотых песчаных берегах желоба. Что же случилось? Что теперь будет? Юрий оглянулся на мастера. А тот — стоит смотрит. Надо же что-то делать!
Старший горновой с ломом в руках стоит внизу, из-под широкополой войлочной шляпы через прозрачный щиток смотрит на сноп огня у летки, оглядывается на мостик, где стоит мастер. Из двери пульта вопросительно высунулся газовщик.
Должно быть, Иван Саввич чего-то ждал, на что-то надеялся, пока допустимо было надеяться. И дождавшись — или не дождавшись — поднял руку, отвел ее в сторону газовщика, и тот выпрямился, готовый по маху этой руки…
Но маха не последовало — фейерверк сам собой пошел на убыль. Печи надоело хулиганить. Летка еще поплевывала кусками горящего кокса, сыпала искрами, но из-под искр поплыл в желоб густой, плавный ручей металла. Тотчас горновые поспешили к ручью, помогая ломами. Иван Саввич так и не сказал ничего, переглянулся со старшим горновым и ушел в пульт.
Юрий стоял на мостике, пока горновые не закончили выпуск. В воздухе искрились легкие кристаллики графита, словно черные снежинки опускались на железный настил мостика.
Старший горновой на момент зашел к мастеру доложить, а потом встал к дистанционному пульту. Массивная электропушка плавно, даже грациозно, повернулась к печи, приникла жерлом к летке. Летка потухла. Горновые принялись убирать литейный двор, бросали в большой железный короб тяжелые, еще горячие куски скрапа — смешанного со шлаком чугуна.
Юрий думал: здорово все-таки правильно, что он, проучившись пять лет, имея диплом инженера, приходит на печь рядовым рабочим, пока даже не старшим, а просто горновым. Что умеет сейчас инженер Пацук? Разве может он выжидать до последнего момента, как Иван Саввич? Нет. Потому что еще не чувствует печи. Что в ней расстроилось? В институте изучали нормальный ход плавки, а всякие ее выкрутасы не изучишь в теориях. Нет, не скоро инженер Пацук станет мастером-доменщиком. Диплом — аванс. Заслуженный — Юрий не привык ничего получать даром, — но все-таки только аванс. Окончательный расчет за пять лет институтской учебы еще предстоит.
Жаль вот только, у мастера Хорошего работать вряд ли придется. Ивана Саввича годы к пенсионным близятся, опыт богатый. С таким опытом можно, конечно, стоять на мостике и спокойно посматривать, как бушует печь… Но его бригада укомплектована. Юрий вернулся в помещение пульта. Мастер по телефону докладывал о выпуске начальнику смены. Газовщик делал записи в сменном журнале.
— Да, все нормально, — закончил мастер и положил трубку.
— Иван Саввич, неужели это нормально?!
— Что именно? Кокс-то поперло? Да можно назвать и нормой у нас. Потому что часто происходит. Я ж говорю, надо глядеть в оба.
— А причины?
Мастер пожал плечами.
— Кокс дают неважнецкий, леточная масса тоже попадает дрянь. Леточная масса — это глина, которой летку запечатывают. Изучали, говоришь? Вы нормальную изучали, про дрянную вам не говорили. Ну вот, когда масса недоброкачественная да при таком же коксе — раздирает летку. — Хороший расшеперил узловатые пальцы и изобразил, как летку раздирает.
— И что же тогда делать?
— Снять воздух. Кокс как бы отрежется от жидкого металла, и выпуск пойдет гладко.
— А почему сразу не сняли воздух?
— Так это тоже плохо. Снял воздух — понизилось в печи давление. Понизилось давление — шихта холодная вниз осядет. Ну? Что тогда?
Это было из теории, а теорию Юрий знал.
— Интенсивность хода печи будет заторможена.
— Правильно. Следующую плавку минут на двадцать, а то и на полчаса затянули бы. Вот я и выжидал — может, обойдется. И обошлось. Пока идем почти в графике.
— Иван Саввич, а вы ведь собирались снять воздух?
— Хотел было. Тут главное — момент не упустить, иначе летку вовсе разворотит, потом больше времени потеряешь.
— Как вы узнаете, когда можно подождать, а когда уже нельзя?
Хороший иронически улыбнулся:
— Ты, парень, за две смены хочешь все доменные секреты постичь? Похвально. Но так не бывает. Я тебе и рассказал бы, да не сумею. Печь чувствовать надо. С печью — как с женой: иной раз и прикрикни, а бывает, промолчи, дай ей покричать, сама успокоится. Да ты ведь холостяк, не знаешь, что такое жена… В общем, тут, как в семейной жизни, нет на все случаи готовых рецептов. Так что давай приглядывайся.
В помещение пульта зашли горновые. Перекурить, передохнуть. Остыть после каверзного выпуска. Иван Саввич подсел к ним. Через плечо газовщика Юрий заглядывал в сменный журнал. Газовщик улыбнулся ободряюще:
— Ну как? Нравится у нас?
— Ага.
— Давай привыкай. Ничего, в доменном работать можно.
От начальника смены, от мастера, теперь от газовщика Юрий слышал это: у нас работать можно. И еще проскальзывало: пока. С самых первых дней создалось у него впечатление: доменщики довольны, гордятся, что их цех «идет ровно», однако в глубине души как будто не уверены, что эта благополучная ровность — устойчива. Словно ждут каких-то неведомых сюрпризов. Интересно почему? Или предвидение неприятностей тоже достигается практикой?
Работать горновым ему так и не довелось. После стажировки у мастера Хорошего он легко сдал экзамен по техминимуму и технике безопасности и — опять попал на стажировку, теперь у газовщика. Предстояло «шагнуть через ступеньку»: газовщик — правая рука мастера. Юрий робел перед такой ускоренной карьерой. Что ж, на сей раз ему просто повезло.
В доменном цехе намечались значительные перемены в «среднем звене» — среди мастеров, газовщиков, старших горновых. На Нижнетагильском металлургическом рядом с пятой печью шла к завершению стройка шестой доменной печи, одной из крупнейших в мире. Емкость шестой будет больше, чем емкости первой и второй, вместе взятых. Для обслуживания новейшего сверхмощного агрегата готовились заранее самые квалифицированные, самые опытные доменщики Тагила. Сразу стало не хватать специалистов на прежних печах. Чтобы пополнить бригады, администрация должна была срочно подготовить новых горновых, мастеров, газовщиков. Если горновыми шли выпускники технических училищ, то на должность газовщика и мастера желательны инженеры.
И опять его «патрон» — газовщик — сказал:
— Давай, Юрка, осваивай. У нас пока что работать можно.
Юрий засмеялся:
— Что вы все меня уговариваете: можно в доменном, можно… Раз я на доменщика учился, мне здесь и работать нужно. А раз нужно — значит, можно. А вы уговариваете!
Газовщик курил, раздумывал. После длинной паузы ответил:
— Может, мы не тебя — себя уговариваем.
— Как так?
— Да так… Говоришь, учился на доменщика, ну и гляди сам, смекай, чем других спрашивать. Займись-ка лучше клапанами.
Не зря в газовщики берут инженеров. Сложное это дело, дыхание домны.
Дышит она, как и человек, воздухом. Только обычного давления воздуха в одну атмосферу ей мало, ей надо 2,7 атмосферы, потому что большая она и могучая. Но хоть и большая, и могучая, и рычит грозно, а — нежное создание. Холодный воздух ей вреден — остынет, расстроится. Газовщик следит, чтобы воздух был хорошо прогрет, давление в норме и фурмы — дыхательные горлышки домны — не прогорали, охлаждались водой бесперебойно.
Когда человек делает тяжелую работу, он дышит часто, глубоко. Домна — тоже. Когда «идет» она на форсированном режиме, дайте ей воздух на полное дыхание! Дайте кокс, агломерат и воздух, подогретый в воздухонагревателях. Чем подогретый? Смесью доменного и природного газа. За подогревом обязан следить газовщик.
Есть у домны и «выдох» — доменный газ, выходящий через «трахеи» — газоотводы. Если кокс и агломерат недоброкачественные, то в доменном газе много пыли, газоотводы засоряются, забиваются осевшей на их стенках пылью — принимай меры, газовщик!
Воздухонагреватели, фурмы, газоотводы — весь «дыхательный аппарат» печи под личной ответственностью газовщика. Место газовщика — в комнате пульта управления, куда сходятся все «нервы» доменной печи: здесь приборы, большая световая схема агрегата. Микрофон громкой связи. Шесть телефонов — больше, чем на столе у иного руководителя треста. Хозяйство старшего горнового — литейный двор. Место мастера всюду, где он в данный момент нужен. Но газовщик — как на корабле первый помощник капитана — «правая рука» мастера по всей технологии печи. Если мастер занят чем-то срочным, газовщик берет на себя командование агрегатом. Вся команда печи тогда признает полномочность газовщика и слушается его. При начинающем, неуверенном еще в себе мастере ставится — для надежности — более опытный газовщик. Когда же газовщик новый, тут уж мастер старается передать ему свой опыт, чтобы «правая рука» в случае чего не суетилась бестолково, не шарила испуганно в «карманах» памяти, отыскивая институтские рецепты, а находила правильный и быстрый практический выход.
…Юрий сам по-настоящему не заметил, как превратился из стажера в полноправного газовщика. Плавно как-то это вышло: сегодня подменил отлучившегося товарища на два часа, завтра на полсмены, а там и совсем перевели газовщика их бригады в другую смену, а Юрию сказали:
— Видишь, работать некому. Действуй, парень, не робей. Мастер у тебя дока.
Проходит месяц, полтора. Начинает Юрий понимать и печь, и мастера. Но говорят опять:
— Пойдешь на вторую печь, в бригаду Артюшенко. Ничего, ты уже освоился, справишься.
Работал под началом мастеров Хорошего, Сухого, Захарова, Кондюрина, Адушева. И на малогрузных печах довоенной еще постройки, и на самой новой — пятой. Разноцветная получилась практика.
Юрий понимал, что не «от хорошей жизни» гоняют его по бригадам. Он делал то, что единственно оставалось толковому парню в подобной ситуации, — впитывал, запоминал все это многоцветение плавок, печей, стилей руководства. В лихорадке цеховых будней старался отделить главное от второстепенного, нужное от лишнего.
Выдался свободный вечерок — никаких занятий, никаких компаний, никаких свиданий. Или нет, свидание назначено было, договорились с одной девчонкой встретиться и в кино сходить. Девчонка оказалась ненадежная — не пришла.
Отправился в кинотеатр один. Фильм широкоэкранный, цветной, но серый-серый и скука одна! Покосился Юрий направо, налево. И видит — рядом молоденькая девушка тоже позевывает в ладошку.
— Что, девушка, скучно? — шепчет Юрий.
— Так… Не очень.
— Что — не очень?
— Фильм. Мне такие не нравятся.
— А какие нравятся? Про любовь?
— Почему обязательно про любовь? Разные нравятся, только чтоб интересно было…
Помолчали. На экране откуда-то куда-то шел человек. Вот ноги шагают, вот руки помахивают, вот весь он идет. Долго идет.
— Лучше бы в «Сталь» пойти, — шепчет Юрий.
— А это что — «Сталь»?
— Кинотеатр в Техническом поселке. Вы разве не тагильчанка?
— Нет. Я из Красноуфимска, сюда к сестре в отпуск приехала. А что в «Стали» идет?
— Забыл. Афиша такая яркая, а название забыл.
— Здесь тоже афиша яркая.
До конца сеанса они шептались, тихо-тихо, чтоб не мешать людям. И удивились, когда кино кончилось, — как, уже? Включили в зале свет. При свете соседка оказалась очень приятной черноволосой девушкой. Тоже с интересом прищурилась на Юрия.
— Может быть, в «Сталь» теперь поедем, еще что-нибудь посмотрим? — предложил он.
— Нет, поздно уже. Мне домой нужно засветло.
— Я вас провожу?
— Не надо.
— Почему?
— Ну… С какой стати?
Он ее все-таки проводил — на трамвае. Славная оказалась девушка. Юрий сам недолюбливал, когда иные его приятели вот так, ни с того ни с сего знакомились с первыми встречными девчонками, навязывались провожать, врали им, что на язык взбредет. Но с Людой он чувствовал себя свободно, разговор сам собой лился. Она врач-терапевт. Закончила Свердловский мединститут, направили в родной Красноуфимск. Живет там с родителями.
Еще выяснилось, что Красноуфимск — город маленький, меньше Тагила намного и не такой красивый. И что Тагил она знает плохо, не только в кинотеатре «Сталь» не бывала, но и во Дворце культуры, и в парке металлургов. И о самом металлургическом комбинате туманное имеет представление: трубы, разноцветный дым из них, вот и все.
Чтобы исправить этот пробел в ее кругозоре, Юрий порекомендовал ей прийти завтра вечером ко Дворцу культуры НТМК, он ей и Дворец покажет, и парк, ну и вообще все интересное. Потому что как же так — жить на Урале и не знать Нижнего Тагила.
Люда сказала, что, может быть, и придет завтра. И пришла. Юрий, как подобает гостеприимному хозяину, провел ее во Дворец. Посмотрели, как тренируются самодеятельные артисты народного цирка, послушали репетицию хора. Потом пошли в парк. На танцплощадке ей не понравилось. Бродили по аллеям. Стало смеркаться. Он опять ее проводил. Пешком.
В первое время его назначали в бригады кадровых мастеров. Такая традиция издавна укрепилась в доменном производстве: молодой газовщик при старом мастере. Если по неопытности прошляпит где, начудит — опытный мастер сумеет быстро выправить положение, и выйдет — парню наука, производству без ущерба.
Привычка Юрия делать все на совесть, чтоб потом полюбоваться хорошим результатом, помогла ему довольно скоро освоить сложную практику работы газовщика. Спустя полгода считалось уже, что газовщик Пацук при любом мастере справится и на любой печи.
А у печей характеры, как у людей, — разные. И возраст тоже. Первая и вторая печи — ветеранки. Довоенной постройки — 1940 года. Юрия на два года старше. Они давали металл фронту, они воевали. Отлично воевали.
За год до Победы в их строй встала третья печь — призывница военного времени. Они втроем пережили войну, совершив немало трудовых подвигов.
В 1952 году родилась четвертая печь, а в 1959-м вот эта, последняя, ДП-5.
Разные возрасты, разные нравы. Малогрузные ветеранки покладисты, добродушны. Их строили без излишней горячки, основательно, надежно. Сравнительно молодая ДП-5 — капризная девушка. Но если с нею хорошенько познакомиться, то дружить можно. На то и специалисты, чтобы предвидеть и предотвратить капризы порученной им техники.
Все это ясно. Однако чем больше Юрий входил в трудовую колею доменного цеха, тем больше недоумение охватывало его. Доменный цех постоянно работал в нездоровом напряжении. Да, план выполняется. Порой чуть с избытком, порой чуть с недостачей, но план выполнялся. Доменщиков хвалили за четкую работу, за месячные и квартальные благополучные итоги. Но теперь Юрий различал под внешним, «цифровым», благополучием застарелую болезнь… Или нет болезни? Только кажется Юрию? Может быть, это и есть нормальная работа? Но неужели это норма, если которая-нибудь печь постоянно в прорыве, а остальные авралами вытягивают цех из отставания, догоняют план? Когда пришел он в цех, ему говорили: «У нас пока работать можно…» Постепенно до Юрия доходил тревожный смысл этого «пока».
Как же так? На лекциях в институте всегда говорилось, что доменное производство у нас хорошо отлажено, что все идет преотлично. Будущим молодым инженерам только и дела что поддерживать это отличное состояние, преумножать достижения. И вот такие «ножницы» с действительным состоянием цеха! Где уж тут преумножать, если все усилия сводятся к одному: как можно дольше, любой ценой удержаться на достигнутом, план дать, дать план!
Настоящий специалист должен знать технику досконально, уметь предвидеть и предотвратить малейшие срывы в технологии. Так разве начальник цеха, его заместители — плохие специалисты? Неужели не видят того, что видит начинающий доменщик Пацук? Не могут не видеть. Так почему не принимают мер? Видят, но не могут? Как же так?!
Мастер по телефону ругается с диспетчером:
— Ты что меня на голодном пайке держишь! Требуют металл сверх плана, а я что, из воздуха выплавлю?! Давай агломерат!
Голос диспетчера злится в трубке:
— Жрете вы его, что ли?! Тебе дано сколько полагается и еще сверх!
— Да разве ж это агломерат?! Он же в печи сразу в пыль рассыпается! Это, по-твоему, агломерат?!
— Я, что ли, его делаю! Такой присылают.
— А чем прикажешь засыпку делать? Сколько можно держать печь на малом ходу?! Не дашь сырье — остановлю печь.
— Не валяй дурака. Сейчас подойдет состав.
— С сырой рудой… На ней опять же план не выполним, без премии люди останутся! Эх вы, командиры!.. Ну, давай хоть сырую, черт тебя дери!
Да, агломерат поступает механически непрочный. Пока в вагоне — сырье как сырье. Но при засыпке, еще вверху, в своде печи распадается, истирается в порошок, и мощный поток горячего воздуха уносит его из печи через газоотводы. Значит, на каждую плавку требуется сырья много больше, чем дается согласно расчетам. Печь голодает. Пыль забивает газоотводы — печь задыхается, снижается ее ход, задерживается выпуск чугуна.
Нехватку агломерата компенсируют «сырой рудой» из местных тагильских рудников и шахт, ее запас всегда имеется на рудном дворе. Но чтобы плавить сырую руду, требуется больше времени, больше кокса — дороже становится чугун.
И еще коксохимкомбинат, у них тоже печи частенько барахлят, выдают неважный кокс.
Газовщик Юрий Пацук научился понимать мастеров с жеста, взгляда. У него выработался и свой стиль — при первой возможности держать печь на максимальном режиме. Если удалось мастеру «выбить» достаточно сырья, если и кокс попался качества сносного — держать давление в полную силу, торопить процесс, экономить минуты плавки! Тем мастерам, которые поосторожнее, такой его стиль не нравится.
— Ты полегче, полегче, не увлекайся, парень. Тише едешь — дальше будешь. Ишь, взял какой разгон, понимаешь!.. А ежели посуду не подадут? Тогда что будем делать?
И такое часто бывало, что не подадут к выпуску «посуду» — ковши для шлака и чугуна. Газовщик и мастер постарались, отлично сработали, и печь готова разродиться сотней тонн расплавленного металла, и мастер уже заранее кричит по телефону диспетчеру: «Посуду гони!» — но ковшей не хватает. А печь не ждет. Задержка выпуска грозит аварией. Можно, конечно, заблаговременно «сбросить воздух» — уменьшить его поступление в печь и этим замедлить процесс. Но тогда идут насмарку старания бригады.
Вот опять плавка выдана с опозданием. Напсиховавшийся мастер устало присел к столу, закурил.
— Вот так и живем, Юра. Без ругани никак не получается… О, черт, что еще там?
Звонит начальник смены: на первой печи аварийная обстановка. Аврал! Начальник смены велит мастеру срочно бежать на первую печь, на помощь.
— Остаешься за меня, Юра. Гляди тут… Шибко-то печь не гони, а то я знаю тебя.
Уходит. Юрий остается один. Хозяином.
В таких случаях чувство ответственности прямо-таки ощутимой тяжестью налегало на плечи, все в Юрии обострялось, напрягалось. В помещении пульта относительно тихо, покой. А за стеной гудит огромная домна, клокочет в ее чреве расплавленная масса с температурой до двух тысяч градусов. На литейном дворе копошатся горновые, готовят желоба, по которым потечет жидкий металл в ковши… Подадут ли своевременно ковши? Не «попрет» ли кокс из летки? Вернется ли к выпуску мастер?
Юрий с трудом сдерживает себя, чтобы не выскакивать поминутно на литейный двор. Но старший горновой дело знает: не надо торчать у него на глазах… Юрий следит за приборами. Все идет нормально. Пойти разве осмотреть фурмы? Нет, осматривал только что. Шихтомер показывает поступление в печь шихты — агломерата и кокса. Все хорошо. Но и от нормального хода Юрию страшновато: как бы не испортить дело, не сбить нечаянно режим… Хоть бы вернулся к выпуску мастер! Или пусть уж не возвращается? Пусть Юрий сам выдаст плавку?..
Что там опять стряслось, на первой печи? Первая и вторая домны на особом положении. Там подобраны самые опытные бригады, самые толковые, с творческой сметкой мастера. Потому что печи-ветеранки снова вышли в бой — в бой за ванадиевый чугун. И пока что больше у них поражений, чем побед. Уж очень замысловата технология выплавки ванадиевого чугуна. Непривычна, не освоена. На Урале имелся опыт ванадиевых плавок Чусовского завода. Но чусовской метод оказался не вполне применим для Тагила.
Ванадий очень нужен промышленности. Даже малое его содержание делает сталь прочнее, более стойкой, особенно при низких температурах, а это так важно при широком освоении северных районов страны.
Агломерат с примесью ванадия дает Качканар из своих богатых залежей. Дела на молодой Качканарской аглофабрике не блестящи пока, агломерат выходит непрочный, много его рассыпается в пыль при загрузке. А пыль железистованадиевая — абразивна, то есть портит, стачивает оборудование загрузки. Пробовали на загрузочные конусы наплавлять сталь особой, повышенной стойкости — не помогло. Приходится часто менять конусы.
Чтобы сменить засыпной аппарат, нужна остановка печи суток на трое, а это значит не выплавить, потерять около шести тысяч тонн чугуна. В течение года пришлось менять конусы одиннадцать раз. Сколько потеряно металла! Но цех выполнил годовой план — за счет других печей.
Своенравен и сам ванадиевый чугун. От обычного он отличается особой вязкостью, густотой, течет из летки неохотно, вяло. Дело в том, что в Качканарских месторождениях железо и ванадий имеют еще примесь титана, металла тугоплавкого. В домне титан как ледяная шуга по реке весной. Титановые сгустки — «корольки» — забивают желоба, летку. Горновые сбивались с ног, мастера сами хватали лопату или лом, бросались на помощь горновым.
Литейный двор у этих печей — один на двоих, общий. Бригады, постоянно соревнуясь, помогают друг другу при выпусках. Руководство цеха и партийная организация обращают на «фронтовые» печи пристальное внимание, предоставляя им все — кадры, ковши, лучший кокс. Но освоение ванадиевых плавок движется туго.
Приходилось Юрию работать и на тех печах. Знал он, как дается новая технология. Но она — новая. А здесь-то почему срывы — на обычных, испытанных плавках, где технология давно отработана?
Начальник смены однажды сказал со вздохом:
— Как-никак доменщики план дают. А поскольку план дают, то и внимания на наши нужды никто не обращает. Директор и партком заняты «горячими точками» — прокатными цехами. Но когда-нибудь с треском прорвутся и наши беды…
Смотреть на такое положение было обидно, хотелось сейчас же что-то сделать, изменить, исправить. Но приходилось делать то, что в силах: учиться быть хозяином печи. На вконец изношенной технике — все-таки давать план! Наверное, в том и есть смысл работы.
— Товарищи доменщики, стране нужен чугун! Несмотря на временные трудности, мы должны выполнить план!
Доменщики ворчат:
— Временные трудности… Когда же их время кончится? Похоже, оно только начинается. Вот как задуют шестую печь, тогда что запоем? Для этакой махины где напасемся ковшей, кокса, агломерата?
В муках рождалась шестая печь. Стройка объявлена ударной, идет как будто полным ходом. Но слаба в Тагиле строительная база. Нехватка специалистов, техники, оборудования, рабочих. Другие цехи комбината, от себя отрывая, посылали на стройку людей. Пуска шестой ожидали с тревогой. Огромная печь емкостью в 2700 кубических метров сразу потребует и огромного количества сырья, ковшей. Откуда все это возьмется, если и сейчас нехватка? Доменщики пожимали плечами. Руководители комбината, казалось, одного сейчас ждут — разделаться со строительной морокой, пустить шестую. Может быть, руководители знают что-то, чего не знают рядовые? Может быть, в Тагил уже мчатся эшелоны агломерата с других, далеких месторождений? Привозное сырье дороже — «за морем телушка — полушка, да перевоз рубль». Дороже, но все-таки сырье — хлеб домен. Так будет ли хотя бы привозное? Наверное, будет. У дирекции, у высшего начальства все должно быть точно рассчитано.
Не знали рядовые, что переживал в эти дни их начальник цеха. Мастера и горновые просто верили, что их Иван Иванович, с его-то опытом, обязательно найдет выход. Вот пустят шестую печь, и тогда к их цеху обратятся все взоры — крупнейшая же в Союзе печь заработает! И дирекция комбината бросит все силы, чтобы укрепить доменное производство.
В эти дни Иван Иванович, начальник доменного цеха, выдерживал мощный натиск руководителей комбината.
— Поймите же, не могу я, не имею права принимать новую печь с такими недоделками! — доказывал он директору и секретарю парткома.
— Недоделки будут устранены после задувки, в самые сжатые сроки, — обещал директор.
— Опять на ходу латать дыры? Латать новые дыры, когда у нас хватает старых! Сами знаете, в каком состоянии сейчас печи. Всему оборудованию необходим срочный и основательный ремонт!
— Так ремонтируй. Ты начальник цеха, с тебя и спрос. Если ты зашился, то что ж, новую печь совсем не принимать?
— Зашился я не по собственному разгильдяйству! С меня требовали план любой ценой!
— Не надо, Иван Иванович! Не надо перекладывать свои упущения на чьи-то плечи. Да, требовали план, а как же! Но тебе и помогали…
— Помогали от случая к случаю. Больше накачками действовали, чем…
Секретарь парткома сказал веско:
— Стране нужен чугун. Много чугуна. Для этого построена шестая печь. Ее надо принять и дать стране чугун, который от нас ждут. Так какие могут быть еще разговоры!
— Из чего мы выплавим этот чугун?! Да еще на недоделанной печи! Наконец, куда мы будем девать чугун, когда не хватает ковшей, разливочные машины в непозволительно запущенном состоянии…
— Прекрати пораженческие настроения!
— Да никакой я не пораженец, а реально оцениваю создавшуюся обстановку! Сами не видите разве, в каком состоянии доменный цех?!
— Успокойся, Иван Иванович, — примирительно сказал директор. — Он покосился в сторону секретаря парткома. — Ты пойми, печь мы все равно должны принять, никуда мы от нее не денемся…
— Пусть устраняют недоделки, пока она не на ходу. Потом все в сто раз усложнится.
— На время пускового периода план на шестую будет невысоким.
— Знаю я эту песенку! Только прими — и строители исчезнут, а огрехи нам подчищать. И малый план станет непосильным.
— И все-таки принимать надо.
— Не приму!
Иван Иванович был из тех людей, которые хоть и отстаивают упорно свою точку зрения, но в глубине души винят себя во всех невзгодах цеха, даже в тех, где их прямой вины и нет.
Сколько раз оставался он ночевать в кабинете. Сколько раз вместе с заместителями и ветеранами цеха искал и находил пусть временный, но выход из многочисленных тупиков.
От директора Иван Иванович шел на стройку, осматривал, требовал что-то исправить, что-то переделать. А строители ссылались на чертежи, на сроки, на нехватки. Потом он шел на старые печи и там тоже прикидывал, что можно поправить своими силами, где использовать в первую очередь немногочисленные ремонтные бригады механиков. Все еще внутренне кипя после разговора у директора, находил силы говорить с людьми спокойно, доброжелательно. И доменщики не знали, какой ценой достается Ивану Ивановичу его спокойствие.
И вот шестая печь вступила в строй. Иван Иванович устал просить, убеждать, он сдался. Шел торжественный митинг, гремел оркестр, а он корил себя за то, что сдался…
Шестая вступила в строй, вступила в пору крутых холодов.
Дурная традиция — сдавать штурмом новостройку в конце года, к зиме.
Словно нарочно налетела на Тагил пурга, обильный снег повалил, занося железнодорожные пути. Застревали поезда с сырьем. Мастера и газовщики виртуозничали, сдерживая ход печей. Горновые работали каждый за двоих — пришлось отправлять людей из бригад на расчистку путей. На помощь приходили группы из других цехов. То там, то здесь выныривало из пурги смуглое лицо начальника цеха под большущей, облепленной снегом шапкой.
— Как дела? Нет лопат? Сейчас будут. Выручайте, ребята!
Сквозь снеговую пелену пробивались с рудников составы, и прямо «с колес» руда загружалась в печи. А снег все шел и шел. Стихия испытывала людей.
Метель утихла лишь к утру. Едва дышали голодные домны. Особенно тяжело достались эти сутки «новорожденной». Но все-таки цех давал чугун. Меньше своих возможностей, с замедлением, срывая все графики, но чугун давали. Нервами, сноровкой, энтузиазмом людей…
За столом у себя в кабинете уснул Иван Иванович. Сдали смену горновые. Сменился и газовщик Юрий Пацук на своей пятой. С завтрашнего дня начнут наверстывать темп…
Как ни туго было с сырьем, однако с вводом большегрузной шестой печи доменщики стали давать чугуна больше. Но мощности мартенов и конвертора не увеличились, потребности их оставались такими же, как и прежде. «Избыток» чугуна надо отливать в «чушки», чтобы потом отправлять на другие заводы, где есть мартены и вагранки и нет своих домен.
Вместе с шестой печью была построена и еще одна, четвертая в цехе разливочная машина. Тоже новейшей конструкции.
Разливочная машина — это конвейерная лента с укрепленными на ней мульдами — чугунными ваннами. Лента движется, расплавленный металл льется в мульды, заполняя их одну за другой. Далее мульды попадают под холодный душ, вода охлаждает металл, и на перегибе конвейерной ленты чушка сама выпадает из мульды в поданный к машине вагон. Здесь царствуют две стихии — огонь и вода. Каково же достается машине, хоть она и железная! От пара ржавеют валки, по которым бежит лента, выжигает смазку. Новая разливочная машина скоро забарахлила. Пришлось ее переделывать на старый лад и для этого остановить. Три остальные, перегруженные, терпели аварию за аварией.
Стало цеху вовсе худо. То нет сырья, то посуды, то разливка сломалась. Простой за простоем. А на шестую печь уже определен план выпуска чугуна.
Ей следовало, по идее, плавить не простой железистый агломерат, а качканарский ванадиевый.
После первых обычных плавок на шестой печи дирекция и потребовала перейти к ванадиевым сейчас же, в пусковой период. Иван Иванович сопротивлялся, просил дать больше времени для настройки шестой. Он говорил, что технология ванадиевая еще недостаточно отработана и на старых печах, так можно ли соваться с этим на новую, неиспытанную! Ему указали, что отечественной промышленности нужен ванадиевый чугун. Против этого довода возразить нечего, промышленности действительно такой чугун нужен.
Собрали горновых и мастеров первой и второй печей.
— Товарищи, администрацией комбината принято решение: нашу шестую, самую мощную в Союзе, перевести на ванадиевые плавки. Какое ваше мнение, товарищи?
К чему вопрос об их мнении, если решение принято? Возражал только мастер шестой печи Владимир Алексеевич Кукк. Но и ему сказали, что промышленность нуждается…
Шестую перевели на ванадиевые. Но через неделю слишком наглядно выяснилось, что эксперимент начат непродуманно, что Иван Иванович и Кукк правы в своих предосторожностях. Техника не человек, ее лозунгами не проймешь. Кроме потерь времени и чугуна, ничего эксперимент не дал. Шестую вернули на обычные плавки и с тех пор с ванадием к ней не приставали.
Начальника цеха опять вызывали к директору. Иван Иванович редко напоминал о прошлых своих предупреждениях. Какой теперь смысл кричать: вы сами торопили принимать шестую, сами подвели цех к прорыву! Выговор? Кому ж и получать выговор, как не начальнику отстающего цеха? Иван Иванович столько уже разносов и обвинений получил за последнее время, что острота их притупилась. Хуже всяких выговоров — положение его цеха. И боль от многочисленных невзгод копилась, копилась… Он принимал очередной выговор и шел работать.
Юрий Пацук наравне с кадровыми доменщиками крутился в этой маете, в вечном штурме. Как те парни, что вступили на трудовой путь в годы войны и плохо представляли себе, что бывает другая жизнь, не военная, другой труд, не фронтовой, — Юрий, как те парни в их горячее время, не представлял доменной работы без горячки. Он обязан выполнять это нелегкое дело как можно четче, чтоб хотя бы меньше было аварий, если устранить их совсем не в его силах. Только обидно, думал Юрий, как же тут расти молодому инженеру, как обретешь необходимый широкий кругозор, если целиком тебя поглощает повседневная борьба за план и ничего более от тебя не ждут?
Но во всей этой многосложности обстановки рос опыт Юрия.
При том разладе, который мучил доменщиков особенно после пуска шестой домны, при шаткой выполняемости плана, понизились заработки. Как следствие возросла и текучесть кадров. Придет новый человек, поглядит-поглядит, да и уйдет в другой цех. И из старых рабочих кое-кто не выдержали беспорядков, ушли. На этом нерадостном фоне закаленный авралами, жадный до дела Юрий Пацук считался крепким газовщиком. Его назначали в бригады, где мастер неопытен или слаб, — Пацук выручит бригаду.
Так пришел он на пятую печь, во вторую бригаду. Старшим горновым здесь был известный ас доменного дела Герой Социалистического Труда Григорий Николаевич Ярмошевич. С ним работать еще не доводилось. Как наслышался Юрий, нравом Ярмошевич до того был резок, что не каждый с ним на литейном дворе уживался. Когда человек всей душой болеет за дело, тошно ему видеть даже малейший беспорядок.
Ярмошевич не терпел лодырей в любом виде — в рабочей спецовке и в костюме кабинетного сидельца. Допустим, появился в его поле зрения человек, который стоит-посматривает, руками ничего не делает, да и головой не похоже, чтобы мыслил, — Ярмошевич такого уже считает бездельником, смотрит как на личного врага. Разные проверяющие, повадившиеся в отстающий цех, в его смену избегали заходить на пятую печь. Он мог «не взирая на лица» резануть такую гольную правду, что обиженные бегали жаловаться Ивану Ивановичу.
Юрий себя к лодырям не относил, однако совместной с Ярмошевичем работы ожидал с опаской. Так как не хватало мастеров, Иван Иванович выпросил инженера из доменной группы центральной лаборатории. Инженера все звали Володей, потому что был он молод, Юрию ровесник. Хоть и из доменной группы лаборатории, но печь практически не знал, его и направили в бригаду, где Ярмошевич на литейном дворе и без мастера порядок держит. А чтобы и на пульте управления был порядок, газовщиком поставили Пацука. Так Юрий оказался между двумя противоположностями: с одной стороны — жесткий мужик Ярмошевич, с другой стороны — мягкий, вялый инженер Володя. Ветерана-горнового Юрий побаивался, а Володе сочувствовал: пришел парень на малознакомое рабочее место, бестолково ему тут. Ну да ничего, получится.
Приняли смену. Мастер по комнате пульта ходит, на приборы смотрит. Ничего у Юрия не спрашивает. Видно, сам разбирается, что печь в порядке, нормально идет. Никаких указании газовщику не дает. Что ж, у каждого мастера свой стиль. Володя не хочет лишними распоряжениями ограничивать инициативу газовщика. Пацук любит, когда ему дают инициативу. Ладно, с этим сработаемся, наверно. Вот с горновым как?
Однако подходило время выпуска плавки. А мастер как ушел на литейный двор, так в пульте что-то давно не появляется. Или случилось что у Ярмошевича? Да нет, что может случиться у Ярмошевича. Юрий оставил в пульте водопроводчика, сам вышел на литейный двор.
Здесь смена шла своим чередом, без суеты. Горновые готовились к выпуску, подлаживали кое-где песком канавку. Ярмошевич командовал или взмахом руки, или кивком. Его без слов понимали. Да слова и не слышны в гуле печи. По железному трапику Юрий сбежал на вымощенный огнеупорным кирпичом двор.
— Мастер где? — прокричал старшему горновому.
Ярмошевич глянул так яростно, словно Юрий и есть тот самый лодырь, которых горновой терпеть не может.
— Мастер? Ты мастера ищешь? Не там ищешь! Тут работают! А его надо искать… — он махнул рукавицей в дальний угол цеха. Там в неярком освещении увидел Юрий сидящего Володю.
— Что с ним?
— Поди погляди. Специалисты тоже мне…
Юрий перебежал через литейный двор. Мастер сидел на железном ящике, прислонясь спиной к стене, голова безжизненно свисла к плечу, пластмассовая каска съехала на глаза. Под расстегнутой спецовкой мерно и спокойно вздымалась грудь. Мастер спал.
