David Foster Wallace

THE PALE KING:

An Unfinished Novel

Copyright © 2011 by David Foster Wallace Literary Trust

© Сергей Карпов, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

В 2006 году, через десять лет после выхода «Бесконечной шутки» Дэвида Фостера Уоллеса, издательство Little, Brown планировало выпустить юбилейное издание этого великого романа. Уже назначили мероприятия в книжных Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, но незадолго до этого Дэвид отказался на них ехать. Я звонил ему, пытался уговорить. «Ты же знаешь, если ты попросишь, я приду, — сказал он. — Но, пожалуйста, не проси. Я сейчас занят кое-чем длинным, и мне трудно возвращаться к работе, когда меня отрывают».

«Кое-что длинное» и «длинная книжка» — так Дэвид называл текст, над которым работал после «Бесконечной шутки». За годы он опубликовал много книг — сборники рассказов в 1999-м и 2004-м, сборники статей в 1997-м и 2005-м. Но на фоне всего этого возвышался новый роман, и о нем Дэвиду говорить не хотелось. Однажды, когда я надавил, он сказал, что для него писать роман — как нести листы пробкового дерева на ветру. До меня периодически доходили новости от его литературного агента, Бонни Наделл: для сбора матчасти Дэвид поступил на бухгалтерские курсы. Они проходили в центре налоговой службы по обработке деклараций. Я имел невероятную честь работать редактором «Бесконечной шутки» и видел те миры, что Дэвид вырастил из теннисной академии и реабилитационного центра. Если у кого-то и получится написать интересно про налоги, решил я, то только у него.

Когда Дэвид умер в сентябре 2008 года, я еще не видел ни слова из романа, не считая пары рассказов, издававшихся в журналах, причем в них не было видимой связи с бухгалтерией или налогами. В ноябре Бонни Наделл и Карен Грин, вдова Дэвида, осмотрели его кабинет — гараж с маленьким окошком около дома в Клэрмонте, штат Калифорния. На столе Бонни нашла аккуратную стопку — двенадцать глав, всего 250 страниц. На этикетке, приклеенной к диску с этими же главами, он написал: «За аванс LB?» Бонни уже обсуждала с Дэвидом вариант скомпилировать несколько глав и отправить в Little, Brown, чтобы начать переговоры о новом контракте и авансе роялти. И вот нашлась частичная рукопись, так и не отправленная.

Осмотрев кабинет целиком, Бонни и Карен нашли еще сотни и сотни страниц незаконченного романа с рабочим названием «Бледный король». Жесткие диски, папки всех видов, блокноты на кольцах и дискеты с главами, стопки рукописных страниц, заметки и многое другое. По их приглашению я вылетел в Калифорнию и через два дня вернулся домой с рукописью, для которой пришлось взять одну зеленую спортивную сумку и еще два пакета «Трейдер Джо». Затем почтой последовал еще целый ящик книг, которыми Дэвид пользовался при написании.

Читая в следующие месяцы эти материалы, я обнаружил поразительно полноценный роман, изобилующий исключительно уоллесовскими оригинальностью и юмором. Меня охватила нежданная радость, потому что в этом мире, созданном Дэвидом, я снова чувствовал себя рядом с ним и мог ненадолго забыть о его смерти. Одни отрывки были аккуратно напечатаны и неоднократно переписывались. Другие — черновики, написанные миниатюрным почерком Дэвида. Некоторые — среди них и те главы со стола — недавно доведены до идеала. Другие — куда старше, с заброшенными или измененными сюжетными линиями. Заметки и фальстарты, списки имен, задумки, инструкции самому себе. Поразительно живой и полный наблюдений материал; читать его — практически все равно что видеть, как изумительный разум Дэвида играл с этим миром. Одна тетрадь в кожаном переплете так и осталась заложена зеленым фломастером, которым недавно писал Дэвид.

Но ни на одной странице не было ни плана, ни намеков на порядок, который задумал для глав автор. Только общие заметки о траектории романа — да в черновиках глав были указания самому себе, откуда взялся персонаж или куда направится далее. Но ни поэпизодной раскладки, ни очевидного начала или конца — ничего, что можно назвать сводом намеков или инструкций, как, собственно, обращаться с «Бледным королем». Но все-таки я, читая и перечитывая, видел, что Дэвид глубоко погрузился в роман и создал живое и продуманное место — Региональный инспекционный центр налоговой службы в Пеории, штат Иллинойс, 1985 год, — и ярких персонажей, которые сражаются с огромными и ужасающими демонами обычной жизни.

За фланелевыми равнинами, и асфальтовыми графиками, и городскими горизонтами косой ржавчины, и за табачно-коричневой рекой с рассыпанными на воде под плакучими ивами монетками солнечного света, к месту за лесополосой, где истошно шкворчат от полуденного жара невозделанные поля: сорго, марь белая, леерсия, смилакс, сыть, дурман, дикая мята, одуванчик, щетинник, мускат, шипастая капуста, золотарник, будра, канатник Теофраста, белладонна, амброзия, овсюг, вика, трава мясника, выпяченный горошек добровольцев — все легко покачиваются на утреннем ветерке, напоминающем нежную руку матери на твоей щеке. Стрела скворцов из ветроломной полосы тростника. Блеск росы, которая никуда не девается и па́рит весь день. Подсолнух, еще четыре, один поникший, и лошади в отдалении, оцепеневшие и неподвижные, будто игрушки. Всё кивает. Электрический стрекот деловитых насекомых. Солнечные лучи цвета эля, и бледное небо, и завитки перистых облаков так высоко, что не отбрасывают тени. Насекомые все время за делом. Кварц, и роговик, и аспид, и хондритовые царапины железа в граните. Очень древний край. Оглядись. Трепещет горизонт, бесформенный. Все мы братья.

Затем — вороны, три-четыре, не стая, на крыле, безмолвные и целеустремленные, — на кукурузу за проволочной оградой пастбища, где одна лошадь обнюхивает сзади другую: ведущая любезно поднимает хвост. В росе отпечатан бренд твоей обуви. Люцерновый ветер. Носки в репьях. Сухое царапанье в канаве. Ржавая проволока и покосившиеся столбы — скорее символ ограничения, чем ограда как таковая. ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА. Шипение межштатного шоссе за ветроломом. Вороны торчат на пастбище под разными углами, переворачивают лепешки в поисках червяков, чьи отпечатки в вывернутом навозе запекаются на солнце весь день, пока не затвердеют и не превращаются в крошечные пустые линии в рядах и врезанных загогулинах, незамкнутых, потому что голова никогда не соприкасается с хвостом до конца. Читай их.

Потом из Мидуэя Клод Сильваншайн вылетел в Пеорию на каких-то «Региональных линиях „Консалидейтед Траст“» — жутком самолете на тридцать семь посадочных мест, где пилот с прыщами на шее под затылком просто отгородился от салона грязной занавеской, а обслуживание представляло собой пошатывающуюся девушку, подающую орешки, пока хлебаешь пепси. Место Сильваншайна было у окна где-то в 8 ряду, у спасательного выхода, рядом со старушкой с обвисшим подбородком, которая, несмотря на все немалые усилия, не могла открыть пачку. Основное балансовое уравнение A = L + E [1] можно переделать во что угодно: от E = = A — L и далее. Самолет перекатывался на восходящих и нисходящих потоках воздуха, как ялик на ветру. В Пеорию летали только региональные рейсы либо из Сент-Луиса, либо два из Чикаго. Сильваншайн страдал из-за проблем с внутренним ухом и не мог читать на борту, но все же ознакомился с инструкциями безопасности на ламинированной карточке, два раза. В основном там были картинки; по юридическим причинам авиалинии приходилось исходить из безграмотности. Сам того не замечая, Сильваншайн мысленно повторил слово «безграмотный» несколько десятков раз, пока оно не потеряло смысл и не стало просто ритмичным звуком — не без своего очарования, но не в такт пульсации пропеллеров. Так он делал, когда во время стресса не хотел, чтобы его трогали. Местом вылета был Даллес после автобуса Службы из Шепердстауна/Мартинсберга. Три основных кодификации американского налогового законодательства — 1916, 1939 и 1954 годов, конечно же; имеют значение и законы 1981 и 1982 годов с положениями об индексации и против злоупотреблений. О том, что не за горами очередная крупная рекодификация, на экзамене CPA [2], очевидно, не спросят. Личной целью Сильваншайна было сдать экзамен и тем самым перескочить на две зарплатные категории вверх. Масштаб рекодификации, конечно, отчасти зависит от того, сможет ли Служба успешно выполнить задачи Инициативы. Работе и экзамену пришлось занять две разные области его мозга; ему было критически важно поддерживать разделение властей. То есть областей. Расчет возврата амортизационных отчислений в казну для активов из § 1231 — пятиступенчатый процесс. Полет занял пятьдесят минут, но казался намного дольше. Здесь было нечего делать и ничего не удерживалось в голове из-за замкнутого шума, и, когда кончились орешки, Сильваншайну оставалось занять разум только попытками разглядеть на как будто близкой земле расцветки домов и типы машин на бледной межштатной магистрали, которую, казалось, то и дело пересекал туда-сюда самолет. Человечки на карточке, открывающие аварийные выходы, дергающие тросики и похоронно складывающие руки с подушками на груди, выглядели любительски нарисованными, вместо черт лиц — какие-то шишки; ни страха, ни облегчения, ни вообще ничего, когда они скатываются по аварийным трапам. Ручки аварийных дверей поворачивались в одну сторону, а ручки аварийных люков над крыльями — в совершенно другую. Составляющие собственного капитала: простые акции, нераспределенная прибыль и сколько существует типов транзакций на фондовом рынке. Дайте определения постоянной и периодической инвентаризации и объясните отношение(я) между инвентаризацией наличных запасов и себестоимостью реализованной продукции. Темно-седая голова впереди благоухала «Брилкремом», наверняка пропитывающим и пачкающим бумажную салфетку подголовника. Сильваншайн снова пожалел, что с ним не полетел Рейнольдс. Сильваншайн и Рейнольдс были помощниками Меррилла Эррола (Мела) Лерля, иконы Систем, хотя Рейнольдс — GS-11, а Сильваншайн — всего лишь жалкий ничтожный GS-9 [3]. Сильваншайн и Рейнольдс жили вместе и всюду ездили вместе начиная со скандала в ромском РИЦе в 82-м. Они не гомосексуалы; просто жили вместе и оба тесно работали с доктором Лерлем в Системах. У Рейнольдса были и СРА, и диплом по управлению информационными системами, хотя он всего на два года с чем-то старше Клода Сильваншайна. Эта асимметрия была лишь одним из многих ударов по самооценке Сильваншайна со времен Рома и вдвое укрепляла его преданность и благодарность директору Систем Лерлю за то, что тот спас его из-под обломков катастрофы и поверил в потенциал, когда найдется его ниша винтика в системе. Систему двойной записи в бухгалтерии придумал итальянец Пачоли в период Х. Колумба и проч. На карточке говорилось, что в самолете этого типа аварийный кислород находится в похожей на огнетушитель штуковине под сиденьями, а не на потолке с выпадающим шлангом. Примитивная непрозрачность лиц у человечков на самом деле пугала больше страха или каких-либо других видимых выражений. Было неясно, в чем первичная функция карточки: юридическая, пиарная или и та и другая. Сильваншайн попытался вспомнить определение «рысканья». Время от времени, готовясь этой зимой к экзамену, он отрыгивал, и это казалось больше чем отрыжкой; на вкус как будто практически стошнило. Моросящий дождь рисовал на окне подвижное кружево и искажал разлинованную землю внизу. В сути своей Сильваншайн считал себя нерешительным слабаком с максимум одним косвенным талантом, и то косвенным.

Вот что случилось в тот год или около него в Северо-восточном Региональном инспекционном центре, Ром, штат Нью-Йорк: два отдела отстали от плана и отреагировали, увы, совершенно непрофессионально, позволив атмосфере тяжелого стресса затмить здравое суждение и перечеркнуть установленные процедуры, они попытались скрыть растущую гору деклараций, чеков от перекрестных аудитов и форм W-2/1099 вместо того, чтобы исправно доложить о загрузке и запросить о перенаправлении избытка в другие центры. Не были воплощены полная прозрачность и оперативные меры. Что именно вызвало нарушение порядка — вопрос до сих пор дискуссионный, несмотря на разборы полетов на высочайших уровнях Комплаенса [4], но в конечном счете ответственность лежала на директрисе ромского РИЦа, хотя так и не было до конца установлено, поставили ли ее главы отделов в известность о тяжести своей загрузки. Теперь об этой директрисе в Системах ходила мрачная шутка, что на ее столе стоит трумэнская деревянная табличка с надписью: «КАКАЯ ФИШКА?» [5] Только через три недели окружные аудиторские подразделения забили тревогу из-за нехватки деклараций для аудита и/или Автоматизированных систем сборов, и жалобы постепенно дошли до самого верха и Внутренних проверок, чего и следовало неизбежно ожидать. Ромская начальница ушла на раннюю пенсию, а одного группового менеджера уволили на месте, что для GS-13 большая редкость. Явно было важно, чтобы ликвидация последствий прошла тихо и чтобы ненужная публичность не подорвала полную веру общественности в Службу. Все-таки формы не выбрасывали. Прятали, да, но не уничтожали и не списывали. Даже в разгар катастрофического психоза департамента никто не набрался духу сжечь их, пустить в шредер или сложить в мешки и выкинуть. Вот это правда была бы катастрофа — это бы вышло на свет. Казалось, окошко аварийного люка представляло собой не более нескольких слоев пластика и зловеще гнулось при нажиме пальцем. Над окошком висел убедительный запрет открывать аварийный люк, сопровождавшийся схематичным триптихом с объяснением, как именно это сделать. Словом, так себе продуманная система. То, что сейчас зовется стрессом, раньше называлось напряжением или давлением. Теперь давление — это скорее когда давишь на кого-то другого, например: «продажи с высоким давлением». Рейнольдс говорил, один из межведомственных контактов доктора Лерля назвал РИЦ в Пеории «настоящей скороваркой под давлением», хотя имел в виду Инспекции, а не Кадры, куда назначили Сильваншайна для разведки и подготовки почвы ради потенциальной переделки Систем. Правда, которую чуть не сболтнул Рейнольдс, в том, что миссия не могла быть очень уж щепетильной, раз назначили на нее Сильваншайна. Судя по его исследованиям, на сдачу экзамена СРА можно было записаться в Бизнес-колледже Пеории 7 и 8 ноября и в Общественном колледже Джолиета 14–15 ноября. Длительность текущего назначения оставалась неизвестной. Одно из самых эффективных изометрических упражнений для человека с сидячей работой — выпрямить спину и напрячь большие мышцы ягодиц, досчитать до восьми, расслабиться. Это укрепляет, способствует кровообращению и внимательности, и его можно выполнять, в отличие от других изометрических упражнений, даже на публике, будучи практически целиком скрытым физической массой стола. При расслаблении следует избегать гримас или громких выдохов. Преференциальные переводы, положения о ликвидации, необеспеченные кредиторы, жалобы против конкурсного производства по гл. 7. Его шляпа лежала на коленях, поверх ремня. До произведенного фурора и быстрого роста Директор Систем Лерль начинал аудитором GS-9 в Данвилле, штат Вирджиния. Он стоил десятерых. Когда Сильваншайн готовился к экзамену, хуже всего было то, что любая тема поднимала у него в голове бурю всех других тем, которые он еще не учил и в которых вроде бы плавал, отчего он почти не мог сосредоточиться и отставал еще больше. Он готовился к экзамену СРА три с половиной года. Это как строить модель на ветру. «Самый важный компонент организации структуры эффективного обучения»: какой-то. А добивали его сюжетные вопросы. Рейнольдс сдал экзамен с первой попытки. Рысканье — это легкие колебания из стороны в сторону. Угловое движение вперед и назад называлось как-то по-другому. Все зависело от осей. В мыслях Сильваншайна всплывал то ли карданный вал, то ли «карданов подвес», каждый раз, когда он видел Донагана из Ломбардской старшей школы, который после выпуска работал в ЦУПе на двух последних миссиях «Аполлон» и чью фотографию повесили под стеклом рядом с кабинетом директора в школе. В те времена хуже всего было то, что Сильваншайн знал, какие учителя совершенно не подходят для своей работы, а они, в свою очередь, чуяли это знание и, когда он наблюдал, вели себя еще хуже. Порочный круг. Его выпускной альбом в сундуке на складе в Филли был почти без подписей. Пожилая спутница все еще силилась открыть зубами пакетик с орешками, но ясно давала понять, что не хочет и не будет просить о помощи. Обязательство расчетной прибыли (PBO) равняется текущей стоимости всех обязательств, отведенных работнику по формуле пенсионных обязательств за услуги, оказанные до данной даты. Если произносить с ударением на каждом слоге, «головная боль» становится мелодичной детской рифмованной считалкой, хоть под скакалку прыгай. Посмотри на себя и скажи a-t-t-i-c.[6] На одном подростке перед залом игровых автоматов, по соседству с офисом в Мидуэе, была черная футболка с надписью «ПОДДЕРЖКА ТУРА НИКСОНА» и потом длинным списком городов мелким нашитым шрифтом. Затем этот подросток, которого сейчас не было на рейсе, недолго сидел напротив Сильваншайна перед выходом на посадку и ковырял прыщи с сосредоточенностью, в чем-то близкой рассеянному ковырянию и ощупыванию лица, сопровождавшему сосредоточенную работу в Службе. Сильваншайну до сих пор снились заполненные формами выдвижные ящики и вентиляционные шахты, и торчащие из решеток уголки форм, и набитая доверху перфокартами Холлерита подсобка, и открывающая эту дверь женщина из Отдела внутренних проверок, и выпадающие на нее карточки, как из чулана Макги [7], когда в ромском РИЦе начался скандал из-за отставания по чекам перекрестных аудитов. Ему все еще снилось, как Грекула и Харрис нейтрализовали мейнфрейм «Форникс», вылив что-то из термоса в его заднюю вентиляцию под шипение и клочки синеватого дыма. У подростка не было никакой ауры потенциального квалифицированного работника; у некоторых так бывает. Весь первый раздел экзамена был посвящен этическим нормам, о чем в Службе тоже много шутили. Нарушение этических норм профессии вероятнее всего происходит, когда: Теперь шум пропеллеров так оглушал, что Сильваншайн слышал из разговоров вокруг только обрывочные слоги. Клешня женщины на стальном подлокотнике между ними была такой жуткой, что он отказывался уделять ей внимание. Его пугали и отвращали руки стариков. Он до сих пор помнил ладони своих дедушек и бабушек, лежащие у них на коленях, чужеродные и клешнеподобные. «Джонс Инк.» после инкорпорации выпускает обычные акции по цене, превышающей их номинальную стоимость. Трудно не представлять лица тех, чья работа — составлять эти вопросы. О чем они думали, какие у них профессиональные надежды и мечты. Многие вопросы напоминали маленькие рассказы без всякой человеческой начинки. 1 декабря 1982 года «Кларк Ко» снимает офисное пространство на три года с месячной арендой 20 тысяч долларов. Считая до ста, Сильваншайн напрягал сперва одну ягодицу, потом вторую вместо обеих сразу, что требовало сосредоточенности и странного не-контроля, как когда двигаешь ушами перед зеркалом. Он попробовал очень аккуратно и постепенно размять мышцы шеи таким как бы упражнением с наклонами в каждую сторону, но все равно удостоился взгляда соседки, которая своим темным платьем и вогнутым лицом все больше и больше пугала и напоминала скелета и какое-то предвестье смерти или сокрушительного провала на экзамене СРА, что в психике Сильваншайна слилось в единую картинку, как он молча и без выражения толкает широкую швабру по коридору дверей с чужими именами на матовом стекле. Теперь даже вид швабры, ведра на колесиках или уборщика с именем на нагрудном кармане серой спецовки, вышитым красным шрифтом Палмера (как в Мидуэе, перед мужским туалетом с желтой табличкой, предупреждавшей на двух языках о мокром поле, с именем, начинавшимся на «М», Моррис или Мори́с, человек, подходящий для своей работы так же, как подходил к конкретному пространству вытесненного воздуха, которое он занимал), потрясал Сильваншайна настолько, что он терял драгоценное время, не в силах приступить к действенному графику максимального эффективного повторения вопросов к экзамену, даже мысленно, как ни старался каждый день. Его главной слабостью была стратегическая организация и распределение времени, что указывал на каждом шагу Рейнольдс, призывая Клода взять уже, господи боже, в руки учебник и готовиться, а не сидеть и бессильно рассусоливать о том, как лучше готовиться. Запихивали декларации за шкафчики и в вентиляцию. Запирали выдвижные ящики, уже настолько набитые формами перекрестных аудитов, что они все равно не выдвигались. Прятали одно под другим в офисных проволочных корзинах. А перед слушаниями Рейнольдс просто зашел в кабинет директора — и вся личная катастрофа улетучилась, будто в каком-то бюрократическом клубе фиолетового дыма, и уже через неделю Сильваншайн распаковывался в Системах Мартинсберга под началом доктора Лерля. Он словно был на волоске от почти смертельной аварии и теперь мог вспоминать о ней, только сотрясаясь и впадая в паралич, такая это была почти катастрофа. Весь отсек Толстых пережил нервный срыв. Тихий звон искусственного колокольчика, сопровождавший включение или исчезновение глифов ремня и сигареты над головой; каждый раз Сильваншайн поднимал голову, сам того не желая. Для получения аудиторских доказательств в поддержку информации из финансовой отчетности аудитор ставит перед собой конкретные аудиторские задачи, исходя из данной информации. В каком-то проходе за спиной ныл младенец; Сильваншайн представлял, что мать просто отстегнулась и бросила его, спасшись в другой части салона. В Филли, после паники из-за введения индексов инфляции в 81-м, под которые требовались новые шаблоны бланков, у Сильваншайна обнаружили вызванное стрессом защемление нерва в шее, теперь усугублявшееся вынужденной неестественной позой в крохотном узком 8-Б и смертеподобной клешней на подлокотнике, если уделять ей внимание. И это правда: вся хитрость — как на экзамене, так и в жизни, — разбираться, чему уделять внимание, а чему — нет. Сильваншайн считал себя слабым или ущербным в отношении воли. В основном то, что другие в нем ценили или уважали, досталось ему без усилия воли, само собой, примерно как достаются рост или симметрия лица. Рейнольдс звал его слабохарактерным и был прав. У Сильваншайна сохранилось несколько практически одинаковых воспоминаний о том, как их сосед мистер Саттертвейт закрашивал черной ручкой потертости на своих туфлях почтовой униформы, и не успел Сильваншайн заметить, как эти сцены расширились в целые сюжеты о мистере и миссис Саттертвейтах, бездетных и на первый взгляд не особо приветливых или заинтересованных в потомстве, но все же разрешивших превратить свой задний двор в де-факто штаб всех детей округи, а Сильваншайну и тому мальчику из римо-католиков с тиком, напоминавшим хронический прищур, — даже построить халтурный и непрочный домик на дереве, и Сильваншайн не помнил, то ли домик не достроили потому, что семья того мальчика переехала, то ли переезд произошел позже, а домик на дереве был просто слишком халтурным и липким от смолы, чтобы его доделывать. Миссис Саттертвейт болела волчанкой и часто недомогала. Величина отклонения, порог точности, районированная выборка. Как объяснял доктор Лерль, энтропия — это мера величины той информации, которую нет смысла знать. Аксиома Лерля заключалась в том, что главный показатель эффективности структуры любой организации — это информация, фильтрация и распространение этой информации. Настоящая энтропия никак не связана с температурой. Другой действенный прием, чтобы сосредоточиться, — вызвать перед мысленным взором успокаивающий уличный пейзаж без особого давления, воображаемый или из памяти, и еще действенней, если он представляет собой или включает пруд озеро ручей речку — доказан успокаивающий и заземляющий эффект воды на автономную нервную систему, — но как Сильваншайн ни старался после упражнений с ягодицами, вызвать получалось только зазубренный спектр основных цветов в духе психоделического плаката, так еще бывает, когда ткнешь себе в глаз и зажмуришься от боли. Странность слова «недомогать». Докажите, что пропорциональность стоимости облигаций долгосрочного займа и ставки налогообложения на прибыль с долгосрочного капитала не обратная. Он знал, кто на самолете влюблен, кто сказал бы, что влюблен, потому что так положено говорить, и кто сказал бы, что не влюблен. Заявленный взгляд Рейнольдса на брак/семью — он не любит отцов с детства и сам не хочет им становиться. В трех разных залах сегодняшних аэропортов Сильваншайн встречался глазами с тридцатилетними мужчинами, которые несли младенцев в высокотехнологичных переносках на спине: рядом — жены при стеганых сумках с вещами для ребенка, жены — впереди, мужчины с виду какие-то мягкие или смягченные, отчаянные в смирении, шаг без пяти минут тяжелый, глаза — пустые и сверхбезмятежные от усталого стоицизма молодых отцов. Рейнольдс назвал бы это не стоицизмом, а принятием некой огромной и ужасной истины. Иждивенцами считаются все, кто подходит под освобождение иждивенцев от налога или подходили бы под освобождение иждивенцев от налога, но не удовлетворены критерии для совокупного дохода и совместной декларации. Назовите два стандартных метода, которыми фидуциары могут законно переложить налоговые обязательства на бенефициаров. Термина «пассивные убытки» даже нет в экзамене СРА. Было важно разделять приоритеты Службы и приоритеты экзамена на две отдельных рабочих сети или модуля. Одна из четырех заявленных задач — усовершенствовать способность пеорийского 047 отличать законные инвестиционные товарищества от налоговых убежищ, чья единственная цель — уклонение от уплаты налогов. Главное в этом — отличать активные убытки от пассивных. Истинная задача — создать в пеорийском центре и кейс, и контрольную структуру для автоматизации ключевых функций Инспекций. Цель — закончить автоматизацию до того, как в следующем году в налоговом законодательстве кодифицируют постановления о доходах, направленные против некоторых положений о пассивных убытках. Очень красные румяна соседки, лежащая на ее коленях закрытая книга в мягкой обложке с язычком закладки; венозная и пегая клешня. Номер кресла Сильваншайна был отчеканен прямо на матовой стали подлокотника, рядом с клешней. Ее ногти — темно, идеально красные. Запах жидкости для снятия лака его матери, ее косметички, как ее кудри сбегали из узла и кучерявились на затылке в кухонном пару, когда Сильваншайн с О’Даудом вернулись со двора Саттертвейтов с отбитыми молотками пальцами и смолой в ресницах. За окном мелькали завитки и проблески бесцветного облака. Наверху и внизу — это одно, но внутри облака́ всегда какие-то разочаровывающие; уже и не облака вовсе. Просто молочный туман. В голову пришло, что в зеркальном отражении в «рысканье» есть «сыр». Затем Сильваншайн какое-то время пытался проникнуться тем, что его тело летит с той же скоростью, что и самолет, внутри которого он находится. В большом лайнере кажется, что ты всего лишь сидишь в узком шумном помещении; замечать движение помогали лишь изменения в давлении кресла и ремня на тело, и эта физическая откровенность словно успокаивала, хотя и частично подмачивалась хрупкостью и потенциалом плещущего шума пропеллеров, и Сильваншайн стал придумывать, на что похож этот шум пропеллеров, но не мог, разве что на гложуще гипнотический гул вращения столь тотальный, что мог бы быть самой тишиной. Для лоботомии в глазницу вводили какое-то долото или зонд, и это всегда называют «фронтальной» лоботомией, но разве бывает какая-то другая? Понимание, что внутренний стресс может привести к провалу на экзамене, только вызывало внутренний стресс из-за перспективы внутреннего стресса. Должен быть какой-то другой способ справляться со знанием о катастрофических последствиях страха и стресса. Какое-то решение или волевой прием: умение не задумываться. Что, если его знают все, кроме Клода Сильваншайна? Ему было свойственно концептуализировать подобный тотальный Ужас платонического уровня в виде хищной птицы, одна тень которой пугает и парализует жертву, дрожащую, пока мрак увеличивается и вот уже становится неизбежностью. У него часто возникало такое ощущение: что, если с Клодом Сильваншайном что-то совершенно не так, что так со всеми остальными? Что, если он просто неправильный — как некоторые рождаются без конечностей или каких-нибудь органов? Неврология неудачи. Что, если он просто рожден и обречен жить в тени Тотального Страха и Отчаяния и вся его так называемая деятельность — всего лишь жалкая попытка отвлечься от неизбежного? Расскажите о важных отличиях учета резервов и учета списаний в налоговом учете плохих долгов. Страх — это явно вид стресса. Скука — как стресс, но сама по себе Категория Горя. У отца Сильваншайна, когда происходило что-нибудь профессионально плохое — то есть часто, — была присказка: «Горе Сильваншайну». Существует методика борьбы против стресса под названием Остановка Мысли. Индекс избыточной текущей ценности — это соотношение текущей ценности будущих денежных поступлений к первоначальному вложению. Сегмент, значительный сегмент, общая выручка сегмента, абсолютная общая выручка сегмента, операционная выручка. Разность цен на материалы. Разность цен на основные материалы. Клод вспомнил снимаемую решетку вентиляции над его и Рэя Харриса столом в ромском РИЦе и звук, с которым решетка снималась, а потом загонялась обратно ударом ладони Харриса, а потом настолько резко отшатнулся от этой мысли, что ему показалось, будто самолет ускоряется. Межштатная магистраль внизу пропадала и потом иногда появлялась, и Сильваншайну приходилось плющить щеку о пластиковое внутреннее окно, чтобы ее увидеть, а потом, когда возобновился дождь и он почувствовал, что начинается посадка, шоссе снова появилось по центру окна — редкое движение ползло с тщетным бессмысленным пафосом, который никогда не чувствуется на земле. А если бы за рулем скорость казалась такой же медленной, как с этой точки зрения? Это было бы как бежать под водой. Вся суть в точке зрения, фильтрации, выборе объектов восприятия. Сильваншайн попытался представить их маленький самолетик с земли — крестообразный силуэт на фоне слоя облаков цвета застоявшейся помойной воды, огоньки сложно мигают под дождем. Он представил капли дождя на лице. Моросил западновирджинский дождь; не слышалось ни децибела грома. Однажды Сильваншайн ходил на первое свидание с представительницей «Ксерокса» со сложными и немного противными паттернами мозолей на пальцах от полупрофессионального увлечения банджо; и, когда снова звякнул колокольчик над головой и загорелось табло — юридически устаревший глиф запрета на курение, — снова вспомнились темно-желтые мозоли на подушечках в приглушенном ресторанном освещении, когда он обсуждал с музыкантшей тонкости судебной бухгалтерии и улейную организацию Северо-Восточного РИЦа — лишь небольшой частички Службы, — а также историю Службы, и ее недопонятые идеалы, и свое ощущение миссии, и бородатый (для него) анекдот о том, как работники Службы в социальных ситуациях готовы довести любой разговор до абсурда, лишь бы не признаваться в причастности к Налоговой, поскольку часто это считается социальной стигмой из-за распространенного восприятия Службы и ее работников, все это время он не сводил глаз с мозолей, пока она работала ножом и вилкой, и настолько нервничал и напрягался, что все трепался и трепался о себе и так не расспросил толком о ней самой, о ее истории с банджо и что оно для нее значит, отчего он ей не понравился и они так и не сошлись. Клод так и не дал женщине с банджо шанса, видел он теперь. Как часто то, что кажется эгоизмом, им не является. Кое в чем сейчас, в Системах, Сильваншайн стал совсем другим человеком. Посадка главным образом представляла собой повышение конкретности видов внизу: поля оказались перепаханными перпендикулярными бороздами, а силосные башни — соединенными между собой наклонными желобами и конвейерами, а промышленный парк — отдельными зданиями с отражающими окнами и запутанными скоплениями машин на стоянках. Любая машина не только припаркована отдельными людьми, но и придумана, разработана, собрана из частей, каждую из которых разработали и собрали, перевезли, продали, кредитовали, приобрели и застраховали отдельные люди, и у всех — своя история жизни и самовосприятие, и все они укладывались в общий паттерн фактов. Присказка Рейнольдса — что реальность есть фактические обстоятельства, и большая их часть энтропийна и случайна. Хитрость в том, чтобы понять, какие факты важны: Рейнольдс был винтовкой в сравнении с Сильваншайном-дробовиком. Ощущение тонкого ручейка крови из правой ноздри — галлюцинация, которой следует пренебречь; ощущения просто не существовало. Проблемы с носоглоткой были худшим бичом семейства Сильваншайнов. Аврелий из Древнего Рима. Первые принципы. Освобождения или вычеты, для AGI [8] или из AGI. Убытки от некоммерческого плохого долга всегда классифицируются как краткосрочные капитальные убытки и потому могут быть вычтены в форме D согласно следующим § Налоговой службы: на крыше одного здания виднелась то ли разметка вертолетной площадки, то ли сложный визуальный сигнал для снижающихся над ней самолетов, и тембр сдвоенного гула пропеллеров изменился, и правая пазуха даже сейчас красно раздувалась в черепе, и они действительно снижались, что называлось «управляемое снижение», межштатная магистраль уже обретала рококо-вид от разных съездов и неполных клеверных листов, движение — гуще и отчего-то настойчивей, и со стального подлокотника поднялась клешня, когда внизу появился водоем, озеро или устье, и Сильваншайн почувствовал, что одна нога затекла, и попытался вспомнить странную позу со скрещенными руками, в которой человечки на карточке прижимали к себе подушки кресел в маловероятном случае посадки на воду, — и теперь самолет в самом деле рыскал, и скорость стала заметней по тому, как быстро пролетали предметы внизу, где, должно быть, находился старый район Пеории в качестве человеческого города, теснящиеся кварталы сажистого кирпича, скатов крыш и телевизионных антенн с флагами, и проблеск реки цвета бурбона — не предыдущего водоема, но наверняка как-нибудь с ним соединенной, ничем не похожей на величавый и пенистый Потомак, красовавшийся в окнах Систем на священной земле Энтитема, — отмечая, что стюардесса на своем складном кресле опустила голову и обхватила ноги, где в конце года совокупная справедливая стоимость годных для продажи акций «Браун» превысит совокупную балансовую стоимость начала года, когда откуда ни возьмись навстречу поднялся простор бледного цемента без предупреждающего сигнала или объявления, и банку газировки в кармане кресла, как и у седой смерти по соседству, замотало направо и налево, и мерцающий шум пропеллеров сменил то ли свою высоту, то ли тембр, и женщина напряглась и вскинула свой плиссированный подбородок от страха, повторяя, как казалось Сильваншайну, слово «чмо», а вены синюшно вздыбились в кулаке, сжимающем смятую и пузырящуюся, но так и не открытую пачку орешков без бренда.

— Кстати, о чем ты думаешь, когда дрочишь?

— …

— …

Первые полчаса никто не говорил ни слова. Они снова тряслись в бездумной одноцветной поездке в региональный штаб Джолиета. На одном из «гремлинов» из автопарка, конфискованных пять кварталов назад у салона АМС после оценки риска задолженности.

— Слушай, думаю, можно пропустить вопрос, дрочишь ты или нет. Где-то 98 процентов мужчин дрочат. Научный факт. Большая часть оставшихся 2 процентов — какие-нибудь инвалиды. Опустим отпирательства. Я дрочу, ты дрочишь. Такова жизнь. Мы все это делаем и все знаем, что это делаем, но никто это не обсуждает. Ехать ужасно скучно, делать нечего, мы маринуемся в этой унизительной тачке — так давай раздвинем рамки. Обсудим.

— Какие еще рамки?

— Просто — о чем ты думаешь? Задумайся. Это очень личное время. Это единственный момент настоящей самодостаточности в жизни. Не требуется ничего вне тебя. Ты приносишь себе удовольствие посредством одних только собственных мыслей. Эти мысли многое о тебе говорят: о чем ты мечтаешь, когда можешь сам выбирать и контролировать свои мечты.

— …

— …

— Сиськи.

— Сиськи?

— Сам спросил. Я отвечаю.

— И все? Сиськи?

— А ты чего ожидал?

— Просто сиськи? В отдельности от всего? Просто абстрактные сиськи?

— Все. Отвали.

— Имеешь в виду, просто парящие? Две сиськи в вакууме? Или в твоих руках, или что? Всегда одни и те же?

— Это мне урок. Ты задаешь такой вопрос, я думаю — хрен с ним, отвечу, а ты тут начинаешь со мной DIF-3 [11].

— Сиськи.

— …

— …

— Ну а ты тогда о чем думаешь, раздвигатель рамок?

Руководство регионального комплекса Налоговой службы в районе Лейк-Джеймса ведет расследование, почему один из их работников просидел мертвым за своим столом четыре дня, прежде чем его спросили, как он себя чувствует.

Фредерик Блумквист, 53 года, инспектор налоговых деклараций с более чем тридцатилетним стажем, скончался от сердечного приступа в офисе открытой планировки с двадцатью пятью коллегами, расположенном в Региональном инспекционном центре на Селф-Сторадж-паркуэй. Он мирно умер в прошлый вторник за рабочим столом, но заметили это только поздним вечером субботы, когда уборщик спросил, как инспектор может работать в офисе с выключенным светом.

Руководитель мистера Блумквиста Скотт Томас заявил: «Фредерик каждое утро приходил первым и вечером уходил последним. Он был очень сосредоточенным и прилежным работником, поэтому никто не увидел ничего необычного в том, что он все время сидит в одной позе и ничего не говорит. Он всегда был погружен в работу и держался особняком».

Вскрытие, проведенное вчера коронером округа Тейзуэлл, показало, что после инфаркта Блумквист просидел мертвым четыре дня. Что иронично, перед смертью покойный, по словам Томаса, состоял в экспертной группе, инспектировавшей налоговую ситуацию местных медицинских партнерств.

Это тот мальчик, который надевает ярко-оранжевую ленту и переводит младшеклассников через дорогу перед школой. Все происходит уже после доставки завтрака в благотворительный дом престарелых в центре, где директриса бросается наутек и запирается в своем кабинете, только заслышав в коридоре колесики его тележки. Он на свои деньги купил стальной свисток и белые перчатки, в которых поднимает руки навстречу машинам, пока за его спиной дети, не носящие форму, переходят дорогу — а кое-кто пытается бежать, несмотря на «ИДТИ, НЕ БЕЖАТЬ!», бутербродный щит со смайликом, который он тоже сделал сам. Автомобилям со знакомыми водителями он машет, лучится особенно большой улыбкой и бросает добродушное напутствие, когда школьники проходят и машины проносятся мимо, кое-кто — объезжая его всего на волосок, пока он посмеивается, отскакивает в сторону и разыгрывает ужас для боковых панелей и задних бамперов. (Тот раз, когда один универсал его все-таки не объехал, правда был случайностью, и он послал водительнице несколько записок, чтобы она точно знала, что он это понимает, и просил кучу людей, с кем еще не выпадало возможности познакомиться, подписать его гипс, и очень старательно оклеил костыли цветными ленточками, мишурой и блестками, и даже до исхода минимальных шести недель, строго-настрого рекомендованных врачом, пожертвовал эти костыли педиатрическому отделению больницы Кельвин Мемориал, чтобы скрасить выздоровление какого-нибудь менее везучего и счастливого ребенка, и к концу происшествия вдохновился написать очень длинное сочинение на ежегодный Конкурс сочинений по социологии о том, как даже тяжелая и болезненная травма может подарить новые возможности в поиске друзей и помощи другим, и, хотя сочинение не выиграло и даже не удостоилось специального упоминания жюри, искренне не переживал, потому что считал, что написать сочинение — уже само по себе награда и что он многое извлек из процесса девяти переписываний, и честно порадовался за детей-победителей, и говорил им, как больше чем на сто процентов уверен, что они заслужили призы, а если им вдруг хочется сохранить сочинения и, может, даже красиво оформить для своих родителей, он с удовольствием их перепечатает, заламинирует и даже вычитает по ходу дела опечатки, какие найдет, пусть только попросят, и дома отец кладет малышу Леонарду руку на плечо и говорит, как гордится его умением проигрывать, и предлагает в награду отвезти его в «Дейри Квин», а Леонард отвечает, что он благодарен и это много для него значит, но его правда больше обрадует, если деньги, которые отец потратил бы на мороженое, взамен пойдут либо на «Пасхальные печати» [12], либо — еще лучше — в ЮНИСЕФ, на нужды голодающих детей Биафры, кто, знает он точно, наверняка в жизни не слышали о мороженом, и говорит, от этого у них обоих, вне всякого сомнения, будет на душе лучше, чем от «ДК», и, когда отец бросает монеты в щель специального ярко-оранжевого картонного волонтерского ящика ЮНИСЕФ в виде тыквы, Леонард улучает момент снова выразить беспокойство из-за лицевого тика родителя и беззлобно подшучивает над его нежеланием показаться семейному врачу, в который раз отмечая, что, согласно графику на двери его спальни, отец уже три месяца тянет с ежегодной диспансеризацией и что прошло уже почти восемь месяцев с даты рекомендуемой антистолбнячной прививки.)

В школе он следит за коридорами на первом и втором уроке (все равно опережает свою программу на полкласса), но чаще раздает не выговоры, а официальные предупреждения — он считает, что служит людям, а не наказывает их. Обычно к предупреждениям он присовокупляет улыбку и говорит, что молодость бывает ровно один раз, так что наслаждайтесь, сходите куда-нибудь, что ли, не теряйте день зря. Он помогает ЮНИСЕФ, «Пасхальным печатям» и три класса подряд инициирует программу переработки мусора. Он здоров, умыт и всегда достаточно ухожен, чтобы излучать элементарные почтение и уважение к сообществу, чьей частью является, и в классе вежливо поднимает руку на каждый вопрос, но лишь в том случае, когда знает не только правильный ответ, но и формулировку, которую ждет учитель и которая поможет обсуждению общей темы дня, часто задерживается после уроков, чтобы свериться с учителем в понимании задач и спросить, в чем его ответы могли бы быть лучше или полезнее.

С мамой мальчика во время чистки духовки происходит ужасный несчастный случай, ее увозят в больницу, и, хоть он вне себя от волнения и постоянно молится за ее выздоровление, все же вызывается остаться дома, чтобы сидеть на телефоне и сообщить новости алфавитному списку родственников и встревоженных друзей семьи, а также забирать почту и газеты и по вечерам включать и выключать свет в случайном порядке, как разумно рекомендует офицер Чак из школьной социальной программы полиции штата Мичиган «Предотвращение преступлений» на случай, когда взрослые вынуждены внезапно уехать из дома, и еще позвонить по горячей линии газовой компании (чей номер он запомнил наизусть), чтобы они проверили потенциально дефектный клапан или схему духовки раньше, чем кто-нибудь еще в семье столкнется с риском для здоровья, а также (втайне) работать над огромной экспозицией из вымпелов, флажков и табличек С ВОЗВРАЩЕНИЕМ ДОМОЙ и ЛУЧШАЯ НА СВЕТЕ МАМА, которые планирует с помощью раздвижной лестницы из гаража (при поддержке и под присмотром ответственного взрослого соседа) очень старательно развесить на фасаде на водорастворимом клее, чтобы встретить маму, когда ее выпишут из интенсивной терапии совершенно здоровой, о полной уверенности в чем Леонард то и дело напоминает отцу, названивая на таксофон в интенсивной терапии, — совершенно здоровой, — звонит ежечасно как по часам, пока в таксофоне не происходит какая-то поломка и он не слышит в ответ сплошной гудок, о чем исправно сообщает по специальной линии телефонной компании 1-616-ПОЛОМКА, не забыв и особый восьмизначный Код Изделия этого таксофона (который сразу на всякий случай записал), как рекомендуется для своевременного и эффективного обслуживания в инструкции по звонкам на линию 1-616-ПОЛОМКА, напечатанной мелким шрифтом в самом конце телефонной книги.