— Володя, ты что? — Юрий тряхнул мастера за плечо. Тот вскинул голову, заморгал сонными глазами. И тоже спросил:
— А что?
— Выпуск готовим, а ты спишь!
— Но ты-то на месте.
Юрий не сразу нашел, что сказать. Вот так стиль. Раздобыл Иван Иванович мастера!
— Как ты, мастер, можешь спать, когда твоя бригада выпуск готовит?!
Володя не ответил. Побрел за Пацуком на пульт. И опять, не командуя, не спрашивая, сонно смотрел, что делается вокруг. Как только закончили выпуск, сел к столу, зевнул и снова наладился дремать. Пацук хотел ему сказать… Но пришел Ярмошевич.
— Спишь, мастер? Дремлешь? Не стыдно тебе?!
Горновой кипел, слова вылетали, как искры из летки, когда «прет кокс». Мастер Володя обиделся. А Пацук подумал, что, пожалуй, с Ярмошевичем сработаться можно. С мастером Володей — ну навряд ли! А сейчас, раз уж мастер у них такой, надо брать печь в свои руки, не надеясь на «спящего красавца», как прозвал его горновой.
К концу смены Ярмошевич, кажется, оценил газовщика Пацука. Володю же сперва перевели на другую печь, а вскоре и совсем из цеха вернули в лабораторию. Из такого разве получится настоящий доменщик!
Да и Пацук не задержался во второй, его перебросили на «усиление» другой бригады.
18 декабря внезапно умер Иван Иванович.
Гроб в зале Дворца культуры, траурный марш, почетный караул… Смерть начальника цеха потрясла всех.
А доменный цех оставался жить. С ним надо было что-то делать, выводить из прорыва. В комбинатских «верхах» задумались: кого же поставить во главе цеха? Собственно, кандидатура намечалась одна: заместитель начальника цеха по строительству Ломако.
— Потянет ли?
— Мужик напористый. Хорошо нажмет, так и потянет.
— Знаете, товарищи, если взглянуть честно, устали люди от беспрерывного нажима…
— Так вы что же предлагаете? Не нажимать? А план? Стране нужен металл! И люди это должны понять!
— Они понимают, но…
— Ломако сам работал горновым.
— Ну, это было во время оно, да и недолго.
— Ничего, найдет общий язык с горновыми. Да и что вы спорите? У вас есть другая подходящая кандидатура?
— Нет.
— Вот видите!
— Разве что главный доменщик комбината Антонов…
— Антонов — человек на комбинате новый, обстановки нашей еще не знает.
И в доменный назначили Ломако.
Стиль работы нового начальника проявился сразу. Ломако приходил рано-рано, шел по печам, начиная с первой, кончая шестой. На каждой он распекал сменного мастера — стимулировал их к активной деятельности. Обойдя печи, шел в кабинет принимать рапорт. И тут тоже распекал, не желая слушать возражения начальников смен, мастеров, заступавших и сменившихся, провинившихся и ни в чем не повинных. Всех.
После рапорта занимался текущими делами или бежал в управление комбината на очередной «консилиум» с той же неизменной, наболевшей темой: как выходить из прорыва?..
Родная уральская природа сжалилась — весна пришла и ликвидировала снежные заносы на путях. С грехом пополам, но перезимовали! И не то чтоб дела пошли на лад, а от майского солнышка зашевелились опять надежды…
Она приехала. Устроилась заведующей здравпунктом на Уралвагонзаводе. Поселилась в общежитии. И зачастил Юрий на Вагонку. После смены он ехал трамваем через весь город к ней, к Люде. Шли в кино или в театр, бродили по заснеженным улицам, и город казался им вдвойне хорош.
Солнце ли майское тому причиной или от времени решение дозрело: как-то по дороге из театра, на подходе к Людиному общежитию, он рубанул без лишней дипломатии:
— Знаешь, а мне надоело тебя провожать в такую даль. Тащись вот на Вагонку, когда с полуночи на смену заступать…
Люда посмотрела на него ошеломленно.
— Не провожай. Сама дорогу знаю. Можешь вообще больше не приезжать на Вагонку, если так.
— Правильно, на что нам Вагонка? Давай так: я тебя люблю, ты меня любишь — выходи за меня замуж, переводись в нашу поликлинику, и мы оба не будем ездить на Вагонку.
С квартал шли молча.
— Юра, ты это серьезно?
— А что, я похож на трепача?
— Что ты!
— Ну и все. Выходи замуж.
— Подумать надо…
— Мы уж год думаем. Так и обалдеть можно от дум.
Люда сдвинула брови, а Юрий решительно продолжал:
— Послезавтра я выходной. Отпросись с работы и поедем.
— Куда?
— В загс. Куда еще?
— Сначала надо заявление подать.
— Подадим.
— Но…
— Люда, не спорь. Мужчин надо беречь. Будем считать первый семейный совет законченным.
Послезавтра они подали заявление в загс.
Мама спросила:
— Жить-то где предполагаете? С нами?
Юрий привык во всем надеяться только на себя. Пока один — он живет дома, у родителей. Обзавелся семьей — не надо родителей стеснять и самим стесняться. Не столь просторны две комнаты, чтобы вместить три семьи: отца с матерью, приехавшего после окончания института младшего брата с семьей да еще и Юрия с женой. Нет, пока они с Людой найдут частную квартиру. И будут ждать собственную.
Мать принялась доказывать, что места как-нибудь хватит на первое время, зачем уж так — из своего гнезда на частную квартиру! Но Пацук-старший решил иначе:
— Гляди, тебе жить-то.
У холостяка заботы какие? Никаких. О еде и стирке мама позаботится. Смену отработал и гуляй, иди с Людой в парк или в кино. Вот и вся забота.
Другое дело человек женатый. Квартиру вот надо искать. Нашел квартиру — обстановку хоть немудреную надо, но по собственному вкусу. Стол, пару стульев, шкаф завели. Все? Не все. У женатого человека хлопот масса. И, оказывается, приятные эти хлопоты — о женщине, о твоей жене.
Комбинатские «верха» не ошиблись в кандидатуре начальника доменного цеха: Ломако действовал в духе сложившейся традиции — штурмом, лихой «кавалерийской атакой» старался наверстать упущенное. Но план не выжимался, задолженность по чугуну росла.
В летнюю жару доменщики болеют чаще, чем зимой. Бронхитят от сквозняков, ангинят от холодной воды. Не хватает доменщиков летом.
Цеховое начальство пересматривало кадры «среднего звена». А звено — раз-два и обчелся. Самые толковые мастера и горновые переброшены на шестую печь. На старых печах таких «асов», как Ярмошевич, остались единицы. В помощь кадровым администрация выдвигала теперь молодых мастеров.
Юрия Пацука вызвали к начальнику. Ничего для себя приятного он от этого вызова не ждал. В последнее время Юрий обнаружил в своем характере новую черту — оказывается, он парень очень обидчивый. Случалось, ругали его за промахи и раньше. И он принимал это как должное. Но вместе с производственным опытом приобрел Юрий уверенность в себе, в своих действиях, готов был перед кем угодно отстаивать правильность этих действий. А его доказательств никто слушать не желал — теперь ругали ни за что, «походя», с целью «профилактики». Зряшные нахлобучки рождали в Юрии протест. Но его протест опять же никто не желал слушать.
Запомнилось «первое свидание» с новым начальником цеха. Тогда, в минуту затишья между выпусками, сидели они с мастером в помещении пульта. Вдруг вбежал начальник цеха.
— Сидите? А печь никуда не годно идет!
Ошарашенный мастер пытался оправдаться:
— Нормально идет.
— Что? Это, по-вашему, нормально?! Ни черта, выходит, не смыслите, горе-специалисты! А ну пойдем!
Он утащил мастера на литейный двор. Юрий остался на пульте, размышляя, прилично ли начальнику, не поздоровавшись с подчиненными, сразу переходить на крик. И чем же ему не понравилась печь?
Через полчаса мастер вернулся. Глаза все еще вопросительно вытаращены.
— Видал?! Вот это начальство!
— Чего он?
— Сам не пойму. Никаких грехов не нашел, а сердился шибко. Учил меня, как надо работать. Старшего горнового учил, как надо желоб готовить. Вот дает прикурить! — И долго еще мастер пытался понять, за что его ругали.
Подобные набеги следовали потом чуть не каждую дневную смену — ночью начальство, слава богу, спит. Мастер был старый, всякого начальства повидал на веку, притерпелся. Юрий притерпеться не сумел. Зато изобрел хитрую тактику: едва раздастся трубный глас начальника, уходил из пульта осматривать фурмы или еще что-нибудь, предоставляя мастеру слушать разнос, благо тот притерпелся.
Шагая по вызову Ломако, Юрий ожидал услышать очередное обвинение. И ошибся. Начальник сурово указал, что газовщик должен знать технологию как бог, должен уметь работать, должен бороться за план… и прочее. А в конце объявил, что со следующей смены Юрий Пацук уже не газовщик, а исполняющий обязанности мастера в первой бригаде на третьей печи. Мастер же должен знать технологию как бог, должен бороться за план… должен… и так далее.
Стать мастером, главой бригады, хозяином печи? Можно было и испугаться. Но Юрий обрадовался. На этот раз даже не обидела нотация. Мастер! В глубине души Юрий чувствовал и силы и желание самостоятельно управлять громадиной печью, которую изрядно освоил, кочуя в звании газовщика из бригады в бригаду, знакомясь с приемами и стилями многих старых мастеров.
Газовщик — правая рука мастера, но еще не голова, не сам мастер. Газовщик — рядовой, солдат цеха. Мастер — пусть младший, но командир, «среднее звено», на котором держится производство.
Работая газовщиком, он много раз на час-другой оставался за мастера. Привык, и ничуть это его не пугало. Нравилось.
Но то все же самостоятельность была ненастоящая: ответственность и за этот час-другой все равно лежала на мастере, хотя и вел печь газовщик. Халиф на час — совсем другое дело, чем халиф на полную смену. Случалось и такое: проморгает газовщик Пацук какую-нибудь малость — мастер, вернувшись, заметит и поправит.
А самого мастера кто поправит? Конечно, есть начальник смены. Но у того под ведомством шесть печей, шесть бригад, шесть мастеров. Не считая заботы с транспортом, шихтой, посудой. Нет, не может начальник смены все время бегать и приглядывать за бригадами. Мастер смены — должность самостоятельная, и ответственность тоже самостоятельная.
Впервые в звании мастера приняв смену, Юрий ощутил по-настоящему, какая большая разница — ответственная работа и неответственная. И оробел.
Мастер Иван Саввич Хороший нравился невозмутимостью, хладнокровием. Но Ивану Саввичу за пятьдесят перевалило, а Юрию двадцать восемь — откуда ему набраться хладнокровия.
Работал еще с Кондюриным. Этот печь не глядя видит. Как такого не уважать! Кондюрин принял смену и горновому: «Иди открой шлак». Горновому лень, не раскачался еще. Приходит, докладывает: «Порядок. Дует уже». — «Дует? Что больно скоро? Пойти поглядеть самому». Сходит, поглядит и опять горновому: «Где ж дует? В голове у тебя дует. Открой шлак». Горновой пристыженно чешет затылок и идет выпустить лишний шлак теперь уже по-настоящему.
Юрий так понимать печь пока что не умеет.
Жизнерадостный, неунывающий Леонид Маньковецкий, с ним всегда весело работать. С таким мастером бригада и неудачи переносит легко. Но Юрию сейчас не до веселости.
Так какой же будет стиль работы у мастера Пацука? Ох, сегодня не до стиля, лишь бы сработать без аварии!
Мастер Пацук заставляет себя держаться солидно, без суетливости. Выходит на мостик, оглядывает литейный двор. Не в первый раз его видит, а двор вроде какой-то другой. Большими совковыми лопатами горновые подсыпают желтый огнеупорный песок на стенки канавы. Один захватывает клещами грязно-серую глыбу застывшего шлака, свистит и машет рукавицей: «вира»! Над двором висит в своем скворечнике молодая крановщица. Она поглядывает на мастера Пацука и улыбается. Чего она улыбается, чего ей весело? Горновой уже засвистелся, сигналит ей: «вира», а она глазеет… Хлопцы у желоба медленно что-то шевелятся… Но ведь не скажешь ни крановщице, ни горновым.
Юрий спускается с мостика, огибает печь. Осматривает фурмы. Каждая подмигивает мастеру маленьким огненным глазком: не робей, хозяин, все в порядке! Спасибо вам, фурмы!
Он возвращается к пульту. Печь и в самом деле идет хорошо. Газовщик Вася Швед свое дело знает, старший горновой тоже. Приближается время выпуска. По графику и пора уже, да плавка не готова. Срывается график. Но Юрий не виноват же! Предыдущая смена печь держала на замедленном режиме — вагон-весы опять забарахлили, и, пока их ремонтировали, шихта не поступала на завалку. Но при чем тут мастер Пацук? А при том, что не сумеет нагнать график. Или форсировать ход, нагнать хоть немного? Нет, бог уж с ним, с графиком, боязно форсировать.
Как посуда? Есть посуда, стоят ковши наготове. Молодец диспетчер, сочувствует. Плавка готова, можно выдавать.
Юрий идет на мостик. Горновые закончили с желобом, стоят покуривают. Старший горновой заметил Юрия, смотрит на него, отогнув край широкополой войлочной шляпы. Юрию чудится в его взгляде этакая насмешечка: «О, начальство на мостик вылупилось. Явление мастера народу. Ну и что, сейчас командовать начнешь?»
Надо скомандовать, чтобы начали выпуск. Но Юрий не может. Вот не может, да и все тут… Махнуть рукой в сторону летки или еще как?.. А старший горновой, который ему чуть ли не в отцы годится, стоит там, внизу, ждет: «Чего ж ты, мастер, торчишь столбом, командуй уж…»
Резкий свист за спиной — Юрий вздрогнул.
— Ребята, пора выпускать!
Это газовщик Вася выручил мастера, из-за его спины дал команду.
Старший горновой поднялся к пульту дистанционного управления, включил привод бурмашины, и она развернулась носом к печи, вонзила длинное копье бура в черное пятно сухой леточной массы. Горновые на литейном дворе сдвинули со шляп на лицо прозрачные щитки, словно фехтовальщики перед схваткой, разошлись каждый на свое место: двое к шлаковой канавке, двое к чугунной, один с ломом встал поближе к летке, в сторонке.
Все должно пойти нормально, обязательно пойдет нормально, и никак иначе! Не надо, чтобы первый блин комом! Мастеру и так не по себе… Ну, первая плавка первой самостоятельной смены, ну давай, давай иди!..
Из пробуравленной летки вырвались искры, острые язычки пламени. Бурмашина сразу потеряла к летке интерес, отвернулась носом в противоположную сторону. И потек из летки в канавку чугун! Хорошо потек, голубчик! Ах ты, первая плавка! Отлично идет! Конечно, заслуга мастера в том никакая, все другими сделано… Ничего, будут еще заслуги!
Подошел начальник смены Кукк — откуда только он тут взялся! Высокий, сухощавый, очень сдержанный, Кукк умел ободрить не похлопыванием по плечу, не советами старшего младшему, а как-то косвенно, незаметно.
— Уже выпуск начал, Юра? Хочешь малость подогнать график?
Он хочет!.. Не график он хочет, а лишь бы не начудить как-нибудь… Но ответил Юрий спокойно-деловито, как бывало Хороший:
— Плавка готова, посуда есть, так зачем тянуть.
— Да, конечно. Ну, у вас все хорошо, пойду на первую.
Кукка перевели недавно из мастеров в начальники смены, и он все еще «болеет» за свою первую печь, за ванадиевые плавки. Он и другие мастера путем многих проб и ошибок открыли и много ванадиевых секретов. К Юрию он зашел конечно же не просто так. И ушел не просто так. Он умный, Кукк. Торопится к выпуску, чтобы начинающий мастер знал: старший товарищ рядом. И ушел, не дождавшись конца выпуска, чтобы Юрий знал: старший товарищ ему доверяет.
Выпуск прошел нормально. Вася Швед продул печь, старший горновой запечатал летку. Все. Юрию стало весело и легко. Жаль, что нету дома телефона, позвонить бы Людмиле: все, мол, в порядке!
К следующему выпуску вел печь увереннее. Даже решился вроде как указание дать газовщику Васе:
— Слушай, а может, воздуху добавить?
Вася добавил дутья. И сказал:
— Правильно. Ты, между прочим, привыкай командовать.
— Да с тобой-то я ничего, Вася. А с горновыми вот…
— Чудак, ты же печь знаешь дай бог каждому! Ты с самим Ярмошевичем работал, и не слыхать, чтоб он тебя ругал.
Дело у мастера Пацука пошло. Неуверенность первых смен благополучно миновала. Бригада оценила в мастере знание агрегата. Он своим знанием не форсил. Но ведь люди видят: «волокет» их начальство в технологии или ни «бум-бум».
И еще — уж не рыбацкого ли бригадира Леши Шкатова образец? — появилась у Пацука смелость. Юрий не боялся лечи. Форсировал ее ход с разумной смелостью. И это тоже оценила бригада.
В общем, дело пошло. Другой бы радовался. А Юрию хотелось назад, в газовщики. Потому что газовщик не присутствует на рапортах у начальника цеха.
На третьей печи сломалась какая-то мелкая чепуховина у вагон-весов. Шихта не поступает в загрузочный аппарат, пришлось замедлить плавку. Юрий названивал по телефону, пока начальник смены не раздобыл откуда-то «из-под земли» слесарей и не прислал. Чепуховину эту самую быстро заменили, вагон-весы заработали, шихта пошла. Юрий повел печь на форсированном режиме. Но все равно с выпуском они задержались, а когда плавка «дошла», оказалось, что предназначавшиеся им ковши утащили уже на другую печь. Все их старания пошли прахом, и опять надо «сбросить воздух», сдерживать процесс, ловчить. Юрий «сидел на телефоне», требовал у диспетчера посуду. А диспетчер где возьмет? Не хватает ковшей.
Печи — какое дело? Она стоит полная, поспелая, дайте ей разродиться чугуном. И когда своевременно это ей не сумели организовать, печь расстроилась, закапризничала, следующие плавки тоже давала с запозданием, хотя уже и вагон-весы работали, и посуда подана.
Юрий изнервничался за смену. Но главное испытание «на прочность» было впереди. На рапорте начальник цеха вынул душу:
— Стране нужен чугун! А ты что даешь? Слезы! Какой же ты, к черту, мастер!
Юрий хотел объяснить, хотел сказать, что… Но его слушать не стали.
— На кой черт мне твои отговорки! Ты мне доложи, что сменное задание выполнено и перевыполнено! Результат дай! Не можешь? Ну и грош тебе цена!
Юрий опять-таки начал объяснять, что началось с вагон-весов, и чем теперь долбать мастера, надо капитально отремонтировать вагон-весы, чтобы хоть в дальнейшем не повторялось…
Пацукова обидчивость только затянула монолог начальства, затянула рапорт.
— Меня все равно не перекричите! — остался на своем начальник.
Когда расходились с рапорта, доведенный до белого каления Пацук попросил у начальниковой секретарши листок бумаги.
— Зачем тебе? — подозрительно на него посмотрел начальник смены Кукк.
— Знаете, Владимир Алексеевич, ну его к дьяволу! Напишу заявление, пусть переводят обратно в газовщики!
Кукк мягко отнял бумагу, вернул секретарше.
— Юра, ты перегрелся, пора тебя выпускать. Пойдем на свежий воздух.
— Да если я никуда не гожусь…
— Остынь, потом еще сгодишься.
По дороге к проходной Юрий все кипел, а Кукк невозмутимо слушал. Подождал, пока парень выдохся.
— Юра, ты не заметил, одного тебя ругали или еще кого?
— Вас тоже. Да он всех всегда ругает!
— Верно. А я уж думал, ты свои только обиды чувствуешь… Меня тоже ругали. Как посоветуешь, и мне заявление писать? Чтобы обратно в мастера? Или даже в газовщики, потому что мастеров ругают?
— Владимир Алексеевич, да ведь мы старались, вся бригада старалась! Выходит, зря мы пластались? Какой в том смысл, все равно отругают! Несправедливо же! Он кричит, а все помалкивают!
— По-твоему, надо на рапортах кричать всем? Хором? Чтоб никто ничего не понял?
— Одному начальнику цеха можно, да?
— Начальник цеха борется за план как умеет.
Вот у кого поучиться выдержке — у Кукка! Никакой крик его из равновесия не выведет.
— Ты, Юра, убежден, что в эту смену все делал правильно?
— Да!
— А если убежден, так что тебе эти наскоки?
— Ладно, допустим, с заявлением я погорячился…
— А ты не горячись. Не затягивай рапорт. Мы делаем свое дело, несмотря на помехи, и это главное.
Пока дошли до проходной, Юрий остыл. В самом деле, экая дурь в голову пришла! Ведь он — частица доменного цеха. Так можно ли думать об отступлении!
Из «осведомленных кругов» управления НТМК просочилась в массы новость:
— Директор комбината на пенсию уходит.
— Кто же вместо него? Из наших поставят?
— Слыхать, из Магнитки, ихний главный инженер едет. Толковый будто мужик.
Слухи подтвердились. Ушел директор на отдых. От нового ждали перемен. Однако ничего сильно-то не изменилось. Ожидали грандиозных перемещений в цехах — нет перемещений. Только главный инженер комбината сменился — прежний ушел работать в один из свердловских институтов. А остальные как были, так и остались. Все, кажись, по-прежнему.
И все же изменилось что-то на комбинате. Вроде порядки кое-где поисправились. Новый директор не рубил с плеча — меры принимал осмотрительно.
Скоро и незаметно меры эти докатились и к доменщикам. Начальником доменного стал Антонов. Тоже, можно сказать, «варяг» — год назад из Череповца приехал.
В доменном цехе такая же интересная странность, что и на всем комбинате: вроде никаких изменений, а вроде и есть они. Перестали походя ругать на рапортах — уже неплохо. Не слышно заклинания: «Стране нужен чугун, даешь план любой ценой!» Мастера оживились, осмелели. Стали на рапортах в полной мере свои чаяния объяснять, где и что у цеха «болит». Новый начальник цеха молча слушал, молча обходил печи, смотрел технику. На печах говорили:
— Гляди-ка, по цеху не мечется, сам за кувалду не хватается.
— Крику не стало. С непривычки странно даже.
— Но и недостатки с корнем не выковыривает.
— Наши недостатки ежели с корнем, так кабы вместе с печью не выдрать. Тут, понимаешь, с умом надо.
— Ну, пора бы, однако, подтягивать гайки.
Подтягивание гаек, причем в прямом смысле, началось «с заду» — с разливки.
Прежде бытовало мнение: чугун лиха беда выплавить, а уж сплавить из цеха, это мы как-нибудь. Мнение такое завелось еще в те блаженные времена, когда местные мартены да конвертор почти весь чугун у доменщиков «из рук хватали» и разливка не нужна была. И на разливочные машины внимания не обращали, неделями их не чистили, ремонт делали по мере аварий. Да еще искренне обижались на них, когда что-нибудь ломалось. И так разливку запустили, что уж и страшно было подумать о серьезном ремонте.
Теперь как глянули — мать честная! Да это живая машина или металлолом?! Конвейер собирается «в гармошку», отстойники грязью забиты, ржавое все… Работы — край непочатый! Ругнулись хором и взялись за дело.
Ремонт разливочных машин вызвал срывы графика печей. Но руководство смело пошло на потери сегодня ради грядущих прибылей. Стояла зима. Но слесари и в морозы трудились с огоньком. Понимали, что они порядок наводят в доменном, а это всегда весело рабочему человеку — наводить порядок.
Сразу стало легче — есть куда девать чугун. И есть наконец реальные предпосылки, что «все образуется» на самом деле.
Вторым номером, так же массированно, принялись реконструировать засыпные аппараты. С ними доменщики не меньше маялись, особенно на печах, выплавляющих ванадиевый чугун.
Вообще доменщики перестали бояться трудностей, верили, что вот теперь-то неудачи — временные. И от неудач не впадали в тоску, как впадали год-два назад от временных успехов. Тогда знали: должно быть хуже. Сегодня знали: будет лучше. Отставание? Все равно будем ремонтировать. Показатели дисциплины ухудшились? Все равно будем показывать для всеобщего порицания каждый прогул. Для того чтобы потом, сбросив груз скрываемых доселе изъянов, выйти на творческий простор, наверстать потери.
После длительных кочевок из бригады в бригаду Юрия наконец утвердили мастером, не «и. о.», а настоящим во второй бригаде пятой печи, где старшим горновым Герой Социалистического Труда Ярмошевич. Тот самый.
Григорий Николаевич свою горновую службу начал почти со дня окончания Великой Отечественной войны. В его аттестате написано: «…окончил курс 6-месячного производственного обучения по профессии подручного горнового в школе фабрично-заводского обучения № 2 в г. Н. Тагиле и 18 мая 1945 г. сдал пробу (испытание) шестого разряда». Этой же датой начинается и первая запись в трудовой книжке: «18.V.—45 принят в доменный цех горновым». И потом только две записи — о повышении разряда: места работы не менял, дополнять нечего. И все-таки пришлось кадровикам вложить в трудовую книжку не один вкладыш — для занесения благодарностей и наград. Так после школы ФЗО талантливый горновой на литейном дворе проходил свой университет.
Юрий не видел трудовой книжки Ярмошевича. Он и без документов знал, с каким специалистом придется работать. Как примет молодого мастера суровый горновой? Ведь он приступил к работе, когда Юрию Пацуку и трех лет не исполнилось. Правда, они и раньше работали вместе несколько смен. Но тогда Юрий был еще газовщиком и во второй бригаде человеком временным. Сейчас пришел постоянным мастером.
С другой стороны, а зачем бы им конфликтовать, двум рабочим, любящим свое дело? Домна не женщина, ее и двоим можно любить без дуэлей.
На первых порах между Пацуком и Ярмошевичем установился непрочный нейтралитет — «взаимно вежливы», не более того. Однако худой мир лучше доброй ссоры. А впрочем, мир у них получался и не такой уж худой. Мастер уважал ветерана-горнового за опыт и хозяйское отношение к печи. Ветеран же «прощал» мастеру его молодость за богатые теоретические знания плюс опять же хозяйское отношение к печи. В сущности, общего в них больше было, чем противоположного. Но — характеры! У Ярмошевича характер настолько резок и к работе отношение такое строгое, что новому человеку поладить с ним нелегко. Иной раз сгоряча рубанет крутым словечком понапрасну. А Юрий — обидчив, напраслины не терпит. Словом, стоило кому-то из них хоть раз дать волю характеру — расколется бригада. Деловые качества слаженной, сплоченной бригады Юрий оценил еще со времен острова Байдукова.
Он стал воспитывать в себе тактичность. Редкие вспышки Ярмошевича гасли на бетонной сдержанности мастера. Горновой довольно долго еще не принимал мастера всерьез, однако и не обижал — не за что было. Молодой инженер начальство из себя не строил, с руководящими указаниями к ветеранам не приставал, всегда дружелюбно прост, печь любит и не боится ее. Мальчишка, конечно, однако терпеть его можно. Нейтралитет понемножку превращался во взаимное уважение. Юрий скоро понял: с Ярмошевичем-то — хорошо! При благоприятных условиях можно форсировать ход плавки и быть уверенным, что на литейном дворе не прошляпят, не зачудят, не запаникуют при бурном выпуске. И еще: если в горновые приходил парень нерадивый, он быстренько из бригады вылетал «по собственному желанию» или становился работящим. А Юрию оставалось присматривать за остальными членами бригады — газовщиком, водопроводчиком, машинистами загрузки. Да, с людьми сложнее, чем с техникой. Очень сложно.
Вот они, люди… Закончив готовить желоб, в помещение пульта пришли горновые. Сели отдохнуть, покурить. Ярмошевич сказал Юрию:
— Ты все форсируешь, все гонишь печь… А не боишься, что придется ладошки под чугун подставлять?
— Не придется ладошки, диспетчер ковши обещал точно подать. Погодя еще позвоню ему.
— Позвони. Ты настырный вообще-то.
Это звучало у Ярмошевича как похвала. А на похвалы он скуп.
— Что толку! — хмыкнул водопроводчик. — Пластайся не пластайся, один черт, премии не дадут.
Возразить ему нечего. Не дадут. Месячная выплавка всей печи делилась на четыре, по числу бригад. При такой арифметике выходило поровну на каждую бригаду, хотя бы одна надрывалась, а другая дурака валяла. Считалось, что бригады соревнуются. Но при уравниловке соревнование выглядело такой «липой», что лишь в отчетах прок от него был. В конце месяца на собрании при подведении итогов председательствующий с наигранным воодушевлением вопрошал:
— Товарищи, кто у нас передовик, как вы считаете?
Отвечали вяло:
— Да хоть кого пиши.
— Так, может, Кузьму в передовики запишем? На его смене аварий поменьше было.
— Валяй Кузьму, нам-то что.
— Товарищи, кто за эту кандидатуру? Единогласно. Поздравляю, Кузьма.
— Угу.
Да и сама месячная выплавка: если с половины месяца уже ясно, что план печь не выполнит, то опять же чего шибко-то стараться?
Цех работал уже без лихорадки, но пока и без огонька. Не могли люди сразу освободиться от безразличия. Вместо прежних понуканий — «давай-давай!» — необходим был иной, здоровый двигатель для людской инициативы. Начальник цеха Антонов поставил на партбюро цеха вопрос о таком именно соревновании:
— Месяц — период сравнительно длинный. Не организовать ли соревнование недельное? Каждую печь обслуживают четыре сменных бригады. Пусть по каждой бригаде за каждую неделю подводятся итоги соревнования, и независимо, будет или нет выполнен месячный план в целом, той бригаде, что в течение истекшей недели выплавила больше чугуна, вручить вымпел, выдать премию.
Антонову возразили:
— У нас всегда делили месячную выплавку на четыре, по числу бригад. Да, получается поровну, но как же иначе-то? Одна бригада сделала завалку шихты, другая приняла смену и выдала чугун, из той шихты выплавленный. Кому его припишем? Тем, кто засыпал шихту, или тем, кто выдал плавку? У нас же все взаимосвязано, успех отдельной бригады не учтешь.
— Тем, кто выдал плавку. Они ведь тоже в конце своей смены не оставят печь пустой, засыплют шихту, и выплавленный чугун пойдет в счет следующей бригады, которая его выпустит.
— А если не засыплют? Не успеют? Эти проканителятся, а те отвечай. Так?
— Для учета ввести систему баллов. Например, за смену, проведенную точно, согласно технологическим требованиям, пишем бригаде сто баллов. Не сделали завалку, сдали сменщикам пустую печь — минус, скажем, десять баллов. Не подготовили горновые литейный двор — минус пять баллов. Допустили по своей вине аварию — минусовать в зависимости от характера аварии. Подсчет баллов, набранных каждой бригадой за неделю, выявит победителя в соревновании.
Возражали:
— Но так никто не делает!
— Значит, мы будем первые. Иначе какое же соревнование при нашей уравниловке?
Еще возражали:
— Вот вы говорите, давать вымпел и премию. Вымпел — это сошьем, кусок красного материала найдется. А премию? Где деньги? Кто нам их даст, если план не тянем?
— Найдем и деньги, наверное. Обратимся в партком, в завком. Найдем.
В ближайшую смену, когда бригада между выпусками собралась отдохнуть, чаю попить в помещении пульта и водопроводчик опять ругнул уравниловку, что, мол, зря пластаемся, премии все равно не видать, Пацук ему ответил:
— Такое положение временное.
— Хо! Все мы на этом свете временные. На наш век хватит «такого положения». Еще и останется.
— Да брось ты! Не видишь разве, сколько сделано уже? Не чувствуешь, что работать легче?
— Полегче, верно. Но премии все равно не видать.
— Будет тебе премия. Если мы в соревновании…
— Ах, оставьте! Соревнование, тоже мне! Формализм гольный.
— По-настоящему будет, вот увидите. Сам Антонов сказал, — убеждал Юрий бригаду. — Балльная система выявит настоящих победителей. Если мы все смены будем набирать по сто баллов…
— Черта с два наберем мы сто баллов! — хмуро перебил Ярмошевич. — Сегодня вон приняли печь чуть тепленькую. Чужие грехи полсмены замаливаем…
— За то чужие баллы и полетят — в журнале я записал, какую печь нам сдали.
— Записал? И тебя не отматерили?
— Ругали. Но это с непривычки…
— Привыкнут, так и по зубам получишь, — подхватил водопроводчик. — Ваша система не балльная, а больная! От нее мы все перессоримся.
Вот-вот, противники системы и на техучебе тем же пугали. А противников оказалось много среди мастеров. Начальник цеха и парторг еле отстояли нововведение.
— Разве можно обижаться на справедливость, — сказал Юрий Ярмошевичу. — Ты бы обиделся, если записали бы твою ошибку?
— Мне нечего писать, — гордо ответил горновой.
— Ясно — нечего. Я к примеру только. Обиделся бы?
— Я — нет. А другие… Подожди, ты сказал, за каждую неделю подведут итоги?
Самолюбивый горновой уже ухватил идею.
— Ну да. Если печь план и не тянет, но бригада лучше прочих сработала — получай премию и вымпел.
— Ишь ты! — водопроводчик почесал затылок под беретом. — А что, ребята, тогда есть смысл поднажать! А? Валяй, мастер, форсируй!
Он форсировал. Он вырвался на «оперативный простор». Былые технологические ограничения постепенно отменялись, мастерам позволено проявлять инициативу.
Иной мастер, привыкший к перестраховочному принципу «как бы чего не вышло», ведет печь осторожненько: пусть чугуна меньше, но ведь и хлопот меньше. Юрий сам на работу горяч — и печь горячил, обгонял в выплавке опытных, но боязливых старых мастеров. На рапортах начальник цеха вопрошал, без ехидства, но с укором:
— Печь одна, условия равные, но вот Пацук за смену сделал 70 подач, а другие по 66—68. Что же это получается, ветераны?
— Так у Пацука старший горновой Ярмошевич! — оправдывались ветераны.
— Старший горновой завалкой не занимается, у него своих дел хватит. Ослабли вы, старики, вот что.
Вскипало у ветеранов самолюбие. В следующие смены подгоняли печь, сдавали потом уже не «чуть тепленькую». Производительность пятой печи значительно выросла.
Но на других агрегатах еще производился ремонт, задолженность цеха по чугуну не уменьшалась. И все-таки люди знали: должен наступить перелом. Должен.
Юрий уже не увиливал, когда к ним приходил начальник цеха. Из себя не очень чтоб представительный — роста невысокого, худющий, голос глуховатый, умные глаза из-за стекол очков глядят вдумчиво.
В характере Владимира Михайловича Антонова имелись все данные, чтобы вывести цех из прорыва. Руководитель опытный — бывал на других заводах и начальником цеха, и заместителем главного инженера по агломерационному производству. Да и на НТМК почти год работал главным доменщиком — присмотрелся к здешним условиям.
Еще при старом директоре пытался он лечить болезни доменного цеха. Это он придумал сделать запасы агломерата на рудном дворе, чтобы не зависеть ежечасно от поставщиков и железнодорожников. Было: или агломерат прямо из вагонов, «с колес» идет в завалку, или, если поставщики и железнодорожники проявят расторопность, простаивают груженые составы, а доменщики сами не берут агломерат — и рады бы, да некуда его девать. Считалось, что хранение на рудном дворе разрушает агломерат. Скептики кричали: «Угробить ценное сырье? В пыль превратить?! Да вы что!» И все же Антонов добился своего, он умел добиваться. И оказалось, что агломерат не такой уж хлипкий продукт, как полагали скептики. Запас его на рудном дворе если и не ликвидировал, так сгладил острые приступы «голодовок» печей.
«Сытые» печи пошли на поправку — все больше и больше давали чугуна. Приходилось все плотнее «утрясать вопрос» подачи ковшей. Налаженный Антоновым прочный контакт с железнодорожниками кое-что улучшил в этом, хотя «посуды» по-прежнему не хватало.
Антонов компетентен и как механик — доводилось работать куратором на строительстве аглофабрики. Но главное — умел видеть широко, видеть доменное производство во всем его многообразии. И потому лучше, чем другие, сумел объяснить новому директору сущность цеховых бед. Руководство комбината Антонову верило. Но цех все никак не мог выбиться из прорыва. Директор все напористее предъявлял Антонову счет за массированную помощь цеху, за сознательное отставание ради грядущего ускорения. Разве мало сделано? Разве не шло руководство навстречу всем требованиям Антонова? Так где же отдача, Владимир Михайлович? Будет отдача? Прекрасно! А когда же? Не пора ли?
Да, сделано много. Пожалуй, все, что возможно сейчас. Приведена в порядок техника. Подтянулись люди, «балльная система» оценки труда бригад создала здоровое соревнование. Улучшилось обеспечение сырьем и ковшами. А цех не выполнял план. Отстать всегда легче, чем догнать.
— Мы через месяц улыбаемся, — шутили доменщики.
Не ахти как весело, но они уже шутили. И верно, 1973 год получался «пестрым». Один месяц выполняли план, да и с небольшим плюсом. Другой месяц — нет.
Бригада Юрия Пацука почти всегда перевыполняла сменное задание: его смелость в обращении с домной, знание «капризов» ее и «сильных» качеств — все это сказывалось сверхплановыми тоннами. И все же не чувствовал он настоящего удовлетворения, возвращаясь после успешной смены домой, в новую квартиру.
Дома Юрий говорил жене:
— Понимаешь, вроде как сам я взял взаймы и не отдаю… Мне напоминают, требуют, а я не отдаю. Совестно…
— Но ведь ты работаешь на совесть, не зря же тебя медалью наградили.
— За себя мне обижаться не приходится. А когда же цеху нашему доброе слово скажут? Мы так стараемся!
Да, люди старались. Все: от начальника цеха до только что пришедшего гепетеушника. Настроение, в коллективе очень изменилось. Сейчас вот задолженность пугающая, да люди не пугаются. Значит, все сделано, что нужно, и еще немного, совсем немного поднажать: сдвинуть!..
В каждой борьбе есть такой момент, когда все предыдущие усилия или идут на убыль от усталости людей, или вдруг «сработают», стронут дело с места, воодушевляя людей, порождая новые силы.
Юрий остро, радостно переживал добрые перемены.
С сентября 1973 года доменный цех двинулся вперед. В сентябре впервые значительно перевыполнили месячный план — на 7024 тонны. И пошло, и пошло!
В октябре — 19 567 тонн сверх плана.
В ноябре — 31 461 тонна.
В декабре — 20 081 тонна.
Подсчитывали, радовались каждой сверхплановой тонне! За три последних месяца погасили годовую задолженность и еще дали сверх плана 20 418 тонн.
— Победа!! — кричали оптимисты.
— Погодите веселиться, — охлаждали их умеренные. — За год рассчитались, а за пятилетку кто будет? Долгу за нами еще двести с лишним тысяч тонн.
— Теперь рассчитаемся! Лиха беда начало.
И Юрий чувствовал за этими словами твердую уверенность, крепнущую силу рабочего ритма.
…Поскольку бригада Пацука самая во всех отношениях благополучная, в том числе и в трудовой дисциплине, то начальству понравилось направлять в нее «штрафников» на перевоспитание в здоровом коллективе. Тем более что здесь получился некоторый недоштат — молодые горновые ушли служить в армию.
Пацук ворчал:
— У нас что, штрафной батальон?!
Начальство соглашалось:
— Не штрафной. Но вы там с Ярмошевичем быстро разберетесь, что делать с нарушителем: или — или.
Стала бригада своеобразным «чистилищем». Явится «штрафник» на смену выпивши — Ярмошевич его гонит в шею, а Пацук прогул не скроет, никогда у него такой привычки не было. И поработав недолго, «штрафник» или брался за ум, или увольнялся от греха, не выдержав трезвого режима бригады.
Только один раз Ярмошевич удивил Пацука неожиданной как будто мягкостью к «штрафнику». Вернувшись тогда из отпуска, Пацук обнаружил в своей бригаде свежего нарушителя, присланного на «перековку» со второй печи.
— Зачем опять взяли? Сколько можно! — рассердился Юрий.
Но газовщик пояснил:
— Его Ярмошевич притащил.
— Сам?!
— Сам.
— Удивительно! С чего он подобрел?
Дело было так. Того беднягу с треском выгнали со второй печи за частые выпивки — мастеру надоело скрывать нарушения. Никакая бригада взять его не хотела. Замначальника цеха посоветовал ему уволиться и попытать счастья где-нибудь в другом месте. Нарушитель послушался, написал заявление, принес Антонову на подпись. В приемной увидел его случайно пришедший зачем-то Ярмошевич.
— Чего сидишь?
— Увольняюсь, — вздохнул нарушитель. — Никто меня брать не хочет, понимаешь.
— Правильно делают. На что бригаде забулдыга.
— Оно так… Я ж и не спорю, гнать меня надо. Но куда я теперь пойду, вот вопрос?
Нарушитель поведал Ярмошевичу неладную историю своей жизни. В молодости надурил, судили, пять лет отсидел. Освободили, устроился в доменный горновым. Женился на вдове с двумя детьми. Родился третий ребенок, совместный. Все бы хорошо. Одна беда — пить не умеет…
— Не умеешь — не берись, — сказал Ярмошевич.
— Эх, друг, как тут убережешься, ежели с получки или там аванса всей бригадой в ресторан топаем. Они пить умеют, им хоть бы что. А я всегда перепью и потом страдаю. Виноват, чего уж… Но куда теперь? Кроме горнового дела ничего ведь я больше не знаю.
И суровый Ярмошевич пожалел.
— Бери заявление обратно. В нашу бригаду пойдешь. С мастером договорюсь. Но гляди!..
Нарушитель работал хорошо. Но «глядел» до первого аванса… Ярмошевич сразу унюхал вчерашний перегар, увидел дрожащие руки, подгибающиеся коленки. Словесно воспитывать не стал — Ярмошевич не речист. А поставил работать в самом жарком месте литейного двора.
— Парься всю смену, чтоб дурь из тебя по́том вылилась… Эх, парень, какую бригаду позоришь!
Мастеру Ярмошевич говорил, словно оправдывался:
— Не трогай его пока. Жизнь у него так паршиво сложилась… А работать умеет. И дома не свинья. С женой я говорил — хвалит она. Пасынков воспитывает как родной. Пьяный не шумит, не скандалит. Только пить не умеет…
В бригаде Пацука есть привычка: чуть выдалась свободная минута, все идут в помещение пульта, отдыхают, чай пьют, про дело говорят и так себе болтают. А нарушитель, хоть с того разу и являлся без запахов, один-одинешенек оставался на литейном дворе, копошился там чего-то, с другими вместе посидеть не шел. Стыдно было перед Ярмошевичем, его приютившим, перед трезвой бригадой стыдно. Тактичные парни лишний раз ему о грехах не напоминали. Разве что сам Ярмошевич полушутя принюхивается:
— Вчера получка была, так сегодня ты какой воздух выдыхаешь?
Понемножку бывший нарушитель отмяк. Никаких особых экзекуций над ним не устраивали, но сама трезвая атмосфера бригады протрезвила мужика. Он до сих пор благополучно работает на одной из печей. Без запахов, говорят, на работу является.
Был на памяти бригады и еще один такой приметный случай. Но тут нарушитель был свой, бригадный. Недавно пришедший из ГПТУ паренек Сашка, соблюдая «традицию» первой получки, явился на смену пьяным. Юрий тут же вывел его с литейного двора.
— Иди домой, работничек. Завтра, как проспишься, на бригаде обсудим, что с тобой делать.
Парень на свежем воздухе проветрился. Сообразил: ой, да ведь это у меня прогул! Как домой покажусь?! Семья-то здравая, трудовая у него была. И колесил Сашка по улицам до конца смены, только тогда домой пришел, будто с работы. Мать заметила потерянный вид сына, спиртной запах. Утром позвонила в цех. Юрий рассказал ей, что произошло с Сашкой. Оставив все дела, родители сами пришли в бригаду. Сашка готов был сквозь бетонный пол провалиться, когда Герой Социалистического Труда Ярмошевич перед всей бригадой, при родителях сказал кратко:
— Понимаешь ли ты, в какой бригаде работаешь? Каких людей подводишь?
То было единственное Сашкино нарушение.
А Юрий Пацук еще раз убедился в крепости своей бригады.
Поначалу на новый призыв внимания не обратили. Но профгрупорги, начальники смен на встречно-сменных собраниях разъяснили суть: необычный это призыв, непримелькавшийся, совершенно особенный.
Экономисты подсчитали, что доменщики Нижнетагильского металлургического комбината с момента задувки доменной печи № 1 в июне 1940 года выплавили без малого сто миллионов тонн чугуна. И где-то близко, в текущем 1974 году, будет уже ровно сто миллионов — круглая и почтенная цифра. Партбюро и цехком постановили начать соревнование между печами и бригадами за эту юбилейную стомиллионную. Победителями будут та печь и та бригада, которые досрочным выполнением своих годовых обязательств приблизят выплавку юбилейной тонны.
Незадолго перед этим коммунисты цеха избрали своим секретарем Владимира Алексеевича Кукка. Он на таком посту никогда прежде не бывал. Но удивительный этот Кукк сразу так начал работать, словно всю жизнь только и был партийным руководителем. Он чутко улавливал нарастающий ритм соревнования, ежедневно посылал к стенду художника вписать последние результаты. К интересу чисто производственному добавился чуть ли не спортивный ажиотаж. Бригады, отработав смену, прежде чем идти в душевую мыться, бежали к стенду. Хлопали друг друга по плечу, как хоккеисты при забитой шайбе, или огорчались, как при шайбе в свои ворота.
Кукк говорил: «Без математики, без строгого учета соревнование теряет смысл, становится формальностью». И уж он вел учет строгий.
Печи по объему разные — и обязательства коллективов разные, пропорциональны печам. Коллектив громадины шестой может выдать сверх плана конечно же больше, чем на малогрузной первой печи. Но и малогрузные, если первыми выполнят свои «печевые» обязательства, могут стать победителями. Так что шансы у всех равные. При равных шансах — равный азарт.
Парторг Кукк зашел на пятую печь. Юрий всегда рад поговорить с Владимиром Алексеевичем, с ним есть о чем. Начитанный, с широким кругозором, с деловой практической сметкой, инженер Кукк умел заинтересовать собеседника. Это от него всегда чувствовал Юрий поддержку, делая первые шаги в должности мастера. От него «заразился» любовью к «Литературной газете».
— Как думаешь, Юрий Яковлевич, кому достанется стомиллионная тонна?
Иногда, в беседах особо важных, Кукк называл Юрия по имени и отчеству.
— Тому, кто лучше всех сработает, — уклончиво ответил Юрий.
— А поточнее догадаться не пробовал?
— Тут, Владимир Алексеевич, работать надо поточнее, а не гадать. Тогда, может, и наша печь победит.
— Вижу, хоть ты и скромничаешь, а тоже знаешь, что ваша печь — основная кандидатка в победительницы. Но и на других, смотри, что делается!
— Вы за нас как за бывшую свою смену «болеете»?
— Я теперь за весь цех. Но пятая имеет все возможности выйти вперед.
— Постараемся.
Кукк прошел вдоль приборного щита, посмотрел, как идет плавка.
— Форсируешь? Правильно. — Обернулся к Юрию: — И еще бы тебе пора подумать… В партию что долго вступать не решаешься?
— Так, Владимир Алексеевич, с чем я в партию приду? Что совершил, какие принесу заслуги?
— Есть заслуги — успехи твоей бригады.
— Еще вопрос: чей это успех, мой или Ярмошевича?
— Вот и это твоя заслуга, что с ним сработался. Многие не сумели. Ярмошевич горновой — золото наивысшей пробы. Но под его непосредственной командой только половина бригады — горновые. Успеха же достигает не полбригады, а вся целиком.
— Работаем на совесть, что ж в этом выдающегося? Мы и обязаны — на совесть.
— Значит, тебе этого мало? Хорошо, воюй за стомиллионную.
Кукк ушел. Юрий отправился на литейный двор посмотреть, как там у них. Ярмошевич поднялся на мостик, пил газировку. Поднял от кружки потное лицо:
— Чего парторг приходил?
— Говорит, наша печь кандидатка в победители.
— Ну правильно! А еще что говорил?
— Еще? Спрашивал, почему я в партию не подаю заявление.
— Нет, про бригаду он что говорил? Ведь если пятая печь победит в соревновании, то лучшая на пятой бригада — наша, правильно?
Ярмошевич вспомнил, что недавно заместитель начальника цеха Бужинский записал бригаде нарушение, а и нарушение-то было плевое, а из-за этого бригаде неприятность. Ветеран всегда принимал близко к сердцу честь бригады и всякое несправедливое посягательство на ее честь.
— Записано, так что уж теперь, — сказал Юрий. — Мы и действительно сплоховали. Будем внимательнее, чтоб без замечаний жить.
Они спустились на литейный двор. Ярмошевич пошел к горновым. Но вернулся к Юрию.
— Ты вот что… Если в партию надумаешь, то рекомендацию я тебе могу дать без всякого сомнения. Заслуживаешь в партии быть.
Вот когда Ярмошевич вслух сказал, что он думает о мастере!
— Спасибо, Гриша.
После долгих, тягучих лет надоедливых неурядиц доменщики, взбодренные успехами, премиями, хвалебными «молниями», работали легко, с удовольствием. Да еще этот азарт здоровой борьбы за стомиллионную, который, начавшись в январе, нес их, как на крыльях, до самой осени. Сколько радостей и огорчений, сколько споров, сколько сверхплановых тонн принесло это соревнование! Были тут и материальные и моральные стимулы.
На пятой печи мастера Пацук и Обух-Швец вели плавки на форсированном режиме, за ними следом форсировали и другие бригады. Всем им хотелось, чтобы именно пятая печь выплавила юбилейную тонну, ведь она уже вот-вот, близко…
Пятая печь была кандидаткой. Но победительницей не стала. И не потому, что люди ее работали хуже прочих. Не стала по сложившимся обстоятельствам: в конце сентября пятую остановили на плановый капитальный ремонт с частичной реконструкцией. Без нее выплавят стомиллионную, других победителей будут чествовать. Что поделаешь, ремонт запланирован.
Соседка — шестая печь воспользовалась: забрала к себе на месяц отличных молодых горновых Коркина и Казанцева да ветерана Камаева, теперь они там боролись за юбилейную тонну, за победу шестой. Ярмошевич ушел в отпуск, и машинисты завалки тоже. Пацук с водопроводчиком и газовщиком остались следить за ремонтом. С сожалением подходили они к стенду показателей взглянуть на чужие успехи.
В октябре свершился юбилей доменщиков: стомиллионная тонна чугуна выдана! И выдала ее молодая соседка — шестая печь. Юрию утешение: три его горновых тоже победители — хоть и не в своей бригаде, ведь мастера шестой, чтобы укрепить свой людской состав, взяли людей не откуда-нибудь, а из пацуковой бригады!
Доменщики ходили в именинниках. Их юбилей праздновался широко, весело, бурно. Да что ж, они заслужили эти именины. Их соревнование, их борьба прогремели на всю страну.
Но бригада Пацука могла не завидовать победителям — шестой печи. У них своя была победа. В ходе соревнования экономисты ежедневно подсчитывали достижения коллективов доменного цеха. И подсчитали, что вторая бригада пятой печи не только годовые свои обязательства выполнила, но и те, которые взяты на всю пятилетку, выполнены за три с половиной года.
В октябре Юрий вручил парторгу Кукку свое заявление о вступлении в партию.
— Решился, Юра! Молодец! А у меня есть новость. Какая? Приятная. За досрочное выполнение пятилетних социалистических обязательств ты награжден орденом «Знак Почета».
— Спасибо… А бригада как же?
— За бригаду тоже не беспокойся. Ярмошевичу орден Октябрьской Революции, Камаеву тоже «Знак Почета» твой машинист загрузки Горелов медалью награжден «За трудовую доблесть». У вас и молодежь подобралась — парни отличные, но в цехе они еще недавно, их ордена впереди.
Большое видится на расстоянье…
Это было давным-давно там, в Испании. Может, было, а может, во сне видел: стоит худощавый мальчик, брат Хосе, протягивает зеленую кастрюльку большому веселому мужчине — отцу? — а тот, весь черный, в саже, улыбается, блестя зубами, ласково треплет ребячьи волосы огромной черной рукой. Потом садится и ест принесенный обед. А рядом грозно урчит какая-то машина с гигантским колесом. Подходят к ним другие чумазые мужчины, тоже улыбаются мальчикам.
…Взлетел над землей черный дым, грохнуло, дрогнуло все вокруг… Кто-то заплакал…
…Солнце, море, чистая палуба парохода. И много-много ребят. Чья-то рука протягивает ему апельсин…
Было это? Или во сне привиделось?
Первое, что ясно сохранила память, — набережная в Ленинграде, большая толпа, незнакомые руки подхватывают Хосе, ласково приглаживают волосы, поправляют воротничок… Потом узнал, что привезли их в Ленинград, в Россию, спасая от войны, от гибели в 1937 году. Пылала Испания. Брались за оружие рабочие и крестьяне — против фашистских фаланг генерала Франко. Тогда Советская Россия спасала испанских детей от бомбежек и обстрелов.
Они воспитывались в детском доме под Москвой, на станции Правда. Им было дано все, что нужно ребятам, — кроме родителей, которые остались в Испании и, может быть, погибли. Им — просторные чистые классы, зеленые спортплощадки, спальни, одежда, учеба, забота. Именно с этого и началась сознательная жизнь испанского мальчика Хосе Эрнандеса, не помнящего ни родителей, ни знакомых, ни места рождения. Были известны только имя и фамилия.
В 1940 году восьми лет от роду Хосе пошел в школу, в первый класс. Все предметы преподавались по-испански, воспитатели были тоже испанцы, из тех, кому пришлось покинуть Родину после захвата власти фашистами. Здесь, в Советском Союзе, испанские ребята должны были обрести все то, за что сражались и погибали их отцы.
Но война догнала Хосе и здесь, на русской земле. Фашизм надвигался на восток тяжелой лавиной, неся невиданные еще в истории беды новой Родине испанских ребят. И опять черные взрывы, грохот, дрожь земли, слезы… Стало не хватать одежды, питания. А фронт приближался к столице. Детский дом эвакуировали в Поволжье. И в страшное это время Хосе тяжело заболел. Привезли его в Поволжье совсем слабого. Жизнь едва теплилась в худеньком теле. И опять чьи-то руки терпеливо выхаживали его, заботились о больном испанском мальчике. Хосе вернули в Москву, долго лечили в столичной клинике, пока окончательно не поставили на ноги. Он вернулся в детский дом, только учиться пока был не в силах.
Победным салютом во славу советского оружия окончилась вторая мировая война. Теперь надо было восстанавливать, возводить заново то, что разрушено, уничтожено, — заводы, города, жизнь. В стране пока что живется несытно, неуютно. Тем более — одинокому мальчишке, вышедшему из детского дома в огромный послевоенный мир. Хосе растерялся, оробел. Парнишку устроили на завод, в общежитие — что еще можно для него сейчас сделать? Слишком много у страны забот.
Продовольственные карточки, очереди за «коммерческим» хлебом, скудные столовские харчи. Детдомовское пальтишко стало тесным, латаным-перелатанным. Рваные ботинки просили замены. А где взять? Купить на барахолке — так получки и на хлеб едва хватало, не умел Хосе растянуть получку до аванса, аванс до получки. Дня три-четыре сыт, а потом впроголодь. Так жили и его товарищи по общежитию, все заводские мальчишки.
Как-то на улице Хосе познакомился с разбитным пареньком Сережкой. Отзывчивый парень Серега, добрый: в безденежные дни между получками он ведет Хосе в чайную, подкармливает. Наестся Хосе и благодарен другу. Серега не скупой, и у него всегда водятся деньги. Где же он так зарабатывает? Не говорит, смеется только: уметь надо, друг!
Не сразу дошло, что Сережка-то — вор… Щедро угощает — на краденые деньги! Это как же так? В детдоме считалось, что воровать стыдно, но Сережке ничего, веселый, сытый. А Хосе работает честно и все же голоден. Вот ведь какая непонятная штука — жизнь.
Не сумел Хосе разобраться хорошенько в этом проклятом вопросе: что лучше — честность или сытость? Уж очень есть хотелось. И увел его друг Сережка с рабочей дороги — в сторону, на кривую тайную тропку. С завода Хосе уволился, из общежития ушел. Ботинки новые заимел, костюм справил. На зарплату бы — черта с два…
Шатались они по рынкам, барахолкам, вокзалам, крали в поездах. «Добычу» отдавали «пахану», франтоватому и с виду скромному мужику. Теперь Хосе считал своим домом Павелецкий вокзал, здесь они с Серегой ночевали. Иной раз здесь и «работали» — крали чемоданы. А когда случалось засыпаться, их волокли в отделение милиции. В таких случаях они врали, путали, ныли жалобно, ни в чем не признавались. И, допросив, их гнали в три шеи: «Чтоб духу вашего больше не было, понятно?!» Много в те времена было неустроенных, выбитых из колеи мальцов.
Так тянулось около года. Воровать становилось все сложнее, опаснее — милиция «подкручивала гайки». Да и примелькались они в милиции. Пора было отсюда сматываться. Хосе не успел.
Взяли его на базаре с чужим ридикюлем под полой пиджака. Еще при обыске нашли часы «Павел Буре», которые он вытянул накануне у зазевавшегося приезжего на Павелецком. Хосе вытянул только часы, но оказалось, что кто-то другой украл у него еще и бумажник с документами и деньгами. За Хосе взялись всерьез. Всплыли многие прежние проделки — приобщили к делу. И стали его судить.
В те времена закон с ворами был крут, срок Хосе получил длинный. И пошло: тюрьмы, пересылки, этапы, лагеря. Под Челябинском, под Иркутском, все дальше и дальше на восток, пока не довезли его до самого Тихого океана. Отсюда, из бухты Ванина, вместе с партией заключенных доставил его пароход на Чукотку, в бухту Певек. И уж тут, среди голых сопок, Хосе окончательно убедился, что воровство сильно невыгодное занятие. Лучше бы слесарить на заводе…
Большие палатки с нарами. Круглые сутки топится железная печурка, но все равно брезент — слабая защита от полярной стужи. Спали не раздеваясь, в полушубках. Бывало, шапка примерзала к нарам. Кормили, правда, хорошо. Но и работать заставляли хорошо. Не силком, не окриком, а суровыми порядками: работай и ешь досыта, а бездельнику кормежка не положена. Вот так, очень просто и убедительно.
Здешний лагерь состоял при геологоразведке. Работа была несложной: один держит руками стальной бур, второй лупит кувалдой, пока не пробьет дыру в неподатливом сером камне. Тогда приходит вольнонаемный взрывник отбуривать, а «зеки» бегут погреться у костра. Тут сидят конвойные с карабинами, смотрят, чтоб порядок был, кругом же ни забора, ни колючей проволоки, ни внешней охраны — бежать отсюда бессмысленно, пропадешь в голых безжизненных сопках, которым конца и края нет. Ни травинки, ни деревца — лишь камень, снег да лютый мороз…
Хосе промаялся в сопках чуть не год. И заболел. Так его скрутило — думал уж лежать ему здесь, на краю земли, в каменной безымянной могиле… Но врачи выходили парня, долго лечили в землянке-лазарете, а потом отправили на ледоколе назад, в бухту Находка. Потом железной дорогой на Урал. И тут на лесоповале дождался Хосе амнистии 1953 года.
Встал перед ним вопрос: куда же теперь податься? Воровать уж зарекся, научила кое-чему Чукотка. Но и самостоятельной жизни этот взрослый парень не знает. Сперва в детдоме опекали, потом в лагерях. Так что ж теперь делать-то? В Москву, на бывший свой завод? Нельзя в Москву, не разрешается. А начальник отряда смотрит вопросительно:
— Так куда документы выписывать?
И Хосе ответил наобум:
— Пишите в этот… в Днепропетровск, гражданин начальник.
— Там у тебя кто?
— Никого.
— Гм… Ну ладно, езжай. Обратишься в милицию, трудоустроят куда-нибудь.
— Ладно.
Вручили ему проездной билет, дали денег на дорогу. И поехал Хосе Эрнандес в Днепропетровск.
Через Москву ехал. Тут ему пересадка. Погулял по столичным улицам, на Павелецкий вокзал съездил. Сережку вспомнил… Да еще вспомнился товарищ по лагерю, Борис Хромов, с которым вместе на Чукотке камень долбили, пургой умывались, рядом на нарах мерзли. Боря Хромов попал на Север тоже по воровской дорожке, освобожден на год раньше Хосе, живет близко тут, в подмосковном поселке. Когда расставались в Певеке, Борис дал Хосе адрес, приглашал заезжать при случае. Так заехать, что ли? Хоть бы денек отдохнуть по-домашнему, не в бараке, не в общежитии… Если Борис дома и все у него ладно, так разве не примет товарища по северным бедам? Надо съездить.
Поселок большой, фабричный, текстильная фабрика есть. Борис жил в небольшом уютном домике, с матерью и теткой. Встретили Хосе радушно. И этот дом впервые повеял на парня настоящим семейным добрым теплом. Мать Бориса, узнав, что Хосе круглый сирота, всплакнула, повздыхала и принялась сердечно, по-русски отхаживать смуглого худющего паренька. Потчевала блинами и оладьями, поила парным молоком.
— Ты поживи у нас, сынок, поживи, сколько там разрешается. Боже мой, одни кожа да кости! Да ты кушай. Молочка еще пей.
Борис разговаривал с приятелем с грубоватой приветливостью. Ободрял: не робей, друг, все наладится. Не жалея своей получки, помог скромно приодеться. Сам он воровать крепко «завязал»: Чукотка помнилась. Работал на фабрике, собирался жениться на чернявой улыбчивой бухгалтерше из соседнего совхоза.
Хорошо было Хосе и уютно. Однако погостил, пора и честь знать. Надо ехать в Днепропетровск. Заказано ему жить в Подмосковье.
Так и уехал бы. Но перед самым отъездом пошли они в кино, и перед началом сеанса Борис мимоходом познакомил товарища с девушкой Верой, ткачихой с фабрики. Проводил ее Хосе после кино до общежития. А на следующий вечер снова потянуло к ней. Ждал у проходной до конца смены. И потом гуляли они долго, до самых звезд… Она рассказывала о фабрике, о подружках. Хосе молчал. О чем он может рассказать хорошей девушке? О таежных лагерях, о северных сопках? Надо, надо уезжать… А он медлил. Если и раньше Хосе с горечью думал о Днепропетровске — никто же там не ждет, — то теперь и вовсе ехать не хочется. А что поделаешь? До утра ворочается Хосе, не спит, смотрит на луну. И мечтается ему при лунном свете: такой же вот уютный домик с рябинами в палисаднике, рабочие смены на здешней фабрике — что им, слесарей не надо? Или хоть кем работать, но только здесь бы… — и рядом она, Вера. Что же, невозможно все это? Почему?! Думает Хосе, думает и ничего умного придумать не может. Вот уж и солнце всходит. Он встал, оделся и — опять к Вериному общежитию. Ходил под окнами и думал, думал, аж в висках стучать начало. А когда стало пробуждаться общежитие, отошел, чтобы не заметили его девчата. Побежал он на вокзал, сел в электричку и — в Москву.
В управлении милиции только-только начинался рабочий день, сотрудники паспортного отдела еще переговаривались неслужебно. Хосе ждал у дверей, прикидывал, чье лицо здесь самое доброе, к кому обратиться. Парня заметил седой капитан, опросил неприветливо:
— Э, вы по какому вопросу?
— Просьба у меня…
— Ну?
— К кому тут, чтоб разрешили прописку в Подмосковье?
— Прописку? Так-так. — Капитан смерил посетителя взглядом. — Это еще надо посмотреть. Предъяви паспорт.
— У меня нету…
— То есть как — нету? Что же у тебя есть?
— Справка об освобождении.
— Вон как! И ты хочешь прописаться в Подмосковье? Родные, что ли, тут живут?
— Родных у меня нету.
— Ну, чудак ты, как я погляжу. Давай документы. Внимательно рассмотрел бумаги, расспросил. И набросал короткую записку.
— Иди по этому адресу, оформляй паспорт. А потом езжай по месту назначения, в Днепропетровск, и не рыпайся, понял? Иначе отправим по этапу.
— Товарищ капитан!
— Все, можешь идти. И не вздумай валять дурака. В документах твоих указано, что определяешься на жительство в Днепропетровск, значит, не может быть никаких разговоров.
Пришлось долго ждать в узком полутемном коридоре. От неустроенности, неприкаянности Хосе было тоскливо и тошно. Когда наконец вызвали в кабинет и ознакомились с документами, встал вопрос:
— Будешь советское подданство принимать или как?
На все кругом обиженный Хосе ответил хмуро:
— Нет.
Уговаривать его никто не собирался. Оформили документ, предназначенный для лиц, не имеющих гражданства. И опять напомнили вслед:
— Эй, Эрнандес, немедленно отправляйтесь в Днепропетровск, понятно?
Хлопнул дверью.
Электричкой съездил в поселок, быстро собрал свои вещички. Дома была только мать Бориса. Она засуетилась, совала ему в вещмешок домашней снеди, что под рукой нашлось.
— Что же ты, сынок, этак скоро! Хоть бы постряпала тебе на дорожку.
— Начальство торопит, — жалобно ответил Хосе.
— Бориса с работы не подождешь ли?
— Нет, поеду. Передайте ему… ну, что счастья от души желаю. И вам спасибо за все.
Хосе поклонился женщине и надел на спину вещмешок.
— Ты пиши, как там устроишься! — Она стояла у калитки, утирала глаза краем косынки.
Шел на станцию мимо фабрики. И как же ему хотелось подбежать к проходной, вызвать Веру хоть на минутку!.. Пересилил себя, прошел мимо — к чему теперь это все?
Да, никто его в Днепропетровске не ждал. В милиции, куда обратился сразу же, тоже не слишком обрадовались. Однако дали направление на паровозоремонтный завод, слесарем. На заводе приняли вежливо — из милиции звонили, наверное, обсказали, кто он такой. Назначили в бригаду, дали место в общежитии. И стал Хосе работать.
Все как будто налаживалось. Правда, слесарь из него пока что был неважнецкий — навыки, полученные в ремесленном училище, растерялись за время скитаний.
В конце первой его рабочей недели бригадир сказал:
— А ведь ты, хлопец, в нашем деле не волокешь.
Хосе потупился:
— Я научусь.
— Правильно. Если желание есть, научишься. Ты не ленивый. Но сейчас-то что ты заработаешь? Пойдем к начальнику цеха, подумаем вместе.
Начальник цеха выслушал, потолковал с бухгалтером. Решили:
— На ученическую получку скудновато тебе будет. Станем доплачивать из других фондов. Ничего, работай, не унывай.
Ему доплачивали сверх того, что выходило по нарядам, а профсоюз еще выделил единовременную денежную помощь. И Хосе старался поскорее освоить профессию, оправдать доверие, товарищеское к себе отношение. Напрасно боялся Днепропетровска, хорошие здесь люди живут. Как и в Подмосковье… Но там, в Подмосковье, среди прочих хороших людей живет еще и девушка Вера… И сладкой болью шевелилось в груди воспоминание о березовой роще, подернутой вечерним туманом, и как шла рядом она, Вера, как сорвала веточку, как улыбнулась ему.
Впервые жизнь Хосе Эрнандеса приняла определенность, устойчивость. Он рабочий, он сам себе хозяин, куда хочет, туда идет, ни перед кем не отчитывается. Одного не хватает — душевного мира, спокойствия. В судьбе его запутанной мало до сих пор было дорогого и уж совсем не было теплой привязанности. И вот вдруг — Вера. Первая, настоящая, особенно какая-то приятная девушка… которую почтительно держал под руку, не решаясь обнять. Вера… Даже фотокарточки ее нет. Написал ей два письма. Написал, но не отправил. Зачем, несбыточно же это все.
Через месяц Хосе попросил на заводе расчет.
— Да ты что! — удивился мастер. — Ты ж толковый хлопец, на шо воно тебе расчет? Хиба тебе у нас так дюже погано? Чи грошами обидели, чи работа не по нраву?
— Не в том дело. Все у вас тут хорошо, и спасибо вам, но… Дайте расчет. В Подмосковье поеду.
Еле дождался, пока оформят увольнение. И не думая о последствиях, помчался к столице.
…Он не зашел к Борису. Ходил меж березовых стволов, нетерпеливо смотрел на трубу фабрики — когда же гудок объявит конец смены? Наверное, в первый раз за всю непутевую жизнь сжалось сердце не тревогой, а радостью, когда увидел Веру, идущую с подружками по дороге к общежитию. Каштановые косы, скромное ситцевое платье, одно-единственное в мире родное ее лицо…
— Вера!..
Раскрылись широко, ахнули, просияли навстречу карие глаза… Нет, он не ошибся, не напрасно мчался сюда!
Подружки разом смолкли. Пошептались и ушли, оглядываясь.
Поутру Хосе явился в управление московской милиции. Молодой лейтенант выслушал горячие объяснения испанца. Покачал головой и повел к майору.
— Ну о чем ты думаешь, Эрнандес! — морщился майор. — Не разрешается прописка в Подмосковье, можешь ты это понять!
— Товарищ майор, здесь девушка…
— Девушек и на Украине сколько угодно. В общем, езжай обратно. А то будем судить за нарушение паспортного режима.
— Согласен, — сказал Хосе. — Вот я здесь, я уже нарушил. Судите сейчас. Отсижу сколько положено и приеду сюда же. Говорю вам, у меня тут девушка.
— Черт возьми, ты жулик или сумасшедший?!
— Я больше не жулик. Я, наверное, сумасшедший.
— Похоже. Что с ним делать, а, лейтенант? Дадим уж, что ли, временную прописку? Ну, только ты смотри у меня, Эрнандес!
— Товарищ майор!.. Замечательный вы человек, товарищ майор!
Они расписались в поселковом загсе. А скромненькая свадьба состоялась в женском общежитии фабрики. Лишь спустя месяц удалось найти в частном доме крохотную комнатенку. Хосе чувствовал себя вполне счастливым: вот теперь он житель полноценный на этом свете, а не бродяга бездомный. Устроился каменщиком в местной строительной организации. Зарабатывал пока немного, но вкладывал в работу столько энергии, что и сам не предполагал в себе прежде. Ему повысили разряд. Прораб уважал Хосе: мужик не пьяница, не прогульщик, в работе горяч. Правда, и характером горяч, чуть где почудится несправедливость — весь кипит, требует, руками размахивает. Да ведь что ж, испанцы народ темпераментный. Зато уж и в работе огрехов не терпит, лодырей не любит, тоже шумит на них. Поэтому, когда принимали на стройку молодых рабочих, обучать их поручали Эрнандесу: и ремеслу научит, и дисциплину держит.
Через полтора года новое счастье пришло к Хосе — родился сын. Черноволосый, подвижный — весь в отца! Хосе медлил регистрировать его в загсе: как-то неладно получается — вот лежит и чмокает крохотным ротиком новый, самый настоящий гражданин Союза Советских Социалистических Республик, а его отец до сих пор человек без гражданства. Следовало бы ехать в Москву, попросить, пусть Хосе Эрнандесу тоже разрешат быть гражданином СССР. Но — вдруг да припомнят ему: дескать, предлагали же тебе в свое время, ты отказался, так чего ж теперь лезешь. Эх, если бы сейчас кто догадался предложить! Но никто не догадался. Так и осталось: Хосе Эрнандес, не имеющий гражданства. А сын — советский. Да и сам Хосе чувствовал себя советским, несмотря на документ. Какой-нибудь своей обособленности не замечал. Если работаешь честно — значит, не чужой в этой стране.
Так прошло три года. Жизнь в стране улучшалась. Вера на фабрике по-прежнему, Хосе на стройке — хватало им достатка. Хосе был доволен.
Но один случайный разговор — было это в конце лета 1957 года — неожиданно всколыхнул покой, растревожил Хосе, поманил в такую даль, о которой прежде и не думалось никогда.
Как-то после смены забежал он в парикмахерскую. Сидел в очереди, скучал. А рядом позевывал какой-то обросший парень, поглядывал на Хосе и от нечего делать затеял болтовню.
— Ты, видать, испанец будешь? Ну вот, я испанца враз узнаю. Был у меня в Москве хороший друг, испанец тоже… Во был мужик!
— Умер, что ли?