Он знает несколько каллиграфических почерков, ездил в лагерь оригами (два раза), умеет рисовать от руки поразительные эскизы местной формы и умеет насвистывать все шесть Nouveaux Quatuors [13] Телемана, а также подражать практически всем птицам, какие только мог бы вспомнить Одюбон [14]. Иногда он пишет издателям о возможных ошибках в категоризации и/или синтаксисе их учебников. Даже не будем о детских конкурсах на произношение. Он умеет складывать из обычной газеты больше двадцати видов адмиральских, ковбойских, церковных и этнических головных уборов и добровольно вызывается учить этому маленьких детей в классах К-2, на что директор начальной школы Карла П. Робинсона отвечает, что очень ценит предложение и тщательно его взвесил перед тем, как отклонить. Директор ненавидит сам вид мальчика, хоть и не понимает почему. Он видит его во сне, на рваных краях кошмаров, — отутюженная клетчатая рубашка и ровный проборчик, веснушки и легкая великодушная улыбка: все, как он умеет. Директор фантазирует о том, как втыкает в воодушевленную мордашку Леонарда Стецика мясницкий крюк и тащит мальчишку ничком за своим «Фольксвагеном-жуком» по новым ухабистым улицам пригородного Гранд-Рапидса. Фантазии налетают откуда ни возьмись и приводят директора, набожного менонита, в ужас.

Все ненавидят мальчика. Это многослойная ненависть, из-за которой ненавистники часто чувствуют себя злыми и виноватыми и сами себе отвратительны за такие чувства к успешному и доброжелательному мальчику, отчего поневоле ненавидят его еще больше за эту ненависть к себе. Все это ужасно непонятно и огорчительно. В его присутствии люди часто пьют аспирин. Единственные настоящие друзья мальчика — инвалиды, отсталые, толстые, последний выбор в команды на физре, персоны нон-грата, — он сам их ищет. Все 316 приглашений на УЛЕТНУЮ ВЕЧЕРИНКУ по случаю его одиннадцатого дня рождения — всего 322, если считать аудиозаписи для слепых, — выполнены офсетной печатью на качественной веленевой бумаге, в гармоничных конвертах с высоким содержанием тряпичной массы, надписанных вычурной каллиграфией Филиппа II, и заняли у него три выходных, и в каждом приглашении приведен пронумерованный римскими цифрами план на полдня в «Сикс Флагс», частная экскурсия доктора наук по Природному центру Бланфорд и зарезервированный банкет с играми в пиццерии и зале игровых автоматов «Шейкис» на Ремембранс-драйв (бесплатно и оплачено на прибыль со сбора макулатуры и алюминия, ради организации и возглавления которых мальчик все лето вставал в четыре утра, собирая средства для Красного Креста и родителей третьеклассника из Кентвуда с расщеплением позвоночника в тяжелой стадии, больше всего мечтающем увидеть вживую матч с «Ночным Поездом» Лейном из команды «Лайонс» со своего моторизованного кресла-каталки), и в приглашениях мероприятие называется именно так — УЛЕТНАЯ ВЕЧЕРИНКА — шрифтом в виде воздушных шариков, в подписи под иллюстрированным взрывом добродушия-желательности и всяческого необузданного крышесносного ВЕСЕЛЬЯ, с условием ПОЖАЛУЙСТА — ПОДАРКИ НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫ жирным шрифтом во всех четырех углах каждой открытки; и 316 приглашений, разосланных почтовым отправлением первого класса каждому ученику, преподавателю, преподавателю на замену, завучу, администратору и уборщику в начальной школе К. П. Робинсона выливаются всего в девять празднующих (не считая родителей или опекунов инвалидов), и все же они неустрашимо хорошо провели время, о чем и говорится на Карточках честных жалоб и предложений (тоже на веленевой бумаге), розданных в конце праздника, а внушительные остатки шоколадных тортов, неаполитанского мороженого, пиццы, жареной картошки, карамельной кукурузы, безе «Хершис Киссес», брошюр Красного Креста и офицера Чака о донорстве органов/тканей и точного порядка действий в случае, если к тебе подойдет незнакомец, кошерной пиццы для ортодоксальных евреев, дизайнерских салфеток и диетических газировок в сувенирных одноразовых стаканчиках с надписью «Я выжил на Улетной Вечеринке по случаю 11-го дня рождения Леонарда Стецика» и со встроенными лемнискатными «Крейзи-соломинками», предназначенными на память гостям, были переданы детскому дому округа Кент через каналы и транспорт, организованные именинником уже во время большой кучи-малы с «Твистером» из соображений о тающем мороженом, черствости, потере вкуса и утрате возможности помочь не столь благополучным; и его отец за рулем универсала с деревянными панелями по бокам, придерживая голову рукой, снова торжественно заявляет, что у мальчика рядом с ним большое доброе сердце, и что он гордится, и что если мать мальчика придет в сознание, на что они оба очень надеются, то и она, знает отец, будет ужасно гордиться.

Мальчик учится на пятерки и достаточно периодических четверок, чтобы не зазнаваться, а учителя содрогаются даже от звука его имени. В пятом классе он устраивает окружные сборы, чтобы предоставить Особый фонд мелочи тем на школьном обеде, кто уже потратил свои деньги на платное молоко, но по какой-либо причине хочет еще молока или считает, что нуждается в нем. Об этом прознает молочная компания «Джолли Холли» и печатает на боку некоторых пачек по полпинты рекламный текст о Фонде и автоматический штрихованный рисунок мальчика. Две трети школы прекращает пить молоко, а Особый фонд так разрастается, что директору приходится реквизировать его в маленький сейф у себя в кабинете. Директор уже пьет на ночь «Секонал» и испытывает легкий тремор, а в двух отдельных случаях получает на дороге предупреждения за непропуск пешеходов на обозначенных переходах.

Учительница, у которой в кабинете мальчик предложил план реорганизации крючков для вешалок и обувных коробок вдоль стены так, чтобы куртка и галоши ученика, сидящего ближе всех к двери, тоже находились ближе всего к двери, второго по близости — вторыми по близости, и так далее для ускорения выхода школьников на перемену и сокращения задержек и возможных стычек и пробок недоодетых детей в дверях класса (каковые стычки и пробки мальчик потрудился в этой четверти статистически проанализировать, приложив соответствующие графики и стрелочки, но с сокрытием имен), так вот эта опытная и высокоуважаемая ветеран педагогики угрожает тупыми ножницами убить сперва мальчика, а потом себя, и ее отправляют в отпуск по здоровью, где она трижды в неделю получает открытки с пожеланиями выздоровления, аккуратно напечатанными пересказами деятельности и успеваемости класса в ее отсутствие, обсыпанные блестками и сложенные идеальным ромбиком, чтобы вскрываться лишь по легкому сжатию двух длинных граней внутри (т. е. внутри открыток), пока врачи учительницы не запрещают ей получать почту до улучшений или хотя бы обязательной в ее состоянии стабилизации.

Сразу перед большими хеллоуинскими сборами ЮНИСЕФ 1965 года три шестиклассника нападают на мальчика в юго-восточном туалете после четвертой перемены и вытворяют с ним ужасное, оставив висеть на крючке в кабинке на резинке его нижнего белья; и после лечения и выписки из больницы (не той, где в палате долгосрочного выздоровления лежит его мать), мальчик отказывается назвать нападавших по именам и позже окольными путями передает каждому записки с отречением ото всех тяжелых чувств из-за происшествия, извиняясь за какое бы то ни было нечаянное оскорбление, которым он это заслужил, заклиная нападавших, пожалуйста, забыть обо всем и ни в коем случае не убиваться от чувства вины — особенно в будущем, поскольку, как понимает мальчик, порой подобное лежит нешуточным камнем на совести, о чем он привел одну-две журнальные статьи для сведения нападавших, если им нужны документальные данные о долгосрочных психологических последствиях самобичевания, — и, в тех же записках он сообщил о личной надежде, что из этого прискорбного происшествия еще может теоретически зародиться настоящая дружба, в связи с чем приложил приглашение на короткий круглый стол на тему разрешения конфликтов (без сессии вопросов), который сам убедил проспонсировать местную общественную организацию в следующий вторник после уроков «(Будут освежающие напитки!)», после чего физкультурный шкафчик мальчика и еще четыре с каждой его стороны были уничтожены в акте пиротехнического вандализма, по поводу чего обе стороны на последующих судебных разбирательствах согласились, что тот вышел из-под контроля и не являлся умышленной попыткой ранить ночного уборщика или причинить ущерб мужской раздевалке в том размере, в каком причинил, и на суде Леонард Стецик неоднократно просил у юристов обеих сторон разрешения выступить на стороне защиты, пусть даже только с характеристикой обвиняемых. При его виде большой процент одноклассников мальчика прячется — принимает активные маневры уклонения. В конце концов ему перестают перезванивать даже непопулярные и больные. Его мать приходится переворачивать и разминать ее руки два раза в день.

Они расположились на столе для пикников в том парке у озера, у воды рядом с упавшим деревом на отмели, наполовину скрытым берегом. Лейн Э. Дин — младший и его девушка, оба — в синих джинсах и застегнутых рубашках. Они сидели на столе, поставив ноги на скамью, на которой в беспечные времена сидят и наслаждаются пикником люди. Они учились в разных старших школах, но в одном младшем колледже, где и познакомились в часовне кампуса. Стояла весна, трава в парке была очень зеленой, а воздух — пронизанный сразу и жимолостью, и сиренью, чуть ли не чересчур. Жужжали пчелы, вода на отмелях из-за угла падения света казалась темной. На той неделе прошли еще бури, на улице его родителей остались упавшие деревья и слышался шум бензопил. Их позы на столе для пикника были одинаковыми, сутулыми, с опущенными плечами и локтями на коленях. В этой позе девушка слегка покачивалась и один раз спрятала лицо в ладонях, но не плакала. Лейн сидел совершенно тихо и неподвижно, глядя за пригорок на упавшее дерево, ком его обнаженных корней, торчащих во всех направлениях, облако ветвей наполовину в воде. Кроме них единственный человек в окру́ге находился в десяти широко разбросанных столиках от них, сам по себе, стоял прямо. Глядя на рваную яму в земле, где раньше росло дерево. Было еще рано, все тени поворачивались направо и укорачивались. Девушка сидела в старой тонкой клетчатой хлопковой рубашке с пуговицами-кнопками перламутрового цвета и длинными рукавами и всегда пахла душисто и чисто — как та, кому можно доверять и к кому можно испытывать сильные чувства, даже если ты не влюблен. Лейну Дину сразу понравился ее запах. Его мать называла ее «приземленной» и хвалила, сразу видно — хороший человек; это было заметно в разных мелочах. Вода на мели лизала дерево с разных сторон, словно чуть ли не обгладывала. Иногда, в одиночестве, думая или с трудом пытаясь обратиться с проблемой к Иисусу Христу, он ловил себя на том, что клал кулак в ладонь и слегка им вращал, словно до сих пор играл и бил себе по перчатке, чтобы не терять бдительности и резкости в центре поля. Сейчас он этого не делал, сейчас бы это было жестоко и неприлично. Пожилой человек стоял рядом со своим столом — находился рядом, но не сидел, — и вдобавок казался неуместным в своем то ли костюме, то ли пиджаке и этакой стариковской шляпе, как у деда Лейна на фотографиях, молодого страховщика. Казалось, он смотрит за озеро. Если и двигался, Лейн этого не видел. Мужчина больше напоминал картину, чем человека. Уток не виднелось.

Что Лейн Дин сделал, так это подтвердил, что поедет с ней и будет рядом. Пообещал то немногое безопасное или приличное, что действительно мог сказать. Когда он повторил это во второй раз, она покачала головой и несчастно рассмеялась — скорее просто выпустила воздух через нос. Если он где и будет, то в приемной, сказала она. Что он о ней думает и переживает, она и так знает, но рядом Лейн быть не сможет. Такая очевидная правда, что он почувствовал себя дурачком из-за того, что все это повторяет, и теперь знал, о чем она думала каждый раз; это ни капли не утешало и не облегчало бремя. Чем хуже ему было, тем неподвижнее он сидел. Все словно зависло на лезвии или проволоке; сдвинешься, приобнимешь ее или дотронешься — и все рухнет. Он сам себя ненавидел за то, что так застыл. Он так и видел, как крадется на цыпочках через что-то взрывное. Крадется преувеличенно и по-идиотски, как в мультиках. Вся последняя черная неделя была такая, и это неправильно. Он знал, что это неправильно, знал, что от него что-то требуется, и знал, что уж явно не эта ужасно застывшая забота и опаска, но притворялся перед собой, будто не понимал что. Притворялся, будто этому нет названия. Притворялся, будто не говорит вслух то, что, как он знал, правильно и правдиво, ради нее, ради ее потребностей и чувств. Кроме учебы он еще работал на погрузке и логистике в UPS, но поменялся на этот день, когда они вместе решили. Два дня назад он проснулся очень рано и пытался помолиться, но не смог. Казалось, он застывает все тверже и тверже, но ни разу не вспомнил отца или его отсутствующую застылость, даже в церкви, от которой когда-то наполнялся жалостью. Это была правда. Лейн Дин — младший чувствовал на одной руке солнце, пока представлял себя на отходящем поезде, как механически машет чему-то, что становится все меньше и меньше. День рождения его отца и отца матери приходились на один день, Рак. Волосы Шери чуть ли не светлого оттенка кукурузы, очень чистого, кожа в центральном проборе — розовая на свету. Они просидели здесь уже так долго, что теперь в тени была только их правая сторона. Он мог смотреть на ее голову, но не на нее. Разные его частички, казалось, существовали отдельно друг от друга. Она умнее его, и они оба это знали. Не только на учебе — Лейн Дин учился на бухгалтера и справлялся неплохо, держался в колледже. Она была на год старше, двадцать, но это еще не все — она всегда казалась Лейну в ладах с жизнью, одним возрастом такое не объяснишь. Его мать выразилась, что «она знает, чего хочет», то есть профессию медсестры и не самый простой курс в Младшем колледже Пеории, и плюс Шери работала администратором в «Эмберс» и сама накопила себе на машину. Она была серьезной в таком смысле, какой нравился Лейну. У нее умер двоюродный брат, когда ей было тринадцать-четырнадцать, она его очень любила и была с ним близка. Она рассказывала об этом только один раз. Ему нравился ее запах и пушистые волоски на руках, и как она восклицала, когда ее смешили. Ему нравилось просто быть с ней и разговаривать. Шери серьезно относилась к своей вере и ценностям, и это нравилось Лейну, а теперь, рядом с ней на столе, еще и пугало. Вот что ужасно. Он начал задумывался, что несерьезно относится к вере. Вдруг он в чем-то лицемер, как ассирийцы из Книги Исаии, а это грех куда страшнее, чем их прием, — он решил, что так верит. Он отчаянно хотел быть хорошим человеком, по-прежнему чувствовать себя хорошим. До этого редко приходилось задумываться о проклятье и аде, это все как-то не в нем отзывалось, и на службах он скорее просто отключался и терпел истории про ад так же, как терпят работу, без которой не скопишь на то, что хочешь. Ее тенниски были разрисованы на лекциях всякими мелкими штучками. Она все так и сидела, глядя вниз. Лейн Э. Дин смотрел на заколки-пряжки в виде синих божьих коровок на ее склоненной голове. Прием будет сегодня днем, но, когда в дверь позвонили так рано и его снизу позвала мать, он все понял, и тогда через него начала падать какая-то страшная пустота.

Он сказал ей, что не знает, как поступить. Что знает — если он начнет проталкивать и заставлять ее, это будет гадко и неправильно. Но он просто пытается понять, они же молились и обсудили вопрос со всех сторон. Лейн сказал, как ему жаль, о чем она знала, и если он ошибся и зря поверил, что они правда решили вместе, когда решились на прием, то пусть она, пожалуйста, так и скажет, ведь ему казалось, он понимает, как она должна себя чувствовать, когда время все ближе и ближе, и как ей наверняка страшно, но не в курсе, нет ли чего-то еще. Он сидел совершенно неподвижно, двигались только губы, так ему казалось. Она не ответила. Что если им нужно еще помолиться и обсудить, то, ну, он же здесь, он готов, сказал он. Сказал, прием можно перенести; пусть она только скажет — позвонят и перенесут, чтобы было больше времени на решение. Времени прошло совсем немного, они оба это знают, сказал он. И все это правда, он действительно так думал, и все-таки еще знал, что вдобавок пытается разговорить ее, лишь бы она раскрылась и сказала в ответ достаточно и он мог увидеть ее, заглянуть в душу и понять, как ее уговорить. Он знал, чего хочет, но не признавался себе, потому что тогда был бы лицемером и лжецом. Он знал — какой-то запертой частичкой в глубине, — почему ни к кому не обратился, чтобы раскрыться и попросить жизненного совета, ни к пастору Стиву, ни к партнерам по молитве в кампусной часовне, ни к приятелям по UPS, ни к духовной консультации в старой церкви его родителей. Но не знал, почему к пастору Стиву не пошла сама Шери, — не мог заглянуть ей в душу. Она сидела отсутствующая и скрытая. Как он горячо мечтал, чтобы до этого не дошло! Он чувствовал, что теперь понял, почему это истинный грех, а не просто правило-пережиток стародавнего общества. Чувствовал, что этим его поставили на место, научили смирению, и теперь понял и поверил, что правила придуманы неспроста. Что правила касались его лично как человека. Лейн клялся Богу, что извлек урок. Но что, если и это все — пустые слова лицемера, который кается задним умом, который обещает покорность, а хочет-то на самом деле только прощения? Вдруг он даже в свою душу заглянуть не может, не может познать себя? Еще он все думал о стихе 6 из Первого послания к Тимофею и лицемере, «зараженном страстью к словопрениям». Ощущал ужасное внутреннее сопротивление, но не понимал чему. Это была правда. С каких бы сторон они вместе не приходили к решению, но так ни разу и не сказали его, это слово, — ведь стоило ему раз сказать, торжественно объявить, что он любит ее, любит Шери Фишер, и все бы преобразилось, изменилась бы не точка зрения или сторона, а то самое, о чем они молились и решали вместе. Иногда они молились по телефону в этаком полушифре, чтобы никто, если случайно возьмет трубку, не догадался. Она так и сидела, будто размышляла, в позе задумчивости, почти как у той статуи. Они были на том столе. Это он смотрел мимо нее на дерево в воде. Но не мог сказать то самое слово, это была неправда.

Но он и ни разу не раскрылся и не сказал прямо, что не любит. Вот где может быть его ложь по умолчанию. Вот откуда может идти застывшее сопротивление — если бы он посмотрел прямо на нее и сказал, что не любит, она бы пошла на прием. Он знал. Но что-то внутри него, какая-то страшная слабость или отсутствие ценностей, заставляло молчать. Как будто мускул, которого у него просто нет. Он сам не знал почему, просто не мог сказать или даже помолиться о том, чтобы сказать. Она считала его хорошим человеком с серьезным отношением к своим ценностям. А его частичка вроде бы готова более-менее соврать человеку с такими верой и доверием, и кто он после этого? Как такой тип человека вообще может молиться? Все казалось первой пробой того, что на самом деле подразумевается под адом. Лейн Дин никогда не верил, будто ад — это озеро огненное или будто милосердный Господь обрекает людей на горящее озеро огненное: в глубине души он знал, что это неправда. Верил он в живого Бога, полного сострадания и любви, и что возможны личные отношения с Иисусом Христом, через кого эта любовь воплощается в человеческий срок. Но сидя здесь, рядом с этой девушкой, знакомой ему теперь не больше дальнего космоса, ожидая любого ее слова, чтобы он снова оттаял, теперь Лейн чувствовал, что видит края или очертания того, что на самом деле является адом. Это как две великие страшные армии внутри, стоящие друг напротив друга, в тишине. Будет битва, но без победителя. Или даже битвы не будет — армии так и будут стоять, неподвижно, смотреть друг на друга и видеть нечто настолько чужое и непохожее на них, что это даже невозможно понять, невозможно даже услышать речи друг друга как слова или прочитать что-то по лицам, застывшие вот так, противостоящие и непонимающие, весь человеческий срок. Двоесердый, лицемер перед самим собой со всех сторон.

Когда Лейн дернул головой, дальняя часть озера полыхнула от солнца; теперь вода вблизи не казалась черной, можно было приглядеться к отмели и увидеть, что вся вода движется, но мягко, туда и сюда, и в то же время он заставлял себя вернуться в себя, когда Шери рядом сдвинула ногу и начала поворачиваться. Он видел, что человек в костюме и серой шляпе теперь неподвижно стоит на берегу, с чем-то под мышкой, глядя на другую сторону, где рядком на шезлонгах сидели маленькие силуэты в позах, намекающих, что у них расставлены удочки на краппи, как в основном делают только черные из Ист-Сайда, и маленькое белое пятнышко в конце ряда — полипропиленовое ведро. В тот самый момент или время на озере Лейн Дин впервые почувствовал, что может увидеть все в целом; все казалось отчетливо освещенным, потому что круг мрака от болотного дуба совсем ушел и они уже сидели на солнце со своей двухголовой тенью на траве слева перед ними. Он снова посмотрел или рассеянно взглянул туда, где под поверхностью воды как будто резко гнулись ветки упавшего дерева, и тут ему был дан знак, что во время этого застывшего молчания, за которое он так себя презирал, Лейн на самом деле молился или молилась какая-то частичка его души, которую он даже не знал или не слышал, так как теперь ему в ответ был явлен некий образ — то, что позже про себя он будет звать видением или мгновением благодати. Он вовсе не лицемер, просто надломлен и откололся, как и все люди. Потом он решил, что тогда на секунду почти увидел их обоих так, как мог бы увидеть Иисус: слепыми, но ищущими на ощупь, как угодить Богу несмотря на врожденную грешную натуру. Ибо в тот же самый миг он заглянул — быстро, как свет, — в душу Шери, и ему было дано понять, что сейчас произойдет, когда она повернется к нему, а мужчина в шляпе наблюдает за рыбалкой, и упавший вяз роняет клетки в воду. Эта приземленная девушка, которая хорошо пахла и хотела стать медсестрой, возьмет его за руку обеими своими, чтобы он оттаял и посмотрел на нее, и она скажет, что не может. Что ей жаль, она не поняла раньше, ей не хотелось врать, но она согласилась, потому что хотелось верить, что она сможет, но она не может. Что она все равно выносит и родит, должна. С чистым и ровным взглядом. Что вчера она всю ночь молилась и искала в себе ответ, и решила, что так ей велит любовь. Чтобы Лейн пожалуйста пожалуйста милый дал ей договорить. Что, слушай — это ее решение и его ни к чему не обязывает. Что она знает, он ее не любит, не в том смысле, знала все это время, и это ничего. Что такие уж дела, и это ничего. Она выносит, и родит, и будет любить, и ничего не потребует от Лейна, кроме добрых пожеланий и уважения к тому, что ей надо сделать. Что она его отпускает, без всяких требований, и надеется, что он доучится в МКП и все у него в жизни будет очень хорошо, и много радости, и всего хорошего. И голос у нее будет ясный и ровный, и она будет врать, потому что Лейну было дано заглянуть в ее душу. Увидеть ее. Один черный на другом берегу поднял руку как будто в приветствии — или он так отмахивался от пчелы. Где-то позади газонокосилка косила траву. Это будет жуткая ставка, пан или пропал, рожденная отчаянием в душе Шери Фишер, знанием, что она не может ни сделать сегодня это, ни родить ребенка одна и опозорить свою семью. Ее ценности перекрывали оба пути, Лейн это видит, и у нее нет вариантов или выбора, эта ложь — не грех. К Галатам, 4:16, «Итак, неужели я сделался врагом вашим?» Она ставит на то, что он хороший человек. Там, на столе, не застывший, но и еще не в движении, Лейн Дин — младший все это видит и тронут жалостью и чем-то вдобавок большим, чем-то без известного ему названия, что ему дано почувствовать в виде вопроса, ни разу не приходившего в голову за всю долгую неделю размышлений и гаданий: а с чего он так уверен, что не любит ее? Почему этот вид любви какой-то не такой? А что, если он понятия не имеет, что такое любовь? А что бы вообще сделал Иисус? Потому что как раз теперь он почувствовал две ее маленькие сильные мягкие руки на своей, чтобы он повернулся. А что, если он просто боится, вот и вся правда, и молиться надо даже не о любви, а о самой обычной смелости — взглянуть ей в глаза, когда она это скажет, и довериться сердцу?

— Новенький?

По обоим бокам от него сидели агенты, и Сильваншайну показалось немного странным, что повернулся к нему, словно хотел обратиться, тип с робкой розовой мордочкой хомяка, но сказал второй, смотревший в окно.

— Новенький?

Все они сидели в четырех рядах от водителя, в чьей позе чувствовалось что-то странное.

— В сравнении с чем?

Шея Сильваншайна до самой лопатки пылала, и он чувствовал, как начинает подергиваться мускул в веке. Сравните налоговый учет для того, кто передал переоцененные акции в благотворительность, и того же человека, но продавшего акции и передавшего в благотворительность прибыль. Обочины проселка выглядели пожеванными. Свет снаружи был такой, как когда хочется включить фары, но толку от них нет, потому что технически еще светло. Было неясно, фургон это или автобус с максимальной вместимостью 24 человека. У спросившего были бачки и неуязвимая улыбка человека, который взял в аэропорту два коктейля и к ним только орешки. Водитель прошлого фургона, куда посадили Сильваншайна как GS-9, водил так, словно его плечи слишком тяжелые для спины. Словно он держался за руль для опоры. Какие водители носят бумажные шапочки? Головокружительную гору сумок удерживал только ремень.

— Я особый ассистент нового зама Систем отдела кадров, которого зовут Меррилл Лерль и который скоро приедет.

— Новенький на Посту. Я имел в виду, недавно назначенный, — мужчина говорил разборчиво, хоть и обращался как будто к окну, которое было грязным. Сильваншайн чувствовал себя подоткнутым; сиденья — не сиденья, а скорее мягкая скамейка, без подлокотников даже для иллюзии или ощущения личного пространства. Плюс фургон пугающе покачивался на шоссе — то ли шоссе, то ли сельской дороге, — и было слышно его подвески. Крысиный мужчина, с робкой, но доброй аурой, грустный добрый мужчина, живший в кубе страха, держал шляпу на коленях. Вместимость — 24 человека, заполнен битком. Дрожжевой запах мокрых мужчин. Уровень энергии — низкий; все возвращались с чего-то, что потребовало много затрат. Сильваншайн так практически и видел, как маленький розовый мужчина пьет «Пепто-Бисмол» прямо из флакона и едет домой к женщине, которая относится к нему как к скучному незнакомцу. Эти двое либо вместе работали, либо очень хорошо друг друга знали; они говорили в тандеме, даже не замечая. Тандем альфа-бета, а значит, либо Аудит, либо ОУР. Сильваншайн заметил в окне свое бледное косое отражение и что альфа из пары отвлеченно развлекался тем, что обращается к отражению, словно это и есть Сильваншайн, а хомяк только изображает выражение обращения, но молчал. Пожертвования акций — замаскированная прибыль на капитал; еще был звук, свистящий и позвякивающий, как полтакта каллиопы, когда водитель переключал передачу или когда угловатый фургон резко покачивался на обратной кривой рядом с билбордом с надписью «УМЕНЬШИ ВОТ ЭТО» и картинкой, которую Сильваншайн не разглядел, и, пока учтивый мужчина небрежно их представлял (Клод не расслышал имен, а из-за этого обязательно будут неприятности, потому что забывать имена — оскорбительно, особенно если ты работаешь у предполагаемого вундеркинда Кадров, и Кадры — твоя область, а в будущем его ждет всяческая разговорная эквилибристика, чтобы обходиться без их имен, и помоги ему Боже, если они поднимаются по карьерной лестнице, и однажды поднимутся, и попросят представить их Мерриллу, хотя, если они оуровцы, это маловероятно, потому что у Расследований и Мошенничеств обычно своя инфраструктура и офисное пространство, часто — в отдельном здании, по крайней мере в Роме и Филли, потому что судебные бухгалтеры больше любят считать себя правоохранителями, чем Службой, и с другими особо, как правило, не общаются, и на самом деле высокий, Бондюран, действительно представил себя и Бриттона как GS-9 из ОУРа, но Сильваншайн тогда сгорал от стыда из-за упущенных имен, чтобы это осознать раньше позднего вечера, когда он вспомнит суть беседы и переживет момент облегчения). Робкий врал редко; более учтивый агент ОУР врал часто, чувствовал Сильваншайн. Окно щелкало от мелкого дождя — такого, когда колет кожу, но не намокаешь. Мелкие капли — малюсенькие — звякали по стеклу, в котором было видно, как в целом менее надежный из двоих взял себя за подбородок и вздохнул как минимум отчасти ради эффекта. Где-то позади слышались звуки карманной игры и тихие звуки агентов, наблюдавших за игрой через плечо игравшего, тот же молчал. Дворники фургона или автобуса подвизгивали на каждом втором проходе — Сильваншайну пришло в голову, что водитель чуть ли не положил на руль подбородок, потому что придвинулся вперед, поближе к лобовому стеклу, как делают тревожные или близорукие люди, когда им трудно видеть. Лицо у более лощенного из двоих оуровцев в окне напоминало формой чуть ли не воздушного змея — одновременно и квадратное, и заостренное на скулах и подбородке; Бондюран чувствовал ладонью острое давление подбородка и как край рамы впивается прямой линией между косточками локтя. Все, кроме Сильваншайна, знали, где были и что делали в Джолиете, но никто не думал об этом информативно, потому что люди и не думают так о том, что едва закончили. Снаружи было очевидно, что это за машина — как по форме и покачиванию, так и по тому, что верхний коричневый слой краски нанесли небрежно и местами фары едущих позади выхватывали под ним проблески ярких цветов, раздутый шрифт, иконки на палочках под углами, намекавшими на вкуснятину каким-то таинственным образом, который понимают только дети. Внутри стояли звуки двигателя и колеблющегося ропота разговорчиков, подтаявших от ожидания завершения чего-то — возможно, конференции или корпоратива, а может, курсов повышения квалификации; работники в Роме вечно ездили на курсы повышения квалификации в Буффало и Манхэттен, — и карманной игры, и легкого шуршания или причирикиванья в дыхании бледного розоватого мужчины, который, чувствовал Сильваншайн, смотрит ему на правую сторону лица, и вопроса Бондюрана о ромском подразделении ОУРа, и гулковатого шепота с одного места впереди, одного — сзади и одного — справа от тех, кто, возможно, слушал наушники, — верный признак молодого агента, и Сильваншайн осознал, что в последний раз видел черного или латиноса в аэропорту Чикаго, который не О’Хейр, но название заарканить никак не получалось, и было бы странно доставать из чемодана чек за билет, — тогда как низенький как будто наблюдал за ним, ожидая, когда он чем-нибудь выдаст какую-нибудь ущербность или дефицит памяти. Опишите преимущества восьмеричного языка программирования над двоичным при разработке программы 2 уровня для отслеживания закономерностей в таблицах денежных потоков корпораций, назовите два ключевых преимущества подачи франшизой формы 20–50 как дочерней компании над подачей как автономного корпоративного юридического лица — и вот опять, обрывок духовых, который Сильваншайн не мог узнать, но из-за него хотелось подняться и мчаться вслед за чем-то в ватаге всех районных ребятишек, высыпавших из своих соответственных дверей и несущихся по улице с воздетыми в руках деньгами, и не успел Сильваншайн подумать, как уже сказал:

— Как ни странно прозвучит, вы двое время от времени не слышите ли?..

— «Мистер Пышка», — произнес теперь агент справа баритоном, который совсем не шел к его телу.

— Четырнадцать грузовиков S-корпорации — производителя замороженных кондитерских изделий из Восточной Пеории «Мистер Пышка» конфискованы вместе с офисом, поступлениями и акциями уставного капитала четырех из семи членов семьи, де-факто владевших, как убедил прокурор Региона судью Седьмого округа, частной S-корпорацией, — сказал Бондюран. — Разочарованный работник, сфальсифицированные планы амортизации на все, от морозилок до фургонов вроде этого…

— Оценка риска налоговой задолженности, — сказал Сильваншайн, в основном чтобы показать, что знает жаргон. Сиденье прямо перед ним было свободным, открывая вид на морщинистую и мясистую шею того, кто сидел еще дальше, в кепке с логотипом пива «Буш», задвинутой на затылок в знак расслабления и неформальности.

— Так это фургон мороженщика?

— Самое оно для морали, да? Будто покраска от кого-то скроет, что сливки Поста едут на том, из чего мужик в белой мешковатой форме и с резиновым лицом, напоминавшим бланманже, продавал «Ореховых приятелей».

— Так водитель раньше работал в «Мистере Пышке»?

— Поэтому мы сейчас еле крадемся.

— Лимит — девяносто; сам, если хочешь, глянь на всех, кто за нами скопился и мигает дальним светом.

У того, что поменьше и порозовее, Бриттона, было круглое, покрытое пушком лицо. Около тридцати, и заметно, что он не брился. Самое странное, что район Сильваншайна в Кинг-оф-Праша был строгим сообществом — с лежачими полицейскими, с объединением жильцов, запретившим любую торговлю на территории, особенно с каллиопой; Сильваншайн ни разу в жизни не бегал за мороженщиком.

— Контракт водителя не разрывали — конфискация прошла только в прошлом квартале, ЗД решает, что выгода от сохранения машин и водителей до конца контракта настолько перевешивает прибыль от их реализации на аукционе, что теперь все ниже G-11 ездят на фургонах «Мистера Пышки», — сказал Бондюран. Когда он говорил, его рука двигалась вместе с подбородком, что Сильваншайну показалось неловким и фальшивым.

— Миссис Недальновидность.

— Ужасно для морали. Не говоря уже о пиар-провале, когда дети и родители видят, что фургоны, которые ассоциируются с невинностью и вкусными «Карамельными Зарядками», захвачены и как бы порабощены Службой. В том числе для наружки.

— Мы на этих фургонах и наружку ведем, если можешь себе представить.

— Чуть ли камнями не забрасывают.

— «Мистер Пышка».

— Иногда музыка прорывается; в некоторых фургонах ее обрывки слышатся каждый раз, как они сменяют передачу.

Они миновали еще один билборд, на этот раз с правой стороны, но его Сильваншайн разглядел: «ПРИШЛА ВЕСНА — ЗНАЧИТ ПОРА ЗАДУМАТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ НА ФЕРМАХ».

Бондюран — его задница уже устала от двух дней на складном стуле — смотрел, ничего на самом деле не видя, на двадцать акров кукурузного поля: здесь стебли запахивали в апреле, когда боронили поля для засеивания, вместо того, чтобы запахивать осенью, так они всю зиму перегнивали и удобряли почку, хотя Бондюран сомневался, что при наличии фосфорорганических удобрений и тому подобного это стоит двух дней запашки осенью, плюс по какой-то причине — папа Хиггса рассказывал ему, по какой, но он забыл, — зимой здесь любят комковатую почву, вроде как она что-то защищает в земле, — и неожиданно для себя Бондюран вдруг поймал себя на мысли, что щетинистое поле напоминает подмышки девушки, которая нечасто их бреет, и, не осознавая ассоциации между миновавшим полем, уже успевшим смениться дикой дубовой рощей, с подмышкой и девушкой, он сбился на мысли о Шерил Энн Хиггс, ныне — Шерил Энн Стэндиш, оператор ввода данных в «Американ Твайн» и разведенная мать двоих детей в двойном трейлере, за попытку поджога которого вроде как арестовали ее бывшего вскоре после того, как Бондюран стал GS-9 в ОУР, его бывшая пара на выпускном Центральной католической школы Пеории 71-го, когда их обоих приняли в Выпускную свиту, а Бондюран стал вторым вице-королем выпускного и щеголял в бирюзовом смокинге и слишком тесных прокатных туфлях, и в ту ночь она ему не дала даже после бала, когда все остальные по очереди трахались со своими парами в черно-золотом «Крайслере-Нью-Йоркере», который они взяли напрокат вскладчину на ночь у папули коротышки в «Герце» и весь заляпали пятнами, так что коротышке пришлось все лето сочинять отчет о «нью-йоркере» за стойкой «Герца» в аэропорту. Дэнни как-то-там, папуля у него скоро помер, но он из-за них не смог играть в бейсбол «Легиона», потерял форму, с трудом пробился в студенческую команду университета Северного Иллинойса, остался без стипендии и бог знает, что там с ним в итоге стало, но ни одно из тех пятен не оставили Бондюран и Шерил Энн Хиггс, несмотря на все его уговоры. Он не воспользовался бутылкой шнапса, потому что, если бы привез домой пьяной, ее папа либо убил бы его, либо посадил бы девушку под домашний арест. До сих пор величайшим моментом в жизни Бондюрана было 18-5-73, на втором курсе, когда он в последней домашней игре в Брэдли отбил трипл, заменяя бэттера, благодаря чему Озновец, будущий звездный кэтчер, победил университет Южного Иллинойса-Эдвардсвилл и Брэдли вышел в плей-офф конференции Долины Миссури, где они уже проиграли, но все равно не проходит дня с закинутыми на рабочий стол ногами и стопкой планшетов на коленях без того, чтобы Бондюран не вспоминал тот зависший, как воздушный шар, скользящий мяч противника, не чувствовал невибрирующий стук мякоти биты, не слышал двузвонный лязг падения алюминиевой биты на землю и не видел, как мяч словно пинболит от столба 1f рядом с лицевой линией, со звоном отскакивает от другого забора лицевой линии, и Бондюран готов поклясться, что оба забора пели от силы мяча, по которому он врезал с такой силой, что будет чувствовать вечно, но не может с такой же яркостью вспомнить, какой была на ощупь Шерил Энн Хиггс, когда он вошел в нее на пледе у пруда за рощей на краю пастбища маленькой молочной фермы под управлением мистера Хиггса и одного из его бессчетных братьев, хотя хорошо помнит, что на них тогда было, и запах новой ряски на пруду рядом со сточной трубой, журчащей почти по-ручьиному, и лицо Шерил Энн Хиггс, когда ее поза и лежачее положение стали послушными, и Бондюран понял, что он, как говорится, дошел до третьей базы, но избегал взгляда Шерил Энн из-за выражения в ее глазах, которое Том Бондюран не забудет никогда, хоть и ни разу о нем не задумается, выражения отсутствующей смертельной грусти — не столько фазана в пасти гончей, сколько человека, готового совершить перевод, который, как он знает заранее, не окупится никогда. На следующий год они ушли в безумно-одержимый любовный штопор, когда расставались, а потом не могли жить друг без друга, а потом она один раз вдруг смогла, и все на этом.

Маленький светло-розовый агент ОУР Бриттон, не прочищая горла и без всяких подводок, спросил, о чем думает Сильваншайн, что показалось тому гротескно и почти непристойно некультурным и навязчивым, с таким же успехом тот мог спросить, как выглядит твоя жена голой или чем пахнут твои продукты жизнедеятельности, но, конечно, вслух так не ответишь, особенно если в работу входит выстраивание хороших отношений и рабочих линий связи для Меррилла Лерля, когда он прибудет, — посредничество для Меррилла Лерля и одновременно сбор данных по как можно большему числу нюансов и вопросов в связи с инспектированием деклараций, ведь впереди предстояли сложные, щекотливые решения, чьи последствия шли гораздо дальше этого провинциального поста и, как ни крути, они будут болезненными. Сильваншайн — повернувшись немного, но не до конца (оранжевая вспышка в его левой лопатке), чтобы посмотреть хотя бы в левый глаз Гэри Бриттона, — осознал, что очень плохо эмоционально или этически «считывает» Бриттона или кого угодно в фургоне, кроме Бондюрана, который впал в какие-то мечтательные воспоминания и лелеял эту мечтательность, слегка откинувшись на спинку, как человек в теплой ванне. Когда мимо проехало что-то большое и встречное, большой прямоугольник лобового стекла на миг стал радужным и непрозрачным от воды, и дворники могуче вознеслись ее стереть. Взгляд Бриттона — Сильваншайну казалось, тот скорее смотрит на его правый глаз, чем в него. (Как раз сейчас в мыслях Томаса Бондюрана, когда он смотрел из окна, но больше — в прошлое, в свои воспоминания, промелькнуло, поднимая в них ураган, что можно смотреть из окна, смотреть в окно, поскольку золотая коса и проблеск сливочного плеча находились в окне, через окно [близко к «за»] или даже на окно, оценивая прозрачность и чистоту стекла.) Тем не менее взгляд казался ожидающим, и Сильваншайн снова ощутил где-то за пустотой в желудке и защемленным нервом в ключице, насколько мутное настроение стоит в салоне и насколько оно отличается от пронизанного ужасом напряжения ста семидесяти агентов в Филадельфии-0104 или маниакального ступора десятка в крошечном ромском 408-м. Его собственное настроение — многослойный гибрид усталости и предчувствующего страха, который возникает в конце не пути, а движения, — никоим образом не дополняло настроение ни бывшего фургона «Пышки», ни утонченного тоскливого старшего агента слева, ни живого слепого пятна с его неприличным вопросом, честный ответ на который требует признание этого вторжения, из-за чего перед Сильваншайном выросла межличностная дилемма еще раньше, чем он прибыл на Пост, что на миг показалось ужасно нечестным и подняло волну жалости к себе — чувства не столь мрачного, как крыло отчаяния, а скорее подернутого кармином из-за обиды, что одновременно и хуже, и лучше обычного гнева, потому что оно не имело конкретной цели. Винить-то было особенно некого; что-то в Гэри — или Джерри Бриттоне — выдавало, что этот вопрос — какое-то неизбежное следствие его характера и винить за это можно не больше, чем винить муравья за то, что он ползет по твоему картофельному салату на пикнике, — такие уж они от природы, что ты с ними будешь делать.