— Не, зачем умер. В Испанию к себе смотался. Сейчас многие из ваших уезжают. Конечно, там тепло. Море, фрукты и все такое. Я бы тоже съездил…
— А разве разрешается?
— Видать, разрешается, ежели едут. А ты не знал?
— Не знал. Я редко в Москве бываю — семья у меня, работа.
В этот вечер был Хосе задумчив и рассеян. Погулял с сыном, почитал газету и рано улегся спать.
— У тебя неприятности? — спросила Вера.
— Нет, все в порядке. Думаю вот на выходной в Москву съездить, наших повидать, испанцев, как они там…
В столице у него нашлись знакомые, испанские его ровесники, бывшие детдомовцы. Многие окончили техникумы, институты, обзавелись семьями. Мог бы и Хосе выучиться в свое время на инженера… Если б не кореш Сережка, не Павелецкий вокзал… Ну да не в дипломе дело. Есть голова на плечах, рабочие руки, а это — всюду ценность. Хоть здесь, а хоть и… в Испании.
В Москве он пошел к знакомому инженеру Игнасьо. Попили чаю, поговорили.
— Да, Советское правительство разрешает испанцам выезд на родину, — подтвердил Игнасьо. — Находятся чудаки, едут. А ты уж не собираешься ли?
— А что?
— Глупо было бы. Мы дети республиканцев, и вырастил нас Советский Союз.
— Но наша родина — Испания!
Игнасьо закурил и сквозь дым задумчиво посмотрел на Хосе.
— А твоя жена? Она знает, что ты задумал?
— Н-нет. Нет пока.
— Подумай, Хосе, хорошо подумай. Ты можешь потерять все, упустишь будущее.
Хосе ходил по комнате, курил, молчал.
— Слышишь, Хосе? Тебе надо хорошо подумать, прежде чем…
— Да, я подумаю.
И все же от Игнасьо он направился в Отдел виз и регистрации иностранцев, который ведал регистрацией эмигрантов. Здесь встретил других земляков, возбужденных, жестикулирующих.
— Испанцы должны жить в Испании! — кричал высокий худощавый парень. — Мы забываем здесь родной язык, мы даже думаем по-русски! Родина! Какая бы она ни была, она земля наших отцов!
— …Где фашисты убивали наших отцов, — возражал кто-то.
— Это было двадцать лет назад! Неужели за двадцать лет ничего не изменилось? Нет, я хочу, чтобы вокруг слышалась испанская речь. Может быть, там отыщется кто-нибудь из родных…
Хосе стоял у стенки, слушал споры. И память услужливо поднимала туманные образы — не взрывы, нет — шахту, веселого чумазого отца… А может, он жив?
Домой он возвращался какой-то весь раздвоенный. Настоящая-то родина — Испания, так ведь? Да, но в самом деле он даже думает по-русски, у него советские жена и сын. А лагерь Чукотка? Но после освобождения ему же все шли навстречу, он чувствовал себя таким же советским! Ну а если отец или брат погибли тогда, в гражданской войне?
Думал, думал. Вера тревожилась, советовала сходить к врачу. Хосе к врачу не шел, а при первой возможности ехал в Москву, приходил в Отдел виз и слушал споры земляков, уезжающих и остающихся.
И в конце концов решился. Вера металась по комнате, то уговаривала, то стыдила, кричала обидные слова, плакала. Хосе курил папиросу за папиросой и тоже уговаривал, просил. Тяжко было обоим. Но Хосе уже крепко вбил себе в голову мысль об отъезде. Странное дело: никогда прежде, даже в самые трудные дни, такая мысль не возникала. Хосе Эрнандес был здесь таким же, как все. Как русские, украинцы, татары, грузины. И такие ли уж чужие ему семья Бориса Хромова, украинец мастер из Днепропетровска. Хосе Эрнандес рожден далеко отсюда, но и все же здешний он, вырос здесь, привык.
Но та земля, которая далеко отсюда, по которой делал первые шаги… Пока не думал о родине, он забыл ее. Но теперь, когда появилась возможность, когда едут другие, — Испания поднялась из детских снов и тянула к себе. Он должен ехать! Но как же семья? Расстаться с Верой, с семьей немыслимо!
— Вера, мы поедем.
— Ты сошел с ума!
— Может быть. Но мы поедем.
Наконец Вере надоели эти бесконечные споры. Сказала:
— Хорошо, пусть, я подпишу какие там надо бумаги, что не возражаю против отъезда мужа. Если ты сумасшедший, то поезжай. Одумаешься — вернешься. Буду ждать.
Хосе не хотел так. Душа его разрывалась надвое.
Он исхудал и еще больше почернел. Однажды ночью, проснувшись, Вера увидела, как ее муж, во всех бедах стойкий, склонился на колени перед кроваткой сына и — плачет. Такое за семейную жизнь довелось увидеть впервые. И женское сердце не выдержало, вскочила с кровати, обняла.
— Хватит! Вези нас в свою Испанию, вези!!
Лучшая Верина подруга, ткачиха Зинка, возмутилась несказанно:
— Куда тебя несет! Ты ж к фашистам едешь! Люди добрые от них утекают, а ты к ним! Пускай мужик твой едет хоть к черту, если ума нет, но ты-то, ты-то! Ух, просто разорвала бы таких дураков!
— Да муж ведь он мне. И потом, я ж его знаю, какой он… Если вбил в голову, то пока не выбьет из него эту дурь, не успокоится.
И эта Верина спокойная примиренность окончательно обозлила подругу.
— Ну и катись! Знать тебя больше не хочу, эмигрантка!
А у Хосе энергии удвоилось. Получил на стройке расчет, каждый день ездил в Москву, выправлял заграничные паспорта себе и Вере.
Их пришли провожать на вокзал Борис Хромов с молодой женой, инженер Игнасьо и расстроенная Зинка. Смотрели, как на тяжело заболевших, которых так и не удалось вылечить. Когда поезду дали отправление, Зинка разревелась.
— Прощай, Верочка моя! Прощай, дура ты такая! Если что, бросай там своего баламута, ребенка под мышку и домой.
Игнасьо сказал со вздохом:
— Ну… удачи тебе. Пиши.
Хосе и прежде внимателен был к жене и сыну, теперь же, чувствуя за собой как бы вину перед семьей, старался уловить настроение Веры, гладил украдкой каштановые ее волосы, поудобнее устраивал в купе. Вера, однажды решившись, выглядела теперь спокойной, рассудительной, держалась молодцом. Из Одессы отправила письмо родным, на Урал. В письме хотелось ей объяснить, почему согласилась она ехать на чужбину. Ничего объяснить путем не сумела. Успокаивала мать: «Обо мне не печальтесь, мы с Хосе живем дружно, а когда дружно, то и в чужих краях не пропадем…»
На пароходе «Крым» человек двадцать переселенцев. Некоторые с русскими женами, с детьми. Народ все молодой, неунывающий, взбудораженный предстоящими событиями и плохо представляющий, какими они будут, события. Вере стало немного легче: все же не одна она нашлась такая.
Декабрьское небо хмурилось, дождь накрапывал. Хмурился и растворялся вдали русский берег… Трехлетний Витя на руках у отца ежился от дождевых капель…
Никогда Вера не видела моря. Сейчас оно было кругом, неприветливое, серое. Черное море. Пока еще наши воды. А может быть, уже не наши? Чужие, турецкие?
Проливы проходили днем. В дождевой мути хмурился справа и слева турецкий город Стамбул. Разноцветные дома, дворцы, минареты. Проплыли мимо древние крепостные башни, похожие на шахматные туры. Остановки здесь не было, только подошел к «Крыму» катер, высадил на борт представителей испанской администрации да тучного одноногого, на деревяшке, лоцмана, жующего смачно резинку.
Средиземное море встретило солнечной погодой, такое бездумное и ласковое. Эмигранты ободрились. От теплого ветерка, от солнечного на море блеска полегчали думы, посветлели.
Администраторы поочередно стали вызывать репатриантов в каюту, выясняли, кто откуда родом, у кого в Испании есть родственники, какая профессия, семья. Хосе ничего не мог рассказать о себе. Родственников не помнил. А фамилия Эрнандес встречается в Испании, как в России Ивановы.
В таком же положении находился и Рамон Гомес, с которым Хосе познакомился на пароходе. У Рамона в документах значилось, что родился в Астурии, в городе Сама-де-Лангрео. Жена Рамона, худенькая рыженькая Нина, колхозница с Поволжья, не отходила от Веры, смотрела на нее как на старшую, умную, опытную, потому что Вера жила под Москвой, рядом со столицей. Вера успокаивала ее, помогала ухаживать за прихворнувшей годовалой дочкой. Утешала, ободряла Нину, а самой так тревожно, прямо хоть кричи встречным пароходам: возьмите меня обратно в Россию!
В погожий голубой полдень показался вдали зеленый гористый берег Испании. Все высыпали на палубу. Значит, вот это уже и есть Испания? Ничего, издалека красивая. Словно рекламная картинка.
Франкистское правительство опасалось привлекать внимание к репатриантам из Советского Союза, поэтому «Крым» приняли в маленьком порту, название которого Хосе и не мог потом вспомнить. Пришвартовались к пирсу. Хосе стоял у борта, держал за руку Веру, вглядывался в неведомый город. Перед ним лежала Испания, страна его предков, куда он так настойчиво стремился в последние месяцы. Но радости почему-то не было. Пожалуй, только сейчас по-настоящему охватила тревога: а ладно ли я сделал? Так ли уж это надо было мне? На берегу все незнакомо, странно, казалось ненастоящим, будто кадры документального фильма.
Стройные тела военных кораблей, тупо и подозрительно с них глядят жерла орудий, на палубах матросы в непривычной форме, офицеры в кителях с золотым шитьем. По пирсу идут гуськом голые до пояса смуглокожие грузчики, несут мешки на потных спинах. Верзилы-полицейские, с револьверами и резиновыми дубинками у правого бедра, важно прохаживаются у выхода из порта. По торцевой мостовой маленькой площади мелким шажком проплывают монахини в черных сутанах. Промаршировало строем: отделение карабинеров в смешных не то касках, не то в шляпах-треуголках, с карабинами за плечами.
«Мать честная!» — подумал Хосе по-русски и тоже совсем по-русски поскреб в затылке. Оглянулся на Веру. Закусив губу, округлившимися глазами смотрела Вера на чужой берег. Рядом тихонько ахала Нина. Рамон нервно жевал сигарету.
Началась высадка. Дошла очередь и до них. Вера с Витей на руках спустилась по трапу и вступила на землю Испании. Не видела она ни роскошных экзотических пальм, ни прекрасных гор над черепичными крышами городка. Ничего она не видела, об одном думала: только бы не разреветься! Смуглый полицейский офицер, с кобурой на боку и с закатанными до локтей рукавами гимнастерки, протянул руки к Вите.
— Не трогай! — вскрикнула Вера.
— Тише, что ты? — шепнул ей Хосе. — Он хотел помочь тебе.
«Господи, только бы не разреветься, этого еще не хватало…»
Переселенцев встречали немногочисленные представители администрации. На площади у входа в порт стояли столы с прохладительными напитками, фруктами, вином. Женщины — представительницы какой-то общественной организации — брали на руки, целовали «этих бедных детей из России», угощали конфетами. Каждому приезжему вручали пакет с апельсинами и закусками. Собственно, на этом и закончилась церемония встречи переселенцев. Без лишних слов рассадили всех по автобусам и — в гостиницы. Встретила Испания по-хорошему.
А утром накормили завтраком и увезли на автобусах за город, в горный полуказарменный поселок, изрядно смахивало на исправительный лагерь. Хосе растерянно оглядывался. Распоряжались здесь полицейские. Всех распределили по комнатушкам казарм. Снова началась регистрация, только уже более основательная, чем на корабле. Приглашали поочередно в кабинет, заполняли анкету, подробную, длинную. Обращались вежливо, но весьма официально. Потом отводили за ширму, там суетливый фотограф усаживал на табурет возле белой стены, навешивал на грудь табличку с большим, четким, как на автомобиле, номером. Щелкал затвором огромного, похожего на сундук фотоаппарата и заканчивал процедуру поклоном:
— Благодарю, сеньор.
Потом не менее галантный полицейский чиновник брал приезжего за руку и на специальную карту снимал отпечатки пальцев. Если бы не ослепительные улыбки, все это походило бы на прием арестантов в тюрьму.
Ночевали в поселке, уже без гостиничного комфорта. Наутро опять распределили по автобусам — сообразно с местом рождения, жительства родственников — у кого они были — или же просто по желанию приезжих. Семьи Гомеса и Эрнандеса держались вместе в продолжение всего пути, они решили и теперь не разлучаться, пока есть возможность. Сели в автобус, идущий в Овьедо, главный город провинции Астурия.
Декабрь — не сезон для путешествий, даже и на Средиземноморье. Однако погода стоит добрая, теплая, солнечная. Снега нет, только живописные горы вдали белеют вершинами. А в долинах вечнозеленые заросли, сады, виноградники, деревушки с белыми домиками в волнах зелени, городки с готическими колокольнями храмов. Хорошая, асфальтовая дорога поднимается все выше в горы, извиваясь между скал. В деревнях и городках, где запланирована начальством остановка, местные власти устраивали краткую встречу, с радушными улыбками угощали вином, поздравляли с благополучным возвращением «оттуда»…
Чем дальше на север, тем строже ландшафт, сдержаннее краски долин. Великолепные заросли все чаще сменялись видами терриконов, шахт, рудников. И вот — Овьедо. Богатый промышленный город, административный центр провинции Астурия. Солидные здания банков, роскошные кафе, рестораны, магазины, дворцы-особняки местной промышленной знати, часовни, храмы. Красивые улицы и скверы радовали глаз, многоцветные рекламы обещали приятную жизнь. Хосе решил остаться в Овьедо. Нет, приятной жизни для себя он здесь не ждал, и не рекламой, не роскошью магазинов соблазнил его Овьедо. Подъезжая к городу, он видел из окна автобуса трубы фабрик над крышами низеньких неблагоустроенных рабочих кварталов, терриконы шахт в пригородных поселках. В большом промышленном городе должна найтись ему работа. За двое суток, проведенных на старой своей родине, переселенцы успели узнать из случайных разговоров местных здешних испанцев, что найти работу нелегко. Безработица? До сих пор это понятие было чуждо для них, немыслимо. Как так — безработица? Вот же они, заводы, фабрики, плантации, виноградники. Но там, в долинах, на дорогах, среди полей и виноградников, видели они людей, бредущих куда-то группами с котомками на плечах. На туристов не похожи, нет в их фигурах веселого походного задора. Кто-то из переселенцев поинтересовался у сопровождающего чиновника, что за пилигримы там бредут. И чиновник без особой охоты ответил:
— К сожалению, сеньоры, в последнее время в южных провинциях очень трудно получить работу. Люди едут и едут сюда, в Астурию, слишком много их едет. Похоже, что в Овьедо легче получить работу. Значит, надо оставаться здесь.
Семьи Эрнандеса и Гомеса поселили на первое время в комфортабельной гостинице «Тропикал». Чиновник в штатском, но с военной выправкой, привел Хосе и Веру в номер, любезно поболтал о погоде, о неудобствах дальнего пути, которые, слава Христу, окончены. Пожелал всяческого благополучия в благословенной Испании и удалился. Утром простились с Ниной и Рамоном, которые решили ехать все-таки дальше, в Лангрео, — не найдутся ли там родные Рамона.
В первые дни отдыхали, осматривали город. Посмотреть в Овьедо есть на что. Однако при ближайшем знакомстве город оказался не таким уж прекрасным и безмятежным, как из окна автобуса. Кроме фешенебельного центра увиделись близко и более чем скромные рабочие окраины с маленькими облупленными домишками, многочисленными стайками чумазых черноголовых ребятишек, мокрым бельем на веревках, мусором узких кривых улочек. Грязноватый рынок Эль-Фонтан, под старинными аркадами стучат копытцами трудяги-ослики с грузом овощей, бредут крестьяне с корзинами на головах, грязные, темные лавчонки набиты всякой мелочью. Всюду слышны выкрики слепых и калек, торгующих лотерейными билетами:
— Сеньоры, счастье ждет вас!
Так благопристойно здесь нищенство…
Загляни в любой закоулок и найдешь крохотный прокуренный бар. Возле баров прогуливаются девицы с сигаретами в крашеных ртах.
И над всем этим человеческим муравейником кричат со стен домов написанные зеленой краской утешающие лозунги: «Бог тебе поможет!»
От такой экзотики Хосе коробило. Он рад был, что Вера далеко не все может понять в этой заморской жизни. Они все больше времени проводили, не выходя из гостиницы. А здесь Хосе мучили чаевые — привратнику, лифтеру, мальчику на побегушках, официанту. Только выйдешь из своего номера, мальчишка-лифтер в расшитой ливрее со всех ног бросается к кабине лифта, кланяется — надо ему дать монету. Старик швейцар заботливо, словно перед калеками, распахивает зеркальную дверь — ему надо чаевые. С непривычки бросать им монеты как-то совестно. Кажется, будто унижаешь человека подачками. Но никто и не думает обижаться — такое обычай.
За номер в отеле и питание в ресторане платил городской муниципалитет, хотя деньги у Хосе были: советские рубли в Одессе обменяли на 150 долларов, которые Хосе в Овьедо на «черном рынке» из-под полы выменял на песеты, по 45 за доллар. Пока семья нужды не испытывала. Но не бездельничать же Хосе приехал в Испанию. Он будет чувствовать себя чужим, неприкаянным до тех пор, пока не примется за работу. Вот если бы нашелся кто-нибудь из родных…
Шел снег, такой редкий гость в Испании. На асфальте под ногами прохожих он быстро таял, но на траве скверов лежал искристо-белой рождественской ватой у подножья пальм. По аллеям сновали фотографы, снимали для открыток живописный пейзаж — пальмы в снегу! Это принесет доход.
Почти каждый день приходил все тот же чиновник в штатском и с военной выправкой, галантный, предупредительный. Интересовался здоровьем, осторожно выспрашивал «сеньора Эрнандеса» о жизни в России. Хосе подозревал, что чиновник просто-напросто переодетый служащий жандармерии, и, обычно разговорчивый и улыбчивый, он отвечал на расспросы довольно скупо.
Местные газеты дали объявление, что приехавший из России сеньор Эрнандес ищет родственников. К ним в номер отеля приходили незнакомые люди, мужчины и женщины, расспрашивали Хосе о его детстве. Выслушивали короткие туманные воспоминания, пожимали плечами. И уходили. Где он, тот веселый шахтер — отец? Где брат, худенький мальчик, что стоял тогда рядом, с Хосе и протягивал отцу зеленую кастрюльку? Забросила и их гражданская война в дальние края? Или погибли?
Хосе все еще ждал чего-то. Сидел часами у окна, смотрел на площадь перед отелем, где проходили мимо незнакомые люди, солдаты, полицейские, монахи, проезжали в сверкающих никелем и эмалью машинах богатые сеньоры. А зимнее небо плакало мелким дождем. Прекрасная Испания — все-таки чужая страна. Лишь в скромном номере отеля «Тропикал» уместилось все родное для Хосе — жена и сын. Далеко на севере раскинулась страна, в которой он вырос, где испытал и беды и счастье любви, где все ему знакомо. И сейчас отсюда, издалека, даже сибирская тайга, чукотские сопки роднее кажутся, чем вот эта площадь и полицейский там, на углу, монахини в черных одеждах…
Но та огромная страна на севере — невозвратное прошлое. Надо как-то устраивать свою жизнь здесь. От него зависит будущее семьи, сына. Родственники, видимо, так и не найдутся, нечего больше ждать. Надо искать работу. Где искать? Как найти? В Испании — безработица.
Хосе обратился в муниципалитет: помогите найти работу. И городские власти постарались, власти не хотели, чтобы у репатриантов создалось неприятное впечатление об Испании. Муниципалитет дал Хосе Эрнандесу направление в один из строительных трестов. Кроме того, семье сеньора Эрнандеса выделили жилье — небольшой домик на окраине Овьедо.
Хотела работать и Вера. Но, во-первых, она не знала еще языка. Во-вторых, негде оставить ребенка — яслей и детских садов здесь, оказывается, нет. В-третьих, испанские женщины, как правило, не работают на производстве. Если заработков мужа семье не хватает, тогда женщина подрабатывает стиркой белья, мытьем полов, уборкой комнат в богатых домах. Когда уж очень повезет и женщина устроится где-нибудь в ресторане посудомойкой, прачкой, официанткой, то платят ей половину, а то и треть мужского заработка. Не дай бог потерять испанке мужа, главу семьи.
Вера грустила, плакала втихомолку, оставшись дома с Витей. Мужу не жаловалась — к чему, Хосе и так хватает забот.
Его оформление на работу совершилось предельно просто: Хосе предъявил в конторе направление из муниципалитета, клерк записал его фамилию, адрес, семейное положение, потом отвел на стройку и передал мастеру. Пожилой широкоплечий мастер оглядел нового работника и указал на кирпичную кладку, где трудились четверо каменщиков. Добавил:
— Если хочешь, можешь здесь купить себе резиновые сапоги.
— Не нужно, — сказал Хосе, и на этом вопрос о спецодежде был исчерпан. Ни беседы в отделе кадров, ни медосмотра, ни инструктажа по технике безопасности.
Хосе поднялся на не очень надежные деревянные козлы с редким настилом — доски и вообще материалы из древесины здесь экономят, так как леса в стране мало. Крайний из каменщиков вместо приветствия помахал мастерком, придвинул бачок с раствором. Так началась первая рабочая смена Хосе в Испании.
Мастер некоторое время наблюдал, как трудится новичок. Ничего не сказав, повернулся и отправился куда-то на другой участок. Проводив его взглядами, каменщики замедлили работу.
— Слыхать, ты из России? — спросил жилистый седой, в синем берете и испачканном раствором комбинезоне.
— Верно, из России.
Рабочие оживились.
— А ну, друг, расскажи, как там.
— Ну, как… Там совсем по-другому.
Хосе положил мастерок, вынул сигарету, присел на кирпичи. Каменщики забеспокоились, заоглядывались.
— Ты бы лучше встал, — посоветовал седой. — Увидит мастер, что сидишь, неприятности будут.
Хосе вскочил: начинать новую трудовую жизнь с неприятностей — это уж никуда не годится. Схватил мастерок, плеснул раствор на кладку. Прикурить сигарету так и не успел — на него посыпались вопросы. Правда ли, что все русские не молятся богу? Что в России немыслимые морозы, застывают даже моря? Что есть леса, по которым нельзя пройти — такие дремучие? Очень ли трудно получить работу?
Франкистские газеты мало писали о Советском Союзе, а если и писали, то статьи мрачные, пугающие. Поэтому для многих «Руссиа» — дикая и нищая страна, где ходят в лаптях, живут впроголодь несчастные мужики, которых бьют и всячески притесняют коммунисты.
Хосе с неожиданной для себя гордостью, с удовольствием рассказывал о Советском Союзе, удивлялся странным вопросам. А его собеседники удивлялись ответам. Они не верили Хосе.
— Ты говоришь, обыкновенный рабочий имеет там радиоприемник? Что? Даже телевизор?! О-о! Да что они там, миллионеры? Телевизор — это же так дорого, это стоит кучу денег!
— В тридцатиградусные морозы там все равно работают? И ты работал? Но разве это возможно?!
— Ну и диковины ты рассказываешь, парень! В России рабочий может иметь квартиру в центре города? В доме со всеми удобствами? И даже в одном доме с директором завода? Но это невероятно, сеньор Эрнандес! Разве богатый позволит простому бедняку… Там нет богачей и бедняков? Послушай, Эрнандес, а как там у вас…
— Тише, мастер идет!
Закипела работа. Дымя сигаретой, мастер безмолвно прошелся вдоль стены, оглядел кладку. Так же молча удалился. Выждав, пока он отойдет подальше, каменщики снова начали расспрашивать Хосе. Он отвечал, чем дальше, тем горячее. Он говорил им о том, что видел и пережил сам, о Днепропетровске, о Москве. Только о Чукотке, о лагерях — умолчал.
Каменщики слушали жадно, их все интересовало. Но Хосе замечал в их глазах недоверие. Уже к концу смены седой каменщик подошел вплотную, спросил тихонько:
— Мы тут все народ надежный, скажи честно — ты коммунист?
— Нет.
— Нет? — седой пожал плечами. — Ты такие удивительные вещи говоришь, что… У нас это называют красной пропагандой.
— Но я говорю правду! При чем тут пропаганда?
— Не знаю, не знаю… Бесплатно учат детей и взрослых, работы для всех хватает, в домах у рабочего приемщик и телевизор… Или вот, что лечат бесплатно — ну, скажи, кому там это нужно?
— Как кому? Народу нужно, рабочим.
— Хм! Мы тоже не отказались бы, но…
Домой Хосе вернулся усталый, расстроенный.
— Ну и народ! — жаловался Вере. — Я им все по совести, а они не верят!
Вера вздохнула:
— Мы и они — разные. Мне вот тоже не верилось, что в наши дни еще лечатся молебнами. Ты вон как-то говорил, они тут, от гриппа чтоб вылечиться, в церкви свечку ставят. Это надо же! Сказать дома, на фабрике — девчонки обхохочутся.
Когда при деле — тоска отступает. Но и работа плохо помогала. Скребла сердце неуверенность, виноватость перед семьей, неуютность в этой окружающей его действительности, которую разум не мог принять и одобрить. Все, что видел он в Испании, — полицейские с дубинками, безработные, жандармы, господа, монахини и проститутки — все кричало ему, что в России же все не так, гораздо правильнее, человечнее! И что отъезд из России — непоправимая ошибка, и за это расплачиваться надо теперь всю жизнь и всей семьей. И ничего уж не поделаешь, надо привыкать.
Он не решался подробно расспрашивать о здешних порядках. Больше смотрел и слушал.
О профсоюзах здесь никто не упоминал. Наверное, их вообще нет. Мастер — полный хозяин над рабочим, его слово — закон. Покажется мастеру, что рабочий трудится недостаточно ретиво — разговор короткий, без всяких там обсуждений в коллективе: «Сеньор такой-то, с завтрашнего дня не выходите на стройку в течение недели». Все. Слово мастера обжалованию не подлежит. А наказание это тяжкое, потому что неделя без работы — крупный ущерб в бюджете семьи. И уж в дальнейшем не дай бог тебе навлечь неудовольствие мастера — работы лишишься и вряд ли скоро найдешь другую. Поэтому в Испании не существует понятия «нарушитель трудовой дисциплины». Нарушителей не «воспитывают», а выбрасывают на улицу.
Спецодежды рабочему не выдается никакой. Безопасность производства — на усмотрение хозяев. Заболел — никакой тебе оплаты по больничному листу, а наоборот, сам плати — врачу за визит, за укол, за вырванный зуб.
Хозяин строительного треста, куда устроили Хосе, платил своим рабочим сравнительно неплохо. Во всяком случае, лучше, чем на многих других предприятиях. Каменщики делились по квалификации на три разряда. Хосе как переселенец пользовался кое-какими преимуществами и поэтому получил сразу второй разряд с оплатой в 1260 песет в месяц. Кроме того, на семью выдавалось пособие по пунктам — «Лёс пунтос»: если ты женат, то на жену полагается пять пунктов, родился ребенок — выплачивают еще на один пункт. Каждый пункт «стоит» 75 песет. Так что у Хосе получался вполне приличный для испанского рабочего заработок. Можно сказать, здорово ему повезло на первых порах. Ведь в стране тысячи безработных, а у него и работа и дом.
Однако в конце первой же недели выяснилось, что Вера, оказывается, вовсе и не жена ему по местным понятиям: не венчаны в церкви — значит, незаконная. И никакого пособия на нее не полагается. Пусть сеньор Эрнандес сперва идет к падре, священнику, и тот его обвенчает по католическим обрядам, вот тогда ему будут начислять по пунктам.
— Черт знает что! — бушевал Хосе. — Живут, как в прошлом веке! Плевать! Пусть не платят, а в церковь не пойду!
Заработок выплачивали каждую неделю, по субботам. Семья Эрнандесов не позволяла себе ничего лишнего, надо было скопить хоть немного денег на черный день, потому что «черным» для рабочего может стать любой день: болезнь или потеря работы — и никто тебе не поможет. Но и сэкономить хоть несколько песет — не получалось. Недельная получка таяла пугающе быстро.
Как-то, встретив на улице местного священника, Хосе обратился к нему:
— Что делать, падре? Я свою жену очень даже признаю, а вот администрация признавать не хочет, считает наш брак незаконным. Разве это справедливо, падре? Ведь брак наш оформлен в России, по советским законам, а там венчаться необязательно. И какой нам смысл венчаться здесь, когда мы все равно не верим в бога?
Падре, сухонький седенький старичок, выслушал и поднял на Хосе умные усталые глаза.
— Так вы и есть приезжий из России? Я слышал о вас. И вы не верите в господа нашего Иисуса Христа?
— Не стану вам лгать, падре, — не верю.
Священник сокрушенно вздохнул:
— Да простит вам господь… Оттуда все приезжают неверующими… И вы не хотели бы вернуться в лоно католической церкви?
— Нет.
Падре задумался.
— Ну что ж, — покачал он седой головой, — лицемерие перед господом еще больший грех, чем неверие. Я не буду венчать вас. Пойдем, сын мой, я выдам документ, что ваш брак освящен перед престолом всевышнего. Да простится мне этот грех, содеянный во благо ближнего…
Они пришли в домик священника. И Хосе получил нужную справку. Падре сказал на прощание:
— Все в руках божьих, сеньор Эрнандес, и, может быть, вам еще откроется свет истинной веры. Помните, никогда не поздно блудному сыну возвратиться…
— Нет, падре, зачем кривить душой. Но за справку благодарю.
Хосе стал получать пособие на жену.
А бог он сопровождает испанца всегда и везде, от рождения и до смерти человек находится под недреманным оком церкви.
Кратчайший путь на стройку, где работал Хосе, лежал через обширный четырехугольный церковный двор. Здесь же находилась и школа. Детей в ученье отдают рано, лет с пяти. Как правило, в общедоступных церковных школах учатся только мальчики и только до 11—12 лет. Именно здесь в детские головы и души закладываются основы католической веры. В программе — закон божий, молитвы, догмы церкви и лишь как дополнение к этому — письмо, счет. На том и заканчивается общеобразовательный курс. Для простой рабочей семьи дальнейшее образование сына обходится слишком дорого. Поэтому двенадцатилетний мальчонка идет зарабатывать деньги — чистильщиком обуви, разносчиком, учеником к ремесленнику, лифтером или рассыльным в отеле — там его кормят, но денег не платят, его доход — чаевые. Девочки из простых семей чаще всего остаются неграмотными. Зачем испанке грамота? Ее удел — семья, дети. А детей в семьях обычно не менее пяти-шести.
Хосе смотрел, как играют дети под древними стенами церкви. Никто им не оборудует площадки для игр, не балует дорогими игрушками, они сами находят и изобретают развлечения. Гоняют сшитый из старых тряпок «футбол» или изображают корриду — «торо», как здесь называют бой быков: один мальчик с привязанными ко лбу рогами — бык, другой с лучинкой-шпагой в руке — знаменитый тореадор, известный на всю Астурию. Вокруг них волнуются и кричат восторженно маленькие зрители, приветствуют аплодисментами ловкие удары «шпаги».
Учителя в черных сутанах, набожные и неулыбчивые, наблюдают за своими учениками со школьного крыльца, унимают окриком не в меру расшалившихся. Послушание в школах безоговорочное. Ибо непослушный наказывается строго и немедленно: удар линейкой по пальцам, сложенным щепотью. Не выучившего урок ставят на колени и велят держать в каждой руке по тяжелой стопке книг. Церковь — суровый воспитатель.
Взрослые мало читают книг, это слишком дорогое удовольствие. Только газеты, большую часть которых заполняет реклама «продаю», «покупаю». Ни библиотек, ни клуба в рабочих поселках нет. Есть церковь — альфа и омега духовной жизни.
Живя в Подмосковье, Хосе много читал и теперь никак не мог привыкнуть к здешним газетам-рекламам. Вечерами скучал без книг. Изредка заходил в ближайшую таверну. Там играют в домино, карты, пьют дешевое слабое виноградное вино, сидя за одной рюмкой или кружкой пива целый вечер, болтая, споря, обсуждая события окраины. Политики в разговорах не касаются — это опасно. Если непочтительно отзовешься, например, о церкви — штраф в 500 песет на первый случай, за богохульство.
Хозяин кабачка знает всех постоянных клиентов, ходит среди столиков, слушает и сам рассказывает всевозможные истории, шутит, веселит гостей. Когда народу много, трудится за стойкой. Наливая вино или сидр, держит бутылку высоко над головой, ловко попадая струей в фужер — разлитый таким образом напиток считается вкуснее. Бармену помогают жена и дети, они достаточно «взрослые», то есть достигли 8—10 лет. Наемных официантов принимают редко: зачем хозяину лишние расходы.
…В одно из первых посещений кабачка довелось Хосе познакомиться с хромым нагловатым субъектом по имени Антонио. Он приковылял к столику, за которым сидел Хосе и рассказывал не перестающим удивляться слушателям о жизни в России. Антонио развязно хлопнул его по плечу и заорал по-русски:
— Драстуй, друк! Руки верх, свиня!
Хосе взвился со стула, сжал кулаки:
— Ты чего лаешься, мерзавец?
Антонио попятился, забормотал по-испански:
— Извините, сеньор… Я, наверное, перепутал… Кажется, это надо сказать так — «добри день».
Антонио, как оказалось, и в самом деле не хотел обидеть сеньора Эрнандеса. В 1944 году он служил в «голубой дивизии», которую сколотил Франко, из испанских добровольцев в помощь немецким фашистам. Добровольцев набралось маловато, все больше уголовники, мечтавшие под шумок нажиться в покоренной России, вернуться домой богачами. Но пограбить так и не удалось: «голубая дивизия» была с треском разгромлена под Ленинградом. В память о России осталось у Антонио несколько русских слов да покалеченная нога. Теперь несостоявшийся грабитель кормился тем, что за небольшую плату перевозил на ослике грузы для мелких торговцев.
— До войны Антонио имел двух мулов, — посмеивались рабочие, завсегдатаи кабачка. — Теперь в его распоряжении два осла: один четвероногий, другой — сам Антонио. Расскажи, Антонио, понравилось тебе в России? Выгодное дело война?
Бывший «голубой» вояка, прихлебывая пиво, болтал о нестерпимых северных морозах, о коварных партизанах, о доблести испанской дивизии, о чванстве союзников-немцев. И как тошно было под Ленинградом и «голубым» и «коричневым». Вот про это Хосе слушал с нескрываемым удовольствием. Но когда ветеран «голубой дивизии» расчувствовался от воспоминаний и пива, полез опять с рукопожатиями и хлопаньем по плечу: — «Ты правильно сделал, что удрал оттуда, Россия долго еще не очухается от войны», — тут уж Хосе сказал ему несколько крепких слов по-русски. Антонио понял и убрался из кабачка.
Нет, не привыкалось ему на родине… Годы, прожитые в Подмосковье, казались далекими и счастливыми. По совести говоря, Хосе охотно вернулся бы в Россию. Но об этом он не говорил никому, даже Вере: несбыточное мечтание.
Однажды на работе от седого каменщика услышал новость: во многих провинциях переселенцев из Советского Союза стали забирать на службу в армию. Вот только этого еще ему не хватало. Что будет с семьей, если его заберут?
Ну, хорошо, предположим, что минует его призыв в армию. Тогда что же, все будет прекрасно? Да, Испания радушно приняла Хосе Эрнандеса, тут уж грешно роптать. Но от этого благополучия нет радости, потому что не уверен Хосе в завтрашнем дне. Призыв ли в армию, болезнь или сокращение трестом строительных работ — и рассыпалось благополучие, и придет нужда. Или вот сын, Витя. Подрастет он, пойдет в церковную школу, вызубрит молитвы и азбуку. А дальше? Хосе не сможет платить за дальнейшую учебу Вити. И будет мальчик ловить на лету мелкие монетки у дверей гостиницы, чистить сапоги сеньоров. В Советском Союзе Витя мог бы… Эх, не надо вспоминать.