Под воздвигавшимся каждый май над окружным шоссе щитом с надписью «ПРИШЛА ВЕСНА — ЗНАЧИТ ПОРА ЗАДУМАТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ НА ФЕРМАХ», и через северный съезд с его собственным испачканным названием, знаками касательно попрошайничества и скорости и с универсальным глифом играющих детей, вдоль галереи образцов двойных трейлеров, мимо ротвейлера на цепи, трахающего пустоту в безумных судорогах, и шкворчания сковородки, доносящегося из кухонного окна трейлера, чуть направо и потом резко налево вдоль «лежачего полицейского» в еще не расчищенную под новые одинарные трейлеры густую рощу, где треск чего-то сухого, и стрекот насекомых в перегное рощи, и две бутылки и яркий целлофановый пакет, насаженные на ветку шелковицы, затем с видом сквозь зыбкий параллакс молодых веток на участки трейлеров вдоль извилистых дорог и проселков северной части парка, обходящих стороной гофрированный трейлер, где, говорят, мужчина ушел от семьи, а потом вернулся с оружием и убил всех во время просмотра «Драгнета», и раздолбанный заброшенный пятиметровый трейлер, полузаросший на краю рощи, где парни с их девушками складывали на паллетах странные слитные фигуры и оставляли яркие рваные упаковки, пока неосторожное обращение с газовой плитой не привело к взрыву и не вскрыло южную стену огромной лабиальной брешью, обнажившей выпотрошенные кишки жилища на обозрение множеству глаз, пока шприцы и стебли долгой зимы шумно хрустят под множеством ботинок, где роща идет под углом мимо незастроенного тупика, куда они теперь пришли в сумерках понаблюдать, как трясется на подвесках припаркованная машина. Окна затуманились почти до матовости, а корпус такой живой, что будто едет, не сходя с места, машина размером с яхту, скрип стоек и амортизаторов и тряска в почти настоящем ритме. Птицы в сумерках и запахи обломанной сосны и коричной жвачки младшей из них. Колебания напоминают машину, несущуюся на высокой скорости по ухабистой дороге, придают неподвижности «бьюика» сновидческое, пронизанное чем-то вроде романтики или смерти ощущение в глазах девочек, присевших на корточки на опушечном пригорке рощи, с видом дриад и с глазами вдвое шире и торжественней, выглядывающих редкое мелькание бледной конечности за окном (раз к нему прижалась голая пятка, сама трепещущая), понемногу придвигаясь все ближе с каждой ночью недели перед истинной весной, беззвучно подначивая друг друга подойти к трясущейся машине и заглянуть, что наконец делает только одна и не видит ничего, кроме отражения собственных широко распахнутых глаз, когда изнутри доносится слишком хорошо знакомый ей вскрик, что раз за разом будит ее из-за картонной стенки трейлера.

Это автор. То есть настоящий автор, живой человек с карандашом, а не какой-то абстрактный рассказчик. Ну да, иногда в «Бледном короле» есть и такой рассказчик, но это в основном формальный, предписанный законом конструкт, существующее по юридическим и коммерческим причинам лицо, примерно как корпорация; у него нет непосредственной доказуемой связи со мной как человеком. Но это прямо сейчас — я как настоящий человек, Дэвид Уоллес, сорок лет, СС № 975-04-2012[18], обращаюсь к вам из домашнего офиса, подлежащего вычету по форме 8829, по адресу 91711, Калифорния, Клэрмонт, Индиан-Хилл-бульвар, 725, в пятый день весны 2005 года, чтобы сообщить о следующем:

Все это правда. Эта книжка — настоящая правда.

Очевидно, мне надо объяснить. Сперва, пожалуйста, отлистайте назад и прочитайте дисклеймер книги, на обороте титула, в четырех страницах от довольно неудачной и вводящей в заблуждение обложки. Дисклеймер — та сплошная масса текста, которая начинается с: «Все персонажи и события этой книги вымышлены». Я понимаю, обычные граждане почти никогда не читают дисклеймеры — так же, как мы не удосуживаемся читать об авторских правах, данных Библиотеки Конгресса или скучных формальностях на договорах продажи и в рекламе: все знают, они там только потому, что так требует закон. Но теперь я хочу, чтобы вы его прочитали, дисклеймер, и осознали, что в первоначальное «Все персонажи и события этой книги вымышлены» входит и вот это авторское предисловие. Другими словами, это предисловие по определению дисклеймера тоже вымышлено, то есть находится под особой правовой защитой, установленной дисклеймером. Мне эта защита нужна, чтобы сообщить вам, что дальнейшее[19] на самом деле вовсе не вымысел, а по существу истинно и точно. Что «Бледный король», по сути дела, скорее мемуары, чем какая-то выдуманная история.

Может показаться, будто возникает раздражающий парадокс. В дисклеймере все, что следует далее, названо вымыслом, включая и предисловие, но теперь, в этом предисловии, я говорю, что никакой это не вымысел; то есть если верить одному, то нельзя верить другому, и т. д., и т. п. Пожалуйста, знайте, что меня такие умилительные парадоксы самоотсылок тоже раздражают — как минимум сейчас, когда мне уже больше тридцати, — и что книга в самую последнюю очередь является каким-то остроумным метапрозаическим приколом. Вот почему я сейчас подчеркнуто нарушаю протокол и обращаюсь к вам напрямую, от настоящего себя; вот почему в начале этого предисловия прозвучали все мои настоящие идентификационные данные. Чтобы я мог сказать вам правду: единственный подлинный «вымысел» тут — это дисклеймер с оборота титула, а он, еще раз, юридическая необходимость: его единственная цель — защитить от юридической ответственности меня, издателя и его дистрибьюторов. Почему тут такая защита требуется особенно сильно — почему, собственно, на таком предварительном условии настоял сам издатель [20], чтобы принять рукопись и выплатить аванс, — та же причина, почему дисклеймер, по сути дела, ложь [21]. А вот самая настоящая истина: все, что последует далее, по существу истинно и точно. Это, как минимум по большей части, истинная и точная выборочная хроника того, что я видел, слышал и делал, кого знал и с кем или под чьим началом работал, а также что произошло на Посту-047 в Региональном инспекционном центре Среднего Запада, Пеория, штат Иллинойс, в 1985–1986 годах. Значительная часть книги, собственно, основана на нескольких блокнотах и дневниках, которые я вел в течение тринадцати месяцев на должности инспектора рутинных деклараций в РИЦе Среднего Запада. («Основано» более-менее означает «взято напрямую» — почему, дальше еще обязательно прояснится.) Другими словами, «Бледный король» — что-то вроде производственных мемуаров. Еще он задумывался как некий портрет бюрократии — возможно, даже самой важной федеральной бюрократии в жизни американцев, — в период тяжелой внутренней борьбы и самоанализа, родовых схваток, приведших на свет, по выражению профессиональных налоговиков, Новую Налоговую службу.

Впрочем, в интересах полной прозрачности мне стоит недвусмысленно сказать, что приставка «по существу истинно и точно» касается не только неотъемлемой субъективности и предвзятости любых мемуаров как жанра. Правда в том, что и здесь, в этом документальном повествовании, есть легкие изменения и стратегические перестановки, и большая их часть развивалась в череде черновиков под влиянием редактора книги, порой попадавшего в очень щекотливое положение из-за необходимости балансировать литературные и журналистские приоритеты с одной стороны и юридические и корпоративные угрозы — с другой. Пожалуй, это все, что мне стоит об этом сказать. Есть, конечно, еще целая мучительная предыстория того, как юротдел одобрял три последних черновика рукописи. Но я вас от всего этого избавляю хотя бы потому, что сам этот взгляд на внутреннюю кухню идет вразрез с однообразным и микроскопически дотошным процессом одобрения и множеством мелких изменений и перестановок ради этих самых изменений, когда, например, отдельные лица отказывались подписать согласие на публикацию или когда одна компания среднего размера пригрозила иском в случае, если, несмотря на дисклеймер, мы упомянем ее настоящее название или узнаваемые подробности ее настоящей давней налоговой ситуации [22].

Впрочем, в конечном счете получилось намного меньше мелких изменений ради сокрытия личностей и хронологических перестановок, чем можно ожидать. Есть все-таки преимущество в том, чтобы ограничить мемуары конкретным временным интервалом (плюс соответствующими предысториями) в далеком, как нам всем теперь кажется, прошлом. Для начала, людей это уже меньше волнует. Я имею в виду людей в книге. Работникам юротдела издательства было куда проще собрать подписи на разрешения, чем прогнозировал юрист. Причины тут разные, но все же (как и втолковывали мы с моим адвокатом) очевидные. Из названных, описанных, а иногда даже возникавших в сознании так называемых «персонажей» «Бледного короля» большинство уже ушло из Службы. Из оставшихся кое-кто поднялся до таких уровней GS, когда они уже более-менее неуязвимы [23]. А еще из-за времени года, когда были предоставлены для ознакомления черновики книги, некоторые работники Службы, уверен, были так заняты и загружены, что даже толком не читали рукопись и, подождав достаточно, лишь бы казалось, будто они пристально изучили текст и, поразмыслив, подписали согласие — просто чтобы чувствовать, что одним делом стало меньше. Также кое-кому вроде бы польстила мысль, что кто-то обращал на них внимание и годы спустя вспомнил их вклад. Пара человек подписали, потому что остались моими личными друзьями; один из них — возможно, самый драгоценный и самый важный для меня друг. Кое-кто уже скончался. Двое, как оказалось, находятся в тюремном заключении, из них один — тот, на кого в жизни не подумаешь.

Подписали не все; я так не говорил. Но большинство. Кое-кто даже согласился на интервью под запись. Где уместно, записанные на диктофон ответы переносились непосредственно на бумагу. Другие любезно подписали дополнительные согласия на использование некоторых их аудио- и видеозаписей, сделанных в 1984 году в рамках отмененных мотивационных и рекрутинговых мероприятий Отдела кадров Налоговой службы [24]. В совокупности они предоставили множество воспоминаний и конкретных деталей, которые в сочетании с техниками реконструктивной журналистики [25] помогли изобразить сцены невероятных авторитетности и реализма вне зависимости от того, присутствовал ли сам автор физически на месте происшествия или нет.

Что я пытаюсь донести: это все равно по существу правдиво — то есть книга, к которой написано это предисловие, — вне зависимости от разнообразных искажений, деперсонализации, полифонизации и прочих украшательств некоторых из дальнейших § ради соответствия дисклеймеру. Это не значит, будто все такие украшательства — просто неоправданные приколы; учитывая вышеупомянутые юридические/коммерческие ограничения, они оказались неотъемлемой частью всей задумки книги. Концепция, как согласились юристы обеих сторон, в том, чтобы читатель воспринял такие приемы, как смена ТЗ, структурная фрагментация, намеренные нестыковки и т. д., просто как современные литературные аналоги «Жил да был…», или «В тридевятом царстве…», или любой другой традиционной техники, дающей знать читателю: далее следует вымысел, относитесь соответственно. Ведь — как знают все, пусть даже неосознанно, — между автором книги и ее читателем всегда есть некий негласный договор; и условия этого договора зависят от определенных кодов и знаков, которыми автор показывает читателю, что это за книга — то есть вымысел/невымысел. И эти коды важны, так как подсознательный договор документальной литературы очень отличается от договора художественной [26]. Что я сейчас пытаюсь сделать — в защитных рамках дисклеймера с оборота титула, — это обойти все негласные коды и стопроцентно открыто и прямолинейно расписать перед вами условия текущего договора. «Бледный король» — по сути, документальные мемуары с дополнительными элементами реконструктивной журналистики, организационной психологии, базовой теории гражданского и налогового права и т. д. Наш взаимный договор основан на допущениях а) моей правдивости и (б) вашего понимания, что все нюансы или семионы, с виду подрывающие эту правдивость, на самом деле являются защитными юридическими приемами — примерно как стандартные положения, сопровождающие тотализатор и договоры гражданско-правового характера, — и потому надо их не расшифровывать или «считывать», а просто принять как цену нашего с вами, так сказать, общего бизнеса в сегодняшнем коммерческом климате [27].

Плюс еще автобиографический факт, что, как и многие другие задротистые и разочарованные молодые люди того времени, я мечтал стать «художником», то есть человеком с оригинальной и творческой взрослой работой, а не скучной и машинной. Моей конкретной мечтой было стать бессмертно великим писателем вроде Гэддиса или Андерсона, Бальзака или Перека и т. д.; и многие записи в блокнотах, на которых основаны отдельные части данных мемуаров, сами по себе литературно приукрашены и раздроблены; так уж я в то время видел. Отчасти можно сказать, из-за литературных устремлений меня и занесло во время академа на работу в РИЦ Среднего Запада, хотя в основном эта предыстория к делу не относится и будет затронута только в данном предисловии, и то кратко, а именно:

Короче говоря, правда в том, что самые первые художественные тексты, за которые мне, собственно, платили, связаны с некоторыми студентами в моем первом колледже, очень дорогом и высокоинтеллектуальном, где учились в основном выпускники элитных частных школ Нью-Йорка и Новой Англии. Чтобы не вдаваться в кучу подробностей, просто скажем, что я писал определенные прозаические тексты для определенных студентов по определенным предметам и что эти тексты считаются художественными в том смысле, что стили, тезисы, академические персонажи-рассказчики и авторские имена в них были не мои. Ну вы поняли. Главный мотив этого маленького предприятия, как оно часто и бывает в реальном мире, — финансовый. Не то чтобы я отчаянно нуждался в студенческие времена, но семья у меня далеко не зажиточная, и частью моего пакета финансовой помощи были крупные студенческие займы; и я понимал, что студенческий долг, как правило, не предвещает ничего хорошего никому, кто хочет после выпуска встать на какой-либо творческий путь, ведь хорошо известно, что большинство творцов годами вкалывают в аскетической безвестности, прежде чем заработать какие-никакие деньги своим ремеслом.

С другой стороны, в колледже было полно студентов, чьи семьи могли себе позволить не только полностью оплачивать учебу, но и, видимо, без лишних вопросов давать средства на любые личные расходы. Здесь под «личными расходами» имеются в виду всякие поездки на горнолыжные курорты на выходные, безумно дорогие музыкальные центры, вечеринки студенческих братств с битком набитым баром и т. д. Не говоря уже о том, что весь кампус занимал меньше двух акров, но большая часть студентов все равно умудрялась рассекать на личных машинах, хотя парковка на территории тоже стоила 400 долларов в семестр. В общем, с ума сойти можно. Во многих отношениях этот колледж и познакомил меня с мрачными реалиями классовой системы, экономической стратификации и очень разных финансовых миров, где обитают очень разные американцы.

Среди этих студентов высшего класса действительно хватало испорченных, безмозглых и/или неотягощенных совестью. Другие находились под большим давлением семьи и по тем или иным причинам не могли реализовать то, что их родители считали их истинным потенциалом успеваемости. Кое-кто просто не умел жонглировать временем и обязанностями и вдруг оказывался перед дедлайном. Вы наверняка уловили суть. Просто скажем, я, чтобы в ускоренном режиме закрыть некоторые свои долги, предоставлял определенные услуги. Причем услуги недешевые, но и я все-таки был очень хорош и осторожен. Например, всегда требовал достаточно объемную выборку предыдущих текстов клиента для понимания, как ему свойственно мыслить и выражаться, и никогда не совершал ошибку написания чего-то нереалистично лучше его прежнего творчества. Наверное, вы уже увидели, почему такие упражнения могут быть и хорошей ученической подготовкой для того, кому интересно так называемое «писательское мастерство» [28]. Прибыль с этого предприятия направлялась на высокодоходный депозитный счет денежного рынка; а процентная ставка в то время была высокой, тогда как процент по студенческим займам начинает расти только после окончания учебы. В целом — консервативная стратегия, как финансово, так и академически. Не подумайте, будто я там строчил по несколько художественных заказов в неделю. У меня, в конце концов, своих дел хватало.

Предвосхищая возможный вопрос, признаю, что этическая сторона в данном случае как минимум хромает. Вот почему я решил честно признаться, чуть выше, что не страдал и не нуждался в дополнительном доходе, чтобы не голодать, ничего такого. Но я старался скопить кое-какие средства для, как я ожидал [29], выплаты будущего тяжелого долга. Я понимаю, что это, строго говоря, не оправдание, но думаю, сойдет хотя бы за объяснение; были и другие, более общие факторы и контексты, которые можно представить как смягчающие. Например, в самом колледже, как оказалось, хватало нравственного лицемерия, как то: он себя расхваливал за расовое разнообразие и левацкое благочестие своей политики, тогда как в действительности делал деньги, и немалые, на подготовке детей элиты для элитных профессий, тем самым увеличивая число своих процветающих выпускников-жертвователей. Никто не говорил об этом вслух и даже не давал себе осознать, но колледж был натуральным храмом Мамоны. Я серьезно. К примеру, самым популярным основным предметом была экономика, а самые лучшие и умные в моем потоке — все как на подбор одержимы карьерой на Уолл-стрит, чьим публичным этосом в то время считалось «Жадность — это хорошо». Не говоря уже о том, что в кампусе действовали розничные продавцы кокаина, зарабатывавшие побольше меня. Это только несколько факторов, которые я, если захочу, могу предложить как смягчающие. Сам я смотрел на свое занятие отстраненно и профессионально, почти как юрист. Моей основополагающей философией было следующее: есть или нет в моем предприятии элементы, технически считающиеся пособничеством или подстрекательством в нарушение Кодекса академической честности колледжа, само решение, а также практическая и нравственная ответственность за него лежат на клиенте. Я выполнял некоторые платные задания по фрилансу; зачем некоторым студентам некоторые статьи некоторого объема на некоторые темы и что они решат с ними делать после получения — не мое дело.

Достаточно будет сказать, что эти взгляды не разделила судебная коллегия колледжа в конце 1984 года. Тут история становится запутанной и немного фарсовой, и в типовых мемуарах, скорее всего, больше бы обсасывались дальнейшие возмутительные несправедливость и лицемерие. Я этого делать не буду. В конце концов, я все это рассказываю, только чтобы снабдить контекстом кажущиеся «вымышленные» формальные элементы этих нетипичных мемуаров, которые вы (я надеюсь) купили и теперь с удовольствием читаете. Плюс, конечно, не мешает объяснить, как я попал на самую скучную и машинную работу белых воротничков в Америке, хотя должен был учиться на третьем курсе элитного колледжа [30], чтобы этот очевидный вопрос не отвлекал вас всю дорогу до конца книги (лично я как читатель ненавижу отвлекаться на такие вопросы). Приняв в расчет эти ограниченные цели, фиаско с Кодексом АЧ, пожалуй, проще набросать в общих схематических чертах, а именно:

1а) Наивные люди более-менее по определению не знают, что они наивны. 1б) Я, как сейчас понимаю, был наивен. 2) По разным личным причинам я не состоял ни в одном студенческом братстве, поэтому не подозревал о множестве безумных трайбалистских обычаев и практик так называемого «греческого»[31] сообщества колледжа. 3а) Одно братство ввело феноменально тупую и недальновидную практику: собирать в картотеке с двумя ящиками за баром в бильярдной копии отдельных недавних экзаменов, контрольных, лабораторных отчетов и диссертаций, получивших высокие оценки и доступных для плагиата. 3б) К слову о феноменальной тупости: оказалось, что не просто какой-то один, а целых три члена этого братства, не потрудившись посовещаться с тем, у кого заказали и получили работу, подкинули в эту общую академическую кубышку то, что технически им не принадлежало. 4) Парадокс плагиата заключается в том, что для успеха на самом деле требуется много стараний и тяжелого труда, поскольку надо дополнить стиль, содержание и логические переходы оригинального текста в достаточной степени, чтобы плагиат не бросался полностью и оскорбительно в глаза профессору, выставляющему оценку. 5а) Тот тип испорченного безмозглого студента из братства, который ищет в общей картотеке диссертацию о неявных дефляторах ВНП в макроэкономической теории, — это тот же тип, который не знает или не задумывается о парадоксальном дополнительном труде, необходимом для хорошего плагиата. Он, как невероятно это ни прозвучит, просто перепечатает работу слово в слово. 5б) Еще более невероятно — он не удосужится проверить, что никто из его братьев не планирует сплагиатить ту же работу для того же курса. 6) Моральная система студенческого братства, как выясняется, классически трайбалистская, то есть отличается глубоким чувством чести, секретности и преданности так называемым братьям в сочетании с полнейшим социопатическим наплевательством на интересы или даже человечность кого угодно вне данного братства.

Закончим набросок на этом. Сомневаюсь, что вам нужен целый график с целью угадать, что случилось дальше, или учебник по классовой динамике США, чтобы понять, кем же из пяти студентов, в итоге получивших академический испытательный срок или вынужденных заново пройти отдельные курсы, и одного студента, формально временно исключенного в ожидании решения об исключении уже окончательном и возможной [32] передаче дела прокурору округа Гемпшир, был ваш покорный живой автор, мистер Дэвид Уоллес из Фило, штат Иллинойс, желанием моего возвращения в каковой безжизненный никчемный город, чтобы промариноваться там перед телевизором как минимум один, а то и два семестра, пока администрация неторопливо вершит мою судьбу [33], ни я, ни моя семья особенно не горели. Между тем, согласно положениям § 106(c-d) Закона о федеральных претензиях 1966 года, уже начал тикать счетчик на мои гарантированные студенческие займы — по ставке 6¼ процентов на 1 января 1985 года.

Еще раз: если что-то здесь кажется вам расплывчатым или ужатым, то просто потому, что я даю очень базовую, заточенную под конкретную задачу версию того, кем и где я был, в смысле жизненной ситуации, в те тринадцать месяцев на должности налогового инспектора. Более того, боюсь, причина, почему именно я угодил на этот правительственный пост, — тоже элемент предыстории, который я могу объяснить только опосредованно, то есть якобы объясняя, почему именно объяснить не могу [34]. Во-первых, попрошу не забывать вышеупомянутую нерасположенность возвращаться и отбывать свой срок в чистилище дома в Фило — это взаимное нежелание, в свою очередь, касается множества моих проблем и предыстории с семьей, в которые я не смог бы углубиться, даже если бы захотел (см. ниже). Во-вторых, скажу, что город Пеория находится приблизительно в ста пятидесяти пяти километрах от Фило — на расстоянии, когда возможен обобщенный семейный надзор без большой детальности, способной вызвать чувства переживания или ответственности. В-третьих, могу направить вас к § 1101 Закона Конгресса о добросовестной практике взимания долгов 1977 года, что оказывается приоритетнее § 106(c-d) Закона о федеральных претензиях и допускает отсрочку по гарантированному студенческому займу для официальных работников некоторых государственных органов, включая угадайте какое. В-четвертых, после изматывающих переговоров с юрисконсультом издательства мне разрешено сообщить, что мой тринадцатимесячный договор, должность и гражданский грейд GS-9 — результат определенных тайных действий определенного неназванного родственника [35] с неуточненными связями в офисе регионального комиссара Среднего Запада определенного неназванного государственного органа. Последнее и самое важное: еще мне разрешено сказать, хотя и совсем не в своих выражениях, что члены семьи почти единогласно отказались подписать согласие, необходимое для дальнейших либо более подробных использования, упоминания или репрезентации вышеупомянутых родственников или любого их образа в любом качестве, контексте или форме, в том числе для упоминаний sine damno[36], в художественном произведении (далее — «Бледный король»), и поэтому я не могу конкретней рассказать, что, как да почему. Конец объяснения отсутствия настоящих объяснений — но это, пусть даже и покажется раздражающим или непрозрачным, (опять же) все же лучше ситуации, при которой вопрос, почему/как я работал в Региональном инспекционном центре Среднего Запада, маячил бы большим и незатронутым весь следующий текст [37], будто слон в комнате из поговорки.

Тут, наверное, еще нужно затронуть другой вопрос ключевой мотивации, тесно связанный с темой правдивости и доверия, поднятой в нескольких ¶ выше, а именно: с чего вдруг вообще документальные мемуары, если я в первую очередь автор художественной литературы? Не говоря уже о вопросе, зачем ограничивать мемуары одним давно прошедшим годом в изгнании от всего, что меня хотя бы отдаленно волновало или интересовало, когда я служил не более чем крошечным эфемерным машинным винтиком в огромной федеральной бюрократии [38]? Здесь может быть два разных правильных ответа, один — личный, второй — более литературный/гуманистический. В плане личного первым делом тянет сказать, что это просто не ваше дело… вот только один недостаток обращения непосредственно и лично к вам в наших культурных реалиях 2005 года заключается в том, что больше, как мы с вами знаем, не существует мало-мальски четкой черты между личным и публичным или, скорее, между личным и перформативным. Среди очевидных примеров: сетевые логи, реалити-шоу, камеры мобильных, чаты… не говоря уже о радикально возросшей популярности мемуаров как литературного жанра. Конечно, «популярность» в этом контексте — синоним прибыльности; и вообще-то в плане личных мотиваций должно уже хватать одного этого. Учтите, что в 2003 году аванс среднего автора [39] за мемуары был почти в 2,5 раза выше, чем за художественное произведение. Истина проста: я, как и многие другие американцы, понес в нестабильной экономике последних лет некоторые потери, и эти потери совпали во времени с увеличением моих финансовых обязательств параллельно с моими возрастом и ответственностью [40]; и тогда как самые разные американские писатели — и с некоторыми я знаком лично, включая одного, кому еще весной 2001 года лично одалживал деньги на элементарные бытовые расходы, — недавно сорвали банк на мемуарах [41], и я был бы полным лицемером, если бы притворялся, будто слежу и следую за рыночными силами меньше других.

Впрочем, как знают все зрелые люди, в человеческой душе могут сосуществовать очень разные мотивы и чувства. Такие мемуары, как «Бледный король», невозможно написать только из финансовых соображений. Один из парадоксов профессионального писательства — книги, написанные только ради денег и/или славы, почти никогда не приносят ни того, ни другого. Правда в том, что у нарратива, окружающего это предисловие, есть значительная общественная и художественная ценность. Может показаться, будто я много о себе мню, но смею вас заверить, я бы не стал и не смог вбухивать в «Бледного короля» три года тяжкого труда (плюс лишние пятнадцать месяцев на юридические и редакторские пляски с бубном), если бы сам в это не верил. Взгляните, например, на мысль, записанную в точности со слов мистера Девитта Гленденнинга — младшего, директора Регионального инспекционного центра Среднего Запада в основное время моей работы там:

Вопреки знаменитому выражению судьи Х. Гарольда Милера, включенному в мнение большинства апелляционного суда Четвертого округа по делу «Аткинсон и др. против Соединенных Штатов», о том, что бюрократия — «единственный известный паразит, который крупнее организма-хозяина», истина в том, что на самом деле бюрократия скорее параллельный мир, как связанный с нашим, так и независимый от него, руководствующийся собственными законами физики и каузальности. Можно представить ее как огромную и многосложно ветвящуюся систему составных шатунов, шкивов, шестеренок и рычагов, исходящих от центрального оператора, так что крошечное мановение его пальца отдается по всей системе, превращаясь в жуткие кинетические изменения в шатунах на периферии. Вот на той периферии мир бюрократии и воздействует на наш.

Критический момент аналогии — оператор хитроумной системы сам имеет причину. Бюрократия — не замкнутая система; вот почему это мир, а не вещь.

Заключение опроса/исследования ОПСОДПКНСКУП, проведенного в период 01.76–11.77: синдромы/симптомы по классификации AMA/DSM(II) [48], связанные с работой в Инспекциях свыше 36 месяцев (средний срок работы в докладе — 41,4 месяца), в порядке уменьшения частотности (согласно EAP/медицинским [49] служебным заявлениям согласно § 743/12.2(f-r) руководства Налоговой службы):

Стецик начал в конце квартала, прошел с чемоданом по первой выложенной плитами дорожке и позвонил в дверь.

— Доброе утро, — сказал он пожилой женщине, ответившей на звонок либо в халате, либо в весьма небрежной домашней одежде (на часах было 7:20, поэтому банные халаты не только вероятны, но и откровенно ожидаемы), крепко запахнув ворот одной рукой и стараясь заглянуть из своей щели через плечи Стецика, словно уверенная, что за ним должен стоять кто-то еще.

Стецик начал:

— Меня зовут Леонард Стецик, можно Леонард, но и Лен тоже совершенно устраивает, и недавно мне выпала возможность переехать и поселиться в квартире 6F в комплексе «Рыбацкая бухта» чуть дальше по улице от вас — уверен, вы его видели, когда выходили из дома или возвращались, он дальше по улице, номер 121,— и я бы хотел поздороваться, представиться и сказать, как я рад влиться в ваше сообщество, а также предложить в знак приветствия и благодарности бесплатный экземпляр Национального справочника почтовых индексов 1979 года Почты США, где в алфавитном порядке перечислены индексы всех населенных пунктов и почтовых зон во всех штатах Соединенных Штатов, а также… — сдвигая чемодан под мышкой, чтобы открыть справочник перед глазами женщины — казалось, с одним ее глазом что-то не то, будто у нее проблемы с контактными линзами или, может, под верхнее веко попало чужеродное тело, что бывает весьма неприятно, — …на последней странице и нахзаце, то есть заднем форзаце, приводятся адреса и бесплатные телефонные линии свыше сорока пяти государственных органов и служб, у кого можно запросить бесплатные информационные материалы, порой потрясающе ценные — видите, я проставил звездочки рядом с теми, о которых знаю наверняка, какое это полезное и удачное приобретение, и которые, конечно же, если подумать, все-таки оплачены на деньги налогоплательщиков, так почему бы и не извлечь пользу от нашего вклада, если вы меня понимаете, хотя, разумеется, выбор целиком за вами… — Еще женщина слегка поворачивала голову, как человек, чей слух уже не тот, и, заметив это, Стецик поставил чемодан, чтобы поставить одну-две дополнительные звездочки рядом с телефонными номерами, которые могут особенно пригодиться в этом случае. Затем он широким жестом протянул почтовый справочник и держал его перед дверью, пока женщина наморщилась, словно решая, стоит ли ради этого снимать цепочку. — Наверное, просто прислоню его к пачке молока, — показывая вниз, на пачку молока, — и вы изучите его на досуге по возможности позже, ну или как сами пожелаете, — сказал Стецик. Ему нравилось в качестве небольшой шутки или остроты делать вид, будто он приподнимает шляпу за поля, хотя его рука не касалась самой шляпы; это казалось ему и учтивым, и забавным. — Что ж, будьте здоровы, — сказал он. Затем вернулся по дорожке, переступая через все трещины, и услышал, как за ним закрылась дверь, только когда вышел на тротуар, после чего повернул направо, сделал восемнадцать широких шагов к следующей дорожке и снова повернул направо к стальной защитной двери, которую не открыли после трех звонков и классического пятинотного стука. Он оставил свою визитку с новым адресом, кратким содержанием приветствия, предложением и новым справочником почтовых индексов 1979 года (справочник 1980-го выйдет только в августе; он его уже заказал) и последовал далее по дорожке, пружиня шаг, улыбаясь широко, на вид казалось, чуть ли не до боли.

Именно в общественной старшей школе этот мальчик узнал об ужасной силе внимания и выбора того, на что внимание обращаешь. Узнал на опыте, отчасти чудовищном из-за своей нелепости. И было это ужасно.

В шестнадцать лет с половиной у него начались приступы сокрушительной прилюдной потливости.

В детстве он всегда потел много. Потел, когда занимался спортом или в жару, но это его не особенно волновало. Он просто чаще утирался. Не помнил, чтобы об этом кто-то что-то говорил. Еще пот вроде бы не сильно пах; не то чтобы от мальчика несло. Просто потливость стала его особенностью. Одни дети толстые, другие — необычно низкие или высокие, или у них торчат зубы, или они заикаются, или от них в любой одежде пахнет плесенью, — а вот он обильно потел, особенно от летней влажности, после прогулки на велосипеде в комбинезоне по Белуа с него катило градом. Сам он ничего практически не замечал, насколько мог вспомнить.

Но на семнадцатый год потливость стала его беспокоить. Это явно было связано с пубертатом — этапом, когда внезапно начинаешь больше заботиться о том, как тебя видят со стороны. Вдруг в тебе есть что-то заметно жуткое или гадкое. Через несколько недель после начала школьного года он стал чаще и иначе замечать, что вроде бы потеет больше других ребят. В первые пару месяцев в школе всегда стояла жара, а многие классы старого здания даже не оснащались вентиляторами. Без усилия или желания он начал себе представлять, как его потливость выглядит в классе со стороны: лицо лоснится от смеси кожного сала и влаги, темнеют воротник и подмышки рубашки, волосы на голове слипаются во влажные жутковатые шипы. Хуже всего было, когда он задумался о том, что это могут увидеть девушки. Парты в классе стояли тесно. От одного только присутствия красивой или популярной девушки в поле зрения его внутренняя температура подскакивала — он так и чувствовал, как это происходит невольно, даже против воли, — и начиналось обильное потение [50].

Вот только сперва, когда шла осень его семнадцатого года, воздух остывал и высыхал, а листья сворачивались и опадали, чтобы их сгребали за карманные деньги, у парня были все основания считать, что проблема с потливостью проходит, что настоящая проблема заключалась в жаре или что без важной летней жары для проблемы не будет и поводов. (Он думал об этом насколько возможно абстрактно и окольно. Старался никогда не думать о самом слове «пот». Все-таки его целью было стараться как можно меньше это осознавать.) По утрам теперь стало прохладно, в школьных классах уже не стояла жара — только у лязгающих радиаторов в конце. Не давая себе думать об этом, на переменах он начал спешить на следующий урок, чтобы не попасть за парту у радиатора, достаточно горячего, чтобы вызвать пот. Но тут требовалось хрупкое равновесие, ведь если слишком спешить, от усилий тоже можно было слегка вспотеть, а такое обостряло его внимание и упрощало усугубление потливости в случае, если он решит, что это могут заметить люди. Существовали и другие подобные примеры равновесия и внимания, большую часть которых он старался насколько возможно не подпускать к сознанию, не сознавая целиком, зачем это делает [51].

Потому что к этому времени уже появились степени и градации прилюдного потения, от легкого лака до сокрушительного, неуправляемого и совершенно видимого и жуткого пота. Самое неприятное, что одна степень могла вылиться в следующую, если он слишком переживал, или слишком боялся, что легкий пот ухудшится, и слишком старался этим управлять или этого избежать. Страх мог вызвать пот. По-настоящему он начал страдать, когда это осознал, — сперва понемногу, а потом отвратительно внезапно.

День, который он считал бесспорно худшим в своей жизни, настал после не по сезону прохладной недели в начале ноября, когда проблема уже казалась настолько управляемой и контролируемой, что он решил, будто можно даже начинать о ней забывать. Он сидел подальше от радиатора в комбинезоне и коричневой велюровой рубашке в середине среднего ряда на культурах народов мира, слушал и записывал урок, который они проходили, как откуда ни возьмись возникла ужасная мысль: «А если я вдруг вспотею?» И в тот день от этой мысли, явившейся главным образом ужасным внезапным страхом, захлестнувшим его жаркой волной, тут же обильно и неудержимо выступил пот, становясь все хуже и хуже из-за вторичной мысли о том, что потеть без жары — даже еще более жутко, и он сидел совершенно неподвижно, опустив лицо, по которому скоро побежали натуральные ручьи, не шевелил ни мускулом, разрываясь между желанием утереть лицо, пока не начало капать и кто-то не увидел, как капает, и страхом, что любое утирающее движение привлечет внимание и люди за партами по бокам увидят, что происходит, что он безо всяких причин потеет как ненормальный. Это было самое худшее ощущение в его жизни, и приступ продлился чуть ли не сорок минут, и до конца дня он ходил в некоем шоковом трансе после выброса адреналина, и в тот день и зародился, собственно, синдром, когда он понял, что чем хуже его сокрушительный страх прилюдно вспотеть, тем выше вероятность, что будет повторяться что-то вроде произошедшего на культуре народов мира — может, каждый день, может, чаще раза в день, — и это понимание принесло еще больше страхов, бессилия и внутренних страданий, чем он когда-либо считал возможным, а от полной глупости и бредовости проблемы становилось только хуже.

Начиная с того дня на культуре народов мира боязнь, что это повторится, и попытки предотвратить, забыть или подчинить страх стали пропитывать чуть ли не каждое мгновение его дня. Страх и внимание к страху возникали только в школьном классе или в столовой — не на физкультуре, шедшей последним уроком, ведь на физкультуре пот не казался чем-то таким уж странным и потому не вселял особый ужас, заводивший приступ. Еще это происходило на любых людных мероприятиях вроде собраний бойскаутов или рождественского ужина в душной и слишком протопленной столовой его дедушки с бабушкой в Роктоне, где он буквально чувствовал дополнительные точечки температуры от свечей на столе и телесный жар всех сгрудившихся вокруг стола родственников, опустив голову и притворяясь, будто разглядывает узор на фарфоровой тарелке, а жар от страха жара расползался по нему, будто адреналин или бренди, — то самое физическое распространение внутреннего зноя, которого он изо всех сил старался не бояться. Этого не происходило в уединении, дома в его комнате, за чтением — в комнате с закрытой дверью он часто даже не вспоминал о своей проблеме, — или в библиотеке, в маленькой кабинке в виде открытого куба, где его никто не видел или где легко в любой момент встать и уйти [52]. Катастрофа происходила только на людях, когда все теснились вокруг в рядах или за освещенным столом, где надо сидеть в новеньком красном рождественском свитере, а плечи и локти чуть ли не касаются кузенов, втиснувшихся с обеих сторон, и все пытаются говорить одновременно над дымящейся едой и глядят друг на друга, повышая вероятность, что будут замечены даже первые пунцовые капельки на лбу и верхней половине лица, которые, если не сдержать страх, что они разрастутся, разбухнут до блестящих капель и скоро побегут заметными ручьями, и невозможно утереться салфеткой — он боялся, что из-за странности того, как он утирается зимой, только привлечет внимание всех родственников, а он бы душу продал, чтобы этого не случилось. В общем, это могло произойти где угодно, откуда трудно уйти, не привлекая к себе внимания. Поднять руку в классе и отпроситься в туалет, пока к нему поворачиваются все головы — одна эта мысль наполняла его тотальным ужасом.

Он не понимал, почему так боится, что другие увидят его пот или решат, что это странно или гадко. Какая разница, что там думают другие? Что-то подобное он твердил себе снова и снова; и ведь знал, что это правда. А еще повторял — часто в кабинке школьного мужского туалета на переменке после приступа средней или большой тяжести, сидя на унитазе с задранными штанинами и пытаясь вытереться насухо туалетной бумагой без того, чтобы та расползлась на мелкие катышки и ошметки по всему лбу, прижимая толстые стопки к волосам, чтобы их высушить, — повторял речь Франклина Рузвельта с курса «Американская история II» второго года: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Он мысленно твердил это снова и снова. Франклин Рузвельт был прав, но не помогал: знание, что проблема в страхе, — просто факт; страх-то оно не прогоняет. Более того, он начинал подумывать, что из-за частого повторения фразы из этой речи стал только больше бояться самого страха. Что на самом деле он боится страха перед страхом, будто в бесконечном зале кривых зеркал ужаса, где все отражения нелепые и странные. Иногда он ловил себя на том, что говорит сам с собой о потливости и страхе таким как бы очень быстрым тихим шепотом, совершенно того не сознавая, и теперь всерьез подумывал, что, может, сходит с ума. В телевизоре безумие, как он видел, — это в основном когда люди маниакально хохочут, что теперь казалось ему совершенно непонятным, будто это не только несмешная, но еще и бессмысленная шутка. Воображать смех из-за приступов страха — как воображать, будто он пытается обратиться к кому-то и рассказывает, что с ним происходит, вожатому или школьному психологу, — совершенно невообразимо; ну просто никак.

Старшая школа стала ежедневной пыткой, хоть оценки и пошли в гору — из-за того, что он чаще читал и учился, ведь с ним все было в порядке только в уединении и при полном погружении и концентрации на чем-то другом. Еще он увлекся головоломками с поиском слов или цифрами, в которые погружался с головой. В классе или столовой он постоянно старался не задумываться и не дать страху достичь точки, когда температура начнет расти, а внимание сузится до того, что он будет чувствовать только неуправляемую жару и проступающий на лице и спине пот, а стоило ему почувствовать, как проступает и наливается каплями влага, как страхи взлетали до небес, и дальше он только мог думать о том, как выбраться в туалет, не привлекая внимания. Случалось это редко, но боялся он все время, хотя очень хорошо понимал, что как раз постоянный страх и усилия приступы и заводят. Он называл их «приступами», хотя не приступами откуда-то извне, а скорее из какого-то своего внутреннего закоулка, больного или почти что предательского, — как «сердечный приступ». Точно так же слово «заводиться» стало его внутренним кодовым названием для состояния страха и ужаса, которые могли вызвать прилюдный приступ практически в любой момент.

В школе с постоянной заведенностью и поглощенностью страхом он главным образом боролся, придумывая разные хитрости и тактики на случай, если будет начинаться и грозить совершенно выйти из-под контроля прилюдная потливость. Знать, где все выходы из помещения, куда он зашел, — не хитрость, а просто машинальная привычка, как и знать, сколько до ближайшего выхода и можно ли до него добраться не привлекая внимания. Например, школьная столовая была местом, откуда можно легко уйти и никто особо не заметит. Однако спасение во время приступа в классе даже не обсуждалось. Если он просто встанет и выбежит, как его всегда подмывало в такие моменты, начнутся всяческие дисциплинарные претензии и все, включая его родителей, потребуют объяснений, — плюс когда он вернется на следующий день, все будут знать, что он выбежал, и начнут расспрашивать, из-за чего он психанул, и тогда чистый результат — очень много внимания в классе и страх, что все его замечают и смотрят на него, отчего он опять заведется. Если же он сам поднимет руку и попросится в туалет, это привлечет внимание всех скучающих учеников к тому, кто заговорил, головы повернутся — а там он, вспотевший, обтекающий, со странным видом. Тогда его единственная надежда — что он покажется больным, что люди подумают, будто он заболел или, может, его тошнит. И вот это одна из хитростей — при страхе приступа кашлять или шмыгать и с тревогой щупать горло, чтобы, если все выйдет из-под контроля, можно было надеяться, что люди, может, просто подумают, будто он болеет и мог бы не приходить в школу. Что он не странный, а просто болеет. Так же в обеденный перерыв он притворялся, что ему нехорошо и он не может есть — иногда не ел и сдавал полный поднос, а потом уходил в туалетную кабинку перекусить сэндвичем в пакетике из дома. Так люди были более склонны принять его за больного.

Среди других тактик — сидеть в классе как можно дальше от доски, чтобы большинство находилось перед ним и не нужно было волноваться, что его увидят во время приступа, но это помогало только в классах без плана рассадки [53] и еще могло, наоборот, привести к обратному, кошмарному сценарию, о чем он изо всех сил старался не задумываться. И, естественно, избегать горячих радиаторов, и парт между девочками, и занимать парту в самом конце ряда, чтобы в чрезвычайной ситуации отвернуться от всех, но незаметно, не показавшись странным — он просто переносил ноги из-под парты в проход, скрещивал и наклонялся в ту сторону. Он перестал ездить в школу на велосипеде, потому что от усилий мог разогреться и завестись из-за тревожности еще до начала уроков. Другая хитрость, в начале третьей четверти, — ходить в школу без зимней куртки, чтобы остыть и как бы подморозить нервную систему, что получалось, только когда он уходил из дома последним, иначе у мамы случилась бы истерика, если бы он попробовал уйти без верхней одежды. Еще носить несколько слоев, чтобы снимать их в классе, если чувствовались первые подступы, хотя когда снимать слои одежды, но при этом еще кашляешь и щупаешь горло, это может показаться странным — по его опыту, больные обычно не раздевались. Он в какой-то степени замечал, что худеет, но не знал, насколько. Еще у него выработалась привычка убирать волосы со лба, ее он репетировал перед зеркалом в ванной, чтобы выставить всего лишь подсознательным жестом, хотя на самом деле она задумывалась для того, чтобы в случае приступа втирать пот со лба в волосы — но и тут следовало выдерживать хрупкое равновесие, так как после определенного момента это уже не помогало, ведь если челка намокнет и распадется на жуткие мокрые шипы и пряди, то потливость станет еще очевиднее. А ужасный сценарий, которого он страшился больше всего на свете, — сидеть в конце класса и вдруг испытать такой сокрушительный неуправляемый приступ, что даже учитель заметит с другого конца кабинета, что он промок до нитки и заметно обтекает потом, прервет урок и спросит, все ли с ним хорошо, отчего все повернутся посмотреть на него. В кошмарах на него буквально падал луч прожектора, когда все разворачивались поглядеть, кто там показался учителю больным и/или гадким [54].

В феврале его мать вскользь, полушутя, поинтересовалась о его личной жизни, есть ли в этом году девочки, которые ему особенно понравились, и он чуть не выбежал из комнаты, чуть не разрыдался. Сейчас сама мысль о том, чтобы пригласить девушку на свидание или чтобы на свидании она смотрела на него, желая знать, что он думает о ней, а не о том, насколько завелся и как бы не вспотеть, — она наполняла ужасом, но в то же время вгоняла в грусть. Ему хватало ума понять, что в этом есть что-то грустное. Даже когда он с радостью ушел из бойскаутов всего за четыре значка до звания Орла, ответил отказом застенчивой, как бы социально анонимной девушке с курса алгебры и тригонометрии для колледжей, когда та пригласила его на танец Сэди Хокинс [55], и симулировал болезнь на Пасху, чтобы остаться дома одному, почитать вперед программы «Дориана Грея» и попытаться спровоцировать приступ перед зеркалом в родительской ванной вместо того, чтобы поехать со всеми на пасхальный ужин к дедушке с бабушкой, ему было немного грустно, но и приятно, плюс терзала вина за всевозможные лживые оправдания, а еще одиноко и слегка трагично, как человеку под дождем, заглядывающему в окно, но еще жутко и отвратительно, будто это его внутреннее тайное «я» жуткое, а приступы — лишь симптом, это буквально утечки его истинного «я», — хотя ничего из этого он не видит в стекле ванной, где отражение как будто не подозревает[56] обо всех его чувствах, пока он его пристально изучает.

Это налоговый инспектор, на стуле, в комнате. Больше смотреть не на что. Лицом к камере на треноге, обращаясь к камере, инспектор за инспектором. Это расчищенная кладовка для перфокарт в лучевом коридоре отсека обработки данных Регионального инспекционного центра, поэтому вентиляция работает как следует и на лицах нет летнего блеска. Букашек с работы приводят по двое; второй инспектор ждет своей очереди за перегородкой из ПВХ, на предварительном инструктаже. Инструктаж в основном состоит из просмотра введения. Введение документального фильма позиционируется как спущенное из Трех Шестерок через офис регионального комиссара в Джолиете; на коробке кассеты — печать Службы и дисклеймер. Мнимое рабочее название — «Ваша Налоговая служба сегодня». Возможно, для гостелеканалов. Кое-кому говорят, будто это для школ, для курса граждановедения. Все это есть в инструктаже. Интервью представлены с целью пиара, то есть цель серьезная. Чтобы очеловечить Службу, развеять таинственность, помочь гражданам понять, как трудна и важна их работа. Сколько стоит на кону. Что они не враги и не роботы. Инструктор читает по набору печатных карточек; в ближайшем углу висит зеркало, чтобы ожидающий субъект поправил галстук, разгладила юбку. Нужно подписать согласие, специально подготовленное: инспекторы читают его въедливо — это уже рефлекс; время-то еще рабочее. Кое-кто рад. Возбужден. Есть что-то такое в перспективе внимания — истинная цель проекта. Это дитя ДОК Тейта, концептуально, хотя всю практическую подготовку провел Стецик.

Еще экран и видеопроигрыватель для просмотра «рабочего введения», о чьей неаккуратности откровенно говорят уже в предварительном инструктаже, что еще доработать бы. Это постановочные эпизоды и фотокадры из архива, чья стилизованная теплота конфликтует с закадровым голосом. Она сбивает с толку, никто не понимает, что не так с введением; инструкторы подчеркивают, что оно только для ориентации.

«Налоговая служба — ведомство министерства финансов Соединенных Штатов, отвечающее за своевременный сбор всех федеральных налогов согласно текущему законодательству. Сто тысяч сотрудников в более чем тысяче национальных, региональных, окружных и муниципальных подразделениях — ваша Налоговая является крупнейшим правоохранительным ведомством в стране. Но это еще не все. Многие представители властей Соединенных Штатов Америки на протяжении истории сравнивали вашу Налоговую службу с бьющимся сердцем страны, получающим и распределяющим ресурсы, чтобы федеральное правительство эффективно действовало во имя службы и защиты всех американцев». Кадры дорожных строителей, Конгресса с галереи Капитолия, почтальона, смеющегося о чем-то на крыльце с домовладельцем, вертолета без контекста с неубранным архивным кодом в нижнем правом углу, клерка Службы социального пособия, с улыбкой выдающего чек черной женщине в инвалидной коляске, дорожных строителей с поднятыми в приветствии касками, реабилитационного центра Ветеранской ассоциации и т. д. «Это сердце и Соединенных Штатов как команды: каждый налогоплательщик вкладывается, чтобы делиться ресурсами и воплощать принципы, благодаря которым наша страна и стала великой». Здесь одна из карточек велит инструктору придвинуться и вставить, что сценарий закадра — черновой и что у закадра итогового продукта будут живые человеческие интонации — пока применяйте воображение. «Кровь этого сердца — мужчины и женщины сегодняшней Налоговой». Теперь ряд кадров с, возможно, настоящими, но необычно привлекательными работниками Службы, в основном GS-9 и -11 в галстуках и без пиджаков, они пожимают руки налогоплательщикам, с улыбкой сидят, сгорбившись над гроссбухом при аудите, лучатся улыбкой на фоне «Ханиуэллов 4C3000» — на самом деле пустых корпусов. «Это далеко не безликие бюрократы: эти [неразборчиво] мужчины и женщины сегодняшней Налоговой службы — граждане, налогоплательщики, родители, соседи и члены своих сообществ, кому доверена священная задача: следить за здоровьем и циркуляцией крови государства». Общая фотография то ли Инспекций, то ли Аудита, люди расставлены не по зарплатным категориям, а по росту, все машут. Кадр той же гравированной печати и девиза, что украшают оба угла северного фасада РИЦа. «Как E pluribus unum [57] нашей страны, так и краеугольный девиз нашей службы, Alicui tamen faciendum est,[58] говорит сам за себя: эту трудную, многосложную задачу нужно выполнять — и это ваша Налоговая закатывает рукава и принимается за дело». Все смехотворно плохо, отсюда и обязательное правдоподобие, в которое верят букашки, — включая, конечно, непереведенный девиз для аудитории НП, которые часто и собственные имена в декларациях без ошибок написать не могут, что отлавливают системы Сервисного центра и перекидывают в Инспекции, сплошная трата времени для всех. Но которые, оказывается, должны знать латынь. Возможно, на самом деле тест в том, заметят ли эту ошибку инспекторы на предварительном инструктаже — часто трудно понять, что именно затеял Тейт.

Стул твердый. Все очень по-спартански. Освещение — типичная РИЦевская флуоресценция; ни ламп, ни отражателей. И нет грима, хотя на предварительном инструктаже инспекторы аккуратно причесываются, закатывают рукава ровно три раза, расстегивают верхнюю пуговицу блузки, снимают бейджики с нагрудного кармана. Режиссера как такового нет; никто не просит вести себя естественно, не рассказывает о хитростях монтажа. Только оператор за камерой на треноге, звуковик в наушниках и документалист. Подвесной потолок «Селотекс» снят ради акустики. Над рамой бывшего потолка, за кадром, — трубы и четырехцветные пучки проводов. В кадре — только инспектор на складном стуле перед ширмой бежевого цвета, закрывающей стеллаж с пустыми карточками Холлерита в картонных папках. Эта комната может быть где угодно, нигде. Отчасти это объясняется, заранее рационализируется; предварительный инструктаж срежиссирован до мелочей. Неподвижный кадр, объясняют они: только туловище, избыточные движения не приветствуются. Инспекторы привыкли сидеть на месте. Рядом — комната наблюдения, бывшая подсобка, там Тони Уэр и техник, который здесь в нерабочее время, они наблюдают. Это видеомонитор. Микрофон на них подключен к наушнику, который документалист/интервьюер снимает, когда оказывается, что он пронзительно пищит каждый раз, когда выполняется конкретная программа на считывателе перфокарт «Форникс» за стеной. Монитор — видео, как и камера, нет ни подсветки, ни грима. Бледные и ошарашенные лица, на их плоскости падают странные тени — это не проблема, хотя на видео некоторые лица — бескровно серо-белые. А глаза — проблема. Если инспектор смотрит на документалиста, а не в камеру, его выражение может показаться уклончивым или принужденным. Это не оптимально, поэтому инструктор рекомендует смотреть в камеру, как смотрят в глаза доверенного друга — или зеркало, кому как.

Инструкторы, оба — GS-13, позаимствованные с какого-то Поста, где у Тейта есть некое влияние, — сами прошли предварительный инструктаж в кабинете Стецика. Оба надежны, в скоординированном синем и коричневом, женщина — с какой-то жесткостью под обаянием, намекающей на карьеру в Сборах. Уэр не удается раскусить мужчину; он может быть откуда угодно.

Некоторые инспектора лучше других, чего и следует ожидать. По крайней мере в этом. Некоторые умеют оживиться, забыть об окружении, ходульной искусственности и говорить будто от души. Настолько, что с ними съемочная бригада может ненадолго забыть о жуткой скуке своей работы, притворстве, суставах, затекших от неподвижного стояния за приборами, которые могли бы работать и сами по себе. Другими словами, техники увлекаются лучшими; внимание не требует усилий. Но лучшие — только некоторые… и вопрос — почему, и что это значит, и будет ли иметь значение, если что-то значит, в плане результатов, если все это поручается отследить Стецику.

945645233

— Это непросто. Люди думают — кабинетная работа, перебирать бумажки, что тут сложного. Бюджетник, гарантия занятости, сидишь — перебираешь бумажки. Не понимают, почему это сложно. Я здесь уже три года. Это двенадцать кварталов. Все мои характеристики — хорошие. Поверьте, я не вечно буду сидеть в Рутинных. Кое-кому в нашей группе уже пятьдесят, шестьдесят. Инспектируют рутинные декларации больше тридцати лет. Тридцать лет смотрят на бланки, сверяют бланки, пишут одни и те же записки на одни и те же бланки. У них что-то в глазах, у некоторых. Не знаю, как объяснить. В многоквартирнике, где жили мои дедушка с бабушкой, был котельщик, уборщик. Это рядом с Милуоки. Угольное отопление — этот старичок подкидывал уголь в печь каждые пару часов. Он проработал там целую вечность; чуть не ослеп, глядя в огонь. Его глаза были… Здесь со старшими так же; глаза почти такие же.

Малоизвестный, но истинный факт из мира паранормального: бывают экстрасенсы фактов. Иногда их еще называют в литературе мистиками данных, а сам синдром — ИСФ (= интуиция случайных фактов). Внезапные проблески знания или ощущения у этих субъектов структурно напоминают (но обычно скучнее и обыденнее, чем) драматически актуальные предвидения, которые мы обычно считаем ЭСВ (экстрасенсорным восприятием) или прекогницией. Поэтому, в свою очередь, феномен так мало исследуется или популяризуется, и поэтому обладающие ИСФ почти повсеместно называют ее проблемой или болезнью. Тем не менее немногие выходившие уважаемые исследования и монографии изобилуют примерами; собственно, изобилие вкупе с неуместностью и прерыванием обычного мышления и внимания и составляет суть феномена ИСФ. Второе имя детского друга незнакомца, прошедшего мимо в коридоре. То, что человек, с которым сидишь в кинотеатре, когда-то стоял в шестнадцати машинах от тебя на шоссе I-5 рядом с Маккиттриком, штат Калифорния, в теплый дождливый день октября 1971 года. Факты сваливаются как снег на голову — невовремя, они смущают, как и любые экстрасенсорные вспышки. Просто эти вдобавок эфемерны, бесполезны, недраматичны, только отвлекают. Каким был на вкус «Куантро» для человека с легкой простудой на эспланаде Венской государственной оперы 2 октября 1874 года. Сколько человек стояло лицом на юго-восток на повешении Гая Фокса в 1606-м. Общее число кадров в «На последнем дыхании». То, что Гран-при 1959 года выиграл некий то ли Фанхи, то ли Фанхио [62]. У какого процента египетских божеств звериные, а не человеческие лица. Длина и средний радиус тонкой кишки министра обороны Каспара Уайнбергера. Точная (не приблизительная) высота горы Эребус — но не что это такое и где.

В случае экстрасенса фактов GS-9 Клода Сильваншайна скажем, 12 июля 1981 года — точный метрический вес и скорость поезда, следующего на юго-запад через Прешов в Чехословакии ровно в тот момент, когда Сильваншайну надо сверить чеки 1099-INT с налоговой декларацией Эдмунда и Виллы Кошице, на доме которых в 1978 году сменял оконные ставни тот, чья жена однажды выиграла три раунда бинго подряд в церкви Святой Бригитты в Трое, штат Мичиган, хотя домашний адрес Кошице — Урбандейл, штат Айова, — причины этой ИСФ-нестыковки Сильваншайну неизвестны, для него такие фактики лишь очередная помеха в шуме и в целом панической низкой морали филадельфийского РИЦа. Затем — тольтекский бог кукурузы, но тольтекскими глифами, так что Сильваншайн видит просто абстрактный рисунок неизвестного происхождения. Обладатель Нобелевской премии 1950 года по физиологии или медицине.

Факт: как минимум треть ясновидящих и колдунов на службе древних правителей сожгли или казнили в начале их работы, когда выяснилось, что большая часть того, что они предвидят или чувствуют, нерелевантна. Правильна, но просто нерелевантна, бессмысленна. Истинное предназначение человеческого аппендикса. Прозвище маленького кожаного мячика, который был единственным другом Норберта Винера, когда тот рос болезненным ребенком. Число травинок на газоне у твоего почтальона. Они вторгаются, вваливаются, шумят. Одна из причин, почему у Сильваншайна всегда такой пристальный и смущающий взгляд, — он пытается фильтровать всяческие экстрасенсорно почувствованные и вторгающиеся факты. Объем паренхимы одного папоротника в приемной стоматолога в Атенсе, штат Джорджия, хотя он понятия не имеет (причем никогда), что такое паренхима. Что у чемпиона WBA 1938 года в легком весе был слабо выраженный сколиоз в области 10 и 12 позвонков. И он их теперь никогда не проверяет — такие ниточки не разматываешь; они как приманки, которые ведут в никуда. Это он узнал на горьком опыте. Скорость в астрономических единицах, с которой система ML435 удаляется от Млечного Пути. Он никому не рассказывает об этих приходах. Некоторые связаны между собой, но редко имеют то, что человек с настоящим ЭСВ назвал бы смыслом. Метрический вес всех катышков во всех карманах всех людей в обсерватории Форт-Дэвиса, штат Техас, в день 1974 года, когда запланированное солнечное затмение скрыли облака. Возможно, четыре тысячи фактов, и выпадает один релевантный или полезный. В основном, процесс больше напоминает как будто тебе поют на ухо «Звездно-полосатый стяг», пока ты пытаешься зачитать стихотворение на конкурсе. Клод Сильваншайн ничего не может с этим поделать. Что скончавшуюся в 1844 году от коклюша нянечку прапрабабушки у прохожего на улице звали Хеспер. Стоимость с поправкой на инфляцию того скрытого солнечного затмения; номер лицензии на право вещания христианской радиостанции, которую слушал директор обсерватории в машине по дороге домой, где застал жену неглиже и шляпу молочника на кухонной стойке. Форма облаков в тот день, когда два человека, которых он никогда не встречал, зачали ребенка, ставшего выкидышем через шесть недель. Что изобретатель пассажирских чемоданов на колесиках когда-то был женат на стюардессе авиалинии «Пипл Экспресс» и больше полутора лет чуть ли не доводил себя до ручки, изучая технические условия производства и рассматриваемые патентные заявки, потому что у него в голове не укладывалось, почему еще никому не пришло в голову запустить такой чемодан в массовое производство. Регистрационный патентный номер прибора, пришившего бумажную тулью шляпы того молочника. Средняя молекулярная масса торфа. Болезнь, скрывавшаяся ото всех и везде, начиная с четвертого класса, когда Сильваншайн узнал кличку кота из детства первой любви мужа его классной руководительницы, оставшегося без усов из-за инцидента с угольной плитой в Эштабуле, штат Огайо, подтвержденную только после того, как он сделал маленький иллюстрированный буклет и тот самый муж увидел кличку и рисунок Скрэппера без усиков, побелел как мел и потом в тайне ото всех три ночи подряд видел красочные сны.

Экстрасенс фактов полжизни барахтается в разрозненных кишащих пустяках, которые никто не знает и знать бы не хотел, даже если бы представилась такая возможность. Численность населения Брунея. Разница между слизью и мокротой. Когда была прилеплена жвачка под четвертым креслом слева в третьем ряду кинотеатра «Вирджиния» в Крэнстоне, штат Род-Айленд, но не кто ее туда приклеил и зачем. Постоянные головные боли. Иногда эти данные визуальны и странно подсвеченны — словно бесконечно ярким светом с бесконечного расстояния. Масса непереваренного красного мяса в кишечнике среднестатистического сорокатрехлетнего взрослого жителя Гента, Бельгия, в граммах. Курс турецкой лиры к югославскому динару. Год смерти подводного исследователя Уильяма Биба.

Пробует капкейк «Хостесс». Клод знает, где его испекли; знает, кто стоял за станком, полившим капкейк тонким слоем шоколадной глазури; знает его вес, размер обуви, средний результат в боулинге, средний показатель отбивания в лиге «Американского Легиона»; знает размеры комнаты, где прямо сейчас находится этот человек. Это давит.

Лейн Дин — младший и двое старших инспекторов из другого отсека стоят на улице перед одним из выходов без сигнализации между отсеками, на окруженной ухоженным газоном гексаграмме цемента, наблюдают за солнцем над полями под паром к югу от РИЦа. Никто не курит; просто вышли ненадолго. Лейн Дин — не с ними; просто так совпало, что он в то же время пошел подышать свежим воздухом на перерыве. Он все еще в поисках действительно хорошего, разгружающего местечка для перерывов; это очень важно. Двое других знакомы или работают в одной команде; они-то вышли вместе; чувствуется, что им привычно стоять подолгу.

Один несколько искусственно зевает и потягивается.

— Да уж, — говорит он. — Короче, мы с Мидж ездили в субботу к Боднарам. Знаешь Хэнка Боднара, из команды К в Инспекциях Уставного Капитала, в очках с линзами, которые сами темнеют от солнца, как они там называются?

Он сложил руки за спиной и покачивается на пятках, будто ждет автобус.

— Ага.

Второй — пожалуй, лет на пять моложе того, кто ездил к Боднарам, — разглядывает какую-то доброкачественную кисту или опухоль у себя на внутренней стороне запястья. Накапливается утренняя жара, нарастает и опадает электрический шум саранчи в тех полях, куда падают лучи солнца. Ни тот ни другой не представились Лейну Дину, а тот стоит от них дальше, чем они друг от друга, хотя и не настолько, чтобы считаться полностью обособленным от беседы. Может, они его не трогают, потому что видят: он новенький, все еще свыкается с невероятной нудностью работы инспектора. Может, стесняются и не знают, как представиться. Лейну Дину, чьи брюки застряли между ягодиц так, что пришлось сходить в кабинку мужского туалета, чтобы их извлечь, хочется выбежать в поля на жару, носиться и размахивать руками.

— Мы думали съездить в прошлые выходные — это когда, седьмого, получается, — говорит первый, глядя на виды, где особо не на что смотреть, — но у нашей младшей началась температура и подкашливание, Мидж не хотела бросать ее такую температурную с нянечкой. Поэтому она позвонила и договорилась с Элис Боднар просто перенести на недельку, ровно на семь дней, чтобы проще было запомнить. Сам знаешь медведиц, когда заболеют медвежата.

— Да уж не говорите, — вставляет Лейн Дин в паре метров от них, посмеиваясь чересчур добродушно. Одна его туфля — в тени козырька, вторая — на утреннем солнце. Теперь Лейн Дин впадает в отчаяние из-за того, что пятнадцать минут перерыва неизбежно подходят к концу и ему придется вернуться и инспектировать декларации еще два часа до следующего перерыва. В пепельнице маленькой урны, стоящей в нише, на боку лежит пустой одноразовый стаканчик. В разговоре время идет по-другому; непонятно, лучше или хуже. Второй все еще разглядывает что-то у себя на запястье, подняв руку, как хирург после раковины. Если считать, что саранча на самом деле кричит, то становится как-то еще жутче. Обычный протокол — вообще не слушать; через какое-то время и замечать перестаешь.

— Ну и короче, — говорит первый инспектор. — Мы приезжаем, выпиваем. Мидж и Элис Боднар заводят разговор о каких-то там новых занавесках для гостиной, все говорят и говорят. Скукота, бабские интересы. Ну и мы с Хэнком уходим в его кабинет, потому что Хэнк — он монеты собирает: серьезно, он серьезный коллекционер, как я посмотрел, ладно там картонные альбомы с круглыми дырочками — он и правда разбирается. И он хотел показать картинку монеты, которую подумывает приобрести, в коллекцию.

Второй мужчина впервые по-настоящему поднял глаза, только когда рассказчик упомянул нумизматику — это хобби всегда казалось Лейну Дину, христианину, низменным и неправильным во множестве отношений.

— Кажется, пятицентовик, — говорит первый. То и дело кажется, что он разговаривает сам с собой, а второй время от времени разглядывает нарост. Чувствуется, что эти двое ведут такие беседы на перерывах уже много-много лет — привычка, которую уже даже не замечаешь. — Не с профилем индейца, но тоже какой-то пятицентовик с другой обратной стороной, очень известный; я в монетах мало что понимаю, но и то слышал, значит, он очень известный. Но правильного названия не помню, — он почти болезненно посмеивается. — Вылетело из головы. Забыл напрочь.

— Элис Боднар хорошо готовит, — говорит второй. На воротнике его рубашки проглядывают пластмассовые прищепки пристежного галстука. Узел галстука тугой, как сжатый кулак; такой не ослабишь. Лейну Дину с его места лучше видно именно этого второго инспектора. Нарост на его запястье размером с детский нос, и состоит как будто из роговой или твердой, внешней ткани, и выглядит красноватым и слегка воспаленным, хотя, может, и просто оттого, что инспектор его то и дело ковыряет. А как тут удержаться? Лейн Дин знает, что если бы они работали на смежных тинглах в одном отсеке, то его бы нарост тошнотворно заворожил — он пытался бы посмотреть на него, но так, чтобы никто не заметил, зарекался бы смотреть и так далее. Его слегка пугает, что он почти завидует тому, кто работает с ним по соседству; представляет покрасневшую кисту и ее карьеру как способ отвлечься, то, что можно накапливать, как ворона накапливает бесполезные блестяшки, даже кусочки алюминиевой фольги или звенья порванной цепочки медальона. Лейн Дин испытывает странное желание спросить о наросте — что за дела, давно ли появилось и так далее. Уже началось то, о чем ему и говорили: больше в перерывах Лейну Дину не приходится смотреть на часы. Осталось шесть минут.

— Да уж, и, короче, у нас был целый план сварить филе лосося и есть на веранде лосося в такой специальной обвалке из шалфея, которую хотели сделать Мидж и Элис, и с картофельным гратеном — кажется, это называется гратен; наверное, можно сказать просто в «панировке». И много салата — так много, что миску даже по кругу не передашь; пришлось ставить на отдельный стол.

Теперь второй аккуратно спускает рукав и застегивает на запястье с той штуковиной, хотя, готов спорить Дин, когда он сидит за декларациями и рукав слегка оттягивается, край красной пенумбры кисты по-прежнему проглядывает и отчасти из-за движения ткани по наросту во время рабочего дня она и выглядит такой красной и натертой — может, даже болит такой вот ноющей мерзкой болью каждый раз, когда рукав елозит вперед-назад по роговому наросту.

— Но погода выдалась чертовски хорошей. Мы с Хэнком были в кабинете, где такие большие окна, выходят на газон и улицу; там по улице гоняли на великах соседские детишки, вопили и просто чертовски наслаждались жизнью. Мы решили — Хэнк решил — чего уж там, раз погода шепчет, спросим девчонок, вдруг они не против барбекю. И тогда мы выставили гриль Хэнка — большой «Вебер» с колесиками, который можно катить, если наклонить; три ножки, но только две — с колесиками; ну ты меня понял.

Второй наклоняется и аккуратно сплевывает между зубов в траву на краю гексаграммы. Ему где-то под сорок, на затылке под солнцем — серебристые волосы, видит Лейн Дин. Перед его мысленным взором встает картина, как он носится по полю огромными кругами и машет руками, как Родди Макдауэлл.

— Ну и выкатили, — говорит первый. — И пожарили лосося вместо того, чтобы варить, хотя больше ничего не меняли, и Мидж с Элис рассказывали, где купили салатницу — у нее там по краю вырезано там всякое, штуковина под два килограмма весом. Хэнк жарил на патио, а ели мы на веранде из-за мошкары.

— В каком смысле? — спрашивает Лейн Дин, замечая в своем голосе истерическую нотку.

— Ну, в каком, — говорит первый, грузный, — солнце уже садилось. Гнус летит с гольф-корта у Фэйрхэвена. Мы же не собирались сидеть в патио, чтобы нас сожрали заживо. Об этом даже говорить не пришлось.

Он видит, что Лейн Дин все еще смотрит на него, склонив голову набок с наигранным любопытством, которого ни капли не чувствовал.

— Ну, это веранда с сеткой от мошкары, — второй смотрит на Лейна Дина с видом, мол, это вообще кто?

Тот, кто ужинал в гостях, смеется.

— Лучшее от обоих миров. Веранда с сеткой.

— Это если дождь не пойдет, — говорит второй. Оба горько посмеиваются.

— Я всегда — наверное, с раннего детства — почему-то представлял себе налоговиков как таких государственных героев, бюрократических героев с маленькой буквы, — как и полицейских, пожарных, соцработников, Красный Крест и VISTA [63], тех, кто ведет архивы в Службе соцобеспечения, даже всяких религиозных волонтеров: все они пытаются залатать или починить дыры, которые вечно пробивают в обществе эгоистичные, пафосные, равнодушные, самовлюбленные люди. То есть скорее как полицейских, пожарных и духовенство, чем как тех, кого все знают и о ком пишут в газетах. Я не о тех героях, которые «рискуют жизнью». Я, наверное, так пытаюсь сказать, что есть разные виды героев. И сам хотел быть таким же. Героем, который выглядит еще героичнее, потому что его никто не хвалит и даже не вспоминает, а если и вспоминает, то обычно как врага. То есть человеком, который состоит в Комитете субботников, а не выступает с группой на танцах или танцует с королевой выпускного бала, если понимаете. Таким, как бы, незаметным, который подчищает за другими и делает грязную работу. Ну вы поняли.

— И вернулись столовые имена. Тоже плюс при Гленденнинге. Ничего не имею против Бледного короля, но все считают, что мистер Гленденнинг больше заботится о морали агентов, и столовые имена — только один из примеров.

[Реплика из-за кадра.]

— Ну, как называется, то и есть. Вместо настоящего имени. На твоем столе стоит табличка со столовым именем. Как говорится, псевдоаноним. Больше не надо волноваться, что какой-нибудь бюргер, которого ты, например, слишком пилил, знает твое настоящее имя, а то и найдет, где ты с семьей живешь, — вы не думайте, будто агенты об этом не волнуются.

[Реплика из-за кадра.]

— Хотя не то чтобы такого не было до Бледного короля. Просто тогда переборщили, спору нет. Теперь больше нет очевидно стебных столовых имен. Которые, прямо скажем, всех быстро задолбали, по ним не скучают; никому не хочется, чтобы налогоплательщик считал тебя дурачком. Мы тут не в игрушки играем. Больше никаких «Фил Майпокетс», «Майк Хант» или «Сеймур Бути» [64]. Хотя никто, и меньше всех мистер Гленденнинг, не говорит, что нельзя пользоваться столовым именем как инструментом. В великой битве за сердца и умы. Если мозгов хватает, то для тебя это инструмент. Мы ротируемся; таблички выбирают по старшинству. В этом квартале мое столовое имя Eugene Fusz — вон, там, на табличке. Они у нас теперь красивые. Один вариант инструмента — это столовое имя, которое подопытный не знает, как произносить. «Фьюз», «Фусс» или «Фузз»? Обидеть-то бюргеру тебя не хочется. Другие хорошие — Fuchs, Traut, Wiener, Ojerkis, Büger, Tünivich, Schoewder, Wënkopf. В наличии более сорока трех табличек. La Bialle, Bouhel. С умляутами никогда не прогадаешь; умляуты их особенно ошарашивают. Просто — тоже тактика. Плюс смешно — пустячок, а приятно и так далее и тому подобное. Хэнрэтти просит себе на третий квартал «Пиниса» — мистер Роузберри сказал, это пока на рассмотрении. Все-таки есть какие-то границы, при Гленденнинге. Мы генерируем доходы. А не комнатой смеха заправляем.

— В гражданских правах и эгоизме есть что-то очень интересное, а мы, господа, стоим на самом их стыке. Здесь, в США, мы предполагаем, что нашей совестью будут правительство и закон. Наше супер-эго, можно сказать. Тут не обошлось и без либерального индивидуализма, и без капитализма, но я слабо понимаю теоретический аспект — просто что вижу, о том и пою. Американцы в каком-то смысле сумасшедшие. Мы сами себя инфантилизируем. Мы не считаем себя гражданами — то есть частью чего-то большего, перед чем мы несем серьезную ответственность. Мы считаем себя гражданами, только когда речь идет о наших правах и привилегиях, а не об ответственности. От гражданской ответственности мы отрекаемся в пользу правительства и ждем, что правительство будет, по сути, законодательно регулировать мораль. Это я в основном говорю об экономике и бизнесе, все-таки это моя сфера.

— И что нам делать, чтобы остановить упадок?

— Понятия не имею, что делать. Мы как граждане уступаем все больше и больше своей независимости, но если мы как правительство отнимем у граждан свободу уступать свою независимость, то уже отнимем их независимость. Парадокс. Граждане по конституции имеют право промолчать и предоставить все решать за них корпорациям и правительству, которые должны их контролировать. Корпорации все лучше и лучше учатся соблазнять нас думать так же, как они, — видеть прибыль как телос, а ответственность — как что-то такое, что нужно обожествлять как символ, но в реальности — избегать. Хитрость вместо мудрости. «Хотеть» и «иметь» вместо «думать» и «делать». Мы не можем этому помешать. Я лично подозреваю, что в конце концов наступит какая-нибудь катастрофа — депрессия, гиперинфляция, — и вот тогда будет момент истины: либо мы очнемся и вернем свою свободу, либо развалимся окончательно. Как Рим — завоеватель собственного народа.

— Я понимаю, почему налогоплательщики не хотят расставаться со своими деньгами. Совершенно естественное человеческое желание. Мне тоже не нравилось попадать под налоговую проверку. Но, блин, есть же элементарные факты: мы сами за этих людей голосовали, мы сами решили здесь жить, мы сами хотим хорошие дороги и чтобы нас защищала хорошая армия. Вот и вкладывайтесь.

— Это ты уже малость упрощаешь.

— Это как… вот, допустим, ты в шлюпке с другими людьми, и припасы не бесконечны, и приходится делиться. Припасы не бесконечны, надо распределять, а кушать всем хочется. Ты, конечно, хочешь все припасы себе — ты же помираешь с голоду. Но не ты один. Если сожрешь все в одно рыло, сам потом не сможешь с собой жить.

— Да и другие тебя убьют.

— Но я больше о психологии. Конечно, ты хочешь все и сразу, ты хочешь оставить себе все, что заработал, до последнего гроша. Но нет, ты вкладываешься, потому что куда ты денешься со шлюпки. У тебя как бы долг перед остальными в шлюпке. Долг перед собой — долг не быть тем, кто дожидается, пока все уснут, а потом жрет все в одно рыло.

— Прям урок граждановедения.

— Которого у тебя-то наверняка не было. Тебе сколько, двадцать восемь? У вас в школе было граждановедение? Ты хоть знаешь, что это такое?

— Это вводили в школах из-за холодной войны. Билль о правах, Конституция, Клятва преданности, важность голосования.

— Граждановедение — это раздел политологии, который, цитата, исследует гражданский статус, права и долг американских граждан.

— «Долг» — это как-то сильно сказано. Я не говорю, что платить налоги — это их долг. Просто говорю, что нет смысла не платить. И плюс мы тогда тебя посадим.

— Вряд ли вам правда хочется об этом говорить, но если правда интересно мое мнение, то я скажу.

— Валяй.

— По-моему, совсем неслучайно, что в школах больше не преподают граждановедение или что молодые люди вроде тебя спотыкаются о слово «долг».

— Хочешь сказать, размякли мы.

— Я хочу сказать, что шестидесятые — которые, благослови их Господи, раскрыли людям глаза на множество сфер, включая расу и феминизм…

— Не говоря уж о Вьетнаме.

— Да вот нет, еще как говоря, потому что мы имеем целое поколение, когда большинство впервые усомнилось во власти и сказало, что их личные моральные убеждения насчет войны перевешивают их долг воевать, когда так велят законно избранные представители.

— Другими словами, их высший истинный долг был перед самими собой.

— Ну, перед собой как кем?

— Слушайте, вы что-то сильно упрощаете. Не то чтобы все, кто протестовал, протестовали из чувства долга. Протестовать против войны стало модно.

— А тут свою роль играют и элемент высшего долга перед собой, и элемент моды.

— Хочешь сказать, протесты против Вьетнама в конце концов привели к уклонению от налогов?

— Нет, он говорит, они привели к эгоизму, из-за которого мы все хотим сожрать припасы на шлюпке.

— Нет, но я думаю, то, что привело к протестам против войны из-за моды, раскрыло двери и для того, что губит нашу страну. Для конца демократического эксперимента.

— Я тебе уже говорил, что он консерватор?

— Но это просто ярлык. Консерваторы бывают разные, смотря что они хотят сохранить.

— В шестидесятых начался упадок Америки к декадансу и эгоистичному индивидуализму — поколению «Я» [65].

— Вот только в двадцатых декаданса было как-то больше, чем в шестидесятых.

— А знаете, что я думаю? Я думаю, что Конституция и «Записки федералиста» нашей страны — невероятное моральное и творческое достижение. Потому что впервые власти современной страны создали систему, где власть граждан над собственным правительством реальная, а не просто символическая. Это совершенно бесценно и войдет в историю наравне с Афинами и Великой хартией вольностей. Из-за того, что в итоге получилась утопия и еще двести лет реально работала, это уже не просто бесценно — это буквально чудо. И — и теперь я говорю о Джефферсоне, Мэдисоне, Адамсе, Франклине, настоящих отцах церкви, — этот американский эксперимент вышел за пределы воображения и почти что сработал не благодаря интеллекту этих людей, а благодаря их глубокому моральному просвещению — их гражданскому чувству. Тому, что они больше переживали за страну и граждан, чем за себя. А могли бы просто сделать из Америки олигархию, где всю власть держат могущественные восточные промышленники с южными землевладельцами и правят железной рукой в перчатке либеральной риторики. Надо ли тут говорить о Робеспьере, или большевиках, или аятолле? Эти Отцы-Основатели — гении гражданской добродетели. Герои. Их основные усилия пошли на ограничение власти правительства.

— Сдержки и противовесы.

— Власть Народу.

— Они знали о том, что власть может развращать…

— Джефферсон вроде бы дрючил своих рабынь и народил целую толпу мулатов.

— Они считали, что централизация власти в виде ее распределения среди сознательного образованного электората с активной гражданской позицией не даст Америке скатиться и стать очередной страной знати и черни, правителей и прислуги.

— Образованного электората белых мужчин-землевладельцев, не будем забывать.

— И это один из парадоксов двадцатого века с пиком в шестидесятых. Хорошо ли привнести справедливость и разрешить голосовать всем гражданам? Да, хорошо, это очевидно. В теории. И все же очень легко судить предков через линзы современности, а не смотреть на мир так, как его видели они. Отцы-Основатели предоставили права только зажиточным образованным мужчинам с землями, чтобы дать власть тем, кто больше похож на них…

— Что-то мне это не кажется чем-то особо новым или экспериментальным, мистер Гленденнинг.

— Они верили в рацио — они верили, что люди с привилегиями, начитанностью, образованием и высокой моралью смогут подражать им, принимать взвешенные и дисциплинированные решения во благо страны, а не просто ради собственных интересов.

— Как минимум это очень творческое и изобретательное оправдание расизма и мужского шовинизма, да уж.

— Они были героями и, как все истинные герои, были скромны и не считали себя столь уж исключительными. Они полагали, их потомки будут похожи на них — станут рациональными, благородными, гражданственными. По меньшей мере, стремящимися к личной выгоде настолько же, насколько и к общему благу.

— А как мы вообще дошли до этой темы от шестидесятых?

— И взамен мы получили бесхребетных или продажных лидеров, каких имеем сегодня.

— Мы избираем тех, кого заслужили.

— Но это что-то очень странное. Что они были такими проницательными и дальновидными, создавая систему сдержек против накопления власти любой ветвью правительства, в здоровом страхе перед централизованным правительством, и все же наивно верили в гражданскую ответственность обычных людей.

— Наши лидеры, наше правительство — это мы, все мы, и они корыстны и слабы только потому, что мы корыстны и слабы.

— Вот ненавижу, когда ты резюмируешь то, что я пытаюсь объяснить, и все перевираешь, но я и сам не знаю, что сказать. Потому что дело в чем-то сильнее. Я не думаю, что проблема в лидерах. Я голосовал за Форда и, скорее всего, проголосую за Буша или, может, Рейгана, и буду уверен в своем выборе. Но мы наблюдаем ситуацию здесь, с нашими НП. Мы — правительство, его худшая ипостась — хищный кредитор, строгий родитель.

— Они нас ненавидят.

— Они ненавидят правительство — а мы просто самое удобное воплощение того, что они ненавидят. Но есть в этой ненависти что-то очень любопытное. Правительство — это, если отбросить всякие усложнения, и есть народ, но мы его все же от себя отделяем и делаем вид, будто это не мы; делаем вид, будто это какой-то зловещий Другой, только и мечтающий отобрать наши свободы, отнять наши деньги и перераспределить, зарегулировать нашу мораль в связи с наркотиками, абортами, экологией — Большой брат, Истеблишмент…

— Деспоты.

— И любопытно здесь то, что мы ненавидим правительство за узурпацию тех самых гражданских функций, которые сами ему и уступили.

— Перевернув изобретение Отцов-Основателей, передавших политическую власть народу, а не правительству.

— Согласие управляемых.[66]

— Но и это зашло дальше, и тут не обошлось без шестидесятнической идеи о личной свободе, аппетите и моральных правах, но, хоть убей, тут я ничего не понимаю. Только то, что в этой стране творится что-то странное с гражданскими правами и эгоизмом, а мы в Службе видим одно из самых ярких проявлений этого. Теперь мы — как граждане, предприниматели, потребители и все такое, — мы ожидаем, что правительство и закон будут нашей совестью.

— Разве не для этого нужны законы?

— То есть нашим супер-эго? In loco parentis? [67]

— Тут не обошлось и без либерального индивидуализма, и без завышенной оценки человеческого характера в Конституции, и без потребительского капитализма…

— Как-то очень расплывчато.

— Ну, расплывчато и есть. Я же не политолог. Зато последствия нисколько не расплывчатые; конкретная реальность последствий — и есть наша работа.

— Но Служба существовала и задолго до декадентских шестидесятых.

— Дай ему договорить.

— По-моему, американцы восьмидесятых — сумасшедшие. Сошли с ума. Каким-то образом регрессировали.

— То есть, цитата, отсутствие дисциплины и уважение к власти из декадентских семидесятых.

— Если не заткнешься, посажу тебя на крышу этого лифта и там и оставлю.

— Наверное, звучит реакционно, знаю. Но мы же все это чувствуем. Мы изменили свое отношение к себе как к гражданам. Мы перестали считать себя гражданами в старом смысле слова, то есть винтиками в чем-то большем и бесконечно более важном, перед чем мы все несем серьезную ответственность. Зато по-прежнему считаем себя гражданами в смысле благополучателей — мы как американские граждане отлично знаем о своих правах и об ответственности страны перед нами, и о своей гарантированной доле американского пирога. Теперь мы считаем себя едоками пирога, а не пекарями. Так кто печет пирог?

— Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя…[68]

— Теперь пирог пекут корпорации. Они пекут, а мы — едим.

— Наверное, отчасти из-за своей наивности я не хочу говорить об этом в политических категориях, хотя это, наверное, неизбежно политическая тема. Просто произошло что-то важное, когда мы, каждый для себя, решили, что можно спокойно отречься от индивидуальной ответственности перед общим благом, чтобы об общем благе болела голова у правительства, пока мы занимаемся своими индивидуальными своекорыстными делами и удовлетворяем свои разные аппетиты.

— В этом явно можно отчасти винить корпорации и рекламу.

— Вот только я не считаю корпорации гражданами. Корпорации — это машины по производству прибыли, для того они и создаются. Глупо приписывать корпорациям гражданские обязанности и моральную ответственность.

— Но весь темный гений корпораций в том, что они разрешают индивидуальное вознаграждение без индивидуальных обязанностей. У рабочих есть обязанности перед начальством, у начальства — перед гендиректором, у гендиректора — перед советом директоров, у совета директоров — перед акционерами, то есть теми же покупателями, кого корпорация кинет при первой же возможности ради прибыли, а прибыль распределяется в виде дивидендов между теми самыми акционерами/покупателями, которых они нагибают ради себя. Какой-то прямо ураган перекладывания ответственности.

— Ты забываешь профсоюзы, отстаивающие труд и взаимофонды, и влияние Комиссии по ценным бумагам на надбавку биржевого курса акций к базисному.

— Ты истинный гений нерелевантности, Икс. Мы тут не на семинаре. Девитт пытается подойти к какой-то сути.