Иногда по воскресеньям приезжали из Лангрео в гости Рамон Гомес с Ниной и малышом — «русские испанцы» тянулись друг к другу. Такие встречи казались праздниками. Бывало, заходил кое-кто из здешних знакомцев Хосе — все больше люди пожилые и, как догадывался Хосе, из бывших республиканцев. Гости дружно хвалили сваренный Верой борщ. Выпив вина, пели советские песни, мечтательно вспоминали о тех, о минувших годах… Местные товарищи внимательно слушали песни и рассказы, но сами больше помалкивали. Только расспрашивали: как там у вас было?
— Вы все еще не верите? Сами же всем интересуетесь, а глядите подозрительно. Считаете — «красная пропаганда»? — упрекнул однажды Хосе высокого хмурого каменщика.
— Нет, почему же. Я и раньше об этом слышал. Да что, мы и сами хотели, чтобы у нас было так же. Только у нас не хватило сил. Но вот что… — каменщик поднял кустистые брови. — Извини, друг, но вот что мне непонятно. Если там все так, как вы рассказываете, то за каким же дьяволом вас понесло сюда?
Хосе не нашел, что ему ответить. Хосе промолчал. Сейчас даже себе он не мог ответить на это…
В один из будничных вечеров явился нежданный гость, тот самый чиновник, что опекал их в отеле.
— О, вы неплохо устроились, сеньор Эрнандес!
Чиновник улыбался добродушно, как старый приятель. Вере поцеловал ручку, угостил Хосе дорогой сигаретой, подарил Вите монетку на конфеты.
— Сеньора Вера, вы прекрасно выглядите! Ах, ах, какой милый ребенок! У вас так уютно. Искренне рад за вас, сеньоры.
На искренность что-то плохо походило. А глаза его пытливо обшаривали комнату. Хосе курил дареную сигарету и ждал, что еще скажет улыбчивый гость. А тот болтал о том о сем: как сеньор Эрнандес проводит время? Ходит ли в гости, нашел ли новых друзей в Овьедо? Посещает ли церковь? Ну хоть изредка? Нет? Очень жаль, очень жаль.
Главное было сказано в конце визита:
— Сеньор Эрнандес, мы были рады принять вас в нашем городе. Но… будем откровенны, сеньор Эрнандес. До нас дошли слухи, что вы недовольны… слишком многим недовольны. И что еще хуже — слишком громко высказываете свои мысли. Согласитесь, что для человека «оттуда» это крайне неосмотрительно. Не хотелось бы вас огорчать, но это может привести к нежелательным для вас и, поверьте, для нас последствиям.
Чиновник говорил по-испански. Но по лицу мужа Вера поняла, что этот визит может кончиться плохо — сейчас для чиновника, а потом для Хосе. Она подошла, взяла мужа под руку и как можно любезнее улыбнулась гостю. Гость тотчас рассыпался в комплиментах и вскоре откланялся к общему облегчению.
— Прошу тебя, Хосе, будь с ними сдержаннее. Не дай бог, с тобой что-нибудь случится… Что он тебе тут?
— Да так, ничего. Он, видишь ли, предупреждал! Не волнуйся, Вера, все в порядке. Сходи-ка лучше погуляй с Витькой.
Вера погладила мужа по жестким кудрявым волосам. Взяла на руки Витю. Хорошо, она пойдет гулять, пусть Хосе успокоится.
Он стоял у окна, смотрел, как сын ковыляет по траве. Закурил. На подоконнике лежала книга. Однажды Хосе заметил, как Вера, читая ее, украдкой вытирает глаза. Ну да, Вера привезла с собой томик Есенина.
Нервно перелистнул несколько страниц.
Как верно сказано! И как больно сказано… Большое видится на расстоянье…
В коридоре чьи-то, не Верины, шаги. Ну кого еще там несет? Вернулся чиновник?
— Войдите! О, Рамон! Здравствуй, дружище, как ты кстати приехал!
— У вас что-нибудь случилось? Ты такой взъерошенный, Хосе.
— Нет, ничего особенного. Понимаешь, тошно мне…
— Понимаю. Мне тоже бывает противно от… Вера где?
— Гуляет с сыном.
— Садись, Хосе. Дай-ка сигарету. Послушай, скажу тебе интересную новость. Такая новость, ух! Знаешь, кое-кто из наших возвращается в Россию!
У Хосе выпала из губ сигарета.
— Что? Разве это возможно?!
— Говорю тебе, им дают визы! Здешняя жизнь не для нас. Мы привыкли совсем к другому. Послушай, Хосе, давай хорошенько поразмыслим, а?
Но тут вернулась Вера. Обрадовалась Рамону, захлопотала с угощением. От ужина Рамон отказался: спасибо, сыт. Приехал в Овьедо по делам да заглянул попроведать. Вот пива выпил бы… Нет, нет, пусть Вера не беспокоится, они сходят в кабачок.
Друзья ушли в ближайший бар и там толковали допоздна, пока не подошло время последнего автобуса в Лангрео.
И снова, как тогда в Москве, охватило Хосе беспокойство, но еще более жгучее, зовущее. И опять спрашивала Вера:
— Ты не заболел?
Да, он заболел — заболел мечтой о возвращении. До сих пор он отгонял такие мысли: невозможно же. Но теперь — Рамон говорит, едут кое-кто! А вдруг удастся и им?
Рамон приехал в Овьедо, как договорились, ровно через неделю. Хосе заблаговременно отпросился у мастера на денек. И пошли друзья к губернатору провинции.
В скверике напротив губернского управления сидело человек десять молодых парней с чемоданами и рюкзаками.
— Смотри, — сказал Рамон. — Тоже наши?
— Непохоже. Давай спросим.
Оказалось, это рабочие из южных провинций. Ожидают губернатора. Могучий грузчик из Кордовы объяснил:
— Работу ищем. У нас на Юге стало совсем паршиво. Слыхать, под Овьедо американцы строят какой-то завод и можно получить работу. Нам все равно какую, лишь бы кормиться и высылать немного семье. А вы тоже к губернатору? Тоже насчет работы? Что, хотите за границу? Что ж, многие уезжают.
Рамона и Хосе принял помощник губернатора. И был весьма огорчен их просьбой.
— Хотите вернуться к коммунистам?! Да хранит вас господь от такого неразумного шага, уважаемые сеньоры!
— Отпустите нас, очень просим.
— Но, сеньоры! Ведь вы испанцы! Разве власти Овьедо не сделали для вас все, что только было возможно!
— Да, и мы благодарны за это. Но нам здесь трудно…
Хосе волновался и говорил сбивчиво. Рамон дергал его за рукав.
Лицо чиновника внезапно стало непроницаемо холодным.
— Изменить для вас существующий в Испании порядок мы, к сожалению, не можем, — сказал он с нескрываемой иронией.
— Не для нас, — Хосе кивнул за окно, где сидели в скверике безработные. — Для них…
Чиновник начал сердиться.
— Надеюсь, вы понимаете, сеньоры, что ваши красные советские настроения вы должны были оставить по ту сторону испанской границы.
Горячность Хосе испортила, кажется, дело в самом начале. Впрочем, помощник губернатора без лишних вопросов принял от них документы и заявления о выезде из страны.
— Ждите. Когда из Мадрида придет ответ, сообщим.
Возвращались в подавленном настроении. Не так говорили с помощником губернатора, не убедили чиновника.
— Надо было к самому губернатору добиться, — вздыхал Рамон. — Говорят, он мужик хороший, посочувствовал бы.
— Находимся еще. Подождем ответа и, если не разрешат выезд, тогда к губернатору.
— Решает не он, а Мадрид. Но будем ждать. Другие-то едут.
Документы вернулись на удивление быстро — через неделю: Мадрид разрешил выезд!
Что творилось в эти дни с Верой! Вся она так и светилась радостью, глаза блестели. Все в ней кричало: домой, домой!
Испанские власти, однако, не могли выдать документы на выезд непосредственно в Советский Союз — на паспортах указывался маршрут: Испания — Франция. Предстояло еще испросить визу на въезд от французского консульства, которое находилось в Бильбао. Но это ничего, уж теперь-то они добьются визы. А Франция все-таки ближе к России, и между этими странами дружественные отношения. Срочно распродав вещи, Хосе и Вера вместе с семьей Рамона выехали в Бильбао.
Разыскали французское консульство. Принял их сам консул, красивый немолодой француз с мужественным смуглым лицом. Поднялся из-за стола, пошел навстречу. И вдруг сказал на довольно правильном русском языке:
— Рад вас видеть, товарищи.
Это «товарищи» прозвучало здесь так тепло и дружески, так «по-советски», что они растерялись. Француз улыбнулся:
— Удивляетесь, да? Я бывший летчик соединения «Нормандия — Неман», воевал вместе с русскими и знаю Россию. О, Советская Россия — это великая страна!
Консул угостил их кофе, с видимым удовольствием говорил по-русски. Но, ознакомившись с документами, покачал головой:
— К сожалению, товарищи, придется вам еще немного задержаться. Понимаю, прекрасно понимаю ваше нетерпение и весьма сочувствую, но, поверьте, не от меня зависит. У вас виза «Испания — Франция», без отметки о дальнейшем следовании. О нет, друзья, я знаю, что и наш Париж не соблазнит вас. Но правительство относится настороженно ко всяким приезжим: во Франции, к несчастью, так много своих безработных. Ведь все равно скоро вы будете дома! Поверьте, товарищи, я сделаю все возможное, чтобы ваше ожидание не затянулось.
Каждый день задержки томил. И денег оставалось теперь совсем мало.
Впрочем, консул действительно постарался ускорить дело: через четыре дня на паспортах появилась новая отметка «Испания — Франция — Испания». То есть во Франции они как бы временные, не могут оставаться долго, должны по истечении дозволенного срока уехать обратно в Испанию или куда угодно.
В Бильбао во французском консульстве познакомились они с другими семьями «русских испанцев», пожелавших возвратиться в Советский Союз. Техник из-под Курска Алонсо, шофер Витторо, две сестры-испанки, русские мужья которых не захотели покинуть родину, веселый холостяк Грегорио, всего набралось в их группе одиннадцать человек, не считая детей. Почти все из провинции Астурия. Другие губернаторы неохотно отпускали переселенцев обратно в СССР. Но в Астурии, как все уверяли, был самый гуманный губернатор в стране.
Уплатив по 220 песет за французскую визу и простившись с бывшим летчиком «Нормандии — Неман», вся группа поездом выехала в пограничный городок Ирун. После проверки документов, таможенного досмотра маленький поезд из четырех вагонов — «крот», как называют его местные жители, — беспрестанно ныряя в горные туннели, перевез их через границу и помчал на север.
Париж… Древняя и неувядаемая столица европейского искусства, науки, просвещения. Овеянные дыханием веков дворцы, бульвары, огни реклам. Беззаботные с виду толпы на прославленных, романтических, как легенда, улицах.
Не на этих ли торцах мостовой звенели шпоры д’Артаньяна? Не проезжала ли под этой живописной аркой карета королевы Марго?
Солидные отели, роскошные кафе, крики мальчишек-газетчиков, вечно спешащие пестрые толпы и огни-огни…
Даже зимой, в феврале, Париж очаровывал…
Но, кроме того, Париж требовал денег, денег было мало. А главное — угнетала неприкаянность. Переселенцы торопились как можно скорее добраться до советского консульства.
На город опускались зябкие сумерки, ярче сияли неоновые огни реклам. Пока доехали на такси, рабочий день в консульстве закончился, сотрудники разошлись. Нужно где-то найти ночлег. В богатые отели соваться нет смысла — дорого.
Да и вообще ночлег оказался трудно разрешимой проблемой: почти на всех дверях отелей висели таблички «комплект», то есть все комнаты заняты. Там, где в дешевых гостиницах оставались еще свободные номера, портье при виде ребятишек протестующе поднимал руку: «Но, мосье!» Портье опасались, что дети испортят мебель и постели.
Приунывшие переселенцы возвратились на вокзал: уж как-нибудь ночь перебиться на жестких деревянных диванчиках, не ночевать же с детьми на бульваре. Но с вокзала их тотчас выставили бравые ажаны-полицейские. Пришлось снова бродить от гостиницы к гостинице. Наконец отыскали скромный отель, где были свободные места, а портье понимал испанский. Усталые, промерзшие ребятишки моментально уснули на потертых диванах.
Не повезло и в советском консульстве. Сотрудник, к которому они обратились, сказал:
— Я не имею, к глубочайшему сожалению, полномочий дать вам визу на въезд в Советский Союз. Придется ждать консула, он сейчас в Москве, должен прилететь дня через два.
— Как же нам быть? — заволновались испанцы. — Деньги кончаются, из отелей нас гонят.
— Помощь вам окажем, нуждаться не будете.
— Но так долго ждать!
— Сочувствую. Вас ведь никто не гнал из Советского Союза, вы уехали добровольно, так что обижаться не на кого. Ездить из страны в страну — не такое простое дело.
— Да ведь тут и мудрить нечего, все четко и ясно: у наших жен советское гражданство, наши дети — советские дети!
— Вы только сейчас об этом вспомнили?
Упрек справедливый, что тут скажешь. Нечего сказать!
Советское консульство помогло найти недорогой отель, хозяин которого был весьма расположен к Советской России — в годы войны он принимал участие во французском движении Сопротивления. Приютились по две семьи в одном номере с приличной платой в 500 франков за ночь. Впрочем, хозяин отеля гостеприимный все же был старик и по-своему добрый: по вечерам приглашал к себе смотреть телевизор. На телеэкране показывали довольно зверскую «спортивную передачу» — борьбу «кэч», похожую на самую обыкновенную драку. Хозяин волновался, «болел», размахивал кулаками.
С самого утра мужчины отправлялись в консульство: нет ли известий, не вернулся ли консул? Целыми днями сидели в большом холле, где на столах лежали советские газеты и журналы.
Сюда мог прийти любой, почитать газету, унести с собой, если захочет. Приходили студенты, изучающие русский. Забегали торопливые журналисты. Задумчиво рассматривали иллюстрации старики эмигранты, которых занесло в Париж после Октябрьской революции. Эти читали внимательно, вздыхали, чинно переговаривались вполголоса.
Появлялись и «читатели» другого рода. Хосе довелось увидеть, как вертлявый господинчик, роясь в журналах, вынул из кармана плаща и сунул под пачку «Известий» тоненькую брошюрку с крестом на обложке. Но к господинчику тут же подошел комендант консульства, взял брошюру, а «читателя» вежливо выдворил из холла.
Советское консульство выдавало денежную помощь — 1500 франков на день, так что большой нужды переселенцы не испытывали. Но как это томительно ждать возвращения домой!
Чтобы как-то убить время, гуляли по улицам Парижа. Сидели на набережной Сены, на скамейках бульваров. Любовались дворцами, дивились непривычным нравам.
Париж покорял красотой улиц, дворцов, храмов, средневековых домов из серого камня, уютных зеленых сквериков.
На утренней заре тихие бульвары выглядели улыбчиво и светло, лучились неясным обещанием…
Очарованный чудесным утром, весельчак Грегорио сказал как-то:
— Уж не остаться ли нам в Париже?
Они присели на скамью в сквере. Толковали все о том же, о возвращении — ох, поскорей бы.
За деревьями, за стриженым кустарником сквера шумел проснувшийся город. По аллее торопливо шагали на службу клерки, чиновники, модистки, изредка рабочие. Прошел человек-реклама с яркими картонными щитами на спине и груди.
На скамейках в усталых позах отчаявшихся людей дремали безработные, подложив старые газеты, корчились от холода.
Подошла сухонькая, скромно, но опрятно одетая старушка.
— Извините, господа, вы русские?
В Париже они нередко встречали русских эмигрантов, поэтому старушке не удивились.
Аккуратно расправив юбку, она села рядом. Расспрашивала о России, часто моргая слезящимися глазами. В Москве не осталось уже разрушенных бомбежкой зданий? Господа, не был ли кто-нибудь из вас в Самаре, что стоит на Волге? Да-да, теперь это город Куйбышев, она это прекрасно знает. А в Ярославле никто не бывал? Боже мой, она жила в Ярославле, когда еще не ходила в гимназию! Как давно это все миновало…
— Счастливые, какие счастливые вы, господа! Господи, хоть бы еще раз увидеть русское солнце, оно не такое, как здесь. Хоть разок, хоть одну минутку… Боже мой!..
Все молчали. Слезы старушки были такими искренними и так понятны им сейчас, после чужеземных мытарств, что и сами они еле сдерживались от нахлынувшего волнения.
— Почти сорок лет я здесь, — плакала старушка. — И для меня никакой надежды… Вы даже представить себе не можете!.. Милые мои, русские! Вы увидите скоро Москву…
Достала из рукава застиранный платочек, вытерла мокрое лицо.
— Простите, господа. Поклонитесь от меня Святой Руси.
Это «Святой Руси» сказалось у нее сердечно, не звучало фальшью. Сгорбившись, все еще держа в сухом кулачке скомканный платочек, она медленной неверной походкой ушла по аллее.
Может быть, встреча с пожилой эмигранткой оказалась счастливым предзнаменованием: в этот день они наконец получили визы в Советский Союз и деньги на проезд.
Самолет доставил их в Прагу.
А через два часа они садились в поезд, идущий на восток. Вагоны переполнены — в одном из ближайших к Праге городков сегодня начиналась ярмарка.
И было хорошо в этой суете, в многолюдье: ведь слышна уже речь, похожая на украинскую, и вышивки на сорочках знакомые, и вообще — близко, близко родная граница! Последние считанные километры…
И вот она, граница, станция Чоп!
Родина, милая, здравствуй!!!
Из Чопа дала Вера телеграмму девчонкам в общежитие. Как только поезд подошел к столичному перрону и все вышли из вагонов, на шею Вере бросилась подружка Зинка, окружили девушки.
— Верка! Вернулась, дура! — ликовала Зинка. — И мужика своего привезла? Значит, не мила Испания?
— Он горячий, Хосе, везде справедливости ищет. Что ему делать за границей? — улыбалась счастливая Вера.
Поехали электричкой, ночевали у девчат.
Утром, чуть свет, они отправились в Москву, в Управление Советского Красного Креста. Здесь Вере выдали ее прежние документы — паспорт и трудовую книжку.
— Спасибо, дядечка, — по-девчоночьи неожиданно всхлипнула Вера, крепко прижимая к груди паспорт.
— Ездите туда-сюда, морока с вами… — ворчал сотрудник несердито. А Вере хотелось поцеловать его в официальное лицо…
Они не остались в Москве — Веру потянуло на Урал, где жили мать и сестры. Хосе было все равно: какая разница, столица ли, Урал ли — все равно Советский Союз.
Поселились в Нижнем Тагиле.
Около месяца жили у Вериных знакомых. Потом Красный Крест выдал ордер на благоустроенную двухкомнатную квартиру — в центре города, детский садик рядом.
По утрам Хосе бежал в киоск, покупал местную газету. В газете, на четвертой полосе: «Требуются на работу, требуются…» Выбирай на вкус! А там, на дорогах Испании, бредут с котомками безработные…
Вернувшись домой после первой отработанной смены, Хосе тут же достал из чемодана тетрадь, купленную еще в Испании. Аккуратно вырвал чистый лист. Написал:
«Заявление. Прошу предоставить мне…»
Зачеркнул «предоставить», написал: «Прошу разрешить…» Опять зачеркнул. Как написать, что он хочет быть гражданином Союза Советских Социалистических Республик? Как написать, чтоб убедительно получилось? Подумают, наверно: чудной какой этот Эрнандес, то за границу бежит, то о гражданстве просит. Но не напишешь же: большое видится на расстоянье…
«Вадер» на языке коми значит — «около воды». И верно, стоит село Вадер на берегу речки Сысолы, впадающей в Вычегду. Большое село: дворов, поди, восемьсот. Два магазина. Развалины церкви и изба-читальня.
Скудновато кормит северная земля, и мало ее. Зато леса обильны зверьем, и искони здешние кулаки-перекупщики пушниной богатели.
Однако после революции Советы пушные торги запретили, земли кулачьи отняли и переделили. И чем крепче встают на ноги Советы, тем досаднее кулакам. Меха добротные надежно припрятаны, продать с выгодой нельзя — строг в Вадере милиционер, единственный на селе коммунист Александр Мелехин. Семья у него — сам пятый, земли — три десятины. При такой-то потомственной бедности — справным хозяевам перечить гоже ли! А Мелехин мужик несговорчивый — ни подкупить, ни припугнуть! Одним словом, коммунист, и все тут. Боятся его «бывшие» пуще председателя Совета.
А все ж и они не лыком шиты… Из обреза не стреляли, избу не поджигали — при встрече здоровались почтительно, все распоряжения исполняли ретиво. И при случае упоили однажды, горячо клялись в дружбе, пожимая руку. И не за свое здоровье поднимал он стакан — за грядущую добрую жизнь родного села. А поздним вечером, хмельного и огрузневшего, отвели в глухой переулок и бросили на снегу. Весна начиналась, невелик был мороз. Но заболел Мелехин воспалением легких, прохворал два месяца и к исходу весны умер, оставив сына и дочку на руках своей Василисы Сергеевны. Шел тогда Володе Мелехину пятый годок. Мать — женщина работящая, и хоть скудно жила вдовья семья, хоть не досыта ела, но подрастали дети, в хозяйстве помощники, в колхозе работники.
Лес, река Сысола, ватага приятелей — много ли надо мальчишке для счастья. Рос Володя. Купался, ходил по грибы да по ягоды, на полевых работах приучался к мужицкому труду. Учился в местной семилетке, сидел над книгами в избе-читальне. Вечерами в избах зажигали керосиновые лампы. Что такое электричество, знал Володя из рассказов учительницы. Да еще изредка приезжала в Вадер кинопередвижка. Важный солидный киномеханик с «козьей ножкой» под усами великодушно позволял мальчишкам помогать — крутить ручную динамку. Помощники набрасывались с азартом: «Пусти, дай я!» Крутили по очереди, до пота, с удовольствием. За это механик пускал бесплатно на следующий сеанс. Да и сама динамка казалась чудом: крутишь ручку, а получается кино!
Окончил Володя семилетку и стал работать в колхозе, на родных полях, по примеру прадедов-хлеборобов. Но кто знает, может быть, от той динамки засветилось в душе мальчишки желание учиться дальше. Может быть, тусклый огонек керосиновой лампы заставил полюбить нездешний электрический свет. И когда присысольские леса подернулись первой ржавчиной осени, поехал Володя в далекий город Ухту учиться в горно-нефтяном техникуме.
Невелик был тогда город Ухта, но поразил он деревенского паренька, привлек и опечалил. Не повезло в Ухте. Преподавание в техникуме велось на русском языке, а Володя совсем не понимал по-русски — в Вадере говорят на языке коми. Привыкать к городу, к студенческой жизни, к незнакомому языку, ко всему сразу — трудно. Придется пока оставить техникум. Но как теперь возвратиться в Вадер? Как приятелям показаться? Присвистнут, скажут:
— А, студент! Быстро выучился, однако. Способный, видно. Что теперь, керосиновые лампы на электрические переделывать станешь?
Мальчишечье самолюбие домой не пускало, в Ухте на работу никто не возьмет, потому что годами не вышел, а ростом и тем более. А комендант студенческого общежития при встрече удивленно поднимает брови:
— Ты все еще тут?! Не учишься, а место занимаешь!
Где же выход? А выход нашелся.
Была у матери сестра — тетка Анна, жила она где-то далеко-далеко, в городе Нижний Тагил, учительницей работала, преподавала математику в школе. И прислала она письмо. «Не ленись, Володенька, учись старательно, — писала тетка. — Главное, не запускай математику, это необходимейшая наука. Как ты там, один-то? Стипендию получаешь ли? Посылаю тебе перевод, питайся хорошенько. А если что — приезжай ко мне, в Тагиле техникумы тоже есть…»
Володя тут же побежал на почту, получил теткины деньги и в тот же вечер выехал в Нижний Тагил.
Большой город Тагил, еще больше Ухты. Улицы длинные, людей множество. А поговорить не с кем: ни одного слова на языке коми не услышишь, что говорят — не понять. Володя едва нашел дом, где жила тетка. Обрадовалась она племяннику, сокрушалась, глядя на его худобу и малый рост, накормила так, как давно не ел. Стоял апрель 1941 года. Было тепло, хорошими весенними днями улыбался парню Урал. Впереди лето, осенью пойдет в 8-й класс, а пока тетя Аня учила говорить по-русски.
Гулял по деревянным городским тротуарам, с Лисьей горы любовался широким прудом, созданным еще крепостными тагильчанами на Тагил-реке. Невелика река, а городу она — мать.
Володе Тагил понравился. И думал парень, что все-таки удачно все складывается, что везет ему. Но и знал, что одного везения мало, летние дни попусту не терял — запоминал русские слова, учился читать вывески и лозунги. Ведь осенью в русскую школу!
А в июне пришла война.
Все она поломала — планы, мечты. Еще не понимая до конца, что произошло и как это страшно, Володя догадывался, что десятилетку ему теперь не кончать. Все кругом менялось…
Тетя Аня пошла к знакомым преподавателям, к директору ремесленного училища — РУ организовались всего год назад. Туда и устроили Володю по знакомству. Курс в РУ начался в сентябре прошлого года. Надо было догонять товарищей в учебе и осваивать пока еще плохо понятный русский язык.
Жизнь суровела, всего стало не хватать. Вдобавок к прочим невзгодам врачи признали у Володи заболевание глаз — в те времена глазная хворь в деревнях северных народностей не переводилась. Целый ворох всевозможных трудностей и бед свалился на шестнадцатилетнего мальчонку, худющего, маленького ростика, болезненного и несмелого. А мальчонка все выносил и старательно учился. Постигал он электротехнику, науку, зажигающую свет, заставляющую работать мощные моторы. Двухгодичный курс ремесленного училища одолел он в полгода.
Не играл оркестр, не произносились речи, когда выпускали их из РУ. Сказали коротко несколько напутственных слов, вручили свидетельства и направили на производство. Вот и все.
Шли парни по территории НТМЗ. Завод молодой еще, только силы набирает, подгоняемый войной. Шли работать три товарища: Володя Мелехин, Коля Чегодаев и Вася Ширинкин — электромонтеры со вчерашнего дня.
— Тетенька, а где тут у вас электроремонтные мастерские?
Встречная смотрит недоуменно:
— Кто ж их знает… Электро? Да, кажись, в бывшем вагонном депо. Вот мартен, видите?
Не видно им мартена. На НТМЗ между цехами еще стоят густые сосновые перелески. Шагаешь то по железнодорожной колее, то между громадными цехами, а то лесной просекой.
— Да вон там, где дым, — машет рукой работница.
Дым видят.
— А от мартена направо. Спрашивайте депо, вам покажут. Вы туда зачем?
— На работу устраиваться, — отвечают солидно. И смотрит работница вслед трем невзрачным фигуркам новых трудящихся Нижнетагильского металлургического завода…
Депо нашли. Но мастерской там нету. В большом гулком деревянном корпусе гуляет осенний сквозняк и бродит пожилой усач в поношенном коричневом пальто, озабоченно осматривает стены.
— Дядя, где тут электромастерская?
Похоже, дядя в плохом настроении или замерз на сквозняке. Лицо хмурое и недовольное.
— Вам чего надо?
— Направление у нас из ремесленного.
— Ну-ка?
Прочитал, оглядел критически. Вздохнул:
— Вот это и есть мастерская.
— Которая?
— Ну вот эта самая, — он кивнул на обшарпанные стены. — Оборудовать надо… А люди где? Нет у меня людей!
Оказалось, это их мастер. Здесь и было начало их трудовой жизни.
Прежде небольшие простенькие моторы ремонтировали в тесной комнатушке при прокатном цехе. Но завод рос бурно, требовались настоящие мастерские и настоящие специалисты. И вот нежилое здание бывшего депо. А специалисты «с образованием» — Володя, Коля и Вася, ребята из РУ. Еще есть несколько девчонок, и во главе этот вот мастер, дореволюционного вида папаша в трепаном пальто, из-под которого, если расстегнуто, важно красуется медная часовая цепочка — тянется через весь тощий живот. Эти вот люди и создавали электроремонтную службу на новом, впоследствии всемирно знаменитом Нижнетагильском металлургическом заводе. Обивали потолок кровельным железом, настилали полы, под «дубинушку» волокли тросами «станочный парк» — единственный старенький токарный станок. При станке единственный «квалифицированный токарь» — Миша Туканов, тоже подросток. Но у этого есть уже маленький стаж. Есть даже ученик, Ваня Савченко.
Ожило и потеплело недавно еще мертвое здание, повезли сюда захандрившие моторы, трансформаторы, крановые магниты. У НТМЗ родилась электроремонтная мастерская.
Война войной, а молодость жизни радуется. Продавщица в заводском ларьке мальцов жалеет, хлеб по карточкам отпускает на день-два вперед. Поедят — повеселеют. Выкроят время и рублевку да кино — удовольствия на неделю.
Только вот осень глубокая, холода подходят, а у Володи с Васей Ширинкиным одежонка летнего образца. В общежитии холодище и неуют.
Стали они ночевать прямо в цехе. В сушильных печах тепло, даже жарко. Бегали только в столовку да в другие цеха, если случится авария. Работали по двенадцать часов, если надо, и больше. Окончил смену — и в сушилку спать. Проснулся — и уже на рабочем месте. Удобство!
И вот раз, наработавшись до устали, похлебавши в столовке прозрачного супу, прибежал Володя в свой цех и поскорее забрался в сушильную печь. Лег на настил, согрелся и уснул беззаботно. Утром пришел мастер, заглянул в сушилку, крикнул:
— А ну кончай ночевать! На смену пора!
Проснулся Володя, хочет встать, а не может. Накануне в печи прогревали крановый электромагнит, часть гудронной мастики протекла на настил. За ночь печь поостыла, мастика затвердела и намертво прихватила старенький Володин, еще «ремесленный» бушлатик. И смешно и зло берет. Вылез из бушлата, встал. Пришлось сходить за ломиком и полчаса выковыривать единственную свою осеннюю одежонку. Кое-как отмял проклятую мастику — стал бушлат весь в дырках. Тут уж совсем в пору заплакать. Зима уральская лютая, и декабрю безразлично, какой у Володи гардероб. После смены до полуночи Мелехин латал бушлатик, стягивал прорехи обрывками медной проволоки.
А в первых числах февраля стряслась новая беда. Отработав нескончаемо длинную смену, Володя как всегда уснул в цехе. Пришлось устроиться на узкой скамейке — в сушилку поставили трансформатор. Ладно, при Володиной худобе и скамьи хватит, при полусуточной усталости и доска что перина. Спал без сновидений. Повезло — на срочную работу не подняли, выспался всласть, не каждую ночь такая удача. Проснувшись поутру, заторопился в столовую. Только ступил за цеховую дверь, февральская вьюга подхватила, сразу все тепло из-под бушлатика выдула, подстегнула — мигом до столовки домчался. Встал в очередь. Кругом за столами суп хлебают, алюминиевые ложки по донцам тарелок шуруют, запах приятный, супный, аж до нутра пробирает, аппетит разыгрывает, терпения нету… Скоро и очередь подойдет. Полез Володя в карман, чтоб карточки продуктовые заранее приготовить. Полез… и сердце дрогнуло… Пусто в кармане!.. Нет бумажника! Нету!!! Сам его из тряпицы сшил, хранил в нем документы — военный билет, бронь… Но самое главное, самое дорогое — карточки продуктовые! Потерять их — все равно что смертный приговор…
Обшарил карманы по нескольку раз, подкладку бушлата ощупал. Нет бумажника…
— Да ты какого черта чешешься! — прикрикнул стоявший за ним в очереди рабочий. — Подавай карточку, бери талон, не задерживай!
Володя шагнул от кассы в сторону.
Кто-то из своих, бережно неся тарелку с супом, спросил:
— Ты чего, Вовка? Поел уже?
— Я… Ага, поел.
Он выбежал из столовой.
Возле той скамеечки, где спал, весь дощатый пол исползал на коленях, искал бумажник, искал… Занозил ладонь, но не заметил, не почувствовал боли. От другого плакали глаза: как жить без карточек?! Ведь начало месяца… Теперь до марта как жить?!!
В полдень звали товарищи обедать. Мотал головой:
— Живот что-то заболел, не пойду.
Лишь на другой день узнали в мастерской о его горе. Мастер снял перевязанные ниточкой надтреснутые очки, протер стекла полой пиджака, снова надел и внимательно, словно новичка, оглядел Мелехина.
— Ты хорошо искал? Воров в цехе вроде нет…
Подходили женщины, девчонки, сокрушенно ахали, смотрели как на безнадежно больного.
— Воров среди нас нету. Разве что в столовой… Ты еще поищи, может быть…
Да уж чего там… Володя только отворачивался и хмурился, чтобы не увидели слез.
На картофельном поле разгребал снег, ковырял мерзлую землю и выискивал прошлогоднюю картофельную мелочь, из которой потом варил желтый кисель. Женщины, девчонки, товарищи урывали для него кусочки из своих паек. Поддерживал мастер: он жил, можно сказать, прилично — жена в ресторане работала.
К концу зимы в семнадцатилетнем парне веса было, может быть, килограммов тридцать. Есть хотелось всегда, даже во сне. А он работал, и не кое-как, а на совесть…
Официально рабочий день длился двенадцать часов. Если случалась где авария, трудились и дольше. Бывало, что после смены посылали на погрузку снарядов или на предприятия развешивать порох. Когда развешивать порох — это очень хорошо: за ночь работы давали полселедки. Удивительно вкусные были эти ржавые полселедки! Теперь таких уж нет… И нет таких февралей, как тот военного времени февраль, пережитый без продовольственных карточек…
В мастерской всего не хватало. Изоляционных материалов, провода, людей, оборудования. На изоляцию в электромоторы шла газетная бумага, приносили из дому обложки книг. При таких делах моторы выходили из строя до слез часто, и завод и людей лихорадили аварии.
Особенно досаждал доменный цех, где постоянно пробивало моторы вращающегося распределителя. Тогда шла на домну бригада: одиннадцать девчонок и один мужик — Володя Мелехин, специалист «с образованием». Наверху домны мороз и угар, приходится надевать кислородный прибор, а в нем что уж за работа. И надо делать все хорошо и быстро — домна не может ждать. Чтобы делать хорошо и быстро, снимали на время неудобные кислородные приборы. Задыхаясь от газа, паяли и изолировали обмотку: домна не может ждать. И фронт не может долго ждать уральского металла! Поэтому фронт Мелехина проходил здесь, в стуже, в угарном дыму, в бессонных ночах и напряженных днях. На войне как на войне.
Был на его фронте и свой «Сталинград». Кончилось лето 1942 года. Фашисты сумасшедшим нахрапом бились в волжскую твердыню — тот настоящий героический русский город Сталинград. Их надо было сдерживать, бить, громить, сбивать с них коричневую спесь, обрушивать на их озверелые головы русский, советский металл, тысячи тонн смертоносного металла! Снаряды, бомбы, танки, «катюши» давал фронту Тагил — город сражался здесь, в горах Урала, за Волгу, за Родину.
И вот в эти горячие, решающие дни — авария на домне. На одной из двух домен завода. Пробило генератор, питавший энергией все основные агрегаты печи. Запасного нет. Печь встала. Завод дает только половину того металла, который ждет от него фронт, страна.
Все людские силы отдела главного энергетика брошены на ликвидацию аварии. Трое суток бригадир обмотчиков Кулаков — осунувшийся, с воспаленными от недосыпания глазами — боролся за жизнь генератора, за дыхание домны. Трое суток Володя Мелехин не спал ни минуты. Под веками словно песок насыпан, мутится в голове, хочется спать, невыносимо спать хочется… Но — нельзя, не должен! За неполный год в электромастерской Мелехин и в самом деле стал неплохим специалистом, с мнением его считался сам главный энергетик. Мелехин любит моторы, как близких живых людей, и понимает их. Сейчас вот с ним советуется и бригадир Кулаков, которому лет под шестьдесят.