— Корпорации — это не граждане, не соседи и не родители. Они не могут голосовать или служить в армии. Они не заучивают Клятву верности. У них нет души. Это машины прибыли. Меня это не смущает. Но, по-моему, абсурдно возлагать на них моральные или гражданские обязанности. Их единственная обязанность — стратегическая, и, хоть они бывают очень сложными, по своей сути это не гражданские лица. Меня не смущает, когда правительство исполняет функцию совести для корпораций, обеспечивает соблюдение законов и норм. Смущает меня, что теперь будто бы и мы как отдельные граждане переняли этот подход корпораций. Что наше главное обязательство — перед самим собой. Что если что-то законно и не имеет непосредственных практических последствий для нас, то пожалуйста, делай что угодно.

— Я жалею об этом разговоре все больше и больше. Это просто… вы любите кино?

— А то.

— Шутишь, что ли?

— Ничто не скрашивает дождливый вечер так, как «Бетамакс» и хороший фильмец.

— Допустим, выявлено, что рост насилия в американском кино коррелирует с повышением уровня насильственных преступлений. Я имею в виду, допустим, статистика не просто намекает, а убедительно демонстрирует, что растущее число жестоких фильмов вроде «Заводного апельсина», «Крестного отца» или «Экзорциста» имеет причинно-следственную связь с ростом беспредела в реальном мире.

— Не будем забывать «Дикую банду». К тому же «Заводной апельсин» — британский.

— Заткнись.

— Но только дай определение «жестоких». Ведь каждый понимает это совсем по-своему?

— Сейчас выкину тебя из этого лифта, Икс, я тебе богом клянусь.

— Чего бы мы тогда ожидали от голливудских корпораций, которые снимают фильмы? Мы бы правда ожидали, что их будет волновать влияние фильмов на насилие в культуре? Может, мы бы вставали в красивые позы и слали ругательные письма. Но корпорации, несмотря на всю пиар-брехню, ответят, что у них бизнес, они зарабатывают деньги для акционеров, им плевать с высокой колокольни на то, что какие-то там статистики говорят об их продукте, если только правительство не вынудит их снизить уровень насилия.

— А это упрется в Первую поправку, и нешуточно.

— Не думаю, что голливудские студии принадлежат акционерам; думаю, большая часть принадлежит родительским компаниям.

— Или если только — что? Если обычные кинозрители перестанут ходить толпами на ультражестокие фильмы. Киношники скажут, что делают то, для чего и придуманы корпорации: отвечают на спрос и зарабатывают, сколько разрешает закон.

— Прям очень скучный разговор.

— А иногда самое важное скучно. Иногда это работа. Иногда самое важное — не произведения искусства для твоего развлечения, Икс.

— Я хочу сказать вот что. И прости, Икс: если бы я знал, о чем говорю, сказал бы быстрее, но я не привык об этом говорить и никогда не умел даже переложить смысл в слова хотя бы в мало-мальском порядке — это все обычно скорее как торнадо у меня в голове, пока я еду утром и думаю о рабочих задачах на день. Примером с кино я хотел сказать только одно: снизит ли статистика желание людей ходить толпами на ультражестокие фильмы? Не снизит. И вот в чем безумие; вот что я имею в виду. Что бы мы делали? Мы бы ныли из-за проклятых бездушных корпораций, которым плевать на состояние нации, лишь бы подзаработать. Кто-нибудь написал бы редакторскую колонку в «Джорнал Стар» или даже письмо своему конгрессмену. Мол, придумайте закон. Регулируйте такие вещи, сказали бы мы. Но вот вечер субботы — и люди все равно пойдут на любой чертов жестокий фильм, который им хочется посмотреть со своей миссис.

— Они как будто ждут, что правительство будет родителем и отнимет опасную игрушку, а до тех пор будут с ней спокойно играться. Причем с игрушкой, опасной для других.

— Они не считают ответственными себя.

— По-моему, изменилось то, что люди не видят личную ответственность. Не считают, что это их личная, индивидуальная покупка билета на «Экзорциста» и повышает тот спрос, из-за которого корпоративные машины снимают все более и более жестокие фильмы, чтобы этот спрос удовлетворить.

— Они ожидают, что правительство что-нибудь сделает.

— Или что корпорации вдруг отрастят душу.

— Это очень хороший и понятный пример, мистер Гленденнинг, — сказал я.

— Не уверен, что «Экзорцист» тут правда подходит. «Экзорцист» не такой уж жестокий, скорее противный. Вот «Крестный отец» — жестокий.

— Так и не посмотрел «Экзорциста» — миссис Джи сказала, пусть ей лучше отрежут пальцы на руках и ногах тупыми ножницами, чем она станет терпеть этот мусор. Но судя по тому, что я читал и слышал, он чертовски жестокий.

— По-моему, это скорее неголосовательный синдром — «я-такой-маленький-а-масса-людей-такая-большая-что-я-могу-изменить», вот и остаются сидеть дома и смотрят «Ангелов Чарли» вместо того, чтобы голосовать.

— А потом ноют из-за избранных лидеров.

— Тогда, может, это ощущение не столько того, что отдельный гражданин не несет ответственность, сколько того, что они маленькие, а правительство и вся страна — большие, у них нет и шанса на что-то реально повлиять, вот и остается просто заботиться о себе, как получится.

— Не говоря уже о том, насколько корпорации действительно большие; как непокупка билета на «Крестного отца» одним человеком повлияет на «Парамаунт Пикчерз»? Хотя это все равно бред; оправдания за свою безответственность и отказ от крошечных усилий в решении о том, куда движется страна.

— По-моему, все это играет свою роль. И трудно определить, в чем конкретно разница. И я не хочу показаться старпером и заявлять, будто люди уже не такие ответственные, как в былые времена, страна скатилась. Но у меня и вправду такое ощущение, будто граждане — возьми хоть налоги, хоть мусор на улицах, что угодно, — раньше чувствовали себя частью Всего, что огромное «Все Остальные», определяющее политику, вкусы и общее благо, на самом деле состоит из целой толпы индивидов вроде них самих, что они часть Всего, что они должны исполнять свою роль, вносить вклад и верить, что так же, как Все Остальные, влияют, останется ли страна и дальше хорошим местом для жизни или нет.

— Сейчас граждане чувствуют себя отчужденными. Как бы «я против всех».

— «Отчуждение» — тоже словечко из шестидесятых.

— Но почему эту отчужденную мелкую эгоистичную невлиятельную тему породили именно шестидесятые, ведь если они и показали что-то хорошее, так это то, что граждане-единомышленники могут думать самостоятельно, а не просто хавать все, что говорит Истеблишмент, и могут сплотиться, выйти на улицы, требовать перемен — и реальные перемены будут; мы уходим из Вьетнама, мы получаем социальную защиту, Закон о гражданских правах и движение за равноправие женщин.

— Потому что в игру вступили корпорации и превратили все искренние принципы, устремления и идеологию в моду и позы — сделали из Бунта моду, а не порыв души.

— Демонизировать корпорации слишком уж легко, Икс.

— Разве слово «корпорация» не происходит от слова «тело», как бы «объединение в тело»? Так и создали искусственных людей. Какая там, Четырнадцатая поправка наделила корпорации всеми правами и обязанностями граждан?

— Нет, Четырнадцатую поправку ввели в рамках Реконструкции, чтобы дать полные гражданские права освобожденным рабам, а уже потом пронырливый юрист какой-то корпорации убедил Верховный суд, будто под ее критерии подходят и корпорации.

— Это мы сейчас про S-корпорации, да?

— Потому что и впрямь непонятно, ты, когда ты говоришь «корпорации», имеешь в виду отдельное или совместное налогообложение, ООО, ассоциации с правами юридического лица, плюс еще есть закрытые и открытые АО, плюс ширмы, которые на самом деле ограниченные партнерства, нагруженные безоборотными кредитами, чтобы генерировать убытки на бумаге, то есть просто паразиты налоговой системы.

— Плюс корпорации с отдельным налогообложением вносят свой вклад в виде двойного налога, поэтому трудно сказать, будто от них нет пользы в налоговой сфере.

— Икс, ты не видишь, но я сейчас смотрю на тебя с насмешкой и презрением; мы тут чем, по-твоему, занимаемся?

— Не говоря уже о фидуциарных инструментах, функционирующих практически идентично корпорациям. Плюс франшизы, прозрачные трасты, некоммерческие фонды, учрежденные как корпоративные инструменты.

— Это все не важно. И я даже не совсем о том, чем мы тут занимаемся — если только в том смысле, что из-за этого мы видим гражданские настроения вплотную, ведь нет ничего конкретнее, чем налоговый платеж: все-таки это — твои деньги, а обязательства и прогнозируемая прибыль на вклад — абстракция, такая же абстракция, как и вся страна с ее правительством и всеобщим процветанием, поэтому отношение к налогам и кажется тем местом, где гражданская ответственность человека обнажается в самом ярком виде.

— А разве черные и корпорации воспользовались не Тринадцатой поправкой [69]?

— Разрешите его выкинуть, мистер Джи, я вас умоляю.

— Вот что стоит выкинуть. В 1830-х и 40-х штаты впервые стали наделять статусом корпораций большие и регулируемые компании. И в 1840-м или 41-м де Токвиль выпустил свою книжку об американцах и где-то в ней написал, что среди прочего демократии и присущий им индивидуализм по самой своей природе разъедают у гражданина чувство истинной общности — чувство, что есть настоящие живые сограждане, что их интересы и тревоги похожи на твои. Довольно кладбищенская ирония, если задуматься: форма правления, созданная ради равенства, делает граждан такими самозацикленными индивидуалистами, что они в итоге становятся солипсистами, нарциссами.

— А еще де Токвиль говорит о капитализме и рынках, которые, по сути, идут под ручку с демократией.

— Я просто не думаю, что сейчас говорю именно об этом. Винить корпорации легко. Девитт же говорит, если ты считаешь корпорации злом, а работой правительства — учить их морали, то ты уже перекладываешь свою гражданскую ответственность. Считаешь правительство своим большим братом, а корпорацию — большим хулиганом, от которого большой брат должен защищать на переменке.

— Тезис де Токвиля в том, что гражданин демократии по своей натуре — листок, который не верит в дерево, на котором растет.

— Что интересно в печальном смысле, так это негласное лицемерие: я, гражданин, буду и дальше покупать жрущие бензин машины, которые губят деревья, и билеты на «Экзорциста», пока правительство не примет закон, но, когда правительство этот закон все-таки принимает, я ною из-за Большого Брата и о том, как правительство нас замучило.

— Смотрите, к примеру, уровень налогового мошенничества и процент апелляций после аудита.

— Скорее я как бы хочу закон, чтобы ты не мог покупать жрущие бензин машины и билеты на «Дикую банду», а я-то еще как мог.

— «А меня-то за что» — вот наш клич.

— За рекой нападают на женщину, весь квартал слышит ее крики, никто и носа на улицу не покажет.

— Невмешательство.

— С людьми что-то случилось.

— Люди говорят: «Ох уж эти проклятые табачные компании», затягиваясь сигаретой.

— Однако неправильно отметать любую критику роли корпораций в гражданском упадке просто как их бездумную демонизацию. Заинтересованность корпораций в максимизации прибыли через генерацию спроса и стремление превратить его в постоянный может быть катализатором синдрома, который пытается очертить мистер Гленденнинг, причем без демонизма, стремления к какому-то захвату мира и всего такого.

— Кажется, Николсу есть что сказать.

— По-моему, он пытается что-то сказать.

— Потому что, по-моему, граждановедение — оно шире политики.

— Как минимум я тебя слушаю, Стюарт.

— Даже не на дереве, а скорее палые листья на ветру, ветер мотает их туда-сюда, и каждый раз, как он налетит, гражданин говорит: «Теперь я хочу лететь в ту сторону; это мое решение».

— Где ветер — это корпоративная угроза, о которой говорит Николс.

— Это уже скорее область метафизики.

— Понеслась.

— Ого-го.

— Может, мы сейчас видим некий переход экономики и общества к следующему этапу после эпохи производственной демократии, когда основой этой производственной демократии было производство, экономика зависела от постоянного роста производства, а главный конфликт демократии был между потребностью промышленности в политике, способствующей производству, и потребностью граждан как в выгоде от производства, так и все еще в защите основных прав и интересов от тупой зацикленности промышленности на производстве и прибыли.

— Что-то я не понял, при чем тут метафизика, Николс.

— Может, не метафизика. Может, экзистенциализм. Я говорю о глубинном страхе отдельных граждан США, том самом основном страхе, который есть и у меня, и у вас, но о котором не говорит никто, кроме экзистенциалистов в заумной французской прозе. Или Паскаль. Это наша крошечность, наша незначительность и бренность, ваша и моя, то, о чем мы все свое время стараемся не думать прямо, — что мы крошечные и живем по милости больших стихий, и что время постоянно идет, и что каждый день мы теряем еще один день, который никогда не вернется, и что наше детство кончилось, и юность кончилась, и пыл молодости, а скоро — и взрослый возраст, что все вокруг постоянно тлеет и проходит, все уходит, как и мы, как и я, и учитывая, как быстро пронеслись первые сорок два года, я и моргнуть не успею, как тоже уйду, и кто там первым придумал, что «уйти» звучит честнее, чем «умереть», я от самого этого слова чувствую себя в сумерках зимнего воскресенья…

— А часы у кого-нибудь есть? Сколько мы тут уже, три часа?

— И мало того — умрут все, кто меня знает или знает хотя бы о моем существовании, и потом умрут все, кто знал их и мог хотя бы теоретически слышать обо мне, и так далее, и надгробия и памятники, на которые мы тратим деньги, чтобы нас помнили, они простоят — ну сколько, сто лет? двести? — и рассыплются, и умрут трава и насекомые, питавшиеся моим перегноем, и их потомство, или, если меня кремируют, то умрут деревья, питавшиеся моим прахом на ветру, или их срубят, или они упадут и сгниют, и урна моя истлеет, и не пройдет трех-четырех поколений, как я уже словно не существовал, мало того что я уйду — меня будто вообще не было, и люди в 2104-м или когда там будут вспоминать Стюарта Э. Николса — младшего не больше, чем мы с вами вспоминаем Джона Т. Смита, 1790–1864, из Ливингстона, штат Вирджиния, или еще кого. Что все горит, медленно горит, и все мы меньше чем в миллионе вдохов от забвения настолько тотального, что не можем заставить себя даже попытаться его вообразить, — вот, скорее всего, откуда происходит маниакальная американская одержимость производством, производи, производи, влияй на мир, вноси вклад, влияй, отвлекайся от того, какие мы маленькие и тотально незначительные и временные.

— Ну прям новости. Сенсация: мы все умрем.

— Зачем, по-твоему, покупают страховку?

— Дайте вы ему договорить.

— Теперь это не просто скучный разговор, а еще и депрессивный.

— Смерть гражданства не обошлась без постпроизводственного капитализма. Но не обошлась и без страха крошечности, смерти и того, что все горит.

— Чую тут в корне всего Руссо — так же, как перед этим ты говорил о де Токвиле.

— И Девитт, как обычно, меня опережает. Пожалуй, все действительно началось с Руссо, Великой хартии вольностей и Французской революции. Этот акцент на человека как индивидуальность, на индивидуальные права и полномочия — вместо индивидуальных обязанностей. Но корпорации, маркетинг, пиар и создание желания и потребности подпитывать маниакальное производство, то, как современная реклама и маркетинг соблазняют индивидуальность, льстя всем ее психическим иллюзиям, благодаря которым мы уклоняемся от ужаса перед личной крошечностью и бренностью, подпитывают иллюзию, будто индивидуальность — пуп земли, самое важное на свете, — я здесь имею в виду индивидуальную индивидуальность, простого человека, который смотрит телевизор или слушает радио, или листает глянцевый журнал, или видит билборд, или каким-нибудь еще из миллиона способов вступает в контакт с большой ложью «Берсон-Марстеллера» или «Саачи и Саачи», будто это он — дерево, будто его первейшая обязанность — собственное счастье, будто все остальные — большая серая абстрактная масса, из которой надо выделиться, если хочешь жить, быть индивидуальностью, быть счастливым.

— Делать свое дело.

— Моя хата с краю.

— Стряхнуть оковы авторитетов и конформизма, авторитарного конформизма.

— Боюсь, мне сегодня еще понадобится думать головой, что вы делаете.

— Ну значит, все-таки больше шестидесятые, чем Французская революция.

— Но если я понимаю тезис Девитта, перелом настал в шестидесятых, когда бунт против конформизма стал модным, позой, способом выпендриться перед другими в твоем поколении, кого хотелось впечатлить, с кем хотелось слиться.

— Не говоря уже — переспать.

— Потому что как только это становится не просто порывом души, а модой, тогда-то и могут вступить корпорации с их рекламщиками и укреплять все это, соблазнять этим людей, чтобы они покупали все то, что корпорации производят.

— Первыми были «Севен-Ап», их психоделический «Сержант Пеппер», пацаны с бачками и «Не-Кола».

— Но погодите. Бунт шестидесятых во многом противостоял корпорациям и военно-промышленному комплексу.

— Человеку в сером фланелевом костюме.

— Что вообще такое «серый фланелевый костюм»? Кто-нибудь видел кого-нибудь в сером фланелевом костюме? [70]

— Мой единственный фланелевый костюм — из «Пи-Джей».

— Мистер Гленденнинг там, случаем, не уснул?

— Какой-то он ужасно бледный.

— Блин, в темноте все выглядят бледными.

— Я хочу сказать, есть ли более тотальный символ конформизма и хождения строем, чем корпорация? Конвейерные линии, отмечать часы работы, подниматься по лестнице в угловой кабинет? Вот ты, Гейнс, проводил аудит в «Рейберн-Траппе». Там даже подтереться нельзя без программного доклада.

— Но мы говорим не о внутренних реалиях корпорации. Мы говорим о лице и голосе, которые рекламщики корпораций начинают применять в конце шестидесятых, чтобы уговорить потребителя, будто ему нужен всякий хлам. Этот голос начинает вещать, что психика потребителя скована конформизмом, а чтобы из конформизма вырваться, надо не что-то делать, а что-то покупать. Покупку определенного бренда одежды, газировки, машины или галстука приравняли к жесту той же идеологической значимости, что и борода или протест против войны.

— Сигареты «Вирджиния Слимс» и феминистки.

— «Алка-Зельтцер».

— По-моему, я где-то пропустил связь с той темой про «я умру».

— По-моему, Стюарт видит корни перехода от производственной модели американской демократии к чему-то вроде потребительской модели, где корпоративное производство зависит от командного подхода, тогда как быть потребителем — дело одинокое. Что мы из граждан производящих превращаемся в граждан потребляющих.

— Вы просто подождите еще шестнадцать кварталов до 84-го. Просто подождите приливной волны рекламы и пиара, продвигающих какой-нибудь корпоративный продукт как способ сбежать от серых тоталитаризмов оруэлловского настоящего.

— Как покупка той, а не этой пишущей машинки ослабит контроль правительства?

— Через пару лет и правительства не будет, как вы не понимаете?

— И пишущих машинок не будет. У всех будут клавиатуры, подключенные к какому-нибудь центральному компьютеру, и даже бумага больше не понадобится.

— Офис без бумаги.

— Кому тогда будет нужен наш Стью?

— Нет, вы упускаете весь гений происходящего. Все будет происходить в мире образов. Настанет невероятный политический консенсус, что нам нужно сбежать из заточения и косности конформизма, из мертвого флуоресцентного мира офисов и балансовых отчетов, от галстуков и музыки в лифтах, но корпорации умудрятся выставить способом этого побега привычки потребления — пользуйся таким-то калькулятором, слушай такую-то музыку, носи такую-то обувь, ведь все остальные носят конформистскую обувь. Это будет эпоха невероятного процветания, конформизма и массовой демографии, где все символы и риторика будут на тему революции, кризиса и отважных прогрессивных индивидуальностей, посмевших пойти своим путем, объединившись с брендами, которые больше всех вкладываются в образ бунта. И эта массовая пиар-кампания, восхваляющая индивидуальность, зацементирует огромные рынки людей, которые с рождения будут верить, будто они уникальные, несравненные, нестадные, облизываемые всеми на каждом шагу.

— Но какую роль в этом сценарии «1984» будет играть правительство?

— Все, как и сказал Девитт: правительство будет родителем — со всей амбивалентной аурой «любить-ненавидеть-нуждаться-отторгать», что окружает родительскую фигуру в разуме подростка, хотя конкретно здесь я со всем уважением не соглашусь с Девиттом в том, что, по-моему, нынешний американский народ не столько ребенок, сколько подросток — то есть амбивалентен в своей двоякой жажде как властной структуры, так и окончания родительской гегемонии.

— Мы будем копами, которых вызывают на разгулявшуюся вечеринку.

— Уже видно, к чему все идет. Поразительная политическая апатия, родившаяся после Уотергейта и Вьетнама, и институализация народного бунта меньшинств только усугубятся. Политика — это согласие, а наследие рекламы шестидесятых теперь в том, что любое согласие — это подавление. Голосование станет некрутым — теперь американцы голосуют долларом. Единственной культурной ролью правительства будет деспотический родитель, которого мы ненавидим, но без него не можем. Вот увидите, мы выберем того, кто сумеет показать себя Бунтарем — может, даже ковбоя, — хоть сами в глубине души будем знать, что это креатура бюрократии, что он оперирует внутри правительственных механизмов, а не наивно бьется о них головой, как на наших глазах четыре года делал бедняга Джимми.

— Значит, Картер символизирует последнее издыхание шестидесятнического идеализма «Нового рубежа» [71]. А его очевидное благородство и политическое бессилие срослись в психике избирателя.

— Вы еще увидите кандидата, который делает с электоратом то же, что сейчас учатся делать корпорации, а Правительство — или еще лучше, Большое Правительство, Большой Брат, Агрессивное Правительство — станет образом, в противопоставлении которому будет определять себя кандидат. Но в чем парадокс такой личины: чтобы иметь какой-никакой вес, ему придется к тому же

быть креатурой правительства, Инсайдером со стальноглазой свитой бюрократов и внедрителей — и мы будем видеть, что они-то и управляют всей машиной. Плюс, конечно, огромная пиар-кампания с бюджетом от угадайте кого.

— Мы уже очень-очень-очень далеко ушли от того, что я пытался описать как свое понимание отношений налогоплательщиков и правительства.

— Это подходит к Рейгану даже больше, чем к Бушу.

— Просто у Рейгана слишком наглый символизм. Это просто мое мнение. Конечно, чудесная новость для Службы в случае возможного президентства Рейгана — уже известно, что он против налогов. Категорически, без оговорок. Никакого повышения ставки — более того, в Нью-Гэмпшире он уже публично заявил, что хочет даже понизить предельную ставку.

— И что тут хорошего для Службы? Очередной политикан, зарабатывающий очки на том, что пинает налоговую систему?

— Мой взгляд: предвижу связку Буша-Рейгана. Рейган — символизм, Ковбой; Буш — тихий инсайдер, занимается несексуальной работой — собственно, управлением.

— Не говоря уже о его речах про повышение расходов на оборонку. Как можно понизить предельную ставку и при этом повысить расходы на оборонку?

— Тут даже ребенок увидит противоречие.

— Стюарт говорит, это хорошо для Службы, потому что низкая предельная ставка и высокие расходы могут быть, только если сделать эффективнее сбор налогов.

— А значит, нас спустят с поводка. Значит, у Службы резко подскочат квоты.

— Но еще это значит незаметное снятие ограничений в механизмах Аудитов и Сборов. Рейган сделает из нас хищного Большого Брата в черной шляпе, который ему втайне нужен. Это мы — бухгалтеры с зашитыми ртами в скучных костюмах и очках с толстыми линзами, тыкающие в кнопки своих калькуляторов, — мы станем Правительством: властью, которую все ненавидят. Тогда как Рейган втихомолку утраивает бюджет Службы и ставит в приоритет технологии и эффективность. Это будет лучшая эпоха Службы с сорок пятого.

— Но тем временем он повысит ненависть налогоплательщиков к Службе.

— Что, как ни парадоксально, Рейгану только на руку. Агрессивное отношение Службы к НП, особенно освещенное в прессе, будет поддерживать в воображении электората свежий и победимый образ Большого Правительства, в противопоставлении которому Бунтарь-Аутсайдер сможет себя определять, объявлять нас тем самым правительственным вторжением в частную жизнь и кошельки трудолюбивых американцев, ради борьбы с чем он и баллотируется.

— Хочешь сказать, следующий президент сможет и дальше называть себя Аутсайдером и Ренегатом, хотя на самом деле будет сидеть в Белом доме?

— Вы все еще недооцениваете потребность налогоплательщиков во лжи, в поверхностной риторике, которую можно самим себе рассказывать, при этом в глубине души спокойно зная, что у папочки все под контролем и все по-прежнему в безопасности. Так подростки бунтуют против родительской власти, а сами тырят ключи от папочкиной машины и заправляются с папочкиной кредитки. Новый лидер не будет врать народу; он сделает то, что, как выяснили первопроходцы из корпораций, действует намного лучше: он найдет личину и риторику, которые позволяют людям врать самим себе.

— Давайте на секундочку вернемся к тому, что Буш или Рейган утроят бюджет Службы? Это же хорошо для нас, на уровне Округов? Какие будут последствия для Пеории или Крев-Кёра?

— Разумеется, чудесная двойная ирония кандидата с девизом «Меньше Правительства» в том, что финансируют его корпорации, на которые давление правительства, как правило, давит больше всего. Корпорации, как отметил Девитт, чьи маленькие жадные умишки озарены лишь чистой выручкой и расширением, и кого, ждем мы в глубине души, правительство прижмет, потому что нам самим не хватает силы воли противостоять их потребительскому соблазну, и чья апелляция к лже-бунтарству — и есть та современная риторика, что поможет избраться Бушу-Рейгану, и кто чудовищно заработает на невмешательской дерегуляции, введенной, как Буш-Рейган позволят поверить электорату, в его популистских интересах, — другими словами, в президентах у нас будет символический Бунтарь против его собственной власти, кого на выборах поддержат бесчеловечные и бездушные машины прибыли, чье покорение американской гражданской и духовной жизни и убедит американцев, будто бунт против бездушной бесчеловечности корпоративной жизни — это покупка продуктов от корпораций, которые старательно выставляют корпоративную жизнь пустой и бездушной. У нас будет тирания конформистского нонконформизма во главе с символическим аутсайдером, у которого даже сами выборы зиждутся на нашем глубоком убеждении, что его личина — полное вранье. Верховенство образа, устрашающего всех своей пустотой, — в конце концов, все люди маленькие и умрут…

— Господи, опять про смерть.

— …и из-за своего ужаса перед полным несуществованием они лишь куда доверчивей к онтологической песне сирены корпоративного гештальта «покупай-чтобы-выделяться-и-следовательно-существовать».

Тихую приятную семью в двух домах от Лотвиса (на пенсии после тридцати лет работы в окружной конторе регистрации сделок) и его жены затем сменила женщина неизвестного происхождения и рода занятий с двумя большими и очень шумными собаками. Это ничего. У Лотвиса тоже была собака, которая иногда шумно лаяла, как и у других соседей в районе. Это был такой район, где за заборами лают собаки, люди иногда сжигают мусор или держат во дворе разбитые машины. Сейчас в конторе регистрации район числился как «полусельский», но во времена Эйзенхауэра, Кеннеди и Джонсона он считался «Зас. Класс 2» — класс застройки, на самом деле даже первым зарегистрированным муниципальным образованием в городе. Он не разросся и не облагородился, как Хоторн-1 и -2 или Янки-Ридж, построенные в семидесятых на выкупленных сельскохозяйственных землях к востоку от города. Как были двадцать восемь домов на двух перпендикулярных асфальтовых дорогах, так и остались, и подступавшие к ним южные районы города оказались не высшего класса — легкая промышленность, склады и зерновые концерны, а единственные застройки в ключе обычного жилья — только один большой трейлерный парк да один маленький, прижимавшиеся к старому муниципалитету с севера и запада; к югу — межштатное шоссе и нешуточные поля до маленького и уютного зернового городка Фанкс-Гроув в двадцати километрах на юг по 51-му. Но в общем. Когда Лотвис на крыше чинил стоки или экран на дымоходе, в его поле зрения попадались автосвалка и «Саустаун Хоулсейл энд Кастом Митс» — то есть мясники, если без приукрашиваний. Но, в общем, люди, постепенно заселявшиеся здесь на глазах Лотвисов, были из тех, кто любит независимость и готов жить по соседству с трейлерными парками и мясником, иметь сельского почтальона, который возит почту на собственной машине и тянется к ящикам вдоль дороги, — все ради преимуществ проживания в зоне Класса 2 без теснящихся домов и районных запретов на сжигание мусора, на вывод шланга стиральной машины в придорожную канаву или на собак с норовом, которые защищают свою территорию и по ночам лают на грозу.

— Я рада, что вы мне сказали, — ответила она. Ее звали Тони; она представилась, когда он позвонил ей в дверь. — Теперь буду знать. Если что-то случится с собаками. Если они сбегут, или начнут хромать, или что угодно, — я убью вас, вашу семью, сожгу ваш дом и присыплю солью. Мне незачем жить, кроме этих собак. Если им хочется бегать, будут бегать. Если вам что-то не нравится — обсуждайте со мной. Но хоть что случится с собаками — я подумаю на вас и пожертвую жизнью и свободой, лишь бы уничтожить вас и всех, кого вы любите.

И Лотвис оставил ее в покое.

Устало потирая глаза.

— Давайте еще раз. При общих затратах в 218 тысяч долларов, указанных в форме С, вы реализовали 37 тысяч прибыли.

— Там все записано. Я предоставил все чеки и все W-2.

— Да, W-2. В W-2 указан 175 471 доллар на шестнадцать сотрудников — следователей, обслуживающий персонал, ассистентов.

— Там все есть. У вас есть копии их деклараций.

— Вот только меня удивляет их ужасно низкий уровень доходов. Ужасно низкая зарплата. Почему не четверо-пятеро сотрудников на высокой зарплате?

— В моем бизнесе сложная логистика. Много низкооплачиваемой, но трудозатратной работы.

— Вот только я поговорил с одной вашей сотрудницей — миссис Тельмой Перлер.

— Ульп.

— В Оукхэвенском центре престарелых, где она проживает.

— Ульп.

— В инвалидной коляске, и со старомодным слуховым рожком, чтобы хотя бы вопросы слышать, и она мне ответила — дайте найду…. — Проверяя записи. — Рудль-рудль-рудль-рудль.

— Я эм-м э-э.

Выключив диктофон, в котором нет кассеты.

— То есть перед нами потенциальный уголовный обман, а это уже ОУР, не мой отдел. Мы можем найти — или откопать — других сотрудников. Вы сядете. И вот что мы можем сделать. У вас есть час, чтобы заполнить исправленную 1040-ю за прошлый год. Где вы пропустите вычеты на зарплату сотрудников. Честно заплатите налоги плюс пени за недоплату и просрочку декларации. Проследуете с сотрудником моего отдела в ваш банк и оформите кассовый чек на всю сумму. За это время я уничтожу вашу первую декларацию, и ОУР ничего не узнает.

Не уверен, что хотя бы знаю, что сказать. Если честно, многого я и не помню. Кажется, память у меня уже не совсем та. Возможно, подобная работа меняет человека. Даже просто рутинные инспекции. Это правда может влиять на мозг. Сейчас почти что кажется, будто я заточен в настоящем. Если, например, выпью «Тэнг», он ни о чем не напомнит — просто почувствую вкус «Тэнга».

Насколько понимаю, я должен объяснить, как пришел к этой профессии. Откуда я, так сказать, вышел и что для меня значит Служба.

Думаю, правда в том, что я был нигилистом худшего вида — тем, кто даже не замечает, что он нигилист. Я был как бумажка на улице на ветру, думал: «Теперь полечу туда, а теперь полечу сюда». А мой главный ответ на все — «Пофиг».

Особенно после старшей школы, когда несколько лет меня носило по трем разным колледжам — причем в один два раза, — и по четырем-пяти основным специальностям. Одна скорее тянула на второстепенную. В общем, я был охламоном. По сути, мне не хватало мотивации, которую мой отец называл «инициативой». Еще помню, что все казалось очень расплывчатым и абстрактным. Я часто ходил на психологию и политологию, литературу. Предметы, где все расплывчато, абстрактно и открыто для толкований, а эти толкования открыты для новых толкований. Я писал работы на печатной машинке в последний день сдачи и обычно получал какую-нибудь там четверку с преподавательским комментарием под оценкой в духе «Местами интересно» или «Неплохо!». Учеба шла будто для проформы; ничего не значила — даже сами предметы учили, что ничто ничего не значит, что все абстрактно и можно толковать бесконечно. Хотя, конечно, не поспоришь, что надо сдавать работы, надо стараться для проформы, хотя никто и никогда не объяснял, собственно, зачем, в чем должна быть главная мотивация. На 99 процентов уверен, что за все то время я брал только один курс «Введения в бухгалтерию» и неплохо справлялся, пока мы не дошли до графиков амортизации, то есть прямого и ускоренного методов, и тогда сочетание трудности и чистой скуки графиков амортизации сломили мою инициативу, особенно когда я пропустил несколько пар и отстал — а с амортизацией это фатально, — и в итоге вылетел с курса с отметкой «незаконченный». Это в колледже Линденхерста — у дальнейшего вводного курса в Де Поле было такое же название, но немного другой уклон. Еще помню, моего отца незаконченные курсы раздражали поболе низких отметок, что можно понять.

Знаю в тот период без мотивации три случая, когда я бросал колледж и пытался работать на так называемой настоящей работе. Один раз я был сторожем на парковке на Северной Мичиган, а еще проверял билеты на «Либерти Арене», а еще недолго постоял за конвейером на заводе «Чиз Нэбс» со шприцом-инъектором сыра, а еще поработал в компании, которая производила и устанавливала полы в тренажерных залах. Через какое-то время я не мог вынести скуку работы — а они все были невероятно скучными и бессмысленными, — и уходил, и зачислялся куда-нибудь еще, и, по сути, пытался начать учебу заново. Моя академсправка была как коллаж. Что можно понять, такая привычка истощала терпение отца, менеджера системы затрат в мэрии Чикаго — хотя тогда он жил в Либертивилле, который можно описать как верхне-буржуазный северный пригород. Он говорил — с иронией и совершенно не выдавая чувств, — что из меня получается выдающийся спринтер на двадцать метров. Это он так меня пилил. Он очень много читал и любил сухую сардоническую манеру выражения. Хотя в одном случае, когда я ушел с курса или откуда-то отчислился и вернулся домой, помню, зашел на кухню что-нибудь перехватить и услышал, как он спорит с мамой и Джойс, говорит, что я не смогу найти собственную задницу обеими руками. Кажется, в тот расфокусированный период я его не видел злее. Не помню точный контекст, но, зная, каким культурным и в целом сдержанным обычно был отец, уверен, я наверняка отличился чем-то особенно безответственным или жалким. Не помню, что ответила мать или как именно я их подслушал, потому что подслушивать родителей — это, скорее, что-то для очень маленьких детей.

Мать мне сочувствовала больше и, когда отец пилил меня из-за отсутствия направления, в какой-то степени заступалась и говорила, что я ищу свою дорогу в жизни, и что не все дороги подсвечены неоновыми огнями, как летная полоса, и что для меня полезнее найти свою и позволить всему идти своим чередом. Насколько я понимаю элементарную психологию, динамика довольно типичная: сын — без чувства ответственности и направления, мать сочувствует, верит в потенциал ребенка и заступается за него, отец сердится, бесконечно критикует и пилит сына, но все же, когда надо, всегда расщедрится на чек для следующего колледжа. Помню, он называл деньги «универсальным растворителем неопределенности» в связи с чеками за учебу. Тут надо сказать, к тому времени мать и отец уже развелись, но поддерживали дружеские отношения, что тоже довольно типично для того времени, поэтому свою роль сыграла и типичная динамика развода, в психологическом смысле. Наверняка похожая динамика разворачивалась в семьях по всей Америке — ребенок пытается пассивно бунтовать, все еще будучи в финансовой зависимости от родителей, и вся вытекающая отсюда психология.

Так или иначе, все это происходило в Чикаголенде [72] семидесятых — в период, что теперь кажется таким же абстрактным и расфокусированным, как и я сам. Может, у нас со Службой это общее — что прошлое десятилетие кажется намного дальше, чем есть на самом деле, из-за всего, что успело с тех пор произойти. Что до меня, мне просто было трудно удерживать внимание, и то, что я сейчас помню, теперь в основном кажется ерундой. Я имею в виду — что реально помню, не просто общее впечатление. Помню, у меня были довольно длинные волосы — в смысле, длинные со всех четырех сторон, но с левой стороны всегда зачесанные и державшиеся на спрее из темно-рыжей банки. Помню цвет этой банки. Не могу вспомнить волосы того периода без почти что боли. Помню, что носил: много темно-оранжевого и коричневого, «турецкие огурцы» с акцентом на красный, брюки клеш, ацетат и нейлон, широкие воротники, парусиновые жилеты. Металлический символ мира, весивший полкило. «Доксайдеры», желтые «Тимберленды» и блестящие низкие коричневые кожаные туфли с молниями по бокам, от которых из-под клешей торчали только острые носы. Чувствительный кожаный галстук-ремешок на шее. Коммерческая психоделика. Обязательная замшевая куртка. Парусиновые комбинезоны, чьи штанины волочились по земле и мочалились в белую бахрому. Широкие ремни, высокие носки, кроссовки из Японии. Стандартный прикид. Помню округлые дутые зимние пуховики из нейлона и пуха, в которых мы напоминали воздушные шарики на параде. Чесучие белые штаны маляра с петлями на бедре, по идее в них должны были висеть инструменты. Помню, как все презирали Джеральда Форда — не столько за то, что простил Никсона, сколько за то, что он то и дело падал. Все относились к нему свысока. Очень голубые дизайнерские джинсы. Помню, как теннисистка-феминистка Билли Джин Кинг победила какого-то старого и хрупкого мужчину по телевизору и мать с подругами очень этому радовались. «Шовинистская свинья», «права женщин» и «стагфляция» мне в то время казались чем-то смутным и неопределенным — как слышать шум на заднем плане вполуха. Не помню, на что тратил настоящее внимание, на что оно уходило. Я никогда ничем не занимался, но в то же время не мог нормально сесть и осознать, что вокруг происходит. Это трудно объяснить. Довольно отдаленно помню молодых Кронкайта, Барбару Уолтерс и Гарри Ризонера — хотя вряд ли часто смотрел новости. Опять же, подозреваю, это типичнее, чем мне в свое время казалось. Что среди прочего узнаешь в Рутинных инспекциях — насколько неорганизованны и невнимательны большинство людей и как мало они обращают внимания на что угодно вне их сферы. Еще, помню, в новостях был очень популярен некий Говард К. Смит. Сейчас слово «гетто» почти и не услышишь. Помню «Акапулько Голд» против «Коламбии Голд», «Риталин» против «Ритадекса», «Сайлерт» и «Обетрол», Лаверн и Ширли, завтрак быстрого приготовления «Карнейшен», Джона Траволту, диско-лихорадку, детские футболки с надписью «Фонз». И футболки Keep On Truckin’ [73] — их обожала моя мать, — на которых у людей были ненормально большие ботинки и подошвы. Предпочитал, как и большинство детей моего возраста, «Тэнг» настоящему апельсиновому соку. Марк Спиц и Джонни Карсон, праздник в 1976 году, когда по телевизору в гавань вошел флот старинных кораблей. В старшей школе дул после уроков, а потом смотрел телевизор и ел «Тэнг» пальцем прямо из банки — запускал в банку палец и облизывал, раз за разом, пока не заглядывал и сам не поражался, как много съел. Сидел так со своими друзьями-охламонами, и так далее и тому подобное — и все это ничего не значило. Я будто умер или спал, даже этого не зная, — как говорится в Висконсине, «не хватало мозгов упасть».

Помню, в старшей школе покупал «Декседрин» у парня, у него таблетки прописали маме, и их странный вкус, и от них пропадал пересчет во время чтения или разговора, — их еще звали «черными красотками», — но и как через какое-то время от них жутко болела поясница и ужасно, ужасно несло изо рта. Вкус во рту, как от давно сдохшей лягушки из мутной банки в классе биологии, когда открываешь банку. До сих пор противно. Еще в этот период мать расстроилась из-за того, с какой легкостью переизбрался Ричард Никсон, это я запомнил, потому что в то же время попробовал «Риталин», который покупал у парня из культур народов мира, у него младший брат из началки якобы сидел на «Риталине» от врача, плохо следившего за своими рецептами, и который кое-кто не считал ничем таким особенным в сравнении с черными красотками — «Риталин», — но мне он очень нравился, сначала потому, что с ним стало можно и даже интересно подолгу сидеть и учиться, и который мне очень-очень нравился, хотя его было трудно достать — «Риталин», — особенно после того, как, видимо, однажды у того младшего брата без «Риталина» съехала крыша в начальной школе, и родители с врачом разоблачили нерегулярный прием, и вот не стало прыщавого пацана в розовых солнечных очках, толкавшего четырехдолларовые таблетки из шкафчика в коридоре второкурсников.

Вроде бы помню, как в 1976 году мой отец открыто пророчил Рональду Рейгану победу на выборах и даже жертвовал на кампанию — хотя, оглядываясь назад, уже сомневаюсь, что Рейган баллотировался в 76-м. Так вот я и жил до внезапной смены направления и в итоге зачисления в Службу. Девушки носили кепки или панамы, но парни в панамах в основном считались некрутыми. Над панамами прикалывались. Бейсболки были для деревенщин с юга. Впрочем, мужчины постарше, что-то из себя представлявшие, все еще иногда носили деловые шляпы. Сейчас я помню шляпу отца чуть ли не лучше его лица под ней. Я часто представлял, как выглядит его лицо, когда он один, — я имею в виду выражение лица и глаз, — когда он один на работе в мэрии и рядом нет никого, чтобы выбирать конкретное выражение. Помню, по выходным отец носил мадрасовые шорты и черные носки, и косил в таком виде газон, и иногда я смотрел из окна на него в таком прикиде и чувствовал физическую боль от того, что мы родственники. Помню, как все прикидывались самураями или говорили «Прошу прощения!» в самых разных контекстах — это считалось крутым. Чтобы показать одобрение или интерес, мы говорили «отменно». В колледже можно было слышать «отменно» по пять тысяч раз на дню. Помню свои редкие попытки в Де Поле отрастить бачки, но в итоге я всегда их сбривал, потому что на определенной стадии они выглядели просто как лобковые волосы. Запах «Брилкрема» от ленты на шляпе отца, Глубокая Глотка, Говард Косселл, как выступали связки на шее моей матери, когда они с Джойс смеялись. Всплескивая руками или сгибаясь от смеха. Мама всегда смеялась очень физически — всем телом.

Все постоянно использовали слово кайфовый, хотя меня оно бесило уже тогда; просто не нравилось. Но, наверное, я все равно его говорил, даже не замечая.

Моя мать — женщина такого худощавого типа, которые с возрастом становятся почти тощими и жесткими вместо того, чтобы раздуваться, становятся жилистыми, суставы торчат, скулы проступают еще сильнее. Помню, как на ум иногда приходила вяленая говядина, когда я видел мать впервые за день, а потом стыд от такой ассоциации. Впрочем, в свое время она была довольно привлекательной, а вес отчасти сбросила из-за нервов, потому что после того дела с отцом нервы у нее расшатывались все сильнее и сильнее. Признаться, один из факторов, почему она заступалась за меня перед отцом из-за вылетов из колледжей, — это мои прошлые трудности с чтением в началке, когда мы еще жили в Рокфорде, а отец работал в рокфордской мэрии. Это было в середине 1960-х, в начальной школе Мачесни. У меня был внезапный период, когда я не мог читать. В смысле, на самом деле читать-то я мог — мать знала, что я читаю, потому что раньше мы вместе читали детские книжки. Но почти два года в Мачесни вместо того, чтобы читать, я пересчитывал слова, будто чтение — то же самое, что и считать слова. Например, «И вот Старый Брехун спас меня от свиней» для меня было восемь слов, которые я считал от одного до восьми, а не предложение, из-за которого еще больше любишь Старого Брехуна из книжки. Такая вот странная проблема в прошивке развития, вызвавшая тогда немало неприятностей и стыда, и одна из причин, почему мы переехали в Чикаголенд, потому что какое-то время дело шло к тому, что мне придется учиться в специальной школе в Лейк-Форесте. Очень плохо помню то время, не считая ощущения, что сам не особо хочу или намереваюсь считать слова, но просто ничего не могу с собой поделать — и это было досадно и странно. Под давлением или при стрессе становилось только хуже, что довольно типично для подобных состояний. Так или иначе, отчасти мать так энергично настаивала, чтобы я испытывал и изучал мир по-своему, как раз из-за тех времен, когда не считала полезными или справедливыми разнообразные реакции Рокфордского школьного округа на проблемы с чтением. Отчасти ее социальное просвещение и вступление в движение за женские права в 1970-х — тоже из-за тех времен, когда она боролась с бюрократией школьного округа. До сих пор иногда впадаю в пересчет слов — или, скорее, обычно этот пересчет идет сам собой, когда я читаю или разговариваю, как шум на заднем плане или подсознательный процесс, почти как дыхание.

К примеру, сейчас я сказал 2292 слова с тех пор, как начал рассказ. В смысле, 2292 до «я сказал», а не 2294, если считать и «я сказал» — а я считаю, все еще. Каждое число я считаю за одно слово, даже если число очень большое. Не то чтобы это что-то значит — скорее просто тик. Не помню, когда именно он начался. Знаю, что без проблем учился читать и читал книжки про Сэма и Энн, по которым учат читать, а значит, выходит, уже после второго класса. Знаю, что у моей матери в ее детстве в Белуа, Вайоминг, была тетя, которая то и дело мыла руки и не могла остановиться, и в конце концов дошло до того, что ее пришлось отправить в дом престарелых. Вроде бы помню, как думал, что мать в чем-то ассоциирует мой пересчет с той тетей у раковины и не считает это отсталостью или неспособностью спокойно сидеть и читать, как положено, в отличие от администрации рокфордской школы. Так или иначе, отсюда ее ненависть к традиционным институтам и власти, из-за чего среди прочего она постепенно отдалилась от отца, а их брак распался, и так далее и тому подобное.

Помню, однажды в то ли 1975-м, то ли 76-м я сбрил один бачок и какое-то время так и ходил, думая, будто с одним бачком стал нонконформистом — я не шучу, — и заводил долгие серьезные разговоры с девушками на вечеринках, которые спрашивали, что «означает» один бачок. От многих мыслей и заявлений, которые я помню из того периода, сейчас меня буквально корежит, если так подумать. Помню KISS, REO Speedwagon, Cheap Trick, Styx, Jethro Tull, Rush, Deep Purple и, конечно же, старый добрый Pink Floyd. Помню BASIC и COBOL. На COBOL работала система расходов в офисе моего отца. Он невероятно хорошо разбирался в компьютерах той эпохи. Помню широкие карманные транзисторные приемники «Сони» и как многие черные в городе носили радио у уха, а белые пацаны из пригородов надевали маленький наушник, как в ОУР, который надо было чистить почти каждый день, а то противно взять будет. Были энергетический кризис, рецессия и стагфляция, хотя я и не помню, в каком порядке, — только знаю, что основной энергетический кризис произошел, когда я жил дома после колледжа Линденхерста, тогда из-за меня слили бензин из бензобака моей мамы, пока я гулял ночью со старыми школьными друзьями, что, понятное дело, не очень понравилось отцу. По-моему, в тот же период Нью-Йорк на какое-то время обанкротился. Еще была катастрофический эксперимент 1977 года в штате Иллинойс, когда они пытались ввести прогрессивный торговый налог, что, знаю, очень расстроило отца, хотя сам я ничего не понял и не вникал. Позже, конечно, еще пойму, почему вводить прогрессивный торговый налог такая ужасная идея и почему тот хаос более-менее стоил губернатору кресла. Впрочем, не помню, кажется, я ничего не заметил в то время, кроме необычно огромных толп и паники в магазинах в предновогодний период конца 77-го. Не знаю, релевантно ли это. Сомневаюсь, что это волнует кого-нибудь не из штата, хотя здесь, в РИЦе, среди букашек постарше об этом еще ходят шутки.

Помню, как чувствовал прямо-таки физическую ненависть к большей части коммерческого рока — как и к диско, которое практически полагалось ненавидеть, если ты крутой, — и ко всем рок-группам с однословными названиями в честь мест. Boston, Kansas, Chicago, America — до сих пор чувствую чуть ли не телесную ненависть. И как верил, что я и, может, один-два моих друга — из очень, очень редких людей, которые поистине понимают, что хотели донести Pink Floyd. Стыдоба. По большей части такое ощущение, что это все чуть ли не чьи-то чужие воспоминания. Не помню почти ничего из детства, в основном только странные отдельные проблески. Но чем фрагментированее воспоминание, тем больше оно кажется действительно моим, даже странно. Интересно, чувствуют ли другие себя тем же человеком, кого они как будто помнят? Наверное, от этого и нервный срыв может случиться. Наверное, это даже глупость.

Не знаю, хватит ли вам этого. Не знаю, что вам рассказывали другие.

Нашим общим названием для подобных нигилистов в то время было охламон.

Помню, как жил в высотке-общаге UIC с очень модным, «рубящим» второкурсником из Нейпервилла, тоже с бачками, и с кожаным шнурком на шее, еще он играл на гитаре. Он считал себя нонконформистом, и еще очень расфокусированным нигилистом, и погруженным в охламонскую наркокультуру колледжа, и водил, надо признать, очень крутой «файрберд» 1972 года, чью страховку, как оказалось, оплатили его родители. Как ни стараюсь, не могу вспомнить его имя. UIC — это Иллинойский университет, Чикагский кампус, огромный университет в центре города. Наше общежитие стояло прямо на Рузвельт, и основные окна выходили на большую ортопедическую клинику — ее названия я тоже не помню, — где на шесте вращался огромный электрифицированный неоновый знак, каждый будний день с 8:00 до 20:00, с названием и мнемоническим телефонным номером, кончавшимся на 3668, с одной стороны и большим цветным контуром человеческой ступни — с другой; мы предполагали, что женской, судя по пропорциям, — и помню, мы с этим соседом придумали как бы ритуал, когда каждый вечер в 20:00 старались встать на особое место у окон, чтобы поймать, как погаснет и прекратит вращаться табличка с ногой, когда закроется клиника. Она всегда гасла одновременно со светом в окнах, и мы предполагали, что в клинике все завязано на один главный щиток. Знак прекращал вращение не сразу. Скорее мало-помалу замедлялся, почти как колесо фортуны, когда гадаешь, в каком положении оно остановится в результате. Ритуал в том, что, если знак остановится ступней от нас, мы пойдем в библиотеку UIC и будем учиться, но если он остановится ступней или большей ее частью к нашим окнам, то это будет нам «знак» (невероятно очевидный каламбур), чтобы тут же послать на фиг всю домашку или предполагаемую ответственность и двинуть в «Шляпу» — в то время текущий модный паб университета, где выступали группы, — и пить пиво, бросать монетки в стаканы на меткость и рассказывать остальным, кому учебу тоже оплачивают родители, о ритуале с вращающейся ногой так, чтобы показаться по-нигилистически охламонскими и продвинутыми. Сейчас это правда стыдно вспоминать. Помню знак ортопедов, «Шляпу», как в «Шляпе» было и даже пахло, но не помню имя соседа, хоть в том году мы вместе тусили, наверное, три-четыре раза в неделю. «Шляпа» не имела никакого отношения к «Мейбейеру» — это такой главный вид пабов для инспекторов в нашем РИЦе, где тоже в оформлении есть мотив шляп и на входе встречает вычурная выставка шляп, но там как бы исторические шляпы налоговиков и бухгалтеров, шляпы серьезных взрослых. В смысле, это сходство — просто совпадение. На самом деле «Шляп» было две, это франшиза: для UIC — на Чермак и Западной, а вторая — в Гайд-парке, для более мотивированных и сфокусированных ребят из Чикагского. Все в нашей «Шляпе» звали гайд-паркскую «Ермолкой». Сосед не был плохим или злым человеком, хотя оказалось, что на гитаре он умеет играть всего три-четыре полноценные песни, и играл их снова, снова и снова, и нагло оправдывал свою продажу наркотиков как социальный бунт, а не чистейший капитализм, и даже в то время я знал, что он полный конформист по позднесемидесятническим меркам так называемого нонконформизма, и иногда его презирал. Может, даже немножко ненавидел. Будто, конечно, меня это не касалось — но такие наглые проекции и переносы были неотъемлемой частью нигилистского лицемерия всего того периода.

Помню «Не-Колу» и как в рекламах «Нокземы» всегда играл роскошный секси-медляк. Вроде бы помню много стилизаций под дерево на том, что делалось не из дерева, и «универсалы» с боковыми панелями под дерево. Помню, как Джимми Картер обращался к нации в кардигане и что-то о том, что брат Картера оказался охламоном и валял дурака на публике, позоря президента одним своим родством.

Вряд ли я голосовал. Сказать по правде, не помню, голосовал или нет. Наверное, планировал и говорил, что пойду, а потом отвлекался, и руки не доходили. Вполне в духе того времени.

Очевидно, само собой, наверное, разумеется, что все то время я гулял как ненормальный. Не знаю, стоит ли углубляться в такие подробности. Хотя я гулял не более и не менее буйно, чем все мои знакомые — вообще-то ровно не более и не менее. Все, кого я знал и с кем общался, были охламонами — и мы это понимали. Как ни странно, было модно этого стыдиться. Какое-то такое странное нарциссисткое отчаяние. Или просто быть человеком без направления, потерянным — мы это романтизировали. Мне нравились «Риталин» и некоторые спиды вроде «Сайлерта», что уже немного необычно, но в плане развлечений у всех свои вкусы. Я не принимал спиды в невероятных количествах, потому что мои любимые было трудно достать — в основном ты натыкался на них случайно. Сосед с голубым «файрбердом» фанател от гашиша, который всегда называл «кайфовым».

Оглядываясь назад, я понимаю одно: тогда мне навряд ли приходило в голову, что я относился к соседу так же, как отец относился ко мне — что я был таким же конформистом, как этот модник, а еще лицемером, «бунтарем», который на самом деле паразитировал на обществе в лице родителей. Хотелось бы сейчас сказать, что я в то время замечал это противоречие, хотя, наверное, если бы и замечал, то просто перевел бы все в какую-нибудь продвинутую нигилистскую шутку. В то время иногда, знаю, я все-таки переживал из-за своей ненаправленности и отсутствия инициативы, из-за того, какое для меня все абстрактное и открытое для разных толкований, даже какими расплывчатыми и бессмысленными начали казаться воспоминания. Зато отец, знаю, помнил все — особенно физические мелочи, точные дни и часы встреч, прошлые утверждения, противоречащие нынешним. Но, собственно, я еще узнаю, что пристальное внимание и идеальная память требовались для его профессии.

Если я кем-то на самом деле и был, так это наивным. Например, знал, что вру, но редко задумывался, что может врать и кто-нибудь другой. Теперь-то я осознаю, какое это высокомерие, как это размывает настоящую реальность. Я был, если честно, ребенком. Сказать по правде, почти все, что я знаю о себе, узнал я в Службе. Может, покажется, будто я подлизываюсь, но это правда. Я здесь пять лет — а узнал невероятно много.

Так или иначе, еще я помню, как курил дурь с мамой и ее подругой Джойс. Они выращивали свою, хоть и слабенькую, хотя суть была не в этом — для них это было скорее эмансипированное политическое заявление, а не способ кайфануть, и мама почти будто нарочно закуривала, когда я приходил в гости, и, хоть мне было немного неловко, не помню, чтобы хоть раз отказался «дунуть» с ними, хоть мне и было немного стыдно, когда они пользовались такими студенческими словечками. В то время у матери и Джойс в совместном владении был маленький феминистический книжный, и отец, как я знал, злился, что помог его профинансировать по договору о разводе. И помню, как однажды сидел на кресле-мешке в их квартире в Ригливилле, пуская по кругу здоровенный и любительский дуберштейн — в то время это было продвинутое охламонское название косяков, по крайней мере в Чикаголенде, — и слушал, как мать и Джойс делятся очень яркими и подробными воспоминаниями о детстве, и обе смеются, плачут и гладят друг другу волосы в знак эмоциональной поддержки, что меня особо не волновало или как минимум к тому времени я уже привык, но помню, что в то время все больше и больше параноил и нервничал, потому что, когда пытался вспомнить что-нибудь из собственного детства, единственное правда яркое воспоминание было о том, как я размазываю бальзам «Гловолиум» по перчатке кэтчера «Роулингс», которую мне подарил отец, и очень хорошо помнил сам день, когда получил перчатку с автографом Джонни Бенча, хотя, очевидно, не при маме стоило вздыхать насчет отцовских подарков. Самое худшее — слушать дальше, как мама пересказывает воспоминания и случаи из моего же детства, и осознавать, что она вообще-то помнит его намного лучше меня, словно каким-то образом задержала или конфисковала воспоминания и опыт, технически принадлежащие мне. Очевидно, в том время я не мыслил словами вроде «задержала». Это скорее термин Службы. Но сидеть с мамой и Джойс обычно было вовсе даже не весело, и часто я, как теперь подумаю, просто психовал — и все же курил с ними почти каждый раз. Сомневаюсь, что самой маме это нравилось. В целом чувствовались притворные веселье и раскрепощение. Ретроспективно мне кажется, что мама пыталась показать мне, что меняется и растет вместе со мной, что мы на одной стороне поколенческого разрыва, будто все еще так же близки, как в детстве. Что мы оба нонконформисты и символически шлем отца на хрен. Так или иначе, все это всегда чуток отдавало лицемерием. Родители расстались в феврале 1972 года, на той же неделе, когда Эдмунд Маски плакал на публике во время предвыборной кампании, и по телевизору то и дело крутили запись, как он плачет. Не помню, из-за чего он плакал, но это точно подкосило его шансы. Впервые слово «нигилист» я узнал на шестой неделе театрального курса в старшей школе. Я, кстати, точно знаю, что не испытывал к Джойс особой враждебности, хотя помню, что наедине с ней всегда чувствовал себя как на иголках и радовался, когда мама возвращалась домой и можно было общаться с ними вместе, а не пытаться завязать разговор с одной Джойс, что всегда было сложно — всегда чувствовалось, будто у нас больше тем и вещей, которые затрагивать не стоит, чем наоборот, поэтому болтовня с ней была как слалом в Девилс-Хед, если бы ворота на трассе стояли в паре сантиметров друг от друга.

Задним умом я потом осознал, что отец вообще-то был очень остроумным и умудренным человеком. В то время, полагаю, я думал о нем как о почти неживом, как о роботе или рабе конформизма. Он действительно был чинным, дотошным, любил критиковать. Стопроцентный традиционный истеблишмент, целиком и полностью на другой стороне поколенческого разрыва — он умер в сорок девять лет, в декабре 1977 года, что, очевидно, означает, что рос он во время Депрессии. Но не думаю, что я хоть раз оценил его чувство юмора — он словно вплетал свои истеблишментские взгляды в ироничный, остроумный стиль, и не помню, чтобы в то время до меня доходили его шутки или их смысл. Видать, у меня тогда особо не было чувства юмора — или оставалась стандартная детская привычка принимать все, что он говорит, на свой счет. Кое-что я о нем знал, запомнил за годы детства, в основном от матери. Например, когда они только познакомились, он очень-очень стеснялся. Что он хотел поступить не просто в технический колледж, но кому-то надо было платить по счетам, — он занимался материально-техническим снабжением в Корее, но женился на моей матери еще до отправки, и потому после отставки ему пришлось тут же найти работу. Так тогда было принято у людей ее возраста, объясняла мама: если встречаешь подходящего человека и хотя бы оканчиваешь старшую школу, тут же женишься, без раздумий и сомнений. Главное то, что он был очень умен, но не достиг, чего хотел, как многие в его поколении. Много работал, потому что иначе никак, а собственные мечты отложил в долгий ящик. Это все опосредованно, от матери, но сходится с всякими моментами, которые я не мог не замечать сам. К примеру, отец все время читал. Читал постоянно. И это был весь его досуг, особенно после развода — он всегда возвращался домой со стопкой книг с прозрачными библиотечными обложками. Я никогда не задумывался, что это за книги или почему он читает так много, — он никогда не распространялся о том, что читает. Я даже не знаю, что он больше любил — в смысле, исторические книжки, детективы или что. Теперь, оглядываясь назад, думаю, ему было одиноко, особенно после развода, ведь друзьями он мог назвать только коллег с работы, а я думаю, что он считал свою работу по сути скучной — полагаю, навряд ли он вкладывался всей душой в протоколы бюджета и расходов города Чикаго, особенно при том, что и переезжать туда придумал не сам, — и думаю, книги и интеллектуальные вопросы были для него одним из способов сбежать от скуки. Вообще-то он был очень умным. Хотел бы я помнить больше примеров, что он говорил, — в то время, думаю, его слова больше казались враждебными или осуждающими, будто он смеялся одновременно и надо мной, и над собой. Помню, иногда он говорил о так называемом молодом поколении (в смысле, моем): «Вот что творит Америка» [74]. Не самый лучший пример. Он будто думал, что виноваты обе стороны, будто это со взрослыми в стране что-то не так, раз в 1970-х они рожали таких детей. Помню, однажды в октябре или ноябре 1976-го, когда мне исполнился двадцать один год, во время очередного периода дома после учебы в Де Поле — вообще-то совершенно ужасной, тот мой первый раз в Де Поле. Одним словом — катастрофа. Меня вообще-то вежливо попросили уйти — единственный такой случай в моей истории. В других случаях, в колледже Линденхерста и потом в UIC, я сам забирал документы. Так или иначе, в то время дома я работал во вторую смену на фабрике «Чиз Нэбс» в Буффало-Гроуве и жил там же рядом, в отцовском доме в Либертивилле. Я точно не мог поселиться у мамы и Джойс в чикагском районе Ригливилл, где везде вместо дверей висели занавески из бус. Но и идти на ту бездумную работу надо было только к шести, поэтому я в основном весь день слонялся по дому. И иногда в тот период отец уезжал на пару дней — финотделы мэрии Чикаго, как и Служба, всегда отправляли своих технарей на конференции и повышения квалификации, и это — как я узнаю позже сам, в Службе, — вовсе не большие пьяные гулянки частного сектора, а обычно очень интенсивные и сосредоточенные на работе мероприятия. Отец сказал, повышение квалификации в основном просто утомительно — это слово он говорил частенько, «утомительно». И во время тех командировок я жил один, и сами можете представить, что происходило, когда я оставался один, особенно по выходным, хоть мне и полагалось присматривать за домом. Но это мое воспоминание — о том, как однажды днем в 76-м он вернулся из такой командировки пораньше — где-то на день-два до того, когда я рассчитывал, — и вошел, и застал меня с двумя старыми так называемыми друзьями из Либертивиллской Южной старшей школы в гостиной — которая, учитывая приподнятое положение веранды и входной двери, была как бы утопленной и начиналась более-менее прямо от порога, где еще только в нее спускалась маленькая лесенка, а высокая — на второй этаж. В архитектурном плане стиль дома называется «приподнятое ранчо», как и у большинства других старых домов на нашей улице, и в нем была еще одна лестница, из коридора второго этажа в гараж, который поддерживал часть второго этажа — гараж поддерживал, в структурном плане, он — неотъемлемая часть дома, чем и характерен стиль «приподнятое ранчо». Когда отец вошел, двое валялись на диване-давенпорте, закинув грязные ноги на его особый журнальный столик, а на ковре валялись пивные банки и упаковки «Тако Белл» — причем банки из-под отцовского пива, которое он закупал оптом два раза в год, складировал в подсобке и, как правило, пил, может, две в неделю, — и мы сидели в хлам, смотрели «Искателей» по телеку, а один слушал Deep Purple в специальных отцовских стереонаушниках для классической музыки, а особую дубовую или мраморную столешницу заляпали большими кольцами конденсата от пивных банок, потому что мы выкрутили отопление намного выше, чем он, как правило, разрешал из соображений сбережения энергии и расходов, а второй приятель со мной на давенпорте как раз глубоко затягивался из бонга — он славился своими мощными затяжками. Плюс вся гостиная провоняла. Когда, в этом воспоминании, я внезапно услышал его отчетливые шаги на широкой деревянной веранде и шорох ключей в замке, и всего через секунду отец внезапно вошел с волной очень холодного ясного воздуха, со шляпой и чемоданом, — меня парализовало от шока капитально спалившегося пацана, и я сидел парализованный, не мог ничего сделать, но видел каждый кадр, как он входит, с ужасными фокусом и ясностью, — и он стоял на краю пары ступенек в гостиную, снимая шляпу своим фирменным жестом, когда задействовал и голову, и руку, обозревая эту сцену и нас троих, — он никогда не скрывал, что ему не особенно нравятся мои старые друзья из старшей школы, те же самые, с кем я поехал гулять, когда у мамы сняли крышку бензобака и слили бензин, и, когда мы нашли машину, ни у кого из нас не осталось денег, и мне пришлось звонить отцу, а ему пришлось ехать на поезде после работы, чтобы оплатить бензин, и я вернул Ле Авто маме и Джойс, которая была совладелицей автомобиля и пользовалась по работе для книжного, — а мы, все трое, развалились на диване совершенно в хлам и лежали, парализованные, один — в старой заношенной футболке, где даже поперек груди говорилось «ИДИ В ЖОПУ», второй в шоке подавился исполинской затяжкой, так что клуб дыма покатился через гостиную к отцу, — короче говоря, мое воспоминание — худшее подтверждение худшего стереотипа о поколенческом разрыве и родительском отвращении к своим испорченным детям-охламонам, и отец медленно поставил сумку и чемодан и просто стоял, без выражения на лице, и, казалось, очень долго ничего не говорил, а потом медленно чуть поднял руку, поднял взгляд и сказал: «Взгляните на мои великие деянья!» [75] — потом опять взял сумку и молча поднялся по лестнице, зашел в бывшую родительскую спальню и закрыл дверь. Не хлопнул, но было слышно, как дверь закрылась очень твердо. Воспоминание, до этого ужасно четкое и подробное, затем, как ни странно, совершенно обрывается, будто пленка кончилась, и я не знаю, что случилось потом, например как я выпроводил пацанов и наспех постарался прибраться и прикрутить термостат до двадцати градусов, хотя все же помню, что чувствовал себя как полное говно — не то что меня «спалили» или что будут неприятности, сколько просто по-детски, как избалованный эгоистичный ребенок, и я представлял, как для него выглядел, когда сидел в этом свинарнике посреди его дома, в хлам, с грязными ногами на заляпанном журнальном столике из антикварного магазина в Рокфорде, на который они с матерью копили, когда еще были молодыми и бедными, и который он очень ценил, и все время протирал лимонным маслом, и говорил, что просит только об одном — чтобы я, пожалуйста, не клал на него ноги и пользовался подстаканниками, — я словно на секунду-другую увидел, каким наверняка выглядел для него, когда он стоял и смотрел, как мы вот так издеваемся над его гостиной. Картина не из приятных, а хуже всего, что он не орал и не пилил, просто стоял с усталым видом, будто стыдясь за нас обоих, — и помню, на секунду-другую я даже чувствовал то же, что наверняка чувствовал он, и на мгновение увидел себя его глазами, отчего все стало намного, намного хуже, чем если бы он бесился или орал, чего он не делал никогда, даже когда мы потом оказались наедине в той же комнате — хотя не помню, когда это было, то есть, например, сбежал ли я из дома, когда прибрался, или остался, чтобы поговорить по душам. Сам не знаю, что сделал. Я даже не понял, что он сказал, хотя, очевидно, понял, что это сарказм и что в чем-то он винит себя или посмеивается над собой из-за своего «деяния», которое только что разбросало по полу упаковки и пакеты «Тако Белл» вместо того, чтобы встать и пройти каких-то там восемь шагов, чтобы их выкинуть. Хотя позже я случайно наткнулся на стих, который, как оказалось, он цитировал, в каком-то внезапном контексте в ЦПО Индианаполиса, и у меня чуть глаза на лоб не вылезли, потому что я даже не знал, что это стих — и к тому же знаменитый, от того же британского поэта, который вроде как написал «Франкенштейна». А я даже и не знал, что отец читал британскую поэзию, не то что мог цитировать из нее в расстроенных чувствах. Короче говоря, он наверняка был намного глубже, чем я думал, и не припомню, чтобы я осознавал, как мало на самом деле о нем знаю, пока он не скончался и уже не стало поздно. Я так понимаю, и это сожаление тоже типичное.

Так или иначе, это ужасное воспоминание о том, как я смотрю с дивана и вижу себя его глазами, и о его грустном, утонченном способе выразить, как ему грустно и отвратительно это видеть, — теперь оно как бы подытоживает для меня весь период, когда я о нем задумываюсь. Еще я помню имена обоих бывших друзей из того поганого дня, но, очевидно, сейчас это не к месту.

Все стало намного ярче, сфокусированней и конкретней в 1978-м, и, оглядываясь назад, пожалуй, я соглашусь с мамой и Джойс, что в этот год я «нашел себя», или «отложил детские игрушки», и начал процесс выработки инициативы и направления в жизни, что, очевидно, и привело к моему вступлению в Службу.

Хотя это не связано напрямую с моим выбором Налоговой, гибель отца в аварии на общественном транспорте в конце 1977 года действительно была внезапным, ужасным и роковым событием, которое — я, очевидно, надеюсь — не повторится больше ни в каком виде. Особенно тяжело пришлось моей матери, и она подсела на транквилизаторы, и была психологически не способна продать дом отца, поссорилась с Джойс, бросила книжный и переехала в дом в Либертивилле, где живет и сейчас, в окружении фотографий отца или их обоих в молодости. Печальная ситуация, и диванный психолог наверняка скажет, что она каким-то образом винила в несчастном случае себя, хотя я больше других понимаю, что это неправда и что в конечном счете никто не виноват. Я был там — во время несчастного случая — и он действительно оказался стопроцентно ужасен. Я и сегодня помню все в таких ярких конкретных подробностях, что это больше напоминает чуть ли не видеозапись, а не воспоминание — мне говорили, это часто случается с травматическими событиями, — но при этом я никак не мог пересказать матери от начала до конца, что произошло, чуть ли не уничтожив ее, и так убитую горем, хотя практически любой бы сказал, что во многом ее горе — нерешенные конфликты и обиды времен брака, ее кризиса личности в 1972-м в возрасте сорока или сорока одного года и развода, о чем в свое время она практически не успевала толком задуматься, так глубоко почти сразу же окунулась в движение за права женщин, просвещение общества и новый круг странных и в основном полных женщин за сорок, что, знаю, практически убило отца, учитывая, каких он был традиционных и строгих правил, хотя мы с ним никогда не обсуждали это напрямую, а с матерью он умудрялся оставаться довольно хорошими друзьями, и я ни разу не слышал от него на эту тему ничего, не считая редкого ворчанья, что большая часть его алиментов идет на книжный магазин, который он иногда называл «этой финансовой черной дырой» или просто «черной дырой» — это само по себе история длинная. Так или иначе, мы никогда об этом по-настоящему не говорили, но сомневаюсь, что это так уж необычно в подобных случаях.

Если бы меня попросили описать отца, я бы в первую очередь сказал, что брак моих отца и матери — один из немногих, что я видел, где жена заметно выше мужчины. Мой отец был где-то метр семьдесят и не толстый, но грузный, как бывают грузными многие низкие мужчины под пятьдесят. Весил он, наверное, около 80 кг. Ему шел костюм — как у многих мужчин его поколения, его тело казалось чуть ли не созданным для того, чтобы занимать и поддерживать костюм. И у него их хватало: дорогих, в основном с одной пуговицей и с разрезом на спине, неброских и консервативных, трехсезонных, из шерстяной ткани, а еще он купил один или два из жатого ситца — для жаркой погоды, когда отец отказывался от своей обычной деловой шляпы. К его чести — как минимум, если оглянуться назад, — он отвергал широкие галстуки, яркие расцветки и широкие лацканы так называемой современной моды, а феномен выходных костюмов или вельветовых курток тех времен считал дурновкусием. Он не заказывал костюмы, но покупал почти все в «Джеке Фэгмане» — очень старом и уважаемом мужском магазине в Виннетке, куда ходил с тех самых пор, как наша семья переехала в Чикаголенд в 1964 году, — и некоторые из них были ну очень хорошие. Дома отец, как он выражался, ходил в «штатском» — обычных брюках и трикотажных сорочках, иногда со свитером-безрукавкой — для них он предпочитал узор «аргайл». Иногда кардиганы — впрочем, думаю, он знал, что кардиганы его полнят. Летом мы иногда наблюдали страшное явление бермуд с черными носками — как потом оказалось, других у моего отца никогда и не было. Один пиджак, размера 36R из полуночно-синего шелка фасонной крутки, остался со времен его юности и раннего периода ухаживаний за мамой, рассказывала она, — после аварии ей было тяжело о нем даже слышать, куда там помогать мне решить, куда его деть. В гардеробе висели его лучшие и третьесортные пальто, тоже из «Джека Фэгмана», все — через пустую деревянную вешалку между ними. Выходную и офисную обувь он вешал на колодки; кое-что осталось еще от его отца. (Под «кое-чем», очевидно, имеются в виду колодки, не обувь.) Еще имелась одна пара кожаных сандалий, подаренных на Рождество, которые он не только ни разу не носил, но даже не оторвал ярлычок, выпавший на меня, когда я перебирал и опустошал его гардероб. Мысль о подкладках в обувь для роста ему бы и в голову не пришла. В то время я, насколько помню, ни разу не видел обувные колодки и не знал, для чего они, так как никогда не заботился о собственной обуви и, собственно, не ценил ее.

Волосы отца — в молодости, судя по всему, почти русые или даже светлые, — сперва потемнели, а потом их пронизала седина; они были гуще моих и при влажной погоде кудрявились на затылке. Его шея под затылком всегда была красной; в целом он отличался румяной кожей, как у некоторых грузных мужчин в возрасте бывают румяные или багровые лица. Отчасти краснота, наверное, врожденная, а отчасти психологическая — как и большинству мужчин его поколения, ему были свойственны нервозность и жесткий самоконтроль: личность типа А [76], но с доминирующим супер-эго, с такими сильными ограничениями, что они в основном проявлялись в виде гиперболизированного чувства собственного достоинства и точности в движениях. Он почти никогда не позволял себе открытых или ярких выражений лица. Но и спокойным человеком его никто назвать не мог. В речи или поступках отца нервозности не чувствовалось, но у него самого имелась аура крайнего напряжения — помню, казалось, что в состоянии покоя от него идет легкий гул. Оглядываясь назад, подозреваю, на время аварии ему оставался год-другой до курса лекарств от повышенного давления.

Помню, замечал, насколько осанка или поведение отца необычны для низких людей: многие низкие люди, как правило, вытягиваются по струнке, по понятным причинам, он же казался не сутулым, но скорее слегка согнувшимся в талии, под небольшим углом, только усиливавшим ощущение напряжения или того, что он всегда шел против какого-то ветра. Знаю, я бы так и не понял, почему он так ходил, если бы не пошел в Налоговую, где увидел осанку многих возрастных инспекторов, которые днями и годами напролет просиживали за столами или тинглами, наклоняясь для инспекции налоговых деклараций — в первую очередь чтобы искать требующие проверки. Другими словами, это поза человека, кому по профессии надо много лет подряд сидеть за столом совершенно неподвижно и сосредоточенно над чем-то работать.

Я правда очень мало знаю о реалиях отцовской работы и всего из нее вытекающего, но хотя бы теперь узнал, что такое системы расходов.

На поверхностный взгляд, в моем вступлении в Налоговую можно увидеть связь с гибелью отца — или, если по-человечески, связь с «утратой» отца, работавшего бухгалтером. Его технической областью были бухгалтерские системы и процедуры, что, как я пойму позже, на самом деле ближе к обработке данных, чем к настоящей бухгалтерии. Впрочем, я уверен, что в любом случае работал бы в Службе, учитывая драматическое событие, которое, помню, совершенно изменило мой фокус и мировоззрение, оно произошло на следующую осень, на третьем семестре после моего возвращения в Де Поль, когда я снова взял курс вводной бухгалтерии на пару с американской политической теорией — мой очередной незаконченный курс в Линденхерсте, когда я просто не засучил рукава и не приложил усилия. Впрочем, это — вернуться на вводную бухгалтерию — я действительно мог сделать как минимум отчасти из желания угодить или отплатить отцу — либо как минимум минимизировать отвращение к себе, от которого страдал после нигилистической сцены в гостиной, которую я только что описал. Наверное, всего через пару дней после той сцены и отцовской реакции я сел на поезд до Линкольн-парка и попытался договориться в Де Поле, чтобы доучиться два своих последних года — четыре семестра, с точки зрения кредита, — хотя из-за пары технических трудностей я смог вернуться только осенью 77-го — это тоже долгая история — и благодаря тому, что засучил рукава, а еще переступил через гордость и попросил подтянуть меня по графикам износа и амортизации, наконец-то в осенний семестр 1978-го сдал вводную бухгалтерию, как и деполевскую версию американской политической теории — там она называлась «американская политическая мысль», хотя их версия и версия Линденхерста были практически идентичными, — пусть и не могу похвастаться оценками, потому что по большей части пренебрег серьезной подготовкой к экзаменам обоих курсов из-за (что довольно иронично) драматического события накануне, случайно произошедшего на совершенно другом курсе Де Поля, на который я даже не записывался, а просто как бы ввалился по невнимательности в зачетный период перед рождественскими каникулами и был так драматически тронут и взволнован, что почти не готовился к экзаменам собственных курсов, хотя теперь не из-за безалаберности или лени, нет, я решил, что мне нужно основательно и сконцентрированно все обдумать после драматической встречи с иезуитом — тот заменял преподавателя на углубленном курсе по налоговому учету, куда я, как уже упомянул, попал по ошибке.

Дело в том, что работа в Налоговой, вероятно, привлекает определенные типы людей. Людей, кто, как сказал заменяющий отец в тот последний день на налоговом курсе, «призван учитывать». В смысле, мы, вероятно, говорим чуть ли не об особом психологическом типе. Не самом распространенном — может, один на 10 тысяч, — но главное, что люди этого типа, решив, что хотят работать в Службе, очень-очень этого хотят и очень целеустремленно к этому идут, и их трудно сбить с пути, когда они сфокусируются на истинном призвании и начнут к нему активно стремиться. И в такой большой стране, как Америка, даже одних на десять тысяч находится немало — около двадцати тысяч, — и для них Налоговая отвечает всем профессиональным и психологическим критериям истинного призвания. Эти двадцать с чем-то тысяч и составляют ядро Службы, или сердце, и не все занимают высокие посты в администрации, хотя кое-кто — да. Это двадцать тысяч из более чем 105 тысяч сотрудников Службы. И, разумеется, у этих людей есть общие характеристики, прогностические факторы, которые рано или поздно порождают истинное желание заниматься налоговым учетом, администрацией систем и организацией, а также посвятить себя администрированию и обеспечению налогового законодательства этой страны, представленного титулом 26 Свода федеральных нормативных актов и Исправленным законом о внутреннем налогообложении 1954 года, плюс всеми нормативно-правовыми актами, обусловленными Законом о реформе налоговой системы 1969 года, Законом о реформе налоговой системы 1976 года, Законом о доходах 1978 года и так далее и тому подобное. Что это за причины и факторы, в какой мере они сосуществуют с необходимыми для Службы талантами и склонностями, — вопросы интересные, и нынешняя Налоговая проявляет активный интерес к их пониманию и изучению. Если говорить обо мне и о том, как я сюда попал, то самое важное, что я их в себе обнаружил — факторы и характеристики, — и обнаружил внезапно, в результате, как казалось в то время, не более чем безответственной ошибки.

Я опустил тему злоупотребления рекреационными наркотиками в тот период и влияния некоторых наркотиков на то, как я сюда попал, что ни в коей мере не является одобрением наркотиков — это просто история об одном из факторов, в конце концов привлекших меня к Службе. Но запутанная и довольно окольная. Очевидно, наркотики играли важную роль в субкультуре той эпохи — это знают все. Помню, под конец семидесятых самым крутым рекреационным наркотиком в кампусах Чикаголенда считался кокаин, и учитывая, как я в то время хотел вписаться в компанию, уверен, я бы часто употреблял кокаин, или «кокс», если бы мне понравился его эффект. Но нет — в смысле, не понравился. Кокаин не вызывал эйфорического возбуждения — скорее, действовал как десяток чашек кофе на пустой желудок. Ужасное ощущение, хотя все вокруг, вроде Стива Эдвардса, и восхваляли его так, будто он приносит самые лучшие ощущения всех времен. Я этого не понимал. Еще мне не нравилось, как у только что принявших кокаин странно и неуправляемо пучатся глаза и дергаются губы и что им внезапно кажутся невероятно глубокомысленными даже поверхностные или очевидные идеи. Мое общее впечатление от того периода — вечеринка, где со мной очень быстро и напряженно говорит кто-то упоротый, а я пытаясь незаметно попятиться, и каждый раз, как делаю шаг назад, он делает шаг вперед, и так далее и тому подобное, пока меня не прижмут к стенке, и я буквально прижимаюсь к стенке, а он очень быстро говорит в каких-то сантиметрах от лица, что меня совсем не радовало. Так правда бывало на вечеринках того периода. Думаю, я унаследовал некоторые отцовские самоограничения. Мне всегда трудно во время физической близости с кем-то очень возбужденным или расстроенным, и это одна из причин, почему я не рассматривал Отдел аудитов на этапе отбора и назначения в ЦПО — это, надо пояснить, означает «Центр подготовки и оценки», с которого начинала приблизительно четверть штатного персонала сегодняшней Службы, особенно те, кто — как и я — пришли через программу набора. На данный момент существуют два таких центра, в Индианаполисе и немного побольше — в Коламбусе, штат Огайо. Оба ЦПО — подразделения того, что называется Школой министерства финансов, поскольку технически и сама Служба — департамент минфина США. Но еще в минфин входит все — от Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия до Секретной службы, — поэтому теперь «Школа минфина» означает сразу десяток разных программ и центров, в том числе Федеральный центр подготовки в области законодательного надзора в Атенсе, штат Джорджия, куда из ЦПО шлют тех, кто назначен в Уголовные расследования, для обучения наравне с агентами Бюро алкоголя, УБН [77], федеральными маршалами и так далее и тому подобное.

Так или иначе, от депрессантов вроде «Секонала» и «Валиума» я просто засыпал и в следующие четырнадцать часов не реагировал на любой шум, включая будильники, поэтому их ценил невысоко. Надо понимать, что большую часть наркотиков в тот период можно было достать легко и много. Особенно это касалось университета, где сосед, с которым я так часто смотрел на ногу и сидел в «Шляпе», стал каким-то живым торговым автоматом рекреационных наркотиков, наладив контакты с дилерами среднего звена в западных пригородах, из-за расспросов о них он еще впадал в крайнюю паранойю и подозрения, будто это мафия, а не обычные простые молодые парочки в жилкомплексах. Впрочем, знаю, что ему точно нравилось во мне как соседе: мне не нравилось столько видов наркотиков, что ему не приходилось постоянно переживать, что я найду его тайник — обычно в двух гитарных чехлах на его половине чулана, о чем бы догадался любой идиот, учитывая его отношение к чулану или, собственно, число чехлов относительно гитары, которую он действительно доставал и без конца играл свои две песни, — или ограблю его. Как и большинство дилеров-студентов, он не толкал кокаин, потому что это совсем другие деньги, не говоря уже о накокаиненных людях, которые ломятся в дверь в три утра, так что такими делами занимались люди постарше, в кожаных шляпах и с маленькими крысиными усиками, работавшие в барах вроде «Шляпы» или «Короля Филиппа» — еще одного модного паба того периода, рядом с Товарной биржей на Монро, где они заодно охватывали аудиторию молодых товарных трейдеров.

Обычно сосед обильно затаривался психоделиками, к тому времени явно вошедшими в мейнстрим, но лично меня психоделики пугали, по большей части из-за того, что, как я помнил, случилось с дочкой Арта Линклеттера — мои родители очень любили смотреть Арта Линклеттера в моем детстве [78].

Как и любой нормальный студент, я любил алкоголь, особенно пиво в барах, хотя не любил напиваться до тошноты — тошноту я не выношу особенно. Уж лучше боль, чем несварение. Но еще — как и почти все, кроме евангельских христиан или Студенческого религиозного движения, — я курил марихуану, которую в Чикаголенде того периода называли дурью или «блоу». (Кокаин на моем опыте «блоу» никто не называл, и только хиппи-позеры называли дурь «травой» — это был модный термин шестидесятых, уже вышедший из моды.) Надо добавить, что теперь, в Налоговой, мои дни курения, конечно, остались далеко позади. Для начала, Служба — технически орган правопорядка, и это было бы лицемерно и неправильно. Вместе с тем вся культура Отдела инспекций враждебна дурману, поскольку даже для рутинных деклараций требуется очень внимательное, организованное и методичное состояние разума со способностью концентрироваться в течение долгих периодов времени и, что еще важнее, способностью выбирать, на чем концентрироваться, а чем пренебрегать.