Как кормили ремонтников в эти дни! Горячую, сытную, необычайно вкусную еду доставляли прямо на рабочее место, чтобы ни минуты не терялось зря. Единственную пору за всю войну Володя наедался досыта. Такую вкусную пищу ел торопливо — минуты дороги. От непривычной сытости еще больше одолевал сон. Не сдавался ему Володя. Уходили вздремнуть часок-другой девчонки-обмотчицы — Мелехин оставался рядом с Кулаковым. Их сменить некому. Трое суток…
Но вот, кажется, все. Да, все. Кулаков отошел к пусковому пульту. Володя разогнул сразу занывшую спину, отошел и уставился на вал генератора. Дрогнул, двинулся вал. Оборот, еще… Набирающий силу деловой, такой желанный звук… Оживший генератор увеличивает обороты. Вот его гудение достигло привычной высоты. Окончена штурмовая работа. Володя улыбнулся и мгновенно уснул, стоя, склонясь на железный швеллер, под этот приятный рабочий звук…
И вдруг… Мелехин сразу разлепил тяжелые веки. Тишина. Все, кто был на площадке, замерли. Рука Кулакова дрожала на выключенном рубильнике. Генератор снова пробило…
И еще двое суток… Прошли они словно в тумане. Смутно помнились поиски места нового пробоя, тяжелый паяльник в руке, пальцы автоматически накладывают изоляцию на секции обмотки… Хриплый голос Кулакова… Временами сознание проясняется, остреет, контролирует — все ли правильно. И опять туман, и пальцы привычно натягивают изоляцию, чтобы легла плотнее, надежнее. Сменяются девчата, остается Мелехин.
На этот раз генератор пошел надежно. Долго слушали, почти не дыша, его ровный уверенный гуд. Да, теперь все в порядке, доменная печь будет давать чугун. Девчата растолкали, растормошили Володю и увели в общежитие.
Спал беспробудно почти двое суток, парни уж беспокоиться стали. Но в любой момент вскочил бы, если надо… Надо! О себе в то время не думалось. Просто — надо работать здорово, не жалея сил, потому что война. Мысль о поощрениях, о льготах не приходила в голову. Какие поощрения, когда война! Только обидно было: почему немец так прет? Почему его так трудно выбивать с нашей земли? Ведь наша она, земля-то! И на фоне фронтовых сводок заводские будничные подвиги казались никакой не героикой, а обидным сидением в глубоком тылу, когда другие воюют, ежеминутно рискуя жизнью. А тут еще приехали на завод ребята и девчонки из освобожденного нашими войсками Ворошиловграда, с бывшей оккупированной территории. Они по-рассказывали, что творят фашисты и с какой отвагой бьют их наши, как теперь перешли в наступление и жмут немца. И вообще, что оно такое, война. Наслушавшись их рассказов, Мелехин и кое-кто из его приятелей пришли к заключению, что им, которым уже по 17—18 лет, негоже отсиживаться, а надо на фронт, бить врага самолично. Может, они хоть на день приблизят нашу победу. И вообще, на заводе им нечего терять, кроме разве продовольственных карточек. А на фронте кормят без всяких карточек.
Пошли в военкомат, добились до самого военкома.
— Просим направить добровольцами. На фронт хотим.
— На фронт? А сколько вам лет? О, уже восемнадцать! — военком удивленно посмотрел на маленького Мелехина. — Где работаете? Так. А начальник цеха дал согласие на ваш уход в армию?
В те времена начальник цеха имел большие права в таких вопросах. Бо́льшие, чем директор завода. Никакого согласия он, конечно, не давал, даже не догадывался, что его хлопцы собрались воевать.
— Идите, — сказал военком веско. — Надо будет — вызовем.
Стали ждать. Но в военкомат все не вызывали. Забыли, что ли? Или адрес неправильно записали? Да в конце-то концов сколько можно ждать! Там же бои идут, там пополнение нужно! Вон в сводках Информбюро сказано опять: ведут наступательные бои, заняли населенные пункты…
И решили проще: махнуть рукой на нечуткий военкомат и ехать на фронт самостоятельно. Явятся на передовую, так ведь не выгонят же их назад, когда там каждый боец на счету.
Вполне квалифицированные рабочие, в житейских делах оставались они наивными мальчишками. И отъезд «на войну» вышел смешным и глупым. Принакопив сухарей, пайковой селедки, кусочки сахару, отправились на ночь глядя к пригородной станции Смычка. Благо в тот вечер ни экстренных работ, ни погрузки снарядов не предвиделось. Сначала издалека «вели наблюдение за объектом». Потом с независимым видом вышли на пути и так, между прочим поинтересовались у первого встречного сцепщика:
— Куда вот этот состав идет?
— Этот? Кажись, в Кушву.
— А-а. Закурить у вас не найдется? Нету? А какой состав идет в западном направлении?
Сцепщик повертел головой, соображая, где оно, западное направление.
— А вон порожняк на четвертую путь подали, он на запад, должно. Вам-то куды надо? В Шайтанку, что ли?
Что-то ему соврали, степенно отошли. В сумерках между вагонами прокрались «на четвертую путь», юркнули в пустой вагон и дверь задвинули.
Сначала ждали отправления стоя, переминаясь от нетерпения. Но состав все не трогался, и они сели на грязный пол. Потом стали подремывать. И совсем уснули, убаюканные темнотой, свистками путейцев, шумом пробегающих составов.
Разбудил скрежет отодвигаемой двери. Было позднее утро. Летнее солнце лилось на красные, с белыми надписями вагоны, блестело на рельсах. В светлой рамке двери стоял начальник их мастерской и энергично ругался. Его смуглое лицо побагровело от возмущения. Когда, виновато пряча глаза, вылезали из вагона, Анатолий Петрович выдал им по подзатыльнику и повел на завод. Анатолий Петрович ругался полдороги, потом устал и замолк. У дверей мастерской сказал:
— Идите работайте, не могу я сейчас разговаривать с вами, оболтусами. Сейчас я могу вас отлупить. На смену опоздали! Потом вызову.
Вызвал, когда остыл. Говорил спокойно и убедительно, как с задурившими сыновьями.
— Здесь вы нужны позарез! Поймите, кто же будет работать, кто? Вам честь такая — все электрохозяйство завода в руках своих держите, а вы…
Больше на фронт не бегали. Прав Анатолий Петрович Треско, на заводе они нужны и тяготы военного времени честно делят с солдатами.
В весенние разливы, в летние дожди мастерскую заливали подпочвенные воды. У подножия стен крошился кирпич, коробился деревянный пол. Однажды, в апреле или в мае, когда проветрилось и подсохло помещение, надумали электроремонтники перестилать полы. Выворачивали ломиками подгнившие доски, заменяли новыми.
— Ребя, глядите, что я нашел! Чур, на одного!
— Что это? Тряпица какая-то?
Товарищи окружили парнишку-обмотчика.
— Не тряпица, а… Э, да тут деньги! Кто-то из работниц догадался:
— Да уж не Володи ли это Мелехина бумажник? Володь, иди-ка сюда!
Это был он, своими руками сшитый, пропавший в февральскую ночь бумажник. Он выпал из кармана спящего хозяина, провалился сквозь щель под пол, да так и пролежал там больше года. Водой смыло надписи на документах, раскисла бумага, драгоценные продовольственные карточки, из-за которых парень чуть «концы не отдал», превращались от прикосновения в бурый кисель. Деньги — шесть синеньких десяток — скукожились и еще больше посинели.
— Ох и раззява ты, Володька, — сказала работница.
Мелехин отнес деньги в сушку. Потом ему обменяли десятки в Госбанке.
Нет, не было в цехе воров.
В то замечательное утро Володя возвратился в цех и только переступил порог:
— Победа!!!
Не сразу сообразил, как это — победа? Что — победа? В соревновании, что ли?
— Ребята, война кончилась!!!
Странно, но не укладывалось, как это может когда-нибудь кончиться война. Хотя только этой мечтой и жили. «До войны» — это было что-то далекое, как будто и не настоящее, словно детская сказка. Вся «взрослая» жизнь и началась и протекла «в войну» и для войны.
Радио в цехе не было, кто принес прекрасную новость, не известно. Горько вздрагивают плечи работницы, недавно получившей похоронку…
Победа! Больше нет войны! Какая это была радость!
По-прежнему работали до самой устали, спали в цехе, ходили на аварии, как на штурм. Все налаживалось исподволь, незаметно. Например, заставляли спать в общежитии, хотя там еще неуют. Например, стали поговаривать на собраниях, что молодым надо учиться. Вернулся кое-кто из фронтовиков, полегче стало.
Володю назначили бригадиром: за эти грозные годы набрался он опыта, сноровки, практических знаний. Сам он полагал, что и теоретических ему достаточно. Но иной раз какой-нибудь демобилизованный фронтовик спросит невзначай за перекуром:
— Учиться-то ничего, нетрудно? Забылась, поди, наука за войну?
А что отвечать? Что он, бригадир, не учится?
— Эх, был бы я помоложе, да не семья бы… — задумчиво говорит фронтовик.
И совестно бригадиру. Ему-то всего двадцать с небольшим и семьи еще нет. Начальник цеха тоже:
— Удивляюсь! Голова у тебя работает дай бог всякому, а не учишься.
Заела бригадира совесть. И пошел он в вечернюю школу. В седьмой класс, так как в самом деле забылось многое. Закончил седьмой, сагитировали поступить в школу мастеров. Помещалась она в бараке, возле прокатного цеха. Теперь вот и у Мелехина семья. Женился. Ребенок скоро будет. Но втянулся в учебу, и наука дается легко. Электротехника конечно же самый любимый предмет. Но еще и математика увлекла. И преподаватель математики Изакиль Наумович, видя Володин интерес к преподаваемому им предмету, проникся симпатией к ученику.
— У вас же светлая голова! — внушал Изакиль Наумович. — У вас математическая голова! Послушайте, а почему вам нужно учиться в школе мастеров? А почему не в техникуме? Программа техникума значительно интереснее, значительно!
Вечернее отделение горно-металлургического техникума ютилось в том же бараке: в соседних комнатах. Верно, там интереснее. Ну да и перспективнее. Изакиль Наумович сам договорился с администрацией и сам, буквально за руку, вывел Володю из класса школы мастеров и ввел в соседний, техникумовский, — факультет оборудования промышленных предприятий.
Живой ум, отличные способности Володи всегда оказывали ему добрые услуги. Учеба в техникуме тоже давалась легко, как говорится, шутя. Успешно закончил первый курс. И второй. И так все показалось просто, что понадеялся на себя — стал пропускать занятия, уверясь в неизменной удаче. И в результате — провалил экзамены третьего курса. Можно было подготовиться и пересдать, но Володя вдруг обиделся и бросил техникум.
Завод рос, мужал. Вводились в строй новые цехи, реконструировались, расширялись старые. На заводской территории уже не осталось сосен, на месте былых перелесков встали корпуса.
Новые цехи — новое оборудование. Росли с заводом электромастерские, они уже и официально именовались теперь цехом. Стало тесно в старом здании вагонного депо. Начальник цеха Никольский утешал:
— Скоро перейдем в новое помещение. Строится оно по проекту, в нем все будет.
Долго он так утешал. Новый цех был заложен еще в 1947 году, а сроки сдачи его все откладывались. Сердились на медлительность строителей, ворчали, да ничего не поделаешь. Такая благодать, как теплые уборные, казалась верхом благоустроенности, хотя пока что упоминание о них звучало как забавный анекдот.
Однако в 1951 году корпус электроцеха был наконец сдан в эксплуатацию. В самом деле, помещение просто шикарное! Высокое, просторное, можно установить все оборудование и еще место останется. Хватит петь «дубинушку», двигать тяжести вручную, всеобщим авралом — тут ходит пятитонный мостовой кран! Есть душевые! И теплые уборные. Сбылась мечта электроремонтников.
Рос цех, и рос Мелехин. Назначили мастером обмоточного участка. Прежние рабочие звали его по старой памяти Володей, но вновь приходящая молодежь — Владимиром Александровичем.
Между прочим, не учиться — свободного времени больше, забот меньше. Однако повторяется прежний разлад с собственной совестью. Ведь он теперь мастер. И вот все учатся, а мастер нет. Мастер только призывает молодежь в школы. Дескать, учение — свет, а неучение — тьма, и так далее. Неприятно получается. К тому же в 1951 году подал он заявление в кандидаты партии. Что ж, в военные годы честным трудом доказал свою верность долгу и преданность народу. Достоин? Да. В 52-м году кончался кандидатский стаж. Мелехина вызвали в райком. Секретарь райкома Рыбаков сказал:
— Пора тебе стать членом партии. С 43-го года в комсомоле, избирался комсоргом, год уже в кандидатах. Судя по всему, заслуживаешь доверия. Как у тебя с учебой? Что? Не слышу.
Каверзный вопрос задан с умыслом. Ответить нечего.
— Почему не учишься?
— Понимаете, так получилось… А сейчас должность ответственная, опять же семья, ребенок…
— Вот потому что должность ответственная, надо учиться. Семья, говоришь? Трудно будет? Ну и что? Если пугаешься трудностей — какой ты коммунист! В партию собираешься, а учиться не хочешь.
Спустя месяц снова вызвал Рыбаков.
— Почему не подаешь заявление в партию? Ах, все еще не учишься?
— Да мне что же, опять на первый курс поступать?! Ведь я тогда сгоряча никакого документа не взял, что учился в техникуме!
— Если надо, пойдешь и на первый курс!
— Какой же смысл слушать второй раз одно и то же?
— Вот как? Значит, если бы тебя приняли сейчас на третий курс, справился бы?
— Справлюсь. Сами говорите, что коммунист должен преодолевать…
— Ну, пока ты еще только кандидат. Но если в себе уверен и не подведешь… Хорошо, Мелехин, посмотрим.
По ходатайству райкома Володю восстановили на третьем курсе техникума. Вот уж теперь стало действительно трудно. И должность мастера хлопотная, и семейные заботы, и приходится наверстывать, что забылось, что упустил легкомысленно в свое время.
Тогда на помощь способностям пришло упорство, В 56-м году Мелехин закончил техникум.
Заместитель начальника цеха Пудинов — тоже Владимир и тоже Александрович — вызвал Мелехина к себе в кабинет.
— Ты знаешь такое государство — Индия?
Мелехин пожал плечами:
— Знаю, конечно.
— А ты туда хочешь?
— С какой стати? Время-то у меня где?! Вот правила технической эксплуатации сдавать надо…
— Нет, я серьезно, Индия — это интересно. И у тебя все возможности туда поехать. Ах черт, завидую я тебе! У них там завод строится под городом… — он заглянул в записную книжку, — под городом Бхилаи. Государственный металлургический завод. Строят они с помощью специалистов из Советского Союза. И считает наша администрация, что ты туда в самый раз подходишь, вводить электрооборудование. А? Как тебе это нравится?
Вот уж не ждал, не гадал!
— Слушай, а это не розыгрыш?
— Какой розыгрыш! Тебя выбрали, факт! Я лично считаю, что кандидатура подходящая. Подумай, с женой потолкуй. Семью можно с собой. На целый год ведь едешь.
Вышел от Пудинова ошеломленный. Мысли, как горох по полу, во все стороны скачут. И радостно, и не верится. Индия! Слоны, раджи… «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Индийский чай… Что там еще? Полезли в голову полузабытые детские мечты о дальних странах, о тропиках, о приключениях, о… А жена? А обмоточный участок? А правила технической эксплуатации? Впрочем, что жена? Семью можно с собой. А участок? На участке Молчанов останется. Ух ты, хоть бы поехать!
Рабочие отметили, что сегодня у мастера взгляд какой-то мечтательный. Или премию пообещали участку? До вечера в мыслях у мастера толпились тигры, кобры, пальмы… А вечером дома жена восприняла известие без всякого энтузиазма, подозрительно даже.
— Еще чего! Здесь тебе не живется? Да чтоб я с ребятами поехала? Нет уж! А одного не пущу тем более.
— Ладно, ладно. Может, не возьмут еще, передумают.
Ох, хоть бы не передумали!
Через два дня пригласили в отдел кадров и уже официально предложили поехать на работу в Индию. Как, дает ли согласие? Ответил скромно, но с достоинством:
— Если считаете нужным направить, не отказываюсь. — И поспешил добавить: — Я согласен.
Вечером дома опять внушал жене, как необходимо помогать развивающимся странам. А она слушала невнимательно и даже всплакнула:
— Далеко ведь, Володя. Заграница ведь. Как мы с ребятишками?
— Ну что ты, ей-богу! Сначала поеду я, осмотрюсь, все там разузнаю, и вы прилетите. Самолетом долго ли. Чего бояться, не Антарктида же.
В мае вызвали в Свердловск, в отдел кадров совнархоза. Дал согласие и там. Вернувшись домой, на участок, стал больше вникать в работу обмотчиков машин переменного тока. Ему казалось, что недостаточно знает это практически. Брал в библиотеке книги про Индию, чтобы хоть представление иметь, что там делается. Жену окончательно сагитировал, уж стала интересоваться индийскими модами.
Но проходили недели, месяцы, кончилось лето, заморосила осень, а никто никуда больше не приглашал. Наступившие морозы и совсем охладили мечту. Должно быть, направили кого другого, потолковее.
Вдруг — бах! — телеграмма из Москвы. Чтоб 5 декабря явился в столицу, в Комитет по техноэкспорту при Совете Министров. На сборы в дальнюю дорогу был отпущен короткий срок, и вот — трое тагильчан выехали в Москву. Спутники до Бхилаи — начальник смены из цеха водоснабжения Юлиан Распономарев и специалист по химической водоочистке Александр Антохин.
В первый раз Мелехин в столице. И для начала потерялся в ней самым элементарным образом. С железнодорожного вокзала опустились тагильчане в метро, и когда садились в вагон, перед зазевавшимся Мелехиным закрылись двери.
— Эй, эй! — закричал он. Но вагон тронулся. Там, за окном, неслышно кричали и жестикулировали Распономарев и Антохин. Поезд умчался, оставив Володю с чемоданом в руке и с огорчением в душе. Из троих только Антохин бывал в Москве и имел представление о столичном быте. Но Антохина умыкнул поезд. Что теперь делать? Володя дождался следующего поезда и поехал догонять товарищей. На очередной станции хотел сойти, но опять же, пока раздумывал, автоматические двери мягко, словно с насмешкой, закрылись перед самым носом. Все получилось наоборот: Мелехин стоял в вагоне, а земляки жестикулировали на платформе. Потом он окончательно запутался в переходах метро. Долго колесил под столицей, расспрашивал, пока не добрался до гостиницы «Золотой колос», где ему сказали, что мест нет. Посоветовали поехать в «Алтай». И в «Алтае» он обрел наконец отдохновение от московских неудач.
Утром расспросил, где находится Техноэкспорт. И там у подъезда встретил злющих своих земляков.
— Мы тебя всю ночь искали! Почему не приехал в «Золотой колос»? Был? Мест нет? Так объяснил бы, что для нас забронировано. Не догадался? Ну и шляпа! Как такого пустить за границу, если дома, в родной столице, заблудился!
Они сердились, а Володя смотрел на них радостно — нашел ведь в таком огромном городе!
Оформление документов и инструктажи заняли два дня. Наконец в отделе кадров Техноэкспорта вручили заграничные паспорта, внушительные, одна страница с русским текстом, другая с английским. Подпись индийского посла и странная с непривычки гербовая печать со львом. От этого солидного документа Володя проникся к себе таким уважением, что чуть снова не потерялся в коридорах Техноэкопорта.
От столицы до столицы, от Москвы до Дели, летели самолетом «касталейшн», сделанным в Англии, но принадлежавшим индийской авиакомпании «Айр Индиа». Потом, три года спустя, когда Володя возвращался из Индии на Ту-104, он сравнивал эти два перелета — туда и обратно. «Касталейшн» пролетает путь за шестнадцать часов, с посадкой в Ташкенте. У него «потолок» четыре километра, не перелететь ему через Гималайский хребет, приходится делать круг. У нашего «Ту» «потолок» одиннадцать километров, идет он напрямик через Гималаи без посадки всего шесть часов.
Но в общем английский самолет довольно комфортабельный. Летать можно. Если не попал на Ту-104. Советских специалистов летело 28 человек, техники и инженеры с различных предприятий страны. В Индии никто не бывал, на иностранных лайнерах не путешествовал, и все им было в диковинку. Кто-то спохватился:
— Товарищи, побриться надо бы. А то подумают, что все русские бородатые.
В Москве, забегавшись, побриться не успели, и сейчас в зеркалах салона отражались не то бродяжьи, не то пижоньи взволнованные физиономии. У одного механика, мужика запасливого, нашлась безопасная бритва с единственным лезвием. Владелец бритвы первым удалился в самолетный туалет, долго там возился и вернулся выбритым, но недовольным.
— Там у них какие-то тюбики лежат, много их. А что в тех тюбиках, черт знает. Хорошо, что сохранился у меня обмылок «Земляничного». А горячей воды тут нету, братцы, холодная только. Кто следующий?
Отправился следующий. И так все поочередно заходили в туалет, рассматривали неведомого назначения тюбики с яркими иностранными надписями, скребли щеки тупющим лезвием, морщась от боли. Пошел в свою очередь и Мелехин. Но только перенюхал тюбики, только намылился маленьким обмылком и прицелился лезвием, как лайнер провалился в воздушную яму… Показалось, что падает «касталейшн» и сейчас трахнется о землю…
Мотаясь по Москве, Мелехин только вечерами, перед сном вспоминал детей и жену свою Клавдию, а так некогда было. Но сейчас мгновенно все вспомнилось — последние ведь секунды жизни!.. Однако лайнер спокойно выкарабкался из воздушной ямы и как ни в чем не бывало полетел себе дальше. Из зеркала смотрело испуганное, бледное, намыленное лицо. Володя крякнул смущенно, провел лезвием по щеке и опять крякнул, погромче, теперь уже от боли. Спасибо русской стали: выдержала двадцать восемь бород. Но как это было мучительно! Зато прибыли специалисты за границу выбритые, хотя и в ссадинах.
Из Москвы вылетели в десять вечера. Рано утром были в Ташкенте. Задержались здесь недолго, отправились дальше. Все смотрели в иллюминаторы, интересовались, как выглядит сверху граница Союза Советских Социалистических Республик. Но никакой границы не увидели. Горы и горы. В синюю дымку уходила Родина. Было немного грустно. Впереди вставали уже не свои, чужие горы…
Отвлекла от иллюминаторов стюардесса-индуска, предлагавшая завтрак. В смуглых ее руках — поднос, на подносе ямки, вроде как блюдца, в них какая-то растительная еда. Есть не хотелось. Все же Володя попробовал из одного блюдца — не понравилось. Он помотал головой, стюардесса отошла. В салоне было жарко. Перелет и волнения утомили, ночью спалось плохо, хотя кресла в самолете удобные. Надоело смотреть на плывущие внизу долины, горы, зеленые массивы лесов, россыпи маленьких крыш у желтых дорожных и голубых речных ниточек. Скорее бы уж Дели!
В два часа дня приземлились на Делийском аэродроме. Волнуясь, сошли по трапу и вступили на индийскую — заграничную! — землю. Что ж, земля как земля, только рыжая почему-то. Да это бы ничего; что рыжая, плохо другое: если в самолете была жара градусов в тридцать, то здесь, как уточнил аэровокзальный термометр, тридцать шесть в тени. Какая на солнышке, лучше и не думать — мозги закипят. Прохлады от Индии и не ожидал Мелехин — страна тропическая, но на практике рыжая эта земля оказалась еще раскаленнее, чем может предполагать житель благословенного уютного уральского климата. Зной отбивал аппетит, хотя Володя скоро сутки как не ел. Не хотелось разговаривать, не искал взгляд достопримечательностей сказочной страны, где «не счесть алмазов в каменных пещерах», а думалось, где же те пещеры, залезть бы в них от солнца. А ведь это по-здешнему осень — декабрь!
Прошли таможенный досмотр и, задыхающиеся, оглушенные, влезли в автобус. Гостиница с ее кондиционированным воздухом показалась раем. Развели их по комнатам, и тут уж немного отдышались.
В четыре часа пригласили к столу. В оплату индийских гостиниц входит и сумма за питание, а всего за сутки двадцать четыре рупии. За детей столько рупий, сколько ребенку лет. Если вспомнить, что индийский металлург получает в месяц всего сотню рупий, то цена за койку весьма почтенная.
Относительная прохлада гостиницы вернула аппетит, все вспомнили, что давно не ели, и охотно уселись за столы. Тут явилась масса новых сюрпризов. Сидишь, ешь, а за спиной торчит слуга, смотрит и, только освободилась тарелка, немедленно убирает ее. От такой чуткости обслуживающего персонала с непривычки есть как-то неловко. То ли дело в родной рабочей столовке: никто не стоит над душой, тарелку не тащит и хлеба вдоволь. Здесь же к обеду подается ломтик белого хлеба толщиной миллиметра в три. Здоровяк полтавчанин Остапенко ругается по-украински:
— Бис их знае, як воны рижуть таки ювелирни шматки!
Но и такой ломтик — только для иностранцев, сами индийцы хлеб не едят. Буханка видом и размером вроде нашей стоит почти столько же, сколько метр добротного нейлона — одна рупия. На обед суп — тарелочка размером с чайное блюдце («Як кошкам», — говорит Остапенко). Салат. Проголодавшиеся приезжие все съели в минуту. А на второе подали… пустые тарелки. Удивились: что еще за хохма? Но уже идет слуга с противнем, на противне мясо с овощами, рыба, две ложки. По этикету надо взять столько, сколько рассчитываешь съесть, оставлять на тарелке неприлично. Впрочем, приезжие и без предупреждения выдержали этикет: съели все без остатка.
Наевшись, пошли вздремнуть с дороги. Все равно в такую одуряющую жару из гостиницы выходить неохота. Только поздним вечером, после ужина, когда немного отпустил зной, трое тагильчан отважились выйти прогуляться, поглядеть на ночной Дели. И ничего из этого не вышло. Во-первых, по тротуару спокойно не пройдешь, везде спят бездомные. Во-вторых, не дают проходу бодрствующие нищие. У гостиничного подъезда они дружно атакуют иностранца. Удивительно, что их требования как будто законны. Дело в том, что нищенство в столице запрещено, работы же на всех не хватает. И они изобрели оригинальный способ: берут в типографии не очень свежие газеты и ловко всучивают их иностранцу. Если не берет, суют в карман, за пазуху и требуют плату. Выходит, уже не нищенство, а честная торговля. Таких «бизнесменов» множество, оделить всех монетками невозможно. У тагильчан хватило духу пройти два квартала, а потом они чуть не рысью возвратились в отель, запинаясь о спящих, преследуемые целым взводом «газетчиков».
— Хватит, больше я не ходок! — ворчал Саша Антохин.
— Нет, ты понимаешь, как трудно приходится индийскому правительству! — сочувствовал Мелехин. — Англичане их столько лет разоряли, свои раджи тоже не терялись. Надо вот поднимать экономику, работу людям дать. Народ они в общем-то славный, дружественный.
— Народ, может, и ничего, но на кой пес мне эту прессу?! — Саша вытащил газету из-за ворота рубашки. — По-английски я все равно не разберу ни слова. Хоть бы кто «Известия» сунул. Или хоть «Пионерскую правду»…
От Дели до Бхилаи ехали поездом. Вагоны здешние делятся на четыре класса. Третий класс, самый дешевый, — совсем как наш трамвай. Второй класс смахивает, пожалуй, на русский пригородный. Первоклассные вагоны разгорожены на купе, и в каждое свой вход с перрона. Есть и еще высший класс, «международный». В таком двенадцать мест: одно купе четырехместное и четыре двухместных. В каждом купе свой туалет, в каждом вагоне — кухня и при ней два повара, так как питание входит в стоимость билета. А стоимость солидная. Например, от Бхилаи до Бомбея расстояние, как от Тагила до Горького, и цена билету 128 рупий. Зато уж купил билет — все купе твое, и в него имеешь право насажать сколько тебе угодно пассажиров — ты хозяин.
На Бхилайском вокзале приезжих встретили представители советской и индийской администрации, усадили в автобусы и доставили на будущее место жительства — в новые домики призаводских поселков, предоставленные для специалистов. Показали и завод — будущее рабочее место. Оформили документы. И дали три дня на «акклиматизацию».
И вот первый вечер на новом месте. Все чувствуют себя несколько оглушенными лавиной свежих и ярких впечатлений. От перелетов, переездов, сюрпризов чужого быта.
Зашли «на огонек», расспросить о Родине, два приехавших ранее инженера, рассказывают о строящемся заводе, о правилах и обычаях.
Есть у русского человека одна особенность. Завези его хоть в Сахару, хоть на Марс — везде он освоится, быстро и с юморком.
Начались рабочие будни на заводе. Собственно, завода еще не было, одни стены пока. В будущем электроремонтном цехе Мелехин — единственный специалист. Товарищей распределили по другим объектам. Под его руководством ставилось, монтировалось оборудование, подбирались и обучались кадры.
Вспомнились годы ранней юности, когда должен был вот так же на ходу изучать тогда еще чужой русский язык, чтобы постигнуть мудрость электротехники. Теперь предстояло обратное — передать накопленные за годы трудов и учебы знания индийским рабочим, не понимая их языка. В Индии несколько языков, наречий, диалектов. Хинди, бенгали и так далее. Государственным же языком со времен британского владычества остался английский.
Словесный запас у Володи более чем скуден: «Хау-ду-ю-ду» и «Гуд бай». С таким лексиконом не объяснишь рабочему принцип вращения электромотора или схему обмотки. Пришлось изучать английский: слово за словом, фраза за фразой. Как всегда в трудные моменты, пришла на помощь цепкая память. Помогла делу природная добросовестность. Не мог он ограничиться лишь исполнением прямых обязанностей специалиста, или, как здесь называют, эксперта. Да, приехал руководить установкой оборудования. Но это — по должности. А по братскому долгу — надо же научить ладить с электротехникой этих приветливых, обаятельных индийских парней. Трудно же им, все для них впервые, как было когда-то и мальчишке-коми из села Вадер. Разве виноваты индийцы, что британские властители, «великодушно подарив» колонии язык «инглиш», не расщедрились, не пожелали поделиться с «подопечными» хотя бы крупицей европейских технических навыков. В первое время русский эксперт и бхилайские рабочие объяснялись жестами и рисунками. Потом в беседы стали все чаще вплетаться слова, все прочнее цементируя взаимное понимание и дружбу.
Еще в первые дни знакомства индийцы, присматриваясь к новому эксперту, постарались при помощи жестов выяснить его имя. Мелехин представился — большим пальцем себе в грудь:
— Володя я. Поняли? Во-ло-дя.
Поняли. Заулыбались, закивали. И с тех пор называли почтительно: мистер Володя. Но привычное в обращении к иностранцу «мистер» звучало совсем не так, как при общении с туристами. «Мистер Володя» — уважительно и простодушно. Ведь советский эксперт вовсе не походил на сэров, герров и прочих «саибов». Мистер Володя способен просто так, бесплатно, начертить и отдать электрику сложную схему. Да что схема! — Едва освоив язык, он организовал — бесплатно! — восьмимесячные курсы для рабочих, читал им лекции по электротехнике, объяснял устройство оборудования.
Мелехину хотелось оставить на бхилайском заводе настоящих обмотчиков. Как они смогут определить даже простую неисправность в моторе, не зная теории? Нет, курсы, курсы им нужны. И после смены индийцы сходились слушать лекции. И надо было успеть закончить занятия к отходу автобуса, увозившего экспертов домой, в поселок, что в десяти километрах от завода. Если опоздал на автобус, приходилось потом шагать по несусветной жаре или добираться в кузове попутной машины.
Индийцев удивляли поступки мистера Володи. Но и Мелехин никак не мог взять в толк местных обычаев. Чем дольше жил он здесь, тем очевиднее становилось, каких трудов стоит развитие этой страны, ее движение вперед, к новой жизни — к лучшей жизни. Страна древней культуры, всего несколько лет родившаяся заново, медленно, с великим трудом одолевала столетние колониальные привычки, освобождалась от религиозного тумана, средневековой тьмы, которую так долго старались сохранить британские захватчики в драгоценной колонии. Экспертов возили на работу в комфортабельном автобусе. Но для рабочих никакого транспорта не было: получил работу — будь доволен и молись за свою удачу. А дойдешь ли ты до завода пешком, или доедешь на осле, или на попутной машине — администрации какое дело? Отсюда, издалека, Мелехину казался чудом благоустройства тагильский трамвай, постоянно ругаемый, бывало, за нечеткость движения… Хоть то хорошо, что каждый индийский шофер обязательно остановится и посадит в кузов попутчика-пешехода.
Дорога от поселка до завода новая, прекрасный асфальт. И однажды на этом новом, современном асфальте произошла авария… К заводу мчался большой английский грузовик. В обширном его кузове стояло с полсотни заводских рабочих, торопившихся к началу смены: здесь не принято опаздывать, ссылаясь на заминку в транспорте. Да и шофер спешил. Уже недалеко до места, последний километр. И тут из-за кустов неторопливо вышла на дорогу корова. Обыкновенная бродячая корова. Вышла и встала, лениво жуя, не обращая внимания на бешено летящую к ней машину. Корова в Индии — священное животное. Помертвевший от суеверного страха шофер нажал на тормоза и клаксон. Животное забеспокоилось, затопталось на асфальте. Не сдержали тормоза, слишком велика была скорость… В каких-нибудь пяти-восьми метрах от глупой буренки шофер бросил машину в придорожный кювет, предпочитая лучше погибнуть, чем задеть священное животное. В живых осталось всего несколько изувеченных рабочих. Только после этой трагедии на завод стали регулярно курсировать перед началом смены грузовики для перевозки людей.
Капиталистический дух, непонятный до дикости, держался в сознании рабочих. Как-то Мелехин, просидев дома целый вечер над листом ватмана, вычертил схему и наутро отдал обмотчику, подробно объяснив что к чему. Индиец обрадовался, благодарил, унес ватман, бережно, как реликвию, держа перед собой. Дня два спустя подошел другой рабочий, которому довелось ремонтировать подобный мотор.
— Мистер Володя, как соединить секции?
Занятый установкой трансформатора, Мелехин сказал:
— Пойди к Мангату, у него есть схема, он поможет разобраться.
Но через полчаса заметил, что рабочий нерешительно переминается рядом, то с одной стороны зайдет, то с другой.
— Ты чего? Я говорю, у Мангата схема.
Но оказалось, что Мангат не склонен делиться с кем-то обретенным сокровищем — схемой. Она — его «монополия», частная собственность, которой у других нет, и сам Мангат с нею стал ценней для завода, и будущее его стало чуточку надежнее. Ведь если придут несчастливые времена спада производства и станут увольнять обмотчиков, то администрация конечно же оставит в цехе человека, у которого есть схема мотора.
И опять вспомнилась Родина. Как охотно делились с Володей опытные мастера, старшие товарищи, бригадир электриков домны Кулаков, начальник цеха Треско. Как ввел за рукав в класс, техникума добрейший преподаватель математики Изакиль Наумович… Эх, мало здешним парням теории электротехники! Им бы политзанятия, газеты наши. Им бы традиции наши, советские. А так трудно им.
При перевозке от порта до завода был поврежден мощный электромотор харьковского производства. Приводить его в порядок прилетели из Харькова электрики, Ребята молодые, нехозяйственные. Пожили неделю в отведенном для них доме и пришли к выводу: надо бы найти уборщицу. Чтобы самим после смены полы не драить, с обильной пылью не воевать. А где взять ее, «техничку»? В Индии женщины-уборщицы не увидишь, мужикам-то работы не хватает. В гостиницах полы моют мужчины, в ресторанах посуду тоже, и улицы метут, и в прачечных белье стирают. А для русских мужчина-уборщица опять же непривычен как-то. Не мужское это вроде бы занятие.
Однако делать нечего, нашли безработного, худющего парня, который с превеликой охотой и рвением принялся наводить в доме чистоту, даже не спросив о зарплате. Трудился парень прилежно, справлялся не хуже иной женщины. Поговаривали даже, что надо бы благодарность вынести за честное отношение к обязанностям. Да только не член он профсоюза и трудовой книжки не имеет.
Где он жил и как, никто не знал. Побеседовать по душам не получалось — уборщик не понимал по-английски, да и приезжие украинцы тоже не очень. И прошел месяц, и задумались харьковчане, сколько же уборщику платить?
— Надо чтоб не обидеть трудящегося человека. Одежонка вон хоть и чистая, а шибко латанная, и сам тощий, словно язва желудка у него. А работяга, видать. Не волынит. Сразу видно — рабочая закваска. В общем, давайте, хлопцы, по десятке с носа…
Собрали по десятке с носа, получилось 160 рупий. Вечером уборщик, поклонившись, хотел уже уйти и раствориться в ночи. Его удержали и вручили «зарплату». Увидя такую сумму, парень вытаращил глаза. Наверное, подумал, что русские ошиблись.
— Бери, друг, все правильно, — толковали ему украинцы, довольные, что сделали человеку приятное. Поняв, он благодарил так же усердно, как и работал. Сложив руки ладонь к ладони, кланялся, сиял карими красивыми глазами, сверкал белоснежной улыбкой.