Спорадически в течение этого периода мелькал «Обетрол», который химический родственик «Декседрину», но без декседриновых ужасных дыхания и привкуса во рту. Еще он родственен «Риталину», но доставался куда проще, потому что на несколько лет в семидесятых «Обетрол» стал рецептурным препаратом для подавления аппетита у полных женщин. Мою склонность к «Обетролу» трудно объяснить. Возьмем, например, дурь — некоторые сообщают, что от дури впадают в паранойю. Но у меня проблема была специфичней: я от нее становился стеснительным, иногда вплоть до того, что с трудом находился рядом с людьми. Это еще одна причина, почему курить с мамой и Джойс было так неловко и тяжело. Я объясняю это для контраста с «Обетролом». Не то чтобы я, кстати, обетролил без перерыва — это скорее для досуга, и капсулы не всегда было просто найти, в зависимости от того, серьезно ли относились к диете знакомые полные девушки в данном колледже или общежитии, потому что одни относились серьезно, другие — нет, как, в общем, и во всем. Одна студентка, у кого я их покупал почти весь год в Де Поле, даже не была особенно полной — мать, как ни странно, слала ей их вместе с печеньем своего изготовления: очевидно, у матери хватало своих серьезных психологических конфликтов из-за еды и веса, которые она пыталась проецировать на дочку — не то чтобы красотку, но классную и равнодушную к материнским неврозам из-за веса, которая более-менее говорила «пофиг» и была не прочь сбыть «Обетрол» с рук по два доллара за штуку, а печеньем — поделиться с соседкой. Еще был один парень в высотной общаге на Рузвельт, ему «Обетрол» прописали от нарколепсии — иногда он просто засыпал посреди любого дела и принимал его из медицинской необходимости, поскольку это, видимо, очень хорошо помогает от нарколепсии, — и время от времени отдавал парочку в припадке щедрости, хотя никогда не продавал по-настоящему — считал, это во вред карме. Но по большей части доставался «Обетрол» без труда, хотя сосед из UIC никогда не предлагал его на продажу и пилил меня за то, что я его принимаю, называя стимуляторы «мамиными помощниками» и заявляя, что если они кому-то нужны, то достаточно позвонить в дверь любой полной Чикаголендской домохозяйки — что уже, очевидно, преувеличение. Но они не снискали особой популярности. Для них даже не придумали жаргонных названий или эвфемизмов — если ты их искал, просто называл бренд, а это почему-то считалось ужасно некруто, но ими увлекались слишком мало моих знакомых, чтобы сделать обетролить мало-мальским кандидатом в модное словечко.

О всякой дури я здесь говорю для контраста. В это же время я, наоборот, становился самоосознаннее. Если я был один, то иногда уже не просто был в комнате, но и осознавал, что я в комнате. На самом деле помню, как часто думал или говорил себе, тихо, но очень отчетливо: «Я нахожусь в комнате». Это непросто объяснить. В то время я звал это «удвоением», но все еще сам не понимаю, что конкретно имел в виду и с чего вообще казалось таким глубоким и крутым не просто быть в комнате, но и совершенно осознавать, что я в комнате, сижу в конкретном кресле в конкретной позе и слушаю конкретный определенный трек с альбома с конкретным определенным сочетанием цветов и рисунков на обложке, — быть в состоянии настолько повышенного сознания, чтобы с пониманием сказать самому себе: «Прямо сейчас я в этой комнате. На восточной стене вращается тень от ноги. В этой тени не узнается нога в силу искажения из-за угла падения света от солнца за знаком. Я вертикально сижу в темно-зеленом кресле с сигаретным ожогом на правом подлокотнике. Сигаретный ожог — черный, в форме неровного круга. Я слушаю „The Big Ship“ с альбома Брайана Ино Another Green World, где на обложке нарисованы красочные фигуры в белой рамке». В таком открытом виде количество деталей кажется утомительным, но не мне. Я испытывал что-то вроде выхода, пусть и недолгого, из смутности и пассивности своей жизни в тот период. Будто я машина, которая вдруг осознала, что она — человек и не обязана просто раз за разом повторять то, на что запрограмирована. Еще это было связано со вниманием. Не как из-за обычного эффекта рекреационных наркотиков, когда цвета кажутся ярче, а музыка — интенсивней. Интенсивней становилось мое понимание собственной роли, я мог по-настоящему обращать внимание на все вокруг. Мог, к примеру, посмотреть на стены комнаты общежития казенных коричневого или бежевого цвета и не только видеть их, но и осознавать, что я их вижу — что это общежитие UIC — и что обычно я живу в этих стенах и наверняка на меня незаметно влияет их казенный цвет, но, как правило, не замечаю, что они во мне вызывают, не замечаю, что чувствую при взгляде на них, не замечаю, как правило, даже их цвета и текстуры, потому что никогда не смотрел по-настоящему ни на что точно, внимательно. Это было даже поразительно. Их текстура в основном гладкая, но если по-настоящему сфокусировать внимание, то там хватает ниток и сгустков, которые оставляют маляры, когда им оплачивают результат, а не почасовую работу, и поэтому есть мотивация торопиться. Если по-настоящему к чему-нибудь приглядеться, почти всегда можно назвать структуру зарплаты того, кто это сделал. Или тень знака и как расположение и высота солнца в данный час влияли на форму тени, в основном съеживающейся или расширяющейся в зависимости от вращения настоящего знака через улицу, или как поворот небольшой настольной лампы рядом с креслом менял игру света в комнате, разных предметов в тенях комнаты и даже конкретный оттенок стен и потолка и влиял на все, и — благодаря «удвоению» — я при этом понимал, что я включаю и выключаю лампу, и замечаю изменения, и чувствую их влияние на себя — как и влияние того, что я знаю, что их замечаю. Что я осознаю осознание. Может, звучит абстрактно, но не для меня. Для меня в этом была жизнь. Что-то мне в этом нравилось. Я мог слушать, скажем, «Флойд», или даже одну из постоянных пластинок соседа вроде «Сержанта Пеппера», и не только слышать музыку и каждую ноту, такт, смену тональности и кульминацию каждого трека, но и знать, с теми же осознанием и разборчивостью, что я это делаю, — в смысле, правда слушаю — «Прямо сейчас я слушаю второй припев „Fixing a Hole“ „Битлз“», — но еще и осознавать, какие чувства и ощущения во мне вызывает музыка. Может, звучит по-хиппарски — прикоснуться к внутренним чувствам и все такое прочее. Но, судя по моему опыту в то время, большинство всегда чувствует что-то, или выбирает какое-то отношение, или решает, обращать ли внимание на то или это, даже не задумываясь. Такое у нас происходит автоматически, как сердцебиение. Иногда я сидел в комнате и осознавал, сколько усилий нужно, чтобы обращать внимание только на свое сердцебиение больше минуты — сердцебиение будто хочет держаться подальше от осознания, как рок-звезда — от папарацци. Но оно есть, если удвоиться и заставить себя обращать внимание. И с музыкой так же — если удвоиться, можно и очень внимательно слушать, а еще ощущать, какие чувства в тебе пробуждает музыка, — ведь, очевидно, именно поэтому нам музыка и нравится, мы из-за нее что-то чувствуем, иначе это был бы просто шум, — и не только их переживать, пока слушаешь, но и осознавать, суметь сказать: «С этой песней мне тепло и надежно, словно я укутан, как маленький мальчик, которого достали из ванной, завернули в полотенце, застиранное до невероятной мягкости, но и в то же время грустно; в центре этой теплоты есть пустота, как бывает грустно в пустой церкви или в классе с множеством окон, откуда видно дождь на улице, словно прямо в центре этого чувства надежной замкнутости таится семя пустоты». Необязательно говорить именно такими словами, просто это настолько отчетливо и ощутимо, что при желании можно выразиться до такой степени конкретно. И еще осознавая эту четкость. Так или иначе, вот почему я любил удвоение.

И осознавались не только хорошие или приятные вещи. Иногда в сознание входило не что-нибудь приятное, а просто реальность. Например, ты сидишь в маленькой гостиной общаги UIC и слушаешь, как сосед/бунтарь из Нейпервилла в своей спальне треплется по телефону — у этого так называемого нонконформиста была собственная телефонная линия; угадайте, на чьи деньги, — треплется с какой-то студенткой, а без музыки или телевизора его невозможно не подслушать через стенку, которую легендарно легко пробить кулаком, если ты из тех, кто бьет кулаком по стенам, и вот ты слушаешь череду льстивых слов этой студентке, и не только как бы не одобряешь их и стыдишься за него из-за притворства, с которым он общался с девушками, — будто любой, кто обращал минимальное внимание, не заметил бы, как он проецирует представление о себе как о продвинутом и радикальном без малейшего понятия о том, как выглядит со стороны на самом деле, то есть испорченным, закомплексованным и тщеславным, — и слушаешь и чувствуешь все это, но в то же время с неловкостью осознаешь — в смысле, сознательно чувствуешь и замечаешь внутренние реакции вместо того, чтобы дать им работать, не признаваясь в них самому себе. Наверное, я непонятно объясняю. Например, ты можешь сказать себе: «Я притворяюсь, что сижу и читаю „Падение“ Альбера Камю для промежуточного экзамена по курсу „Литература об отчуждении“, но на самом деле подслушиваю, как Стив по телефону пытается произвести впечатление на девушку, и я чувствую стыд и презрение, и считаю его позером, и в то же время с неудовольствием вспоминаю времена, когда сам пытался проецировать представление о себе как о продвинутом и циничном, чтобы произвести впечатление, то есть мне не только не нравится Стив, хотя он и правда не нравится, но и вдобавок отчасти не нравится он потому, что, слушая телефонный разговор, я замечаю сходства и осознаю то, от чего мне стыдно за себя, но я не знаю, как перестать, — ведь если перестать казаться нигилистом, даже перед собой, что тогда случится, кем я тогда буду? И вспомню ли я вообще об этом, когда приступ закончится, или просто буду дальше раздражаться из-за Стива Эдвардса, не давая себе отчета в том, что раздражаюсь или почему?» Я понятно объясняю? Такое состояние могло и пугать, потому что я все видел с неприятной ясностью, хотя в тот период я бы стал пользоваться словом нигилизм лишь для того, чтобы показаться крутым или для аллюзии, а наедине с собой, при ясности удвоения, меня бы на такое не потянуло, так как я это делал, только когда не осознавал по-настоящему, что делаю или какова моя истинная цель, скорее на каком-то странном машинальном автопилоте. Чего я даже не замечал по-настоящему, большую часть времени. Я как будто мчался на поезде вместо того, чтобы сесть за руль машины и знать, куда еду, и принимать решения, где поворачивать. На поезде можно просто отключиться и кататься, как я себя и чувствовал большую часть времени. И в таком состоянии я это осознавал, как и тот факт, что я все осознавал. Впрочем, такие приступы были мимолетными и после отходняка — обычно с жуткой головной болью, — казалось, словно я не помню о них почти ничего. Воспоминание о внезапном пробуждении и осознании было смутным и размытым, вроде того как иногда видишь что-то краем глаза, а потом поворачиваешься туда — и уже ничего нет. Или как фрагмент воспоминания, насчет которого даже не уверен, реален он или когда-то приснился. И во время удвоения именно это я и предсказывал, именно этого боялся. Иногда накатывала неприятная яркость. То есть после пробуждения я не просто осознавал свою неприязнь к соседу, его джинсовым рубашкам, гитаре и всем так называемым друзьям, которые прикидывались, что он им нравится и что он крутой, ради грамма гашика или еще чего, и не просто неприязнь к нашей ситуации и даже нигилистскому ритуалу с ногой и «Шляпой», когда мы прикидывались, что это намного круче и прикольней, чем на самом деле, — и мы это делали не раз или два, а практически все время, и на самом деле это был повод не учиться и не работать, а жить охламоном, пока родители оплачивают учебу и жилье, — но и осознавал, если по-настоящему задуматься, что какая-то моя частичка сама выбрала жить со Стивом Эдвардсом, потому что какой-то моей частичке, собственно, нравится неприязнь к нему, нравится составлять списки всего, что в нем лицемерно и вызывает у меня стыд и раздражение, и что наверняка есть психологические причины, почему я живу, питаюсь, гуляю и общаюсь с человеком, который мне даже не очень-то нравится или которого я даже не очень-то уважаю… а это, наверное, значило, что я и себя не очень-то уважаю, и поэтому я такой конформист. И суть в том, что, сидя и слушая, как Стив говорит девушке по телефону, будто всегда считал, что у человеческого рода появится хоть какая-то надежда, если только нынешних женщин перестанут считать просто сексуальными объектами, я все это про себя проговаривал, очень отчетливо и осознанно, а не просто пассивно плыл среди ощущений и реакций, особо их не замечая. В смысле, по сути, я пробуждался и понимал, как же мало обычно осознаю и что, когда сойдет этот эффект, вернусь все в тот же сон. В этом чувствовалось что-то живое — и, видимо, поэтому оно мне и нравилось. Тогда казалось, что я действительно принадлежу себе. А не снимаю напрокат, что ли, — не знаю. Но это какая-то банальная аналогия, как банальная мудрость. Трудно объяснить, и, наверное, я уже объясняю дольше, чем стоит. Но это было важно.

С другой стороны, само собой разумеется, что умеренность прежде всего. Нельзя все время сидеть в измененном состоянии сознания, удвоенным и осознающим, и ждать, будто дела будут сами делаться. Помню, к примеру, что так и не успел прочитать «Падение» Камю и на промежуточном экзамене по литературе отчуждения пришлось отболтаться — другими словами, я себя обманывал, как минимум в чем-то, — но не помню на этот счет каких-то особых чувств, не считая разве что циничного гадливого облегчения, когда ассистент профессора черкнул что-то типа «Местами интересно!» под «хорошо». В смысле, бессмысленный бред в ответ на бессмысленный бред. Но все же не поспоришь, что это было мощно — ощущение, что все важное где-то рядом и рано или поздно я смогу проснуться почти на ходу или на полуслове бессмысленного бреда и внезапно все осознать. Трудно объяснить. Сказать по правде, думаю, удвоение стало первым проблеском того стимула, который, как я верю, и помог мне прийти в Службу и к особым задачам и приоритетам нашего Регионального инспекционного центра. Это как-то связано с обращением внимания и способностью выбирать, на что надо обращать внимание, и осознавать этот выбор — сам факт, что выбор есть. Я не самый умный человек, но, думаю, в глубине души даже в тот жалкий расфокусированный период знал, что в моей жизни и во мне есть что-то куда важнее заурядных психологических позывов к удовольствию и тщеславию, которым я подчинялся. Что во мне есть глубины — не бредовые и не детские, но серьезные, и не абстрактные, а вообще-то куда реальнее моей одежды или имиджа, сияющие чуть ли не священным пламенем, — я сейчас серьезно; не пытаюсь рассказать драматичнее, чем было, — и что эти мои реальнейшие, глубочайшие частички зависят не от позывов или аппетитов, а от простого внимания, осознания, если только получится пробудиться в обычной жизни.

Но не получалось. Как я уже говорил, обычно не получалось даже вспомнить, что там было такого отчетливого или глубокого в моих осознаниях на дешевом зеленом кресле, оставшемся от прошлого жильца, когда он съехал, каком-то то ли сломанном, то ли с продавленной под подушками рамой и еще кренившемся, если откинуться, так что сидеть приходилось навытяжку, а это странное ощущение. Уже на следующее утро инцидент с удвоением скрывался в психическом тумане, особенно если я поздно вставал — то есть как обычно — и чуть не выкатывался с постели бегом в класс, даже не замечая ничего и никого по дороге. В сущности, я был из тех, кто боится опоздать, но как будто все равно всегда опаздывает. Если я куда-нибудь приходил с опозданием, то поначалу от напряжения и накрученности даже не мог уследить за тем, что происходит. Я знаю, что унаследовал страх перед опозданием от отца. Правда и то, что иногда повышенное осознание и удвоение могли зайти слишком далеко: «Теперь я осознаю, что осознаю, что очень странно сижу навытяжку, теперь я осознаю, что у меня чешется шея слева, теперь я осознаю, что раздумываю, почесать или нет, теперь я осознаю, что обращаю внимание на свои раздумья и ощущения от сомнений из-за вопроса, почесаться или нет, как эти ощущения и их осознания влияют на осознание силы зуда». В смысле, после некоего порога элемент выбора, на что обращать внимание при удвоении, терялся, а осознание как будто взрывалось целым зеркальным лабиринтом обдуманно прочувствованных ощущений, мыслей и осознания осознания их осознания. Это уже внимание без выбора — в смысле, утрата способности фокусироваться и концентрироваться только на чем-то одном, должен признаться, раз или два я настолько затерялся в лабиринте многоэтажных слоев осознания осознания, что сходил в туалет прямо на диване, — это было в колледже Линденхерста, где все жили по трое в квартире и в середине квартиры находилась полуголая «комната для общения», где и стоял диван, — что уже тогда казалось отчетливым знаком утраты базовых приоритетов и неспособности взять себя в руки. Сейчас у меня почему-то иногда мелькает в голове картинка, как я пытаюсь объяснить отцу, будто каким-то образом стал настолько сфокусированным и осознанным, что описался, но картинка обрывается ровно на том месте, когда он открывает рот для ответа, и я на 99 процентов уверен, что это не настоящее воспоминание — откуда он мог знать про диван в Линденхерсте?

Для протокола: я действительно скучаю по отцу и очень переживал из-за того, то произошло, и иногда мне бывает грустно от мысли, что он не видит, какую карьеру я выбрал, и как в результате изменился, и некоторые мои характеристики PP-47, и что мы не можем обсудить системы расходов и судебную бухгалтерию с намного более взрослой точки зрения.

И все же, вероятно, эти проблески более глубокого осознания произвели на мою жизнь, на смену направления и вступление в Службу в 1979 году более непосредственное влияние, чем несчастный случай с отцом или, возможно, даже тот драматический опыт на подготовительной паре по углубленному налоговому учету, куда я попал по ошибке после второго, бесконечно более сфокусированного и успешного зачисления в Де Поль. Я уже упоминал об этой ошибочной подготовительной паре. Если вкратце, история моего опыта следующая: в кампусе Де Поля у Линкольн-парка есть два новых и очень похожих здания, буквально чуть ли не зеркальные копии друг друга по архитектурному замыслу, соединенные переходом на первом и на третьем этажах, как у нас в Среднезападном РИЦе, и кафедры бухучета и политической теории находились в двух разных корпусах, чьи названия я сейчас не помню. В смысле, зданий. Шел последний учебный день для курсов осеннего семестра 78-го, и мы готовились к итоговому экзамену по американской политической мысли, на нем надо было писать эссе по вопросам, и по дороге к подготовительной паре я, знаю, пытался мысленно подготовить темы, о которых должен был спросить хоть кто-то из студентов — необязательно я, — в плане того, насколько они потребуются на экзамене. Не считая вводной бухгалтерии, я по-прежнему учился в основном на психологических и политологических курсах — последние требовались по основной специальности, обязательные для диплома, — но теперь я не просто пытался проскочить в последнюю минуту: эти курсы, очевидно, были куда труднее и времязатратнее. Помню, большая часть деполевской версии американской политической мысли касалась «Записок федералиста» Мэдисона и прочего, что я уже проходил в Линденхерсте, но почти целиком забыл. В сущности, я так сосредоточился на подготовке и итоговом экзамене, что зашел не в тот корпус, даже не заметив, и оказался в правильной аудитории третьего этажа, но в неправильном корпусе, а класс был настолько идентично-зеркальной копией правильного класса из смежного корпуса, прямо за переходом, что я не сразу заметил ошибку. И в этом классе, как оказалось, проходила подготовка к экзамену по налоговому учету — легендарно трудному курсу Де Поля, что славился как бухгалтерский эквивалент органической химии у студентов-химиков, — последняя преграда, отсеивающий класс, требующий зачетов по нескольким курсам и открытый только для студентов по специальности «бухучет» и аспирантов, а вел его один из немногих оставшихся профессоров-иезуитов Де Поля — прямо настоящий, в официальном черно-белом ансамбле, практически с нулевым чувством юмора или желанием нравиться или «сближаться» со студентами. В Де Поле иезуиты считались одиозно некайфовыми. Мой отец, кстати говоря, рос в римско-католической семье, но во взрослой жизни практически не вспоминал о церкви. Семья моей мамы — изначально лютеране. Я, как и многие в моем поколении, рос никем. Но тот день в идентичном классе тоже оказался одним из самых неожиданно мощных электризующих событий моей жизни того времени и оставил такое впечатление, что я даже помню, в чем там сидел — в акриловом свитере в красно-бурую полоску, белых штанах маляра и ботинках «Тимберленд», чей цвет мой сосед — теперь серьезный студент-химик, больше никаких стивов эдвардсов и вращающихся ног, — звал «желтым, как говно собачье», с развязанными и волочащимися шнурками, так как в том году «тимберленды» носили все, кого я знал и с кем общался.

Кстати, я и правда думаю, что осознание отличается от мышления. Уверен, я не сильно отличаюсь от большинства: на самом деле я не размышляю о самых важных вещах крупными преднамеренными блоками, когда сажусь без помех в кресло и заранее знаю, о чем буду думать — к примеру, «Я буду думать о жизни, о своем месте в ней и обо всем поистине для меня важном, чтобы сформировать конкретные сфокусированные цели и планы для взрослой карьеры», — а потом сидеть и думать, пока не приду к выводу. Так не бывает. Сам я о самых важных вещах вспоминаю случайно, походя, почти витая в облаках. Делаешь бутерброд, принимаешь душ, сидишь на кованом стуле на фуд-корте в лейкхерстском ТЦ, дожидаясь кого-нибудь опаздывающего, едешь на поезде чикагских линий и глядишь одновременно на мелькающие пейзажи и на свое сливающееся с ними слабое отражение — и вдруг ловишь себя на том, что размышляешь о чем-то в итоге важном. Если задуматься, это практически противоположность осознания. Думаю, такое случайное мышление — распространенное, если вообще не универсальное, хотя это трудно с кем-то обсудить, настолько все абстрактно и труднообъяснимо. Тогда как в преднамеренном сеансе сосредоточенного весомого думания, когда садишься с сознательным намерением рассмотреть весомые вопросы, такие как «Счастлив ли я на данный момент?», или «Что я в конечном счете люблю и во что верю?», или — особенно если вас только что пилила какая-нибудь авторитетная фигура — «Я, в сущности своей, сто́ящий, приносящий свой вклад тип человека или же пассивно несущийся в потоке, равнодушный, нигилистский человек?», — тогда часто не отвечаешь на вопросы, а скорее замучиваешь их до смерти, атакуешь с разных сторон, рассматриваешь разные возражения и затруднения каждой стороны, пока они не кажутся еще абстрактнее и в конечном счете бессмысленнее, чем в начале. Этим ничего не добьешься — как минимум, я о таком не слышал. Более того, судя по всем свидетельствам, святой Павел, или Мартин Лютер, или авторы «Записок федералиста», или даже президент Рейган никогда не меняли направление своей жизни таким способом — это чаще происходило по воле случая.

Что касается отца, должен признаться, что не знаю, как у него проходили важные раздумья, ведущие его в направлении, которому он следовал всю жизнь. Даже не знаю, были ли в его случае важные, осознанные раздумья. Как и многие люди его поколения, он вполне мог быть из тех, кто просто действовал на автопилоте. Он смотрел на жизнь так: есть то, что надо делать, и ты просто берешь и делаешь — как, к примеру, каждый день ходить на работу. Опять же, это может быть очередным элементом поколенческого разрыва. Сомневаюсь, что отец любил свою работу на город, но, с другой стороны, не знаю, задавался ли он весомыми вопросами вроде «Люблю ли я свою работу? Этому ли хочу посвятить всю жизнь? Та ли это реализация, о которой я мечтал в молодости, когда служил в Корее и по ночам читал британскую поэзию, лежа на казарменной койке?» Ему надо было поддерживать семью, это его работа — и вот он каждый день вставал и делал ее, точка, а все остальное — просто эгоистичная чушь. Вот, возможно, и резюме раздумий всей его жизни на эту тему. По сути, многому в жизни он говорил «пофиг», но, очевидно, совсем не так, как говорили «пофиг» охламоны без направления из моего поколения.

А моя мать сменила направление своей жизни очень резко — но, опять же, не знаю, в результате сосредоточенных раздумий или нет. Если честно, сомневаюсь. Просто так не бывает. Правда в том, что большинство решений мать принимала на эмоциях. Это другая распространенная динамика ее поколения. Думаю, ей нравилось верить, будто феминистическое просвещение, Джойс и вся эта история с магазином — результат раздумий, как бы сознательное изменение жизненной философии. Но на самом деле это все эмоции. В 1971-м она пережила что-то вроде нервного срыва, хотя тогда так еще никто даже не выражался. И, может, она бы не сказала «нервный срыв», а сказала бы, что это внезапная и осознанная смена убеждений и направления. И как тут на самом деле поспоришь? Хотел бы я все это понимать тогда, потому что знаю, что в чем-то относился к матери гадко и снисходительно из-за всей этой истории с разводом. Будто я подсознательно встал на сторону отца и взял на себя смелость говорить все гадкие и снисходительные вещи, которые сам он не позволял себе говорить из-за дисциплины и чувства собственного достоинства. Наверное, об этом даже гадать бессмысленно — как говорил отец, люди делают то, что делают, а нам остается только играть с картами, что сдала жизнь, как получится. Я так и не узнал с уверенностью, даже скучал ли он о ней по-настоящему, грустил ли. Оглядываясь на него сейчас, я осознаю, что ему было одиноко, очень тяжело от одиночества после развода в том доме в Либертивилле. Конечно, он наверняка в чем-то почувствовал себя свободнее, у чего есть положительные стороны — он мог делать, что хотел, а когда пилил меня, мог не переживать насчет осторожного выбора слов или споров с той, кто будет за меня заступаться несмотря ни на что. Но подобного рода свобода еще и очень близка — в психологическом континууме — к одиночеству. В этом плане единственные, с кем чувствуешь себя в конечном счете «свободным», — незнакомцы, и в этом отношении отец правильно говорил о том, что деньги и капитализм равны свободе, то есть покупки или продажи не обязывают тебя ни к чему, кроме того, что прописано в договоре — хотя еще есть и общественный договор, где и появляется обязательство платить справедливую долю налогов, и, думаю, отец согласился бы с утверждением мистера Гленденнинга, что «настоящая свобода — это свобода подчиняться закону». Наверное, я все это не особо понятно объясняю. Так или иначе, на данный момент это все абстрактные гадания, потому что я так по-настоящему и не поговорил ни с одним родителем, как они относятся к своей взрослой жизни. Просто родители не говорят о таком с детьми открыто — по крайней мере, не в той эпохе.

Так или иначе, наверняка не помешает какая-никакая предыстория. Самое простое определение налогов — это что налоги, которые будет обозначать буква Н, есть налогооблагаемая база, умноженная на налоговую ставку. Это обычно можно выразить формулой Н = Б × С, отсюда можно вывести С = Н/Б, а это формула для определения, прогрессивная ли ставка налога, регрессивная или пропорциональная. Вот самые азы налогового учета. Большинство в Налоговой знают их так хорошо, что нам даже не приходится задумываться. Но, так или иначе, критическая переменная — это отношения Н и Б. Если пропорция Н к Б не меняется вне зависимости от того, повышается или понижается Б, тогда налог пропорциональный. Так же он известен как плоская шкала. Прогрессивный налог — когда соотношение Н/Б растет при росте Б и снижается при снижении Б, как, по сути, действует нынешний налог на предельный доход, когда платишь 0 % на первые 2300 долларов, 14 процентов — на следующие 1100 долларов, 16 процентов — на следующую 1000 и так далее и тому подобное до 70 % от всего свыше 108 300 — часть текущей политики министерства финансов США, по которой, в теории, чем выше твой годовой доход, тем большую часть твоего дохода должны занимать обязательства по подоходному налогу — хотя, очевидно, на практике так получается не всегда, учитывая всевозможные законные вычеты и кредиты из современного налогового кодекса. Так или иначе, прогрессивную шкалу налогообложения можно символизировать простой растущей гистограммой, где каждый столбик — ступень налоговой шкалы. Иногда прогрессивный налог также называют налогом с возрастающей ставкой, но это уже не терминология Службы. Регрессивный налог, с другой стороны, — это когда пропорция Н/Б растет с уменьшением Б: то есть ты платишь по самой высокой ставке за самые низкие суммы, что, предположительно, не имеет особого смысла в плане справедливости и общественного договора. Однако регрессивные налоги часто вводятся под маскировкой — к примеру, противники государственных лотерей и налогов на табачную отрасль часто заявляют, что такие вещи приравниваются к замаскированному регрессивному налогу. У Службы на этот счет мнений нет. Так или иначе, подоходные налоги почти всегда прогрессивные, учитывая демократические идеалы нашей страны. С другой стороны, есть налоги, которые обычно пропорциональные, или плоские: на недвижимое и движимое имущество, таможенные пошлины, акцизы и особенно — налог с продаж.

Как здесь помнят многие, в 1977-м, во время высокой инфляции, высокого дефицита и моего второго обучения в Де Поле, в Иллинойсе в рамках штата провели финансовый эксперимент, когда налоги с продаж сделали прогрессивными вместо пропорциональных. Наверное, тогда я впервые увидел, как налоговая политика может объективно влиять на жизни людей. Как уже упоминалось, обычно налоги с продаж почти универсально пропорциональные. Как я теперь понимаю, по задумке штат введением прогрессивной ставки пытался повысить налоговые поступления, не отягощая бедные слои населения и не отпугивая инвесторов, плюс боролся с инфляцией путем налогообложения потребления. По задумке, чем больше покупаешь, тем выше твой налог, что помогло бы снизить спрос и сгладить инфляцию. Прогрессивная шкала была детищем кого-то с верхушки казначейства штата в 1977 году. Кого именно и надел ли он в каком-то виде коричневый шлем после итоговой катастрофы, мне неизвестно, но и казначей штата, и губернатор Иллинойса остались из-за фиаско без кресел. Впрочем, кто бы там ни был виноват в конечном счете, в налоговой политике получился крупный косяк, который вообще-то можно было легко предотвратить, если бы кто-нибудь в казначействе удосужился посовещаться о целесообразности плана со Службой. Однако несмотря на наличие в границах Иллинойса и офиса регионального комиссара Среднего Запада, и Регионального инспекционного центра, установлен факт, что этого так и не произошло. Несмотря на зависимость налоговых органов штата от федеральных налоговых поступлений и мастер-файлов компьютерной системы Службы в обеспечении налогообложения, у налоговых ведомств штатов бытует традиция автономии и недоверия к федеральным органам вроде Налоговой, что иногда и приводит к критическим сбоям в коммуникации, из которых налоговая катастрофа Иллинойса 1977 года — хрестоматийный пример у Службы, а также тема многочисленных профессиональных анекдотов и баек. Как мог бы сказать почти кто угодно на нашем Посту-047, основополагающее правило эффективного налогообложения — помнить, что средний налогоплательщик всегда действует исходя из своего финансового интереса. Это базовый закон экономики. В отношении налогов это значит, что налогоплательщик сделает все в рамках закона, чтобы минимизировать выплаты. Это человеческая природа, и либо чиновники Иллинойса ее не понимали, либо пренебрегли ее последствиями в отношении к налоговым поступлениям с продаж. Возможно, казначейство штата довело дело до чрезвычайно сложного и теоретического уровня, а потому не обратило внимания на то, что торчало у них под носом: нельзя допускать, чтобы базу — Б — прогрессивного налога можно было легко разделить. Если ее можно легко разделить, тогда средний налогоплательщик, исходя из своих экономических интересов, сделает в рамках закона все, лишь бы разделить Б на две и более маленьких Б, чтобы избежать отягощающей прогрессивной ставки. И в конце 1977 года произошло именно это. Результат — хаос в розничных продажах. К примеру, в супермаркетах покупатели больше не приобретали три больших сумки продуктов за 78 долларов, чтобы выплачивать 6, 6,8 и 8,5 процента с частей покупки свыше 5,00, 20,00 и 42,01 доллара соответственно, — теперь они были мотивированы структурировать сделку, разбивая ее на ряд отдельных небольших покупок стоимостью 4,99 доллара и ниже, чтобы воспользоваться куда более привлекательной ставкой в 3,75 процента на продажи ниже чем на 5,00 доллара. Разницы между 8 и 3,75 процента более чем достаточно, чтобы создать стимул и спровоцировать экономическое своекорыстие граждан. Поэтому в магазинах все вдруг стали покупать товары на суммы меньше 5,00 доллара, бегать к машине, класть туда сумочку, бежать обратно, покупать еще на сумму меньше 5,00 и бежать к машине, и так далее и тому подобное. Очереди в супермаркетах растянулись до конца торгового зала. В универмагах творилось то же самое, и я точно знаю, что на заправках было даже хуже — всего через несколько месяцев после нарушения снабжения в ОПЕК и драк в очередях за бензином из-за системы нормирования теперь, осенью в Иллинойсе, на заправках начались драки из-за того, что водителям приходилось ждать, пока люди впереди наливают на 4,99 доллара, бегут, оплачивают, бегут обратно, наливают еще на 4,99 и так далее. Вот она, полная противоположность кайфовости, и это мягко говоря. А административное бремя расчета налога с продаж по четырем разным ступеням чуть не похоронило ретейлеров. У предприятий с автоматическими кассами и системами бухучета все падало от новой перегрузки. Насколько я понимаю, высокие административные расходы из-за нового обременения отразились на ценах и вызвали в Иллинойсе скачок инфляции, еще больше обозливший покупателей, и так раздраженных, что из-за прогрессивного налога они экономически вынуждены во многих случаях простаивать очередь к кассе полдесятка раз или больше. Начались бунты, особенно в южной части штата, граничащей с Кентукки и в принципе не самой, так сказать, понимающей или сочувствующей по отношению к государственной потребности собирать налоги. Правда в том, что северный, центральный и южный Иллинойс — практически разные страны, с культурной точки зрения. Но хаос разразился повсюду. Жгли чучела казначея. У банков кончалась мелочь и монеты в один доллар. Самое худшее с точки зрения административных расходов началось, когда предприниматели увидели новую возможность и применили объявление «Подразделяется!» как стимул для продаж. В том числе, к примеру, салоны подержанных машин были готовы продавать машину как череду отдельных транзакций за передний бампер, нишу для заднего правого колеса, катушку генератора, свечу зажигания и так далее, чтобы покупка структурировалась как тысячи разных переводов ниже 4,99 доллара. Технически это, конечно, законно, и скоро их примеру последовали другие крупные ритейлеры — но, думаю, все действительно пошло под откос, когда практику подразделения переняли и риелторы. Банки, ипотечные брокеры, торговцы товарами и акциями, Департамент доходов штата Иллинойс — у всех захлебнулись системы обработки: прогрессивная ставка подняла подлинный вал данных от подразделенных продаж, затопивший существующие технологии. Нововведение отозвали меньше чем через четыре месяца. Более того, чтобы его отозвать, законодатели вернулись в Спрингфилд с рождественских каникул, так как этот период оказался для розничных продаж самым катастрофическим — порой люди и сейчас, много лет спустя, горестно обсуждают кошмар праздничного шопинга 1977 года с незнакомцами, когда застревают в очередях. Примерно так же люди из-за высокой жары или влажности вспоминают вместе другие ужасные лета, которые помнят все. Спрингфилд, кстати, — столица штата, а также место с невероятным количеством посвящений Линкольну.

Так или иначе, в то же время мой отец неожиданно погиб в несчастном случае в чикагском метро, во время почти неописуемо ужасного и хаотичного праздничного шопинга в декабре 1977 года, и сам несчастный случай произошел, как раз когда он поехал покупать подарки на Рождество, от чего все это, пожалуй, выглядит еще трагичней. Это произошло не на знаменитой части Чикагских линий «Эль» — мы с ним находились на станции «Вашингтон-сквер», куда приехали из Либертивилла на электричке, чтобы пересесть на подземку до центра. Думаю, мы направлялись в сувенирный магазин Института искусств. Я, помню, вернулся в дом отца на выходные — как минимум отчасти потому, что мне предстояла интенсивная подготовка к первому раунду итоговых экзаменов после повторного зачисления в Де Поль, где я проживал в общежитии кампуса Луп. Оглядываясь назад, я понимаю, что отчасти вернулся на праздники домой, в Либертивилл, еще и для того, чтобы показать отцу, как серьезно готовлюсь, хотя не помню, чтобы осознавал эту мотивацию в то время. А еще для тех, кто не знает, сеть железных дорог Чикагского управления городского транспорта, или СТА, — это переплетение надземных дорог, традиционной подземки и высокоскоростных электричек. По нашей договоренности я приехал с ним в город в субботу, чтобы помочь найти какой-нибудь рождественский подарок для мамы и Джойс — могу представить, как трудно ему это давалось каждый год, — а также вроде бы для его сестры, которая проживает с мужем и детьми в Фэйр-Оуксе, штат Оклахома.

В сущности, вот что произошло на станции «Вашингтон-сквер», где мы пересаживались в центр: мы спустились по цементной лестнице на уровень метро, в плотную толпу и жару платформы — даже в декабре в чикагских подземных туннелях, как правило, жарко, хотя и не так невыносимо, как в летние месяцы, но, с другой стороны, зимнюю жару приходится терпеть в зимней шубе и шарфе, — и еще там было очень много народа из-за праздничной лихорадки в сочетании с дополнительной паникой и хаосом из-за введенного в том году прогрессивного налога с продаж. Так или иначе, помню, что мы спустились по лестнице в толпу на платформе, как раз когда подъехал поезд — из нержавеющей стали и коричневой пластмассы, с полностью и частично оторванными наклейками омел вокруг некоторых окон, — и с пневматическим звуком открылись автоматические двери, и какое-то время поезд ждал, пока огромная масса нетерпеливых и отягченных многочисленными маленькими покупками людей повалила туда и обратно. К слову о людности: еще это была вторая половина субботы, час пик в магазинах. Отец хотел закончить с покупками с утра, когда толпа в центре не совсем сошла с ума, но я проспал, и он дождался меня, хотя и не обрадовался, чего не скрывал. Наконец, мы выехали после обеда — в смысле, в моем случае завтрака, — и даже на электричке до города толпа уже впечатляла. Теперь мы спустились на еще более людную платформу в момент, который большинство пассажиров метро считают непрятным и довольно нервным: когда поезд ждет и двери открыты, но никто не знает, сколько они так еще простоят, пока пробиваешься через толпу и пытаешься успеть в вагон до закрытия дверей. Все-таки не хочется переходить на бег или работать локтями, поскольку более рациональная часть тебя знает, что это далеко не вопрос жизни и смерти, что скоро придет другой поезд, что в самом худшем исходе ты чуть-чуть не успеешь, двери закроются прямо перед носом, ты не попадешь на поезд и прождешь несколько минут в толпе на душной платформе. И все же всегда есть другая частичка тебя — или, во всяком случае, меня, и уверен, оглядываясь назад, отца, — которая чуть ли не паникует. Мысль, что двери закроются и поезд с толпой успевших отъедет у тебя из-под носа, вызывает какое-то странное, непроизвольное ощущение нервозности или торопливости — не думаю, что есть конкретное название, в смысле, в психологии, хотя, возможно, это связано с первобытными, доисторическими страхами, что тебе не достанется доля от добычи племени или ты останешься с наступлением ночи один в высокой траве вельда, — и, хотя мы с ним этого точно никогда не обсуждали, теперь я подозреваю, что это глубинная, непроизвольная нервозность из-за попадания на поезд вовремя проявлялась особенно остро у отца, человека высокой организации, личной дисциплины и пунктуальности, всегда успевавшего точно в срок, на нем первобытная нервозность каких-то упущений в последний момент сказывалась особенно интенсивно — хотя, с другой стороны, он же был и человеком высокого достоинства и огромного самообладания и обычно не позволял себе на людях работать локтями или бежать по общественной платформе с развевающимся пальто, одной рукой придерживая на голове темно-серую шляпу, с громко звенящими ключами и карманной мелочью, если только не испытывал какое-то интенсивное, иррациональное давление успеть на поезд, как часто самые дисциплинированные, организованные, благородные люди, оказывается, находятся под самым интенсивным внутренним давлением из-за психологических вытеснений или супер-эго и иногда могут как бы сорваться из-за пустяков и под достаточным давлением вести себя, на первый взгляд, в полном разладе с представлением о них. Я не видел его глаза или выражение лица; я находился за ним, отчасти потому что он в целом ходил быстрее меня — в детстве он называл меня «копушей», — хотя в тот день отчасти еще и из-за нашего очередного мелкого психологического конфликта, ведь я проспал и из-за меня он, по его точке зрения, «опоздал», отсюда и возникло что-то красноречиво нетерпеливое в его быстрой походке и спешке на станции СТА, на что лично я отреагировал, нарочито не ускоряя свою обычную походку или не особо стараясь за ним угнаться, оставаясь достаточно поодаль, чтобы его раздражать, но недостаточно, чтобы он развернулся и по-настоящему меня пилил, а также делал такой отсутствующий, апатичный вид — на самом деле во многом я вел себя именно как ребенок-копуша, хотя, конечно, в то время ни за что бы это не признал. Другими словами, базовая ситуация в том, что он раздражался, а я дулся, но мы оба осознанно не замечали ни этого, ни насколько для нас привычны мелочные психологические конфликты — оглядываясь назад, я думаю, мы постоянно строили друг другу гадости, и возможно, не больше чем из-за подсознательной привычки. Типичная динамика отцов и детей. Это даже может быть одним из источников подсознательной мотивации за моими равнодушной ленью и пассивностью в разных колледжах, ради денег за которые ему приходилось каждый день вставать и работать. Конечно, в то время все это было далеко от моего осознания, и уж точно не признавалось или обсуждалось между нами. В каком-то смысле можно сказать, отец умер из-за того, что мы оба не смогли осознать, насколько погружены в мелочные ритуалы конфликта или насколько на его брак повлияло, что матери так часто приходилось выступать между нами в роли посредника, — все мы разыгрывали типичные роли, чего никто не сознавал, прямо как машины, запрограммированные выполнять действия для проформы.