А наутро не пришел. Вместо него появился другой уборщик, годами постарше и еще худощавее. После обычного приветствия нашел веник, тряпку, ведро и начал работу.
— Куда делся тот? Загулял, что ли, с получки?
— Ну, у них такого не бывает. Просто хорошо подработал и уступил место товарищу.
— Классовая солидарность! — умилились эксперты.
Второй уборщик старался не хуже первого. И опять прошел незаметно месяц, и опять собрали уборщику «зарплату» — 160 рупий. И у этого глаза на лоб от приятной такой суммы. Возражает что-то, а что — непонятно.
— Вот чудак, от денег отказывается! Ты что, миллионер-любитель? Полы мыть — это твое хобби? Знаешь русскую пословицу: дают — бери… Не понимаешь? Ну все равно бери. Хлопцы, да он чокнутый какой-то!
Рупии засунули уборщику в карман латаной куртки. Он тоже благодарил, но как-то напуганно. Ушел, виновато оглядываясь. А утром явился уборщик-первый.
— Ага, поистратился, — догадались эксперты. — Тогда принимайся за дело.
Но тот не схватился, как бывало, за веник, а скромно, выжидающе стоял в коридоре. О нем забыли: подошел автобус, хлопцы собирались на работу. Тогда индиец принялся что-то втолковывать, жестикулировать, чем дальше, тем оживленнее и выразительнее.
— Чего он? Вроде как деньги какие-то требует?
Помог шофер автобуса, знавший английский. Он кое-как объяснил непонятливым экспертам вполне нормальную и правильную, на его взгляд, ситуацию. Оказалось, что уборщик-первый, отхватив несусветный по местным понятиям заработок в 160 рупий, нанял уборщика-второго за 40 рупий, чтобы тот работал, а этот только получал.
— Вот тебе и рабочая закваска! — изумились парни. — А на вид трудяга! Слушай, друг шофер, скажи ему, что у нас эксплуататоров в уборщицы не берут.
Шофер пожал плечами и неуверенно перевел. Обоим индийцам непонятно было, чем, собственно, недовольны русские.
Кто-то припомнил, что уборщика-первого видели на базаре: получив «оборотный капитал», он подался в «бизнесмены» — торговал в розницу сигаретами, конфетками и прочей мурой.
К Мелехину приехала семья. И стало ему в Индии сразу поуютнее. Вечером после работы и чтения лекций можно повозиться с сыновьями, потолковать с женой, поспорить и посоветоваться, в двадцатый раз послушать подробности, как там в Тагиле, в родном цехе. Приехала Клавдия чуть не в слезах — ее поразило обилие нищих. Русская женщина, сама испытавшая немало лишений в годы войны, не могла спокойно смотреть на тоненьких, изголодавшихся детей — господи, косточки одни да глазищи! Матери просили подаяния. Дети смотрели на «миссис» большими жалобными черными глазами, и на серых глазах «миссис» навертывались слезы. Приехала без денег — раздала по дороге.
Привыкать к местным условиям Клавдии было еще тяжелее, чем мужу, постоянно увлеченному заботами о цехе. Угнетала сумасшедшая здешняя жара, а еще больше — непривычное обилие свободного времени. Ожидая возвращения с завода мужа, наводила чистоту в квартире, читала или с другими женами экспертов говорила о России, о доме. Раза два ее навещали англичанки из «армии спасения», одетые в платья, похожие на монашеские. На плохом русском языке убеждали обратить свои помыслы к богу, ибо он, всевышний, единственная отрада смертного и спасение от всех неприятностей, в том числе и от жары тоже. Клавдия обрадовалась разнообразию и ответила божьим вестницам такой стихийной антирелигиозной лекцией, что и сама от себя не ожидала. Англичанки закрестились и ушли.
Дома, в Тагиле, любила Клавдия по дороге со смены пройтись по магазинам, посмотреть, где что новенькое есть в продаже. Но в здешних поселковых магазинах ей быстро сбили охоту к таким прогулкам. Привыкла женщина к отечественному обслуживанию: если надо, покупай, а не хочешь, дело личное. Заграничные же коммерсанты торгуют рьяно, товар норовят всучить, даже если он не нужен покупателю.
— Не угодно ли русской миссис взглянуть на этот ковер! О, такой узор, такой ворс! Вери гуд! Для миссис можно открыть кредит, в нашем магазине русским предоставляется кредит! Прикажете завернуть? Прислать? О, миссис, вы не найдете второго такого ковра во всем штате!
У Клавдии никогда не бывало лишних денег, но и брать взаймы она не любила, даже у близких друзей. Тем более не соблазнял ее кредит у расторопных торговцев. Да и муж предупреждал: никаких кредитов! Русские специалисты помнили случай. Хорошенькая и неосторожная жена инженера соскучилась по родственникам и собралась в Россию, не ожидая, пока закончится срок инженеровой командировки. Улетающих жен обычно провожали до Нокпурского аэродрома. И тот инженер провожал, хлопотал, чтобы носильщики вовремя доставили на борт самолета коробки и чемоданы, слушал прощальный щебет супруги и не ожидал от нее никакого подвоха. Уже поднимаясь по трапу лайнера, она смущенно сказала:
— Ах, милый, чуть не забыла! Вот у меня счет из магазина, — жена покопалась в сумочке. — Возьми оплати, а то неудобно может получиться…
Огорченный разлукой инженер смотрел на ее милую фигурку в новом дорогом платье, с атласным английским пыльником через руку. Кивал:
— Хорошо, хорошо, Наденька. Как прилетишь, дай телеграмму…
Он махал счетом вслед самолету. Потом вздохнул с грустью и рассеянно заглянул в листочек. И сразу задышал как после нокаута — мать честная, шестьсот рупий! Инженер не поверил глазам и на ослабших ногах побрел в магазин. Оказалось, все правильно — шестьсот рупий. Еще оказалось, что его супруга обладает хорошими деловыми качествами — все купленное в кредит уже отправлено в Россию через экспортное агентство, и за это тоже следует уплатить значительную сумму.
Эта история у многих отбила охоту пользоваться кредитом и вообще заглядывать в магазины…
Клавдию тянуло на завод, в цех, на работу. Сидеть в безделье непривычно и нудно.
— Что я, тунеядка?! — горевала она. — Я тоже обмотчица!
— Ах, оставьте, миссис, — смеялся Владимир Александрович. — Если вы появитесь в цехе у моторов, то понизится производительность труда: все пойдут смотреть на единственную женщину-рабочую. Терпи, Клава, скоро домой.
Клавдия считала дни до возвращения. Год контракта истекал, оставалось совсем немного. Но «мистер Володя» пришелся в Индии «ко двору». Руководители завода просили советское представительство продлить срок его контракта еще на год. Мелехина уговаривали остаться и чины индийской администрации, и рабочие цеха. Что делать? Тоска по Родине чем дальше, тем острей. Жена — за возвращение! Но все кажется, что не довел он до полного ажура свое дело в Бхилаи, нет еще уверенности в учениках-обмотчиках. Курс теории они прошли, но практики, практики мало еще пока у вчерашних землепашцев. И вот то сознание не до конца выполненного долга заставило подписать контракт еще на год.
Сыновья, двое маленьких Мелехиных, подросли, пошли в школу — здесь была русская начальная школа для детей специалистов. Владимир Александрович замечал, что в разговоре его ребятишек, совсем не знавших отцовского родного коми, звучат нередко индийские слова. Наглядный результат дружбы народов с детства.
А до Родины еще один год!
Мелехин не только учил — он и сам учился здесь. Основное оборудование для Бхилайского металлургического завода поставлял Советский Союз. Но более мелкие электромоторы — со всего света. Английские, японские, итальянские, немецкие, всяких наций. Трех- и четырехскоростные, со сложными схемами обмотки. Индийские рабочие, видимо, полагали, что мистер Володя в электротехнике мудр, как Магомет, и всесилен, как бог Кришна. Бывало, они снимали обгоревшую обмотку, не срисовав предварительную схему. Тогда приходилось Владимиру Александровичу иной раз всю ночь напролет разгадывать хитрое устройство иностранного двигателя или генератора, никогда ранее им не виданного. Знакомясь с моторами-«иностранцами», сравнивал, — какие лучше. И со всей объективностью опытного специалиста признавал: советские лучше. Они приходили сюда через реки, горы и моря, как старые знакомые. Новенькие, надежные, красивые, как сувенир. Умеют у нас делать — для экспорта. Если бы и для своих отечественных заводов поставлялись такие же!..
Постигал Мелехин и еще одну науку — руководить в непривычной обстановке не совсем понятным коллективом. Со своими, советскими, — просто. Сами поймут с полуслова, поддержат, когда трудно, ругнут, когда неправ. Здешние — к технике непривычны. То повредят нечаянно обмотку, то уронят мотор. Но ведь прошли всего лишь месяцы, как обмотчики перестали смотреть на этот мотор с робостью.
Трудятся тоже не по-нашему. У русского человека в работе азарт — раззудись, плечо, размахнись, рука! И поначалу казалось, что индийцы трудятся без огонька, без рабочей удали. «Но ведь они века на капиталистов спину гнули, откуда же взяться живинке», — оправдывал Владимир Александрович смуглолицых своих друзей.
Как-то он с бригадиром сборщиков Гурнани шел через цех блюминга. Его окликнул Остапенко, специалист из Полтавы, добродушный здоровяк:
— Дывись, як воны роблють!
Верно, посмотреть было на что. Целая бригада рабочих, человек шесть, зацепив тросом маленький двухкиловаттный электромотор, тащила его рывками по бетонному полу цеха под свою индийскую «дубинушку». Старший долго поет что-то, остальные слушают. Потом хором: «Айса!» — и налягут. Проволокут метра два, и опять поет старший тонким голосом.
— Як у них терпения хватае?! — все удивлялся Остапенко. — Зараз я им покажу…
Он подбежал к бригаде, отстранил всех и, подхватив мотор за рым одной рукой, отнес на фундамент. Индийцы смущенно переглядывались.
Бригадир Гурнани прищелкнул языком:
— Большой русский, сильный!
Мелехин глянул на бригадира, подошел ко второму мотору, поднял и тоже отнес на место.
— Ось як! — только и сказал Остапенко, кивнув рабочим на невысокого и худого Мелехина.
Владимир Александрович и Гурнани пошли дальше. Бригадир долго молчал. Потом не выдержал:
— Мистер Володя каждый день, наверное, рыбу ест. А нашим тяжело.
«При чем тут рыба?» — хотел спросить Владимир Александрович. Но не успел — догадался сам. «Каждый день рыбу ест», — говорит Гурнани. Верно ведь, индийцы — вегетарианцы, мяса не едят, а вдали от моря и рыба дорога, не по карману простому рабочему. Вся их еда — овощи, фрукты и немного риса. Здесь нет лютых морозов, как в России, организм не нуждается в дополнительных калориях. А все ж на одних овощах много не наворочаешь. Да и дикая жара расслабляет мускулы, грозит тепловым ударом. Не раз приходилось видеть, как неосторожных рабочих на носилках уносят в тень. Изредка бывают и смертельные случаи. Да и самому Мелехину довелось однажды испытать угрозу тропического зноя. Работы велись на дворе, на солнцепеке. Люди двигались вяло, неохотно, и Владимир Александрович шагнул было, чтобы помочь, или, как у нас говорят, «вдохновить коллектив личным примером». И вдруг позеленело в глазах, затуманилось все, тело расслабло, на ноги словно трехтонная тяжесть налегла, не сдвинуться с места. Подхватил его тот же бригадир Гурнани, отвел в столовую инженерного состава — там кондиционеры, относительная прохлада. Прошло полчаса, пока опомнился. Врач говорил, что был Мелехин на грани удара.
«Ось як!» — сказал Остапенко. Что ж, один раз отнести двухкиловаттный мотор можно. Но трудиться в бурном темпе всю смену после вегетарианского обеда, да в жарищу — рискованно. Впредь Мелехин стал более осмотрителен в оценках индийского темпа работы.
Со временем понятнее стала жизнь трудового народа этой страны, сложность и трудность борьбы правительства Неру за расцвет национальной экономики, за прогресс в промышленности. Достатки населения значительно увеличились по сравнению со временами британского владычества. Но хотя бы до европейского благополучия пока далеко. Например, подручный обмотчика получает до семидесяти рупий в месяц. Семьи, как правило, многодетные. Хоть и легкая, но одежда нужна, и кров над головой, и рис к обеду, плата за учебу, если хочешь видеть сына грамотным.
Детей отдают в школу с четырех лет и учат до восьми лет бесплатно, за счет государства. Эти четыре года все вместе соответствуют, пожалуй, одному первому классу советской начальной школы — алфавит, письмо, счет. Дальнейшее обучение в школе стоит 12,5 рупии в месяц. Где же рабочему взять средства, если у него пять-восемь детей? Состоятельные люди отдают сыновей в более дорогие частные школы. Всего в индийской школе четырнадцать классов. Сколько нужно денег на образование! И не только на образование.
Девочек рано выдают замуж. В 1958 году правительство издало закон — не выдавать замуж ранее двенадцати лет. Соблюдается закон не всегда. И вообще замужество дочери — тяжкое бремя для бедняка.
Бригадир сборщиков Гурнани неунывающий балагур. Бывают же такие люди — всегда он в неизменно добром настроении, улыбкой встречает трудности и радости. Придет, сверкнет жемчужинами зубов:
— Мистер Володя, пойдем чай пить!
Однажды Гурнани вошел в конторку эксперта без улыбки, в столовую шел грустный, задумчивый.
— Ты не заболел, Гурнани? Такая жара сегодня…
— Нет, я здоров…
Ни чай, ни шутки Мелехина не развеяли молчаливую грусть бригадира.
— Да что с тобой сегодня, друг?
— Плохо, мистер Володя. Нет, мне хорошо. Дома плохо. Я в семье старший сын. После меня родилась сестра, ей сегодня исполнилось восемнадцать лет. А она еще не замужем…
— Ну и что? Если она похожа на тебя, то значит хоть куда девка!
— О, сестра красива, очень красива. Но ей восемнадцать. Понимаешь, восемнадцать! А она не замужем.
— Вот заладил! Так выдайте ее, и весь разговор. Парней у вас мало, что ли?
— Парни есть — денег у отца нет. Жениху надо бакшиш дать за невесту, приданое. Не меньше четырехсот рупий, такой у нас обычай. Где их взять? В Бхилаи мне посчастливилось найти работу, и сейчас я получаю сто пятьдесят рупий в месяц. Но до этого я долго не мог устроиться, сам жил как придется и не мог помочь семье. Бедная сестренка… Когда девушке восемнадцать, она уже старая, никто ее не возьмет.
Если у бедняка родилась дочь, семья опечалена. Отец начинает экономить во всем, откладывая пайсу за пайсой на бакшиш.
Славный парень этот Гурнани, и жаль, что ничем нельзя помочь его «старой» девочке-сестре. Владимир Александрович помнит, как в первые дни совместной работы случилась у Гурнани оплошность. Тогда ставили мощный мотор на доменной печи. И Гурнани в спешке вогнал английский болт в винтовое отверстие русского статора, чем безнадежно испортил резьбу. Для бригадира сборщиков ошибка непростительная. Мелехин здорово разозлился и так глянул на Гурнани, что тот весь съежился. И после этого случая неделю обходил Мелехина стороной. А потом подошел сам и задал вопрос, поразивший «мистера Володю»:
— Скажите, почему вы тогда меня не ударили?
— Что ты, Гурнани! Разве можно человека бить! Рассердился на тебя, это верно. А ударить и в мыслях не было.
Бригадир облегченно вздохнул и просиял милой своей улыбкой.
Гордый парень, рабочая душа. Но вот надо же — ждал побоев от советского специалиста! Да, плохо у них с политграмотой.
К русским друзьям они относились с уважением, Советским Союзом гордились, радовались его достижениям:
— Мистер Володя, ваш спутник опять в космос полетел!
Раз приходит Мелехин в цех, а ему навстречу бегут обмотчики, тормошат, руки жмут:
— Москва! Гагарин!
— В чем дело, ребята? Вы что-то путаете опять, не Гагарин, а Гаганова у нас…
— Гагарин! Москва!
От них и узнал Мелехин, что Советская Россия послала на разведку в космос первого в истории человечества летчика-космонавта Юрия Алексеевича Гагарина. Они радовались вместе — коми из далекой северной деревни Вадер и индийские рабочие из Бхилаи.
Уважали русских, гордились их страной, а все же до конца понять не умели — невообразимы им наши порядки. После двух лет работы на их заводе, когда и второй контракт истек, убедили Владимира Александровича остаться еще на год:
— Поймите: новый человек пока еще обживется… А у вас авторитет, у вас знание местных условий.
Остался. И за три года не смог убедить своих друзей-обмотчиков, что в Советском Союзе бесплатно учат в средней школе, техникумах и институтах. Что больных лечат тоже бесплатно. Что советские рабочие покупают телевизоры, радиоприемники, ездят отдыхать на курорты по путевкам профсоюзов, получают от государства квартиры. Не верят:
— Мистер Володя, кто же станет лечить бесплатно?
Объяснял:
— К примеру, ваш Рау-заводчик — он кладет все прибыли в свой карман. А у нас заводчиков нету, все прибыли идут для потребностей самих трудящихся.
Нет, не верят. Хоть и не спорят, из вежливости, но по глазам видать — сомневаются.
— Мистер Володя, разве можно, чтобы директор завода и его рабочий жили в одном доме?! Наверное, рабочий прислуживает у сэра директора и за это ему разрешают жить в подвале?
Непостижима им наша жизнь, как непостижима и Мелехину, например, их убежденная вера в аллаха или Будду. Казалось, что советские специалисты и их ученики живут в разных измерениях…
У Клавдии свой календарь, отличный от всех календарей мира тем, что исчисление в нем ведется не «от», а «до» — не от начала эры или эпохи, а до возвращения на Родину. Начат он был, когда муж подписал третий годовой контракт, и до отъезда домой оставалось 417 дней.
Истекал уже и третий год. Владимир Александрович все чаще заглядывал в численник жены — сколько там еще осталось? В душные тропические ночи снился ему цех — не этот, бхилайский, а родной, тагильский, электроремонтный. И там и здесь вложены его труды, смекалка, знания. Но у тагильских машин он оставил еще и юность, деля со своим народом тяготы войны, радость победы, кипучие мирные будни. Там, только выйди из проходной, видны горы и леса прохладного Урала, там понятны речь, мысли, настроение людей. Там Родина. Тагильский цех воспитал рабочего Мелехина — советский специалист Мелехин ввел в строй бхилайский цех, отдав ему частицу своей щедрой души. Бхилайский завод уже дает сталь, и его электроремонтное хозяйство — воплощение мелехинской мечты, хотя и в миниатюре. Потому что ведь мечтается всегда о большем.
И вот в Клавдином «спецкалендаре» зачеркнуто красным карандашом последнее число.
Обмотчики, ставшие за три года добрыми друзьями, пришли прощаться со своим экспертом «мистером Володей». Инженеры-индийцы не пришли. Русского мастера они очень уважали, но негоже чинам администрации присутствовать в обществе простых рабочих: здешние разграничения четки и строги, нарушать их никто не отважится. С рабочими пришли их жены. Они слышали много хорошего о простом и добродушном «мистере». И о его «миссис», которая, как говорят, у себя на Родине тоже работает обмотчицей. Подумать только!
Жены — почти девочки. В Союзе такие еще учатся в школе. А здесь — уже ребенок на руках, за юбку держится второй, а то и двое сразу. Как же иначе, если в восемнадцать лет девушка — «старая дева».
Домой летели на нашем родном Ту-104. И в салоне самолета тоже все было наше — от могучего гула турбин до обеденного меню. Говядина, вкусная, душистая русская говядина! Не сравнится с нею ни индийская, ни австралийская, да и никакая другая! Ржаной хлеб! Чисто ржаной! Три года не видели! А редька, тертая редька! Навертывается слеза от ее сочной крепости, от долгожданной встречи с русскими яствами.
Впереди сидят, откинувшись на мягких сиденьях, два англичанина. Тоже летят домой, в Лондон, через Москву. И тоже довольны, хотя по-британски сдержанны. К ним подходит стюардесса, на подносе сияют прозрачно рюмки. Англичане оживились:
— Русская водка! О!
Пьют, закусывают зернистой икрой, нюхают черный хлеб. Крякают, улыбаются — британская чопорность отступает перед русским напитком.
Домой, домой!.. Вот внизу уже клубятся туманом Гималайские горы… Прощай, Индия, новая Индия, великая и мирная азиатская страна. Счастья тебе, успехов твоему народу!
«Москва! Как много в этом слове для сердца русского!..» Москва! И — воспаление легких у сыновей… Двадцатое июня, в Дели сорок пять градусов жары, в Москве — тринадцать тепла. За три тропических года дети успели отвыкнуть от умеренного нашего климата. Гостиничный номер, врачи, лекарства, уколы… Та самая бесплатная медицинская помощь, которая за границей считается лишь коммунистической пропагандой.
Только через несколько дней смогли выехать в Тагил.
Не привезли Мелехины из-за границы ни автомобиля, ни дорогих безделушек. Привез Владимир Александрович опыт работы с электромоторами чуть ли не всех стран мира. И чувство дружеского участия к экзотической стране, бывшей колонии, которая делает первые шаги на пути собственного экономического развития.
И еще привезли Мелехины дочь, маленькую девчурку-коми, рожденную под небом тропиков.
А «дома» работа казалась легкой, радостной, понятной. И цех, с которым вместе вырос, и люди, с которыми создавал свой цех, и новые, пришедшие в его отсутствие, — все свое и понятное. Он снова начальник обмоточного участка. Соскучившаяся по делу жена трудится здесь же, с удовольствием отдыхая от вынужденного безделья. Не надо было обживаться, привыкать к обстановке — прежние заботы нахлынули и сразу ввели в колею.
Обмоточный участок лихорадило давно и основательно: пожалуй, со дня основания завода надоедали, мучили аварии. То и дело выходили из строя крановые двигатели в прокатных цехах, моторы на подаче слитков от печей к рольгангам, вагон-весы домен. Ругаясь и кляня судьбу, обмотчики бежали на очередной сигнал бедствия, заменяли секции обмотки, изолировали, задерживались после смены. Не успевали опомниться, как новая тревога. Пробой секции! План под угрозой срыва! И снова они, ругаясь на чем свет стоит, бежали менять секции, изолировать, лечить агрегаты, спасать план. А как же иначе: один час простоя блюминга — четыреста рублей убытка, прокатного — тысяча рублей. После каждой аварии, чуть кончится горячечный аврал, Мелехин рассматривал, ощупывал вынутые из мотора секции — в чем все-таки беда? Не оттого ли, что секция неплотно лежит в пазу, хлябает? И трется изоляцией о железо? А отчего хлябает? Ведь когда вкладывали, ложилась намертво, как в тисах.
В процессе изготовления секция обкатывается при температуре 70—90 градусов. А на своем «рабочем месте», с длительной нагрузкой, мотор, обмотка его нагреваются до 120 градусов, и тогда смолы, лаки, которые еще остались в изоляции обмотки, — выгорают, изоляция истончается, и в пазу появляется слабинка — люфт. Не это ли приводит к аварии? Поделился догадкой с опытным обмотчиком Анатолием Соловьевым.
Опять авария на вагон-весах. Обмотчики вынули поврежденную секцию, принесли в цех, и теперь она лежит на столе перед Мелехиным и Соловьевым. В изоляции маленькое, как от пули, отверстие, через которое желтеет оплавленная медь.
— Давай подумаем, Вавилыч, что же все-таки делать?
Соловьев моложе Мелехина, но обмотчик опытный, а главное, толковый, вдумчивый. В цехе его называют уважительно по отчеству — Вавилыч. Они вместе ищут средство против аварийной лихорадки. И сейчас Вавилыч отвечает:
— Хватить думать, надо делать. Пробовать надо. Ведь для весов есть запасной мотор?
— Есть. Когда закончат пресс-формы?
— Они готовы.
Пресс-формы сделаны по чертежам Мелехина и Соловьева слесарями механического участка, для эксперимента все готово. О замыслах своих никому не докладывали — чего шуметь до поры. Оставались на участке после смены, «доводили» новое приспособление. Оно несложное. Зажав в пресс-форме вновь заизолированную секцию, грели паяльными лампами, чтобы поднять температуру выше рабочей, чтобы выгорело все, что может гореть. Потом дали остыть, развинтили болты и сняли пресс-форму. Получилась секция — как конфетка! Красивая — залюбуешься. Однако секция не сувенир, одной красы мало. Твердую, как пластмасса, прочную на вид изоляцию проверили высоким напряжением. И еще раз порадовались: электрическая прочность с большим запасом! Тогда изготовили таким же способом весь комплект, уложили обмотку, соединили. И пошел мотор! Месяц работает, два, полгода… Он до сих пор работает без аварий, хотя намотан в августе 1962 года.
Рассказали об эксперименте всем «заинтересованным лицам». А «заинтересованные лица» — весь металлургический комбинат. Преимущества опрессовки были так несомненны, что новый способ изолировки сразу получил признание. Но нагрев пресс-формы паяльными лампами — кустарщина, в которой решает дело скорей интуиция обмотчика, чем обоснованная технология. Мелехин и Анатолий Вавилович Соловьев взялись за усовершенствование пресс-формы. Вскоре в электроремонтном цехе появились опрессовочные станки с электронагревом до 230 градусов и водяным охлаждением.
Моторы работают надежно, аварии превратились из стихийного бедствия в редкое ЧП. До применения опрессовки 12,5 процента всех повреждений электромоторов на комбинате происходило из-за пробоя обмотки. Теперь лишь 0,5 процента. Сколько простоев ликвидировано, сколько денег сэкономлено. Обмоточный участок вошел в ритм, трудится без авралов и нервотрепки. А нормальный ритм, а нервы человеческие — разве это не ценности?!
Энергетики рады. А Владимир Александрович понял еще, что перед ним новая задача: надо организовать новую бригаду, изолировочную. Очень уж непроизводительно расходуется время обмотчиков на перестройку, когда нужно опрессовывать секции. Бригаду эту Мелехин подобрал из молодежи, обучив девчат новому для цеха делу или, может быть, искусству. Бригадир — одна из ветеранов цеха обмотчица Мария Александровна Гришина. Работящий получился коллектив. Заслуженно присвоено комсомольско-молодежной бригаде звание «Имени 50-летия Советской власти».
Ну вот, с секционными обмотками все хорошо. Но еще нередки пробои в полюсных катушках индукторов. Надо что-то придумать. А когда думать? Коммунисты цеха выбрали Мелехина секретарем партийной организации. На участке дела, на партийной должности заботы, семья внимания требует — дети подрастают. Приносит почта газеты и журналы, хочется почитать специальную и художественную литературу, по телевидению интересная программа… И все же не должны пробивать полюсные катушки, и все же надо найти время, обдумать это дело.
Кто знает, где оно нашлось, время. Но решение вопроса родилось. По мелехинскому предложению в полюсах индукторов введены винтовые зажимы. Пробои и здесь прекратились.
И уже новый замысел тревожит Владимира Александровича. Ведь с организацией отдельной бригады изолировщиц ускорился ремонт электромоторов. Так, может быть, создать еще одну отдельную бригаду — для размотки, чистки пазов, полной «черновой» подготовки моторов?
— Вот уж это ни к чему, — возражали ему. — Этак обмотчики дисквалифицируются вовсе.
— Хороший обмотчик не дисквалифицируется, — доказывал Мелехин. — А перемотка двигателей станет быстрее и дешевле. Только обязательно надо механизировать все процессы размотки.
Оборудование механизированной размоточной требовало капитальных работ. Кто будет этим заниматься? Свободных людей на комбинате нет, рассчитывать можно только на свои силы. Но у цеха план, и каждая пара рабочих рук тоже на счету.
Не сразу решились электроремонтники на новый размах. Конечно, польза должна бы быть, да только как справимся? Очень работы много. Однако цеховой техотдел разрабатывал план реконструкции. А начальник цеха Юрий Павлович Бородин намечал график работ…
И вот летом 1970 года решились. Бородин собрал мастеров, объяснил задачи каждого участка в предстоящих работах. И взялись. Бригада монтажника Алехина в считанные дни подготовила помещение бывшей мойки, будущей размотки. Надо рыть котлован.
Анатолий Соловьев — чуткий ко всему новому, рассудительный Вавилыч, сменивший Мелехина на посту парторга, — принял цеховую новостройку под шефство партийной организации. Собрал он коммунистов и сказал им:
— Бывшая мойка демонтирована. Значит, назад нам дороги нет. И значит, остается одно — как можно быстрей вести работы. Наша задача — увлечь всех людей цеха, заинтересовать, организовать на важное дело. Не речами — собственным примером. Вспомните коммунистов первых пятилеток, как шли они на стройки, туда, где трудно. А ведь у нас — трудно!
Коротким было то собрание и решение единогласным: пусть каждый коммунист отработает на строительном объекте четыре часа. В первый же день, когда звонок возвестил конец смены, вышли рыть котлован сам парторг Соловьев, Мелехин и еще двое. И так каждый день — четверо в котловане. Поочередно все, не исключая начальника цеха.
Увидя на земляных работах мастеров, парторга, начальника цеха, схватились за лопаты и комсомольцы. А потом… Наверное, не было человека, который не принял бы участия в строительстве. Когда котлован углубился метра на два, отыскали в металлоломе копрового цеха старый, поломанный, давно «списанный» транспортер. Слесари-умельцы отремонтировали — появилась механизация.
Руководил Мелехин. Который уж раз доводилось ему оборудовать новый объект. Мальчишкой — в холодном корпусе бывшего вагонного депо, потом юношей — вот в этом самом здании, потом специалистом-экспертом — на бхилайском заводе. Теперь снова летели горячие денечки, требовались организаторский талант, деловая сметка, рационализаторская мысль. Чего-то не хватает, в чем-то заминка… Бородин сидит «на телефоне», договаривается о быстрейшей поставке оборудования для размотки. Вавилыч собирает совместное совещание партбюро и цехкома — и летит призыв к цехам-поставщикам: «Друзья, нужна ваша помощь! Ждем материалы, механизмы, специалистов!» Друзья отозвались и помогли. Весной 1971 года механизированная размотка вступила в строй, повысив пропускную способность цеха.
Как незаметно летит время — в делах, в поисках, в одолении многих трудностей, от даты к дате. Вот уж и выросли дети… А ведь совсем недавно играли они под жгучим солнцем с индийскими ребятами… Старший, Александр, — в армии. Второй сын… Второй, Виктор, учился в школе на «пятерки». Вечерами, сосредоточенно хмурясь, читал Маркса.
— Это что же, по программе у вас? — уважительно спрашивал Мелехин-отец.
— Нет, я сам. Интересно. И в институте пригодится.
Десятилетку закончил чуть не медалистом. Поступил в Уральский политехнический.
И вдруг, проучась полгода, внезапно, к великому родительскому негодованию, ушел из института в цех, на рабочее место. Владимир Александрович сердился, убеждал, настаивал, возмущался. Но сын переупрямил:
— Я считаю, что начинать надо с рабочего места.
Он считает! Мальчишка! Им даны все возможности, а они… считают! Через пять лет был бы инженером!
Но Виктор стал электриком блюминга. Электриком… И раздумывал Мелехин-отец: «Сам-то я с чего начинал? Копить опыт надо снизу. Да и разве звание рабочего менее почетно, чем инженера? Без стойких и смелых солдат бессилен талант полководца, без умелых рабочих рук мертва инженерная мысль. Лучше бы все-таки не бросал УПИ… Но ведь пошел-то в электрики! По моей дороге пошел! Голова у парня толковая, отслужит в армии, тогда на вечернее отделение УПИ… Самое главное — чтобы получился из него рабочий человек».
Я протиснулся в самое нутро огромного, метров пять диаметром, якоря и кое-как устроился, лежа на животе. Жесткие стальные ребра креплений давили на мои собственные, и тесно было — не вздохнуть. А дышать требовалось усиленно, потому что я в противогазе, без него здесь невозможно работать в густых парах бензина.
Этот двигатель мощностью в семь тысяч киловатт долго и добросовестно вращал агрегаты прокатного стана. Со временем в его обмотке скопилась пыль, уровень изоляции в обмотке понизился значительно — того и гляди пробьет изоляцию, и тогда неизбежен трудоемкий ремонт. Поэтому бригада монтажников сняла верхнюю станину индуктора, многотонный якорь подняли мостовым краном, вывезли из машинного зала на двор, и вот мы, я и Витя Бондырев, промываем обмотку бензином из шланга. Мы поочередно протискиваемся внутрь якоря и моем, моем.
Немногим дано испытывать удовольствие от такого, казалось бы, малоприятного занятия, как стирка или мойка. А ведь приятно оно — смывать грязь, возвращать вещи ее изначальную красоту и качество. Черная от пыли обмотка прямо на глазах свежеет, хорошеет, а грязь стекает вниз вместе с мутными ручейками бензина. И чуть ли не физически ощущаешь, как вот сейчас повышается, должна повышаться электрическая прочность электромотора. Быстро выветрится бензин, придут парни из электролаборатории, сперва мегером, потом высоким напряжением проверят обмотку и скажут деловито: «Вот теперь нормально. Можно приступать к сборке двигателя».
Дышать в противогазе трудно, лежать на стальной арматуре жестко. Поэтому мы с Витей работаем поочередно: пока один моет, другой отойдет подальше и отдыхает, свежим воздухом дышит.
Ах, как славно хлещет распыленный пульверизатором бензин. Направляю струю пониже, грязные брызги шарахаются в стороны, и светлеет обмотка. Сталь арматуры надавила мне левый бок, меняю положение, прилаживаюсь. Теперь ближе к валу промыть надо…
Кто-то дергает за ногу. Что там такое? Выключаю струю, оглядываюсь.
— Вить, ты чего?
— Вылезайте, давайте теперь я.
— Отдыхай, Витя, я ж всего минут десять мою.
— Ну и что? Я помоложе вас. Вылезайте, давайте шланг.
Я не соглашаюсь. Верно, Витя мне в сыновья годится, да ведь и я еще не пенсионер.
— Рано, Витя, отдыхай.
Он уходит. Но минут через пять лезет снова. Помогает мне выбраться из якоря, отнимает шланг, мигом надевает противогаз и верткой ящерицей скрывается в узком лазе. Тотчас зашипела струя, сквозь обмотку брызги веером.
Ухожу за заграждение, достаю папироску. Без противогаза приятно так дышится. Ветерок веет. Отдохнув минут пятнадцать, иду сменять напарника. Подергиваю за штанину комбинезона Вити, ботинок отбрыкивается: погодите, мол, не устал я еще.
Он всегда такой, Витя Бондырев — «а ну дайте я сделаю». В цехе много молодежи. Есть и откровенные бездельники, которым ничего не интересно. Несчастные они, бездельники-то. Ну разве это жизнь, когда ничего не интересно?! Много в цехе и отличных парней вроде Бондырева. Но именно с Витей мне всего приятнее работать. С ним как-то само собой ладится дело, без зряшной суеты, без ненужных проволочек. Потому что у Вити азарт есть, душевная любовь к труду.
…От столовой к воротам цеха идут кучкой наши ребята-обмотчики, они сегодня заняты ремонтом в машинном зале. Идут покуривают, хохочут — наверное, анекдот у них новый завелся, надо будет после смены спросить, пускай расскажут. Смеется и Сергей Николаевич Ерохин — он у них, как обычно, за старшего. Когда Ерохин улыбается, он не выглядит пожилым, хотя годы его пенсионные почти. Завидя меня, Сергей Николаевич вопросительно вскидывает голову: мол, как там у вас с мойкой? Киваю молча: все в порядке, сделаем в срок.
Сергей Николаевич и так не сомневается в нас, конечно. Меня знает давно, а уж Витю-то… Витя Бондырев — сын Сергея Николаевича. Что ж, пусть наш электроремонтный — не основной цех, вспомогательный, но и у нас есть свои рабочие династии. Передают гены трудолюбие или нет, но в данном случае ясно, чье оно наследство — Витина умелость в любом занятии.
Ну а сам Сергей Николаевич? Он от кого унаследовал честную рабочую душу? Без отца ведь вырос…
Вырос Сергей Ерохин на золотоносной земле — в поселке Висим еще демидовские крепостные приискатели мыли-добывали на речных берегах рассыпное золото и платину.
Отец умер, когда исполнилось Сереже шесть лет. Мать, Матрена Евстифеевна, нанялась тогда в старательскую артелку и стала одна подымать на ноги пятерых детей. Хозяйство свое вдовье вела умело, семью держала строго. Не окриком, не битьем детей в люди выводила — собственной расторопностью, хозяйским радением пример подавала, ненарочито, исподволь учила, как надо дело видеть, как надо его исполнять.
Один-единственный раз довелось Сергею увидеть, как его добрая, всегда со всеми ровная мама, не сдерживая гнева и обиды, ударила по лицу сына Петра. Тот материнский удар до глубины души потряс пятнадцатилетнего Сережу. Впервые он тогда услышал большое и короткое слово — честь.
Двадцатилетний Петр в ту пору здоровенным вымахал парнем, на прииске тяжелую породу лопатой как пух ворочал. А после работы в поселке какие парню развлечения? Ну, пройдут по улице с гармошкой да с частушкой, к девкам на посиделки зайдут. Либо в карты поиграть засядут. Вот и Петька повадился ходить в сапожную мастерскую, через дорогу от дома, где вечерами мужики да парни скуки ради в «очко» резались. На деньги — «для интересу». Семья ерохинская небогато жила, и спервоначалу Петька играл «по маленькой». Но игра затягивала, манила слепой удачей. Проигрыши от матери скрывал, только еще жарче на прииске лопатой орудовал, чтоб заработать поболе. Но случилось раз — крупно ему повезло. В ту ночь затянулась игра до рассвета. Карта шла Петру «фартовая», счастливая.
Вернулся Петр домой — улыбка до ушей. Мать уж давно поднялась, на сеновале сено корове скидывала.
— Петр! Где пропадал?
Сын унял ухмылку, притворно зевнул:
— Так, в картишки с парнями перекинулись… — Но радость удачи распирала парня, улыбка опять расплылась на круглом лице: — В выигрыше я, мама! Пофартило! Во, погляди-ка!
Рыжие мятые рубли, зеленые трешки топорщились в широких ладонях сына, блестели медяки и серебро.
— На, держи, мать! Тут знаешь сколь!.. Да ты глянь!
Но мать не на деньги — на сына глядела пристально.
— Сынок, а ты кто ж такой?
— А? Ты это про что, мама?
— Кто ты, спрашиваю? Какого роду? Из работяцкой ли семьи? Али из тех, кто чужим сыт и пьян? Какие деньги ты мне, матери, принес?
— Мама, да не украл же я их! Выиграл! Ну, пофартило, счастье мне такое выпало!
— Счастье — это когда уважение от людей и честный заработок в дом несешь. Другого счастья знать не хочу. И ты нашей чести марать не моги! Неси сейчас же назад! Отдай тем, кто деньги эти заробил. Неси!
— Мама! Судьба ведь мне их подарила! По нашим-то достаткам да экие деньги, и отдать вот так, за здорово живешь?! Как хошь ругай — не понесу!
И тогда в утренней тишине двора хлестко прозвучала пощечина. Покраснел Петр как кумач. Глядя в землю родного двора, дрожащей рукой сунул деньги в карман и, сутулясь широкой спиной, пошел к воротам. Через улицу к сапожной, где еще не все разошлись, докуривали, огорченно матерились обыгранные мужики.
Сережа, сидя в избе у окна, видел всю эту историю. Мама ударила, за что же?! На те деньги чего бы купить можно! Не краденые же! Мама говорит: честь… Выходит, честь и денег дороже? Мама носит платье латаное, у младшей сестренки Олютки ботиночек нету… А мама смогла ударить Петра — за те деньги… Честь!..
Вернулся брат. Прятал глаза, торопливо одевался на работу.
— Ты чего же не евши-то наладился? — обычным своим голосом спросила мать. — Садись к столу, молока парного сейчас налью.
— Некогда уже, спасибо, мама.
С порога Петр еще обернулся, глянул на мать прямо:
— Спасибо, мама.
Больше в сапожную не ходил.
Мать сызмальства приучала: что бы ты ни делал, даже если работа и не глянется тебе, а все равно исполняй ее так хорошо, как только можешь. И тогда будет тебе от работы радость: вот, мол, сумел я, сделал.
Поклон им низкий, тем отцам и матерям, что сумели передать детям бесценное богатство — добросовестность. Вырастут дети, и неведомо, как сложатся их судьбы, но если привыкли не бояться труда, то и ничто не испугает их на жизненном пути, любые трудности будут одолимы: горе ли, война ли, мечты ли не сбылись. Все выдержат и пересилят привыкшие к труду.
Сергею Ерохину труд не в тягость. Учеба поэтому легко давалась. После шестого класса поступил в трехгодичную школу горнопромышленного обучения, где ученикам предоставлялось питание — пусть маме чуток полегче будет.
И вот в 1932 году на прииске «Красный Урал» началась самостоятельная жизнь Сергея Ерохина, обмотчика электрических машин. Здесь началась его дружба с электромоторами, настоящая дружба, когда обе стороны не таятся, открывают свои тайны. Сергей показывал моторам, что он знает о них из школьной программы. А те в ответ открывали то, что он пока еще не знал. Всякая настоящая дружба — плодотворна. Потому вскоре и был присвоен Сереже даже для старых рабочих высокий разряд — седьмой, В его-то годы!
Навсегда помнится немудреный приисковый электроцех, рабочая колыбель обмотчика Ерохина. Помнятся радости больших и малых успехов, тем более радостных, что заслужены они. Помнятся и обиды, которые тем больнее, что не заслуженны. Давно, давно все это было…
Старый деревянный Нижнетагильский вокзал провожай в армию новобранцев. Солнце несмело выглядывало из-за облаков, золотило пожелтевшие липки на привокзальной площади. Двухрядка хрипло и весело наяривала знакомый мотив, и кто-то пьяненько, не в лад пел: «Как родная меня мать пр-ровожала — иэх!..» Отъезжающих сыновей и братьев напутствовали:
— Гляди, служи ладом. Чтоб все там как следоват, понял? Время нонче мирное, незаметно служба пройдет.
Шел 1936 год. Люди простодушно радовались тишине, успокоенно думали, что и всегда так будет — Россия страна могучая, кто ж рискнет тронуть. Спокоен народ был. Только полководцы Красной Армии предвидели, что непрочная эта сегодняшняя тишина. Предвидели и готовились в случае необходимости встретить по-русски горячо незваных гостей.
Курсант Ерохин изучал военное дело в школе младших командиров. Армейская служба, она ведь тоже труд, только воинский. Ну а всякий труд, как мать учила, исполнять надо на совесть. И был курсант Ерохин отличником боевой и политической подготовки. Окончил школу, получил воинское звание: командир вычислительного отделения — на черные петлицы шинели нашил два алых треугольника. Для продолжения службы направили в 32-й артиллерийский полк, на конную батарею 72-миллиметровых пушек.
Здесь понял Ерохин, как обманчива мирная тишина. Японцы по ту сторону границы вели подозрительную суету. Что у них там замышляется, того рядовым батарейцам знать не дано, однако конная батарея в постоянной находилась готовности. Красноармейцы еще надеялись: может, обойдется? Может, пугают только самураи? Не сумасшедшие же у них генералы — с Советским Союзом воевать. Нет, не обошлось. Самурайская дурь заморочила генеральские головы. И у озера Хасан ринулись вражеские дивизии на штурм, на советскую землю.
Артдивизион подняли по тревоге и из Раздольной ускоренным маршем двинули к фронту, где у Хасана уже шли бои. Так довелось висимскому обмотчику Сереже на русской дальневосточной земле у безымянной какой-то речки встретиться с первой в его жизни войной.
Реку эту японцы форсировали яростным налетом, продвинулись в глубь нашей территории километра на три-четыре и тут наткнулись на основные наши полки. Пришлось им остановиться, завязать затяжной бой. Соседние их дивизии тоже понапрасну бились в советские оборонительные позиции, сражение шло по всему фронту, не удалось застать врасплох Красную Армию. Японские генералы совсем не так представляли себе поход на северного соседа. Солдаты еще орут «банзай», офицеры полны боевого пыла, и все же ударные их роты никак не могут пробить брешь в советской линии. Хуже того — Красная Армия подтянула резервы и без лишних потерь напористо отжимала захватчиков к речному берегу. Вот уж и река за спиной, и сотнями гибнут солдаты божественного микадо под пулеметным и орудийным огнем русских. Господа офицеры размахивают саблями, приказывают идти вперед, но пулеметные очереди прижимают солдат к чужой для них земле. Пришлось японцам наводить переправу и уходить за реку.
…Ерохин выскочил из блиндажа НП и влез на бруствер окопа, вскинул бинокль. Отсюда хорошо просматривался весь их участок боя. И отступающие к реке цепи противника, и короткие перебежки наших пехотинцев. Шальные пули долетали и до НП, жужжали по-шмелиному на излете. Вот она, переправа. С бруствера видать ее, как на ладони. Маленькие фигурки в гимнастерках цвета хаки бегут по дощатому настилу, торопятся на тот берег. Сергей опустил бинокль, отметил на карте расположение переправы и спрыгнул в окоп.
— Ерохин! — кричал нетерпеливо с НП командир. — Засек переправу? Давай быстрей расчет батареям!
Первый снаряд вздыбил воду возле понтонов. Второй взрыв разбил понтоны надвое — Ерохин точно рассчитал прицел. Снаряды терзали вражью переправу, в мутной, рябой от осколков воде кружились доски, щепье, барахтались фигурки в хаки. Отрезанные рекой от своих частей, японцы прекратили сопротивление.
Когда бои под Хасаном победно закончились, артиллерист Сергей Ерохин был награжден медалью «За отвагу».
За годы его службы прииск и поселок здорово выросли. Работало уже восемь драг, гидравлики в карьерах. Добывали платину. Электрохозяйство прииска намного увеличилось. Демобилизованный артиллерист встал на свое место — обмотчиком.
Родовая, их дедами еще выстроенная изба одряхлела, обветшала, жердями-подпорками держалась. Жизнь на Урале богаче стала, зажиточнее, чем в пору Сережиного детства. И электроцех помог Ерохину поставить новый добротный дом. Мать всплакнула о старом очаге и захлопотала, принялась уют наводить в новом доме. Давненько уж она заводила с сыном разговоры, что не пора ли, дескать, молодому хозяину привести в дом и хозяйку молодую. Другие-то ее дети семьями все обзавелись, один Сережа все чего-то ждет. В армии отслужил, специальность имеется, так чего ж? А девки-то в поселке что самородки, залюбуешься.
Поселковые невесты на Сергея поглядывали и втихомолку вздыхали. Каменный он, что ли? Хоть уж просто так в кино бы пригласил, проводил вечерком до калитки, а там, глядишь, и сладится… Он же все по делам крутится, на девичьи вздыхания ноль внимания.
Дел у Ерохина, действительно, всегда с избытком. В цехе лучший обмотчик: самые сложные работы ему. Хоть и молодой, а в поселке уважаемый, а к уважаемому человеку идут — с чем только не идут, всякие заботы и печали ему несут, совета ждут. И надо же людям помочь, ежели ты в силах. С девчатами же он мимоходом шуткой перебросится, подмигнет весело, но что поделаешь, если ни одна пока всерьез не приглянулась.
Вторая на его памяти война, жестокая и жуткая, вспыхнув однажды в свежее июньское утро, быстро разнеслась по всей стране, смяла мирную жизнь. Накатилась война и на прииск «Красный Урал». Кадровые рабочие, потомственные старатели уходили на фронт, оставляли родные избы, семьи, драги, золотоносные ручьи уральские. Узкоколейные вагончики увозили их в Тагил, и тот же старый деревянный вокзал провожал эшелоны в далекий закатный край. Невесело играми гармони. Плакали жены — теперь уже солдатки. Многим из них суждено было вскоре зваться солдатскими вдовами.
Оскудел мужиками «Красный Урал», осиротел прииск. Но в войну даже и печалиться-то некогда. Уральские заводы работали по-боевому, давали фронту все, чем добывается победа, — оружие, снаряды, сталь для брони и людей, надежных, как броневая сталь.
Сталь нужна фронту. Но война — это не только фронт, огневая линия. Стране для победы нужен и другой металл — золото, платина. Поэтому не смолк, не замер в печали прииск «Красный Урал». Те, кто остался, забыли про отдых, о выходных днях, о восьмичасовой смене. Пришлось забыть о многом, без чего не мыслились мирные дни. Самых опытных, отборных специалистов оставили по броне, на их плечи и налегла вся тяжесть приискового производства. Оставили дома и Сергея Ерохина, лучшего обмотчика, хотя и доказывал в военкомате, что артиллерист он, боевой опыт и медаль имеет, и фронту такие обстрелянные воины во как нужны, потому что артиллерия — бог войны. Вон, лучшего друга Александра Бондырева призвали же в армию, а он тоже обмотчик добрый, семейный к тому же.
— Когда потребуется — и тебя призовем, — отрезал военком. — А пока прекрати разговоры.
Посмотрел на обиженного Ерохина и сказал мягче:
— Союзники у нас, знаешь… Хоть и союзники, да все одно ж капиталисты. Торгаши. Конечно, самолеты нам дают, технику разную… колбасу вот в банках, продукты прочие. Да ведь не даром помогают! — стукнул по столу кулаком. — Не по доброте, а доход им нужен от войны! Кричат: ах, мы в восторге от вашего героизма, мы протянем руку помощи! Только ты, русский Иван, гони монету. За их доброту платить наличными надо! Чем? Золотом, платиной. Так что наши драги, и гидравлики тоже воюют, и ты, Ерохин, тоже солдат. Иди работай.
В тот вечер Сергей провожал друга Сашу Бондырева. Росли в Висиме, на одной улице жили, потом в одном цехе бок о бок трудились. Бондырев сам пришел домой к другу, выставил на стол бутылку водки — дефицитна теперь она, да перед долгой разлукой, перед дорогой посошок выпить сам бог велел. Матрена Евстифеевна ушла к кому-то из старших сыновей. Друзья сидели одни в доме. О цеховых делах потолковали, о нерадостных сводках Информбюро. И что с каждым днем все больше трудностей на прииске и в семьях. Кругом нехватки. Война, она и издалека бьет.
Бондырев допил рюмку, повертел в пальцах, поставил:
— Вот, Сережа, ты меня и проводил. Налей по последней, прощальную.
— Не надо прощальную. Оставим до конца войны, тогда за встречу допьем.
— Встречную — по полной, до краев наливают. Да разлук-то у войны поболе, чем встреч. Свидимся мы, нет ли… Ну да не про то я тебе сказать хочу. Был ты мне хорошим другом, Сергей. Всю жизнь рядом и вообще… Как друга прошу, помоги тут моей Августе. Сам знаешь, родни у нас с ней нету, тяжело будет ей с пацаном. Вся душа изболела, как они тут будут… А если мне вернуться не судьба…
— Перестань! — Сергей с нарочитой грубоватостью тряхнул Сашу за плечо. — Не отпевай себя заранее, и на фронте не каждая пуля в лоб. А насчет семьи знай: пока я тут по броне, черт ее дери, то считай, что и семья твоя за крепкой броней. Воюй и знай: в тылу у тебя все надежно.
— Спасибо, Сергей. Верю. Ну, пойду я. Ава беспокоится, наверно, а мне без нее с тобой поговорить хотелось. Прощай, Сережа.
— До свиданья, Сашок.
Прииск работал напряженно, прииск тоже сражался — за новые самолеты импортные, тягачи, за американские консервы для русских солдат. Круглые сутки грохотали драги. У гидравликов орудовали женщины да подростки под командой стариков-умельцев. Работали яростно, себя не берегли. План прииску давался большой, а работников не хватало.
Директор прииска Иван Венедиктович Малышев, коренастый, грузный, в годах уже мужчина, верхом на рыжем жеребце мотался по карьерам, подбадривал женщин у гидравликов, направлял работу драг. Вернувшись в поселок, вникал в снабженческие вопросы. Часто заходил и в электроцех — от исправности моторов зависело выполнение плана на драгах и гидравликах.
Гидравлик — это мощный брандспойт. Водяная струя бьет в стенку карьера, и жидкая грязь — пульпа — стекает в приямок, откуда землесос по шестидюймовой трубе гонит пульпу на десятиметровую высоту, и там пульпа стекает по рогожному ложу. В шероховатости рогожки остаются тяжелые шлихи, и в них крупицы платины. Без отдыха гудят 75-киловаттные двигатели, непрерывным потоком течет по желобам пульпа. Лишь раз в десять дней замолкает гидравлик — с рогожек снимают добычу. В эту краткую передышку возле двигателя копошатся обмотчики, проверяют изоляцию и кабель питания, меняют сносившиеся щетки.
Обмоточного провода, кабеля, изоляционных материалов всегда не хватало. Обмотчики комбинировали, мудрили, выдумывали выход из положения. И электрохозяйство в общем-то не подводило прииск. Поэтому Ерохин удивился, когда директор Малышев, зайдя в электроцех, сказал зло и устало:
— Завтра шагай на третий карьер. Ставь моторы на консервацию. Смазки там положи побольше, чтоб ничего не поржавело.
— Почему — на консервацию?
— Останавливаем гидравлик. Не время бы, да приходится. Работать на нем некому. Сегодня еще шестерым повестки пришли, воевать уходят. Такие вот дела…
Малышев грузно поднялся с табуретки, кивнул Сергею и вышел.
Перед сменой обмотчики всегда слушали сводку Информбюро. Дымили самосадом, хмурились. Из черной картонной тарелки репродуктора четко звучал голос диктора Левитана: «…наши подразделения ведут упорные бои, отражая ожесточенные атаки противника… Ценой огромных потерь захватчикам удалось на отдельных участках прорвать нашу оборону и занять населенные пункты… В воздушных боях за истекшие сутки сбито…»
Курили, хмурились. Голос Левитана смолк. Все молча поднялись — работать надо.
— Погодите, — остановил товарищей Сергей. — Сводку слышали, теперь меня послушайте. Хоть я и не Левитан… Мужики, на прииске-то у нас дела хуже, чем на фронте. Там вон упорные бои, а мы так, без боя сдаемся: третий карьер ставят на консервацию, потому что работать некому. Прииск план не выполнит, государство платину недополучит. Мужики, нельзя же так!
Кто-то ругнулся, кто-то вздохнул:
— А что поделаешь? Известно, гидравлик сам собой, без людей, платину не даст. А электрических людей мы пока делать не научились…
— Мы-то сами что ж, вовсе уж дохлые? Поочередно можем мы после смены у гидравлика работнуть?! Нельзя же добычливый карьер просто взять да остановить! Попробуем, мужики, а? Платина государству — то же оружие. И семьям вашим золотоснабовский паек не лишний.
— Оно так… Но мы же обмотчики, не старатели.
— Да, мы обмотчики. Так неужели для гидравлика мозгов не хватит?! Там техника нехитрая. До карьера с полверсты всего. Надо, мужики. Надо.
Помолчали, подумали.
— Николаич, а за бригадира кто будет? Ты, что ль?
— Ну какой из меня бригадир…
— Ишь ты! Нас агитируешь, а сам…
— Ладно, черт с вами, буду бригадиром! Не знаю, как оно у меня получится, но не закрывать же карьер.
У него получилось. Сообразив, что дело Ерохин затеял стоящее, потянулись в сверхштатную бригаду рабочие из других вспомогательных цехов и участков. Снова мощная струя забила в стенки карьера, журчала в желобе пульпа. Ерохин составил список бригады — набралось 78 добровольцев. Отработав смену на своем участке, тот, чья по списку очередь, шел в ложок у безымянного ручья, в карьер, становился к гидравлику. Каждую декаду снимали добычу — граммов по триста платины. Управление прииска рассчитывалось с артельщиками особыми талонами — «бонами», по рублю за грамм платины. Рубль на боны — хороший доход, в спецмагазине Золотопродснаба отоваривали мукой, крупами, жирами.
Платиной и золотом государство рассчитывалось с зарубежными фирмами, закупая для фронта истребители «кобры», мощные автомобили «студебеккеры», «форды», «шевроле», юркие вездеходы «виллисы». В солдатский паек шла свиная тушенка, концентраты, консервированная колбаса по прозванию «улыбка Рузвельта». Маленький уральский прииск тоже бил врага.
От забот, цеховых и артельских, от постоянного недосыпания Сергей похудел и осунулся, почернел от загара на карьерных работах. Выходные дни и праздники на военное время отменены, об отдыхе и думать некогда. Не каждую неделю удавалось выспаться как следует.
И все же выкраивал время забежать к Бондыревым, справить там в хозяйстве мужицкие работы — дров подвезти да наколоть, сарай горбылем подлатать, сколотить загон поросенку. Дивился, как домовито справлялась с хозяйством Августа, неустанная солдатка. Уходя на фронт, оставил Бондырев жену беременной, и уж без него родился второй сын. Тогда зачастила к Августе и Матрена Евстифеевна Ерохина, с маленьким Витькой водилась, пока мать на работе.
Александр Бондырев воевал бог знает где — полевая почта хранит военные тайны. Приехавший на побывку после ранения земляк-висимец сказывал, что довелось ему однажды повстречать на прифронтовом перепутье Сашу Бондырева. Будто служит Саша в десантниках, ходит у фрицев по тылам. Награжден медалями. И из себя ничего, здоровый, веселый, только по жене да сыновьям шибко соскучился.
Сам Александр писал немногословно: «Жив-здоров, того и вам желаю. Лупим фрица в хвост и в гриву…» Раненый тот висимец-побывщик, в боевых и стратегических вопросах опытный, растолковал Сергею по секрету: «Бьет фрица в гриву — это когда Сашка по нашу сторону фронта, а когда в хвост — стало быть, с десантниками по ихним фрицевским тылам шурует. Когда по тылам, оно, пожалуй, хуже — от своих далековато. Но опять же, где ни воюй, все одно смерть рядом ходит. Везучего же солдата хошь в самый Берлин забрось, и ни черта ему не сделается, везучему-то. А Сашке Бондыреву везет, ни разу и не ранен».
Осенью сорок третьего получил Сергей от друга обычное веселое письмо: «Жив-здоров и так далее. Земной тебе поклон солдатский, что семье помогаешь. Как вернусь, постараюсь и тебе добром отплатить. Похоже, недолго уже с фашистами канителиться, бьем их, гадов». Еще писал Саша, что пребывает он в настоящее время на отдыхе, почти что курорт, никаких обстрелов и бомбежек нету. Пускай, мол, Ава не беспокоится, живы будем — не помрем. Веселое письмо. И уж в самом конце черкнул Саша, что в скором времени собираются они в гости прогуляться, кое-кому по задней части как следует вложить, чтоб долго чесалось. Но чтоб Сергей про это Аве не сказывал — не женское дело знать, когда муж в гости ходит.
Из письма Сергей понял, что скоро пойдет друг в десант. Августе про свою догадку не сказал, да и письмо до конца ей не дочитал. А письмо-то было последним. Не приносила больше почтальонка фронтовых треугольников ни Сергею, ни Августе. Сергей утешал ее и себя: такое ведь и прежде бывало, у полевой почты не скатертью дороги лежат, и письмо не из Тагила, а за тыщи верст. Застряли где-то Сашины послания, зато придут потом дюжиной. Он и сам забегал на почту: нет ли нам треугольничка? Нет.
Письмо пришло зимой, в январе. Но не треугольником свернутый листочек, а настоящий конверт серого цвета. Адрес не Сашиным почерком написан. В сером конверте — черное горе.
Все так же не знал отдыха Урал. Все так же не хватало людям самого необходимого, и по-прежнему почтальоны приносили в семьи горе безысходное: «…погиб смертью храбрых…» Устал народ от горя, от недоедания, от войны. Устал, но не изнемог. И теперь уже иное чувство засветилось в глазах людей — гордость за своих солдат, за себя: наши бьют и гонят! Голос диктора Левитана звучит все так же четко и ровно, только другие теперь слова говорит народу Левитан: «…сломив сопротивление противника, наши части заняли населенные пункты…»
У Ерохина еще добавилось забот: в начале сорок четвертого назначили его начальником электроцеха. Так и работал «на два фронта»; в цехе и в карьере. И как выдастся свободный часок между «фронтами», бежал к Бондыревым:
— Как вы тут? Говори, Ава, в чем нужда есть? На-ка вот сатину Вите на рубашку.
— Сережа, зачем уж ты так-то… И без нас тебе сполна достается, смотри, какой худющий. Отдохнул бы, я уж сама как-нибудь…
— Сама? Женское разве дело крышу чинить? Ну-ка я сейчас слазаю, новое железо приколочу.
— Матрена Евстифеевна утром бутылку постного масла принесла, сказала, что ты велел. Зачем, Сережа? Сами, поди, без масла остались.
— Нам с мамой много ли надо. А твоим ребятишкам питание требуется нормальное, бондыревские парни должны здоровыми расти. Дай гвозди, на крышу полезу.
Где ты лежишь, в какой земле зарыт, друг детства, друг юности Саша Бондырев? Сергей Ерохин при расставании дал тебе слово. И ты знал, что Ерохин свое слово держит, что обещал — исполнит свято. Растут твои сыновья, горе не сломило хлопотливую твою жену, крепко стоит бондыревская изба. На видном месте портрет твой в рамке, сделанной руками друга.
Остановилась драга — в моторе авария. Полдня ковыряются обмотчики, да не ладится что-то у них. Приехал на аварию сам начальник электроцеха Сергей Николаевич Ерохин.
— Ну? Что же вы, ребята?
— Так чужой мотор-то. Американский. Схема незнакомая.
Майский день теплый. Ерохин пиджак скинул, рубаху — прочь, в одной майке полез разбираться в обмотке. Карандашом на обрывке газеты набросал схему, прикинул, подумал и опять сунулся в мотор ощупывать обмотку. Бережно отвел витки.
— Ага, вот он, пробой. Сейчас вылечим американца… Смотри сюда, Миша. Произолируй хорошенько место пробоя да и соседние витки для верности…
По деревянному настилу застучали торопливые шаги.
— Николаич! — запыхавшись, подбежал старый электрик дядя Паша. В морщинах у глаз слезная влага, а глаза сияют, задохся старик, говорить не может, только руками машет.
— Чего ты, дядя Паша? Еще авария где-нибудь?
— Сергей Николаич, Сережа! Ребятки! Война кончилась! Вот только что по радио Левитан…
За первое послевоенное лето много в поселке произошло изменений. Вернулся кое-кто из кадровых промысловиков.
Ерохин передал карьер новому бригадиру — половина забот с плеч. Время появилось свободное, можно и книжку почитать, и с мальцами бондыревскими на рыбалку сходить на утренней зорьке.
Директора прииска Ивана Венедиктовича Малышева торжественно и почетно на пенсию проводили. На его место прислали нездешнего, совсем даже из другой какой-то отрасли инженера. Малышев, тот был свой, уважаемый, в суровые годы прииск умело вел, людей понимал. Можно сказать, фронтовой был директор Малышев. Потому нового, пришлого, встретили настороженно. Тем более что в платиновом производстве разбирался он пока не очень.
Сергей Николаевич и с новым директором ладил. Электроцех работал четко, моторы в порядке, аварии ликвидируются быстро — с директором конфликтов не возникало.
Произошло и еще одно событие… Не вдруг оно придумалось, не сразу на него осмелился. А осмелившись, субботним вечером однажды надел Сергей довоенный, почти новый костюм, отыскал в ящике комода галстук, приладил на белую рубашку. Вышел на крыльцо, постоял задумчиво. И пошел к бондыревской избе.
Ребята, Рудик и Витя, во дворе играли в войну, побеждали вицами крапиву. Он постоял на дворе, досмотрел лихую атаку, вздохнул и поднялся по скрипучим ступенькам — как-нибудь ступеньки надо подладить будет, шибко музыкальные.
Августа гладила белье, на стуле лежали стопкой чистые ребячьи рубашки. Оглянулась на стук дверной, улыбнулась:
— Чего это нарядный такой? В гости, что ли, наладился?
— К тебе по делу.
— Ко мне?
Поставила утюг на плиту, села. Какой-то непривычный он сегодня, и голос как не его.
— Сережа, случилось что?
— Да как тебе сказать… Тут такое дело, Ава… Саша наказывал мне, как уходил, чтобы тебя и сыновей… Ну, чтобы в трудное время поддержать вас…
— Сереженька, да разве ж ты мне…
— Подожди, Ава. Ты выслушай. Сашу, не вернуть его… Эх, не то я говорю! Скажи, Ава, можешь ты быть моей женой?
— Что? Господи!..
Побледнела, замерла, прижав руки к груди. Будто сказали ей что-то совсем непонятное, несуразное. Сергей шагнул, присел на свободный стул, отвернулся. Ждал.
— Сережа… не знаю я…
— Что ж, или совсем я тебе… чужой?
Ничего не ответила.
— Ава, привык я к тебе, к ребятам. Поначалу только уважал тебя за… ну что ты такая… стойкая. Уважал, а потом вот и… Ну так как же, Ава?
— Сереженька, голубчик, не ожидала я… Всегда ты мне как родной, как брат… А про то, чтобы… не думала, не ожидала…
— Ладно, — он встал.
— Сережа, подожди!..
— Ты подумай, Ава. Я завтра приду, скажешь.
…Назавтра, в воскресное раннее солнечное утро, пришел Сергей. Остановился у порога. Ребятишки спали еще. Ава стояла у окна в лучшем своем платье из голубого ситчика, с пояском белым. Ничего друг другу не сказали. Она подошла, склонила аккуратно причесанную голову и тихонько прислонилась щекой к его плечу…
В поселке не удивились этой новой семье. Разве что иные девчата вздыхали разочарованно, когда молодые Ерохины проходили улицей. Матрена Евстифеевна украдкой крестилась благодарно перед фамильной иконой пресвятой богородицы. «Матушка-заступница, пошли им счастья, деткам их благополучия! Прости им, милосердная мати, что неверующие они, в церкве венчаться не хочут…»
По-разному складываются семейные счастья: иной раз любовь скрепляется потом взаимным уважением, а бывает наоборот — уважение рождает любовь. В семье Ерохиных счастье обещало быть долгим и прочным. Мальчики, Рудик и Витя, давно привыкли считать Сергея Николаевича своим, родным. Теперь дядя Сережа и мама стали жить вместе, только и всего, даже и лучше так-то. Рудик родного отца и не помнил, Витя никогда его не видел, только на портрете, который висит теперь в новом ерохинском доме. В память о погибшем друге Сергей Николаевич решил оставить сыновьям фамилию — Бондыревы.
Но не отвела несчастья материнская молитва Матрены Евстифеевны. Стряслось то несчастье осенью 49-го года.
Сергей Николаевич собрался с очередной плановой проверкой на подстанцию, что верстах в пяти от поселка. С утра в цехе распределил обмотчикам задания, наказал, какой двигатель первоочередного ремонта требует, какие детали на завтра заготовить, какой трансформатор на ночь в сушилку поставить. И уехал.
На подстанции пришлось задержаться до вечера, возвращался в поселок затемно, торопил коня. К исходу дня разгулялся ветер, трепал вершины придорожных берез. Наезженная дорога поднялась на последний пригорок, откуда поселок виден. И дрогнуло в груди у Ерохина: в поселке, над крышами цехов, полыхает на ветру пламя. Пожар! Ерохин погнал коня. Еще на въезде понял: горит его цех. Пожар бушевал, раздуваемый осенним ветром, грозил перекинуться на ближние здания. Люди суетились, плескали воду из ведер, да что зальешь ведрами, если весь цех пламенем объят. Тут же была и пожарная машина, но моторист никак не мог наладить сломанную как назло помпу. Ерохин послал людей за ручной помпой, велел вызывать городскую пожарную. Протянулись шланги, ударили по огню водяные потоки. Но упущено было время, цех погибал. Когда примчались пожарники из города, нечего уже было спасать, остался от электроцеха черный дымящийся скелет. Пожарные заливали тлеющие кое-где балки, их начальник бродил по пожарищу, выискивал причину возгорания. Выходило, что началось с сушилки, куда поставлен был на ночь отремонтированный трансформатор. Но отчего именно загорелось, какой и кем допущен просчет, пожарник установить не сумел.
Крутые законы военных лет еще давали себя знать в юридической практике. И возникло уголовное дело: начальник электроцеха Ерохин С. Н. обвинялся в преступной халатности. Отстранили Сергея Николаевича от работы, дело передали в суд. Сколько бессонных ночей пережили Сергей и Ава в ожидании суда…
Нижнетагильский городской суд добросовестно разбирался в обстоятельствах дела. Опрашивали пожарников, обмотчиков, старателей бывшей ерохинской артели. Разобрались. Прокурор отказался от обвинения, не найдя в действиях Ерохина никаких преступных фактов, в том числе и халатности.
Дня через два директор прииска вызвал Сергея Николаевича к себе, был в разговоре простецки доброжелателен, предложил вернуться к исполнению обязанностей, оборудовать под цех временное помещение. Ерохин отказался наотрез. Он уволился с прииска, уехал с семьей в Тагил и поступил обмотчиком на Нижнетагильский металлургический завод.
НТМЗ на всю страну славен, расширяется год от года, в цехах сотни, тысячи самых разнообразных двигателей и генераторов. Неплохо оборудован и электроцех. Работы много интересной. Тагильские обмотчики скоро оценили опыт Ерохина, приняли его и как доброго товарища. Понял и Сергей Николаевич, что его место здесь, рядом с такими толковыми парнями, как Володя Мелехин, Коля Чегодаев, Василий Савчук — обмотчиками по призванию, по таланту.
Опытного висимца заметили — надежный работник. Случалась ли где авария — посылали Ерохина. Плановый ремонт — опять Ерохина. Приходит в цех молодой рабочий — к кому поставить для обучения? К Сергею Николаевичу, потому что дисциплинирован, характером ровен, зря не накричит, но и дела потребует, разгильдяйства не терпит. Повысили Ерохину разряд, обеспечили семью квартирой. Устроилась на работу Августа, пошли в школу подросшие сыновья. Стали Ерохины тагильчанами.
Когда освободилась на участке должность мастера, начальник цеха обратился к Ерохину:
— Возьмитесь, Сергей Николаевич.
— Мастером? Нет. Я обмотчик.
— Позвольте, но кому же, как не вам, поручить это дело? Ваш авторитет, ваш опыт… Именно вы, настоящий рабочий человек, самая подходящая кандидатура. Согласитесь, Сергей Николаевич!
— Вы сказали: настоящий рабочий? Спасибо. Я так понимаю, что это для меня наивысшее звание. И еще думаю: хороший рабочий лучше, чем плохой руководитель. А вот руководителя из меня не получится.
— Ну уж! Знаю, вы скромный человек. Но, как мне известно, были же вы когда-то бригадиром старательской артели, начальником цеха…
— Вот именно — когда-то был. Но сегодняшнее время — это не «когда-то». Вчера вот наблюдал я, как мастер целых полчаса одного молодого лодыря агитировал, чтобы тот сделал такое одолжение, изволил потрудиться как положено. Мастер ему политбеседу разводит: дескать, труд создал человека. А парень ухом не ведет, сигаретку покуривает. Не смогу я так, как этот мастер. В старательской артели, в тогдашних цехах — сводки фронтовые, диктор Левитан за меня агитировали. Война учила — трудись, иначе не быть тебе человеком, а быть фашистским рабом. А теперь иные времена, мастера во всех вопросах грамотными быть должны, чтобы не скользить перед образованными мальцами. Я не гожусь.
Четверть века работал Сергей Николаевич Ерохин в электроремонтном цехе Нижнетагильского металлургического комбината. А весь его рабочий стаж — 43 года. Целая жизнь. Восточная пословица гласит: построй дом, вырасти сына и посади дерево — тогда не напрасно ты жил на земле.
Уравновешенный, работящий и всегда доброжелательный к людям человек, Сергей Николаевич основательно построил дружную свою семью.
Рабочий Ерохин вырастил двух сыновей. Старший, Рудольф, иными увлекся двигателями — он шофер. Виктор пошел отцовской дорогой — обмотчик в том же цехе. Отец передал ему не только профессию — другую еще драгоценность дал сыну: рабочий азарт, любовь к делу. И еще: достойная жизнь отца отозвалась в сыне уважением к старшим. Десантник Александр Бондырев, погибший в бою за Родину, гордился бы таким сыном.
Построй дом, вырасти сына, посади дерево — тогда не напрасно жил ты на земле.