Торопясь через толпу на платформе, я увидел, как он раздвинул локтями двух крупных неповоротливых латиноамериканок, направлявшихся в открытые двери вагона, держа продуктовые сумки с веревочными ручками, одна из которых слегка закачалась взад-вперед, задетая ногой отца. Не знаю, шли эти женщины вместе или просто были вынуждены идти бок о бок из-за своего размера и давления окружающей толпы. После несчастного случая их не допрашивали, а значит, скорее всего, они успели сесть в вагон. Я к этому времени отставал всего на два-три метра и неприкрыто торопился, потому что прямо передо мной ждал поезд в центр, а мысль, что отец успеет, а я из-за промедления попаду к дверям, только когда они закроются, и увижу его выражение лица в обрамлении наклеенных омел, пока мы будем смотреть друг на друга через стеклянные двери, а поезд отъезжать, — думаю, любой представит его раздражение и отвращение, а также оправданность и торжество в нашем мелком психологическом конфликте из-за спешки и «опоздания», и я даже сейчас чувствую растущую нервозность при мысли о том, что он успеет, а я — нет, поэтому я пытался сократить между нами расстояние. До сих пор, по сей день, не знаю, понимал ли отец, что я прямо за ним или что в спешке чуть ли не расталкиваю людей, так как, насколько я знаю, он не оглядывался через плечо и не подавал мне никаких знаков. Во время всех дальнейших судебных разбирательств ни один ответчик или адвокат ни разу не оспорили факт, что поезда СТА не должны начинать движение, если не закрыты полностью все двери. Также никто не опровергнул мою версию точного порядка событий, и к этому времени я был максимум в паре метров за ним и видел произошедшее с, как согласились все, ужасной ясностью. Половины дверей вагона сдвинулись со знакомым пневматическим шипением, как раз когда отец добрался до них и выбросил руку вперед, чтобы они не закрылись и он мог протиснуться, и двери зажали его руку — по всей видимости, слишком сильно, чтобы отец либо протиснулся, либо смог их разжать и извлечь руку, — из-за, как оказалось, возможного сбоя в механизме дверей, регулирующем силу их закрытия, — к этому моменту вагон начал движение, тоже из-за очередного вопиющего сбоя — особые прерыватели между датчиками дверей вагона и пультом машиниста должны задействовать тормоза, если открыта любая дверь в любом вагоне (как можете представить, в последовавших после несчастного случая судебных разбирательствах мы все немало узнали об устройстве и технике безопасности поездов СТА), — и отцу пришлось трусить с постепенно растущей скоростью рядом с ним, поездом, оторвав руку от своей шляпы, чтобы колотить кулаком в дверь, пока двое или, возможно, трое мужчин внутри вагона у узкой щели в дверях уже пытались их раздвинуть или разжать, чтобы отец хотя бы извлек руку. Его шляпа, которую он ценил и хранил на особой колодке, слетела и потерялась в плотной толпе, где появился заметно расширяющийся просвет или разрыв — я имею в виду толпу дальше, ее я видел со своего места среди людей на краю платформы, которое находилось все дальше и дальше от расширяющегося разрыва или тропинки в расступающейся толпе, поскольку отцу приходилось бежать все быстрее и быстрее из-за ускоряющегося поезда, а люди отодвигались или отскакивали, чтобы их не столкнули на пути. Учитывая, что многие при этом держали многочисленные маленькие составные сумки и отдельно приобретенные упаковки, многие из них разлетались вокруг, кувыркались в воздухе или рассыпали содержимое над расширяющимся разрывом, когда покупатели катапультировали покупки в попытке отскочить с пути моего отца, так что одной из внешних характеристик просвета была иллюзия, будто в нем каким-то образом фонтанируют или идут дождем потребительские товары. Не менее сложными оказались вопросы причинно-следственной связи в юридической ответственности за инцидент. Технические данные производителя пневматических систем дверей не объяснили в полной мере, почему двери закрылись с такой силой, что здоровый взрослый мужчина не смог вытащить руку, и поэтому было трудно опровергнуть заявления производителя, будто отец — возможно, из-за паники или из-за травмы — сам не смог поступить разумно и вызволить ее. Мужчины, вроде бы пытавшиеся разжать двери изнутри, впоследствии пропали вместе с уходящим поездом и так и не были успешно опознаны — отчасти ввиду того, что следователи транспортной и городской полиции разыскивали их без особой агрессии, поскольку, возможно, даже на месте происшествия было ясно, что это гражданское, а не уголовное дело. Первый юрист моей матери разместил объявление в «Трибьюн» и «Сан-Таймс», чтобы эти двое или трое пассажиров откликнулись и дали показания в суде, но, как нам заявили, из-за расходов и целесообразности объявления были довольно маленькими и погребенными в рекламной рубрике под конец газеты, а также продержались, как позже заявит моя мать, неоправданно короткий и неагрессивный период времени, когда слишком много Чикаголендцев в любом случае уехали из города на праздники, — и это в конце концов стало очередным затяжным и запутанным элементом второй фазы разбирательств.

Официальное «место происшествия» — что по закону при летальном исходе называется «местом, где имели место смерть или ранения, приведшие к смерти», — отметили на станции «Вашингтон-сквер» в 60 метрах от платформы, в само́м южном туннеле, где поезду положено ехать на скорости от 82 до 87 километров в час и часть туловища отца столкнулась с железными прутьями встроенной в стену лестницы на западной стене, установленной, чтобы ремонтные бригады СТА имели доступ к щитку автобусных схем на потолке туннеля, — а травма, замешательство, шок, шум, крики, дождь из маленьких покупок и почти паническая эвакуация платформы, пока отец прорезал в ней все более напористый и высокоскоростной путь через плотную толпу покупателей, вычеркивали из списка «надежных» свидетелей даже тех немногих, кто остался на месте, из которых немало людей были травмированы или заявляли, что травмированы. По всей видимости, шок — распространенный элемент в ситуациях кровавой смерти. Меньше чем через час после несчастного случая все, что вроде бы могли вспомнить люди, — это крики, утрату праздничных покупок, опасения за собственное здоровье и яркие, но фрагментарные подробности о состоянии и действиях моего отца, всяческие развевания его пальто и шарфа из-за ветра и ряд травм, которые он получил при полете на растущей скорости к концу платформы и при полном или частичном столкновении с сеточной урной, несколькими летящими пакетами и продуктовыми сумками, стальными заклепками столба и стальной или алюминиевой тележкой одного пожилого пассажира — последнюю силой удара каким-то образом отбросило через туннель на пути северного направления, и она подняла сноп искр от третьего рельса, только усилив хаос в паникующей толпе. Помню, как опрашивали молодого латиноамериканца или пуэрториканца в какой-то плотной черной сетке для волос, пока он держал в руках правую туфлю моего отца — лофер «Флоршейм» с кисточками, чей мысок и рант настолько стерлись о цемент платформы, что передняя часть подошвы оторвалась и повисла, — и не мог вспомнить, как она попала ему в руки. Впоследствии и его признали пострадавшим от шока, и я отчетливо помню, как потом снова видел латиноамериканца на сортировочном посте в реанимации — в больнице Лойола Мэримаунт, всего в паре кварталов от станции СТА «Вашингтон-сквер», — он сидел на пластмассовом стуле и пытался заполнить бланки на планшете шариковой ручкой, прикрепленной к планшету белым шнурком, все еще с туфлей в руках.

Разбирательства по поводу неправомерной смерти, как уже говорилось, были невероятно запутанными, хотя технически так и не зашли дальше первых этапов, когда нанятая нашими юристами группа инженеров-криминалистов устанавливала, как город Чикаго, СТА, Служба технического обслуживания СТА (позже выяснилось, что трос экстренного тормоза в вагоне, поймавшего моего отца, перерезали вандалы, хотя мнение экспертов разделилось, говорят ли улики о совсем свежем разрезе или недельной давности. Судя по всему, данные микроскопической экспертизы перерезанных пластиковых волокон при желании можно спокойно толковать в своих интересах), изготовитель вагона, инженер поезда, его непосредственный начальник, AFSCME [79] и больше двух десятков разных подрядчиков и поставщиков различных компонентов для различных систем по результатам действий в происшествии распределяются по категориям «строгая ответственность», «ответственность», «халатность» или ОНДО, где последняя аббревиатура означает «ответственность за непроявление должной осторожности». По словам моей матери, представитель нашей адвокатской конторы сообщил ей по секрету, что множество названных ответчиков — только первоначальный стратегический гамбит и что в конечном счете мы будем в первую очередь судиться с городом Чикаго — по ироническому совпадению, конечно же, работодателями моего отца, — обосновывая перенос всей вины на одного ответчика «деликтным правом общественного перевозчика» и прецедентом Ибарра против «Кока-Колы», если удастся доказать, что именно он мог с наименьшими затратами и наибольшей эффективностью принять разумные меры по предотвращению несчастного случая — предположительно, требуя прописать в договоре СТА с изготовителем вагонов более строгий контроль качества пневматических механизмов и датчиков дверей, что, в очередном ироническом совпадении, как минимум частично зависело от отдела систем расходов финансового отдела города Чикаго, где в обязанности моего отца среди прочего входила и оценка предварительных расходов против потенциальной ответственности в договорах некоторых классов с городскими ведомствами — хотя, к счастью, оказалось, что капиталовложениями в оборудование СТА занималась другая команда или группа в отделе. Так или иначе, к моему, матери и Джойс шоку, стало ясно, что главный критерий наших юристов по распределению ответственности между разными компаниями, ведомствами и муниципальными органами зависел от денежных ресурсов потенциальных ответчиков и истории решения похожих дел их соответственных страховых компаний — то есть речь шла о цифрах и деньгах, а вовсе не о справедливости, ответственности и предотвращении новых неправомерных, публичных и совершенно недостойных и бессмысленных смертей. Если честно, не уверен, что понятно все это объясняю. Как уже упоминалось, судебные разбирательства были запутанными почти до невыразимости, и младший партнер юридической конторы, назначенный сообщать нам о развитии и изменении стратегий первые шестнадцать месяцев, оказался не самым прямолинейным или сочувствующим юристом, на какого можно надеяться. Плюс, само собой разумеется, мы все еще, вполне понятно, очень горевали, а моя мать — ее душевная конституция оставалась довольно хрупкой со времен срыва, внезапных перемен 1971—72-х и дальнейшего развода — переживала то, что, пожалуй, можно диагностировать как диссоциативный шок или конверсивную реакцию и даже переехала обратно в либертивиллский дом, где жила с отцом до их расставания, — предположительно, «только временно» и по причинам, менявшимся каждый раз, когда мы с Джойс поднимали вопрос, правда ли ей стоит переезжать, и в целом мать была совсем не в самой лучшей форме, с психологической точки зрения. На самом деле уже после первого раунда показаний на вспомогательной тяжбе между одним из ответчиков и его страховой компанией по поводу того, какой процент юридических расходов на защиту ответчика против наше-го иска покрывается по их договору о страховании ответственности, — плюс, еще более усложняя дело, бывший партнер в главной юридической конторе, представлявшей мать и Джойс, теперь представлял эту страховую компанию с головным офисом в Гленвью, и последовал дополнительный набор брифов и показаний касательно того, не является ли это конфликтом интересов, — и с процедурной точки зрения решение или договоренность по этому вспомогательному иску требовались раньше предварительных показаний по нашему иску, — который к этому моменту разветвился в обвинение как в гражданской ответственности, так и неправомерном причинении смерти и запутался настолько, что почти год наши адвокаты только договаривались, как правильно подавать его в суд, — так вот к этому моменту душевное состояние матери дошло до точки, когда она решила прервать все тяжбы, чем очень расстроила лично Джойс, но на что она, Джойс, была юридически бессильна наложить запрет или повлиять, и так в дальнейшем завязался очень запутанный конфликт, когда Джойс уговаривала меня возобновить без ведома матери разбирательства от своего имени как единственному истцу — ведь я был старше двадцати одного года, а также иждивенцем и сыном потерпевшего. Но по запутанным причинам — где главная заключалась в том, что я назывался иждивенцем в федеральных налоговых декларациях 1977 года обоих родителей, что в случае матери было бы пресечено даже при рутинном офисном аудите, но осталось незамеченным в более примитивной рабочей среде Инспекций той эпохи — оказалось, что для этого мне пришлось бы официально объявить мать non compos mentis [80], а это потребовало бы обязательную двухнедельную госпитализацию для психиатрического обследования, чтобы получить легальное заключение одобренного судом психиатра, на что ни у кого в семье и близко не хватило бы духу. И вот после шестнадцати месяцев все разбирательства прекратились, за исключением дальнейшего иска нашей бывшей юридической конторы против моей матери с требованием компенсации их расходов, от чего она вообще-то освобождалась по договору, подписанному ей и компанией, взамен на 40 процентов от присужденной компенсации в случае победы. Невразумительные доводы, с которыми наши бывшие юристы пытались аннулировать этот договор из-за некой двусмысленности в терминологии их собственного подпункта, мне так и не объяснили или объяснили недостаточно, чтобы я понял, обоснованно они действуют или нет, поскольку в то время шел мой последний семестр в Де Поле и к тому же процесс вступления в Службу, и матери пришлось нанимать еще одного адвоката, чтобы защитить себя от иска бывших, и это, хотите — верьте, хотите — нет, тянется по сей день и является одним из главных оправданием матери, почему она стала практически затворницей в либертивиллском доме, где проживает до сих пор, и почему не оплачивает домашнюю телефонную связь, хотя признаки какого-то серьезного психологического истощения проявлялись и намного раньше — вообще-то, возможно, даже во время первоначальных разбирательств и ее переезда в дом отца после несчастного случая, где первый приходящий на ум психологический симптом — ее растущее беспокойство о благополучии птиц в гнезде зябликов или скворцов, что много лет висело над балкой большой открытой деревянной веранды, служившей одним из главных достоинств либертивиллского дома, когда родители приняли решение туда перебраться, одержимость, затем переросшая от одного гнезда до всех птиц в окрестностях, когда она начала расставлять на веранде и передней лужайке все больше и больше кормушек на стойках и виде трубок и покупать и оставлять в них все больше и больше семян, а в конце концов и самую разную человеческую еду и всяческие «товары для птиц» на ступенях веранды, в худшем проявлении включая и миниатюрные предметы мебели из кукольного домика ее детства в Белуа, которым она дорожила как памятью, о чем я знал из ее многочисленных детских историй о том, как она им дорожила и как коллекционировала для него миниатюрную мебель, как хранила его много лет в кладовке либертивиллского дома вместе с памятными вещицами из моего рокфордского детства, и Джойс, остававшаяся верной подругой и иногда практически сиделкой моей матери — хотя в 1979 году она влюбилась без памяти в адвоката, помогавшего им закрыть «Спекулум-Букс» по нормам главы 13, вышла за него и теперь живет с ним и его двумя детьми в Вилметте, — Джойс согласна, что утомительная, запутанная, циничная бесконечность юридических последствий несчастного случая во многом и удержала мать от осмысления травмы из-за кончины отца и проработки некоторых ее ранних неразрешенных эмоций и конфликтов эпохи 1971 года, которые несчастный случай теперь взбаламутил к поверхности. Хотя в какой-то момент остается просто терпеть и играть с теми картами, что тебе сдали, и жить дальше, такое мое мнение.

Но помню, как однажды, когда отец заплатил мне за небольшую помощь по двору, я спросил, почему он как будто бы никогда не дает непосредственные советы о жизни, в отличие от отцов моих друзей. Тогда отсутствие советов казалось свидетельством либо необычной немногословности и сдержанности, либо того, что его это просто мало волнует. Задним умом я понимаю, что дело не в первом и не во втором, а в том, что мой отец был мудр по-своему, как минимум в некоторых вещах. В данном случае ему хватало мудрости сомневаться в своем желании казаться мудрым и не поддаваться ему — в результате он мог показаться замкнутым и незаботливым, но на самом деле был дисциплинированным. Он был взрослым человеком; крепко держал себя в руках. Это по большей части теория, но мне кажется, он никогда не раздавал советы, как другие папы, потому что понимал: совет — даже мудрый — на самом деле ничем не помогает благополучателю совета, ничего не меняет внутри него и может даже ставить в тупик, когда благополучатель ощущает разрыв между сравнительной простотой совета и совершенно непонятными сложностями собственных ситуации и пути. Я не ясно выражаюсь. Если ты веришь, что у других правда получается жить по ясным и простым принципам хорошего совета, на душе может стать еще хуже от своей неполноценности. И это может породить жалость к себе, а думаю, отец понимал, какой это великий враг жизни и подпитка нигилизма. Правда, мы с ним это подробно не обсуждали — это бы уже смахивало на совет. Не помню, как конкретно он мне ответил в тот день. Помню, что спрашивал, в том числе где мы стояли и вес мотыги в руках, а потом — пустота. Я бы предположил, исходя из нашей динамики, что он бы ответил: советы, что делать, а чего — не делать, — как та детская сказка о кролике, который «просит» не бросать его в терновый куст. Правда, не помню его имя. Но, очевидно, смысл в том, что отец опасался обратного эффекта. Возможно, он даже сухо рассмеялся, словно сам вопрос комичен из-за отсутствия понимания нашей динамики и очевидного ответа. Наверное, так же было бы, если бы я спросил, считает ли он, что я не уважаю его или его советы. Он бы мог показать, как ему смешно, что я настолько плохо знаю себя — что я не способен на уважение, хоть сам этого не понимаю. Возможно, как уже упоминалось, я ему просто не очень нравился и он для себя справлялся с этим своим сухим умудренным остроумием. Могу представить, как бывает тяжело, если человеку не нравятся собственные дети. Очевидно, тут не обойдется без чувства вины. Знаю, что его раздражало даже то, как я, бескостно развалившись, смотрел телевизор или слушал музыку, — не прямо раздражало, но об этом я тоже слышал в его спорах с матерью. Если на то пошло, я поддерживаю мысль, что родители инстинктивно «любят» свое потомство несмотря ни на что — эволюционные причины этой посылки слишком очевидны. Но чтобы они «нравились», были приятны как люди — вот тут уже совершенно другое дело. Возможно, психологи и ошибаются в своей фиксации на детской потребности в любви отца или какого-либо другого родителя. Кажется логичным рассмотреть и детское желание чувствовать, что они нравятся родителю, ведь родительская любовь настолько автоматическая и запрограммированная, что это выглядит не самой лучшей проверкой того, что так рвется проверить ребенок. Это сродни религиозной уверенности в «безусловной любви» Бога — то есть данный Бог по определению любит автоматически и универсально, и кажется, что на самом деле это не имеет отношения к тебе, поэтому трудно понять, почему религиозных людей обнадеживает подобное божественное чувство. Суть здесь не в том, что все ощущения и эмоции до последнего обязательно нужно принимать на свой счет, а только в том, что трудно их не принимать в силу психологических причин, когда речь идет о твоем отце, — такова уж человеческая природа.

Так или иначе, все это касается того, как я попал в Инспекции — неожиданные совпадения, смены приоритетов и направления. Очевидно, такие непредсказуемые вещи могут происходить как угодно, опасно придавать им особое значение. Помню одного своего соседа — это в колледже Линденхерст — самопровозглашенного христианина. На самом деле у меня было два соседа в общаге Линденхерста, с «комнатой для общения» посередине и тремя одинарными спальнями вокруг, что просто отличная планировка, — но конкретно один сосед был христианином, как и его девушка. Линденхерст — это мой первый колледж — был странным в том, что его наводняли хиппи и охламоны Чикаголенда, но в то же время там училось и истово христианское меньшинство, совершенно отделенное от студенческой жизни. Христиане в данном случае евангелические, прямо как сестра Джимми Картера, о которой, если меня не обманывает память, писали, что она занимается экзорцизмом на фрилансе. То, что члены этого евангелического ответвления называли себя просто «христиане», будто только они — настоящие, говорит о них более чем достаточно, если хотите знать мое мнение. Этот к нам попал через третьего соседа, который был моим знакомым, нравился мне и договорился о нашем тройном сожительстве так, что мы с христианином познакомились уже слишком поздно. Он точно был не из тех, с кем бы я поселился по своему желанию, хотя, справедливости ради, и его не радовал мой образ жизни или все вытекающее из нашего сожительства. Так или иначе, оно оказалось очень и очень временным. Помню, он приехал с севера Индианы, горячо увлекался Студенческим религиозным движением и был обладателем большой коллекции выходных чинос, синих блейзеров и «топсайдеров», а также такой улыбки, будто его подключили к розетке. Еще у него была девушка или платоническая подруга, такая же евангелическая христианка, и она очень часто к нам заходила — как по мне, практически с нами жила, — и у меня осталось отчетливое и подробное воспоминание об одном случае, когда мы сидели втроем в общей зоне, которые в номенклатуре общежитий обозначались как «комнаты для общения», но где мне часто нравилось зависать на мягкой старой виниловой софе третьего соседа — шире, чем у меня в крошечной спальне, — чтобы читать, удваиваться или иногда курить траву в латунной трубке и смотреть телевизор, провоцируя всяческие предсказуемые ссоры с христианином, которому часто нравилось превращать комнату для общения в этакий христианский клуб, приглашать свою девушку и прочих наэлектризованных христианских приятелей пить «Фреску» и разглагольствовать о делах религиозного движения или исполнении пророчества о конце света, и так далее и тому подобное, а еще нравилось пилить меня и напоминать, что это называется «комнатой для общения», когда я спрашивал, не надо ли им где-нибудь раздавать всякие устрашающие брошюры и все такое. Оглядываясь назад, я думаю, очевидно, что мне даже нравилось презирать христианина, так как я мог притворяться, будто евангелические самодовольство и праведность — единственные истинные противоположности или альтернативы циническому, нигилистически охламонскому умонастроению, что я начал в себе культивировать. Будто между этими крайностями больше ничего нет — иронично, в то же самое верили и евангелические христиане. В смысле, я был похож на него намного больше, чем мы оба были готовы признать. Конечно, в девятнадцать лет я всего этого совершенно не замечал. Тогда я только знал, что презираю христианина, люблю звать его «Пепсодентовым мальчиком» и жаловаться на него третьему соседу, который кроме учебы играл в рок-группе и обычно редко появлялся дома, предоставляя нам с христианином дразнить, подначивать, осуждать и использовать друг друга для подтверждения соответственных самодовольных предрассудков.

Так или иначе, в какой-то момент я, сосед-христианин и его девушка — технически, возможно, его невеста — сидели в комнате для общения, и по какой-то причине — вполне вероятно, без повода, — она сочла уместным рассказать мне, как была «спасена», или «рождена заново», и стала христианкой. Не помню о ней почти ничего, разве что она носила кожаные ковбойские сапоги с острыми носками и украшениями в виде цветов — то есть не рисунками цветов или отдельными цветочными узорами, а роскошным, подробным, фотореалистическим пейзажем какого-то цветущего луга или сада, поэтому сапоги больше напоминали календарь или открытку. Ее история, насколько я теперь могу вспомнить, разворачивалась в конкретный день неопределенное время назад, когда, по ее словам, она чувствовала себя в полном отчаянии, потерянной и почти на грани, бесцельно блуждала в психологической пустыне разврата и материализма нашего молодого поколения и так далее и тому подобное. Пылкие христиане всегда помнят себя перед «спасением» — и, следовательно, видят всех вне своей секты потерянными, безнадежными и с трудом цепляющимися за мало-мальское чувство собственной ценности или причину хотя бы продолжать жить. И что в этот самый день она ехала по проселку за ее родным городом, просто блуждала, бесцельно каталась на одном из родительских «AMC Пейсеров», как тут безо всяких заметных причин вдруг свернула на парковку, где оказалась церковь евангелических христиан, по совпадению — в разгар евангелической службы, и — как она опять же заявила, без заметных причин или мотивов, которые можно было бы назвать, — она бесцельно вошла и села в конце на мягкое кресло, как в театре, которые, как правило, стоят в их церквях вместо деревянных скамей, и стоило ей сесть, как проповедник, или отец, или как их там называют, якобы заявил: «Сегодня с нами в пастве человек, который чувствует себя потерянным, безнадежным и на грани, и он должен знать, что Иисус его очень-очень любит», — и тогда — в комнате для общения, рассказывая, — девушка заявила, как оторопела и глубоко растрогалась, сказала, что мгновенно ощутила внутри огромную, драматическую духовную перемену, то есть почувствовала себя, по ее словам, совершенно успокоенной, безоговорочно замеченной и любимой кем-то наверху, и словно теперь жизнь вдруг приобрела смысл и направление, и так далее и тому подобное, и что впредь она ни разу не испытывала грусти или пустоты — с тех пор, как пастор, или отец, или кто он там выбрал именно этот момент, чтобы заглянуть дальше остальных евангелических христиан, обмахивавшихся бесплатными веерами с глянцевой цветастой рекламой церкви, как бы устно их раздвинуть и каким-то образом обратиться непосредственно к девушке и ее обстоятельствам как раз в мгновение глубокого духовного бедствия. Она описывала себя как машину без поршней и клапанов. Оглядываясь назад, я вижу, конечно, определенные параллели с собственным случаем, но в тот момент моей единственной реакцией стало раздражение — они оба всегда раздражали меня до чертиков, и не помню, с чего я в тот день вообще с ними сидел и разговаривал, при каких обстоятельствах, — и помню, как нарочито ткнул языком в щеку, чтобы та заметно выпирала, и взглянул на девушку в сапогах с сухим сарказмом, и спросил, с чего это она взяла, что евангелический пастор обращался непосредственно к ней — в смысле, конкретно к ней, если все остальные в церкви наверняка чувствовали себя так же, ведь практически все настоящие американцы нынешней (тогдашней) эпохи после Вьетнама и Уотергейта чувствовали отчаяние, разочарование, утрату мотивации и направления, потерянность, и что, если слова проповедника или отца «Кто-то здесь потерян и безнадежен» тождественны гороскопам в «Сан-Таймс», которые специально пишут универсально очевидными, чтобы вызывать у читателей гороскопов (как у Джойс каждое утро, за овощным соком, который она себе замешивала в специальном аппарате) особое жутковатое ощущение избранности и прозрения, пользуясь тем психологическим фактом, что большинство людей — нарциссы, падкие на иллюзию, будто они и их проблемы уникально особенные и что если они что-то чувствуют, то больше себя так не чувствует никто. Другими словами, я только притворялся, что задаю вопрос — на самом деле я дал девушке снисходительную лекцию о человеческом нарциссизме и иллюзии уникальности, как толстый промышленник из Диккенса или «Оборванца Дика» [81], который откидывается на спину кресла от пышного пиршества, сложив пальцы на огромном брюхе, и представить себе не может, чтобы в этот миг где-нибудь в мире существовали голодные. Еще помню, что девушка христианина была крупной и рыжеволосой, с какими-то проблемами с зубами по бокам от резцов, заслонявшими их и привлекавшими все внимание, потому что в разговоре она широко и самодовольно улыбнулась и сказала, что ничуть не считает мое циничное сравнение каким-то опровержением или аннулированием ее важного христианского опыта того дня или его эффекта на ее внутреннее перерождение, ни капельки. Возможно, тут она взглянула на христианина в поисках поддержки или «аминь» — не помню, что делал во время всего разговора христианин. Однако помню, как сам широко и преувеличенно улыбнулся в ответ и заявил «пофиг», а про себя думал, что не стоит тратить время на споры с ней, и с чего я вообще перед ними тут распинаюсь, и что они с Пепсодентовым мальчиком друг друга стоят — и знаю, уже скоро оставил их вдвоем в комнате для общения и ушел, думая об этом разговоре и чувствуя себя несколько потерянным и отчаянным, но при этом утешаясь, что я хотя бы лучше невежественных нарциссов вроде этих так называемых христиан. И еще помню, как чуть позже стоял на вечеринке с красным одноразовым стаканом пива и пересказывал кому-то нашу беседу, выставляя себя остроумным, а девушку — полной дурой. Знаю, что в любой истории или случае, о которых рассказывал людям в тот период, я почти всегда был героем — от чего, как и от воспоминания об одиноком бачке, меня сейчас чуть ли не корежит.

Так или иначе, теперь кажется, будто это было очень давно. Но, думаю, я помню ту беседу из-за одного важного факта из истории о «спасении» христианки, который я тогда просто не понял — и, если честно, не думаю, что его поняли они с христианином. Ее история и правда дурацкая и лицемерная, но это не значит, что в тот день в церкви девушка ничего не испытала или что тот день не повлиял на ее жизнь. Я плохо объясняю, но я тогда был одновременно и прав, и не прав. Думаю, правда, наверное, в том, что огромные, внезапные, драматические, неожиданные, переломные события непереводимы и невыразимы — как раз потому, что они действительно уникальные и особенные, хоть и не в том смысле, как думала христианка. Потому, что их сила — результат не просто самого события, но и обстоятельств, в которых тебя накрыло, всего в твоем предыдущем жизненном опыте, что к этому привело, сделало тебя тем, кто и что ты есть, когда тебя накрыло. Я понятно говорю? Это трудно объяснить. Девушка с лужком на сапогах забыла рассказать, почему чувствовала себя особенно отчаянной и потерянной, а потому настолько психологически «подготовленной», чтобы воспринять общее и безадресное обращение пастора на свой счет. Справедливости ради, может, она уже и сама не помнила почему. Но все-таки на самом деле она рассказала только драматическую кульминацию своей истории, то есть о комментарии проповедника и вызванных им внезапных внутренних переменах, а это почти как рассказать одну концовку шутки и ждать, что человек рассмеется. Как бы сказал Крис Эквистипейс, ее история — просто данные; отсутствовали фактические обстоятельства. С другой стороны, всегда возможно, что и вот эти 20554 слова моего жизненного опыта не поймет никто, кроме меня, — и тогда они будут ничем не лучше попытки христианки объяснить, как она дошла до того, до чего дошла, допуская, конечно, что она не кривила душой о внутренних драматических переменах. Самообман, очевидно, — дело несложное.

Так или иначе, как уже упоминалось, критическим фактором для моего вступления в Службу стало попадание в не ту, но идентичную аудиторию в Де Поле в декабре 1978 года, чего я, совершенно погруженный в подготовку к «Запискам федералиста», даже не заметил, пока не вошел препод. Я не понял, правда ли он настоящий грозный иезуит или нет. Только позже узнал, что он не официальный преподаватель углубленного налогового учета — судя по всему, обычный препод-иезуит не смог присутствовать по личным обстоятельствам и последние две недели его подменял этот. Отсюда первоначальное непонимание. Помню, как думал, что для иезуита препод явно в «штатском». На нем был архаически консервативный темно-серый пиджак — судя по угловатому виду, даже из фланели, — а блеск выходных туфель ослеплял, когда свет флуоресцентных ламп падал на них под правильным углом. Он казался гибким и точным, с ловкой экономией движений, как у человека, который знает, что время — ценный актив. В плане осознания своей ошибки — в тот же момент я перестал мысленно вспоминать «Записки федералиста» и осознал заметно отличавшуюся ауру студентов в этом классе. Кое-кто сидел в галстуках и свитерах-безрукавках, причем парочка этих свитеров — даже с узорами «аргайл». Все туфли до последней, что я видел, были черными или коричневыми, кожаными и деловыми, с аккуратно завязанными шнурками. По сей день не знаю точно, как я перепутал корпуса. Я не из тех, кто легко теряется, и я знал Гарнье-холл, поскольку занятия по вводному бухучету проходили и в нем. Так или иначе, заявляю вновь, что в тот день я почему-то пошел в аудиторию 311 в Гарньер-холле, а не на свою политологию в идентичной аудитории 311 в Дэниэл-холле напротив через надземный переход, и сел у боковой стены в самом конце зала, откуда, когда я наконец опомнился и осознал свою ошибку, было бы сложно уйти, не подняв суету из-за сумок и одежды, — когда пришел подменный учитель, аудитория уже полностью заполнилась. Позже я узнал, что многие из самых очевидно серьезных студентов взрослого вида, с настоящими чемоданами и папками-гармошками вместо рюкзаков, — магистранты углубленной бизнес-программы Де Поля, настолько углубленным был углубленный налоговый учет. Вообще-то вся кафедра бухучета в Де Поле очень серьезная и сильная — он славился бухучетом и бизнес-администрацией и часто напирал на них в своих брошюрах и промо-материалах. Очевидно, я поступал не за этим — меня бухучет практически не интересовал, только для того, чтобы, как уже упоминалось, что-то доказать или компенсировать в связи с отцом, наконец-таки сдав вводный курс. Но программа бухучета оказалась такой авторитетной и уважаемой, что почти половина студентов из той аудитории уже записались на экзамен СРА в феврале 1979 года, хотя я-то в то время практически не знал, что это или что для него требуется несколько месяцев учебы и практики. К примеру, позже я узнал, что итоговый экзамен по углубленному налоговому учету задумывался как микрокосм некоторых налоговых разделов из экзамена СРА. У моего отца, кстати, была и лицензия СРА, хотя она редко требовалась для работы в мэрии. Впрочем, оглядываясь назад, в свете всего, к чему привел тот день, сомневаюсь, что ушел бы из аудитории, даже если бы логистика ухода не была такой сложной, — особенно после появления учителя на замену. Наверное, я бы все равно остался, хоть мне и правда надо было на подготовку по американской политической мысли. Не уверен, что могу это объяснить. Помню, он быстро вошел и повесил пальто и шляпу на крючок на флагштоке в углу аудитории. По сей день не знаю наверняка, можно ли назвать то, как я ввалился в 311-ю аудиторию не того здания перед самыми итоговыми экзаменами, очередным проявлением моей подсознательной безответственности. Впрочем, анализировать внезапные, драматические события невозможно — это особенно каверзно, если оглядываться назад (хотя, очевидно, во время разговора с той христианкой в сапогах я этого еще не понимал).

В то время я не знал, сколько лет преподавателю — как уже упоминалось, я только позже выяснил, что он подменял настоящего святого отца, чье отсутствие вроде бы осталось неоплаканным, — или даже как его зовут. В основном я сталкивался с заменами в старшей школе. В плане возраста я знал только то, что он находится в аморфной (для меня) области от сорока до шестидесяти. Не знаю, как его описать, хотя он сразу же произвел сильное впечатление. Худой, и в ярком освещении кабинета бледный, но словно бы сияющий бледностью, не болезненный, еще с ежиком стального цвета и выдающимися скулами. В целом он напоминал мне человека со старинной фотографии или дагерротипа. На брюках его делового костюма были защипы, что усиливало впечатление угловатой солидности. Еще хорошая осанка, что мой отец называл выправкой — прямая, с широко расправленными плечами, но не окостеневшая, — и, когда он вошел с собственной папкой-гармошкой, набитой прилежно организованными и надписанными учебными материалами, студенты за маленькими партами как будто подсознательно выпрямились. Он опустил экран проектора перед доской, как опускают шторку на окнах, взяв ручку экрана карманным платком. Насколько могу вспомнить, в аудитории сидели почти только мужчины. Среди них немало азиатов. Он доставал и раскладывал свои материалы, глядя на стол со слабой формальной улыбкой. На самом деле он по-учительски приветствовал кабинет студентов, не глядя на них прямо. Они, в свою очередь, целиком сосредоточились на нем. Все очень отличалось от политологии или психологии, и даже вводного бухучета, где на полу всегда разбросан мусор, люди сидят, развалившись, неприкрыто смотрят на часы или зевают, всегда стоит беспокойный шепчущий обертон, хоть профессор по вводному бухучету и делал вид, что его нет, — может, обычные преподы его уже даже не слышат, приобретая иммунитет к неприкрытой демонстрации тоски и невнимания. Однако когда вошел учитель на замену по бухучету, изменился весь заряд помещения. Не знаю, как это описать. И не могу совершенно рационально объяснить, почему я сам остался, — хотя, как уже упоминалось, в результате пропустил итоговую подготовку по американской политической мысли. На тот момент дальше сидеть не в той аудитории казалось очередным безответственным и недисциплинированным порывом. Может, было стыдно уходить на глазах иезуита. В отличие от девушки христианина, я вроде никогда не умел узнавать важные моменты в процессе — больше кажется, они всегда отвлекают от того, чем я должен заниматься на самом деле. Могу только сказать, что в нем что-то было — в замене. В его выражении проглядывала та же выгоревшая, отсутствующая сосредоточенность, как на фотографиях ветеранов, побывавших на какой-нибудь настоящей войне — в смысле, в бою. Он смотрел на нас как на единое целое. Знаю, что мне вдруг стало неловко из-за своих штанов маляра и развязанных «тимберлендов», но если он что-то о них и подумал, то виду не подал. Официальный старт лекции он дал, взглянув на свои часы, — с резким жестом вскинул руку бок и вперед, будто левый кросс боксера, и рукав пиджака слегка задрался, раскрывая «Пьяже» из нержавеющей стали, что мне в то время показалось удивительно броским для иезуита.

На экране он показывал слайды — в отличие от препода по бухучету, он не писал мелом на доске, — и, когда он поставил в проектор первый и в кабинете притушили свет, его лицо подсвечивалось снизу, как у певца кабаре, что еще больше подчеркивало выхолощенную интенсивность и острые скулы. Помню, в моей голове стояла какая-то электрическая прохлада. На графике за его спиной изображалась траектория роста со столбцами, линия была крутой у начала и довольно плоской на вершине. Словно волна, которая вот-вот надломится. Схема была без подписи, и только позже я узна´ю, что она обозначала предельную ставку федерального налога на доход 1976 года. Я был необычно внимателен, начеку, но не так, как от удвоения. Еще он показывал несколько графиков, уравнений и цитат из § 62 НК США, где многие подразделы касались сложных норм по отличиям вычетов «за» скорректированный валовой доход от вычетов «из» него, что, по словам преподавателя, образовывает основу практически любой действительно эффективной современной стратегии личного налогового планирования. Здесь — хоть я это пойму только позже, после вступления, — он имел в виду выстраивание своих дел так, чтобы как можно больше вычетов считались вычетами «за» скорректированный валовой доход, поскольку всё, от стандартного вычета до вычетов на медицинское обслуживание, рассчитывается исходя из основанных на СВД полов (пол значит, например, следующее: раз под вычет подходят только медицинские расходы, превышающие 3 процента СВД, среднему налогоплательщику, очевидно, выгодней делать свой СВД — также иногда известный как «31», поскольку тогда СВД указывалось на строке 31 1040-й физического лица, — как можно ниже).

Впрочем, признаюсь, каким бы внимательным и осознающим я ни был, я наверняка внимательнее относился к видимому эффекту лекции, чем к ее содержанию, по большей части слишком сложному для меня — по понятным причинам, я ведь еще и вводный бухучет не закончил, — и все же оторваться или не почувствовать волнение было практически невозможно. Отчасти из-за презентации замены — скорострельной, организованной, недраматичной, сухой, как когда люди знают: то, что они рассказывают, само по себе слишком важно, чтобы обесценивать это переживаниями о подаче или «сближении» со студентами. Другими словами, в презентации чувствовалась некая фанатичная принципиальность, проявлявшаяся не в стиле, а в его отсутствии. Мне показалось, будто я вдруг впервые понял смысл отцовского выражения «без прикрас» и почему оно одобрительное.

Помню, как заметил, что все студенты в аудитории ведут конспекты, а на курсах бухучета это значит, что приходится осмыслять и записывать факт или тезис профессора, одновременно внимательно слушая следующий тезис, чтобы записать и его, для чего нужна напряженная разделенная сосредоточенность, которой я не освоил до П/О в Индианаполисе в следующем году. Это далеко не конспекты гуманитарных курсов — в основном каракули да всеохватные, абстрактные темы и идеи. Еще у студентов углубленного налогового учета на столе лежало по несколько карандашей, все — очень острые. Я осознал, что у меня почти никогда нет острого карандаша, когда он правда нужен; я никогда не удосуживался их организовать и заточить. Единственным намеком на что-то вроде сухого остроумия в лекции были редкие утверждения и цитаты, которые преподаватель добавлял к графикам, иногда надписывая их на текущем слайде без комментариев и дожидаясь, когда все как можно быстрее спишут пометки перед тем, как переключиться на следующий. До сих пор помню один такой пример: «В социальной области нам также необходимо отыскать моральный эквивалент войны; нужно найти что-нибудь героическое, что имело бы такую же ценность для всех людей без исключения, какую имеет война, но что настолько же согласовалось бы с внутренней жизнью людей, насколько война с ней расходится», — и в конце единственная подпись, «Джеймс» [82], что я в то время принял за отсылку к Библии, — хотя преподаватель никак не объяснил и не подчеркнул эту цитату, пока ее прилежно списывали целых шесть рядов студентов — помню, как меня поразило, что у некоторых очки отражали свет проектора, что два одинаковых квадрата белого света на месте глаз придавали им неприкрыто машинное, конформистское ощущение. Или другой пример, уже напечатанный на отдельном слайде и приписанный Карлу Марксу, хорошо известному отцу марксизма…

Сон: я видел ряды наклоненных лиц, на которых слабо играли эмоции, словно отсвет далекого костра. Умиротворенная безнадежность взрослой жизни. Многослойные раскаяния. Один-два, самые живые, выглядели получше — лишь рассеянно. Многие другие — пустые, как монеты. На заднем фоне возились с бесконечными мелкими делами по отправке, каталогизации, сортировке офисные работники с отсутствующе оживленными лицами, кипящие от бессмысленной энергии, как можно наблюдать у жуков, сорняков, птиц. Сон как будто длился часами, но, когда я просыпался, руки Супермена (эти часы — подарок) были как будто все в том же положении, что и в последний раз.

Этим сном моя психика учила меня скуке. Думаю, в детстве мне часто было скучно, но скука — не то, за что я ее принимал; я принимал ее за беспокойство. Я был неусидчивым, нервным, тревожным, беспокойным ребенком. Это мнение родителей — и оно стало моим. Дождливыми растянутыми воскресеньями, пока мать с братом были в церкви, а отец засыпал на диване перед матчем «Бенгалс», с раскрытым на груди либретто «Нормы», я чувствовал какую-то невесомую, беспотолочную скуку, которая превосходила скуку и становилась беспокойством. Не помню, из-за чего я беспокоился, но помню само чувство — и тревога была настолько ужасной и подвешенной как раз из-за отсутствия объекта тревоги. Я смотрел в окно, но видел только стекло. Я перебирал в уме разные игры, игрушки и занятия для развития, которые всегда предлагала мама, и в своей скуке не только считал их непривлекательными, но не мог даже представить, чтобы где-то кому-то хватало бессмысленной энергии на какие угодно детские развлечения или на то, чтобы неподвижно сидеть в тишине и читать книжку с картинками; весь мир был осоловелым, обессиленным, пропитанным беспокойством. Слова и чувства родителей становились моими, пока я принимал ответственность своей роли в семейной драме — роли нервного хрупкого сына, объекта материнских забот, тогда как мой брат был одаренным и энергичным мальчиком, чье пианино заполняло дом после школы и не впускало сумерки с улицы, где им и место. На психотерапии после случая уже с моим сыном я во время свободных ассоциаций наткнулся на свой доклад одиннадцатого класса о великих книгах, на тему Ахилла и Гектора, и вспомнил, как тогда ярко осознал, что моя семья — это Ахилл, мой брат — щит Ахилла, а я — пята, та часть семьи, которую мать крепко держала и оставила небожественной, и осознание озарило меня посреди доклада и затем пропало так быстро, что я не успел за него ухватиться, хотя большую часть юности и раннего взрослого возраста часто думал о себе в категориях пяты или ноги — например, внутренние упреки часто принимали форму оскорбления «слабый, как подкаблучник» и в других людях я действительно первым делом часто замечал их ноги, ботинки, носки и лодыжки. В том же ключе мой отец был изнуренным, но непреклонным воином — каждый день тратил силы на бой, чья бессмысленность и была частью его разъедающей силы. Роль матери в теле Ахилла остается неизвестной. Не уверен и в том, знал ли брат, что его дневные упражнения всегда совпадали с возвращением отца домой; думаю, в каких-то отношениях вся музыкальная карьера брата выросла из этого требования, чтобы в 17:42, когда приходит отец, были свет и музыка, что по-своему от этого зависела жизнь отца — каждый вечер он совершал переход, противоположный переходу солнца, от смерти к жизни.

Немудрено, что мне было тяжело в средней школе — с ее рядами пустых лиц, освещением без теней, проволочной сеткой в окнах и той дисциплиной начального образования, которой все еще придерживались на Среднем Западе: зазубривание и отрыгивание, таблицы, прескриптивная грамматика и схемы с предложениями, единственное украшение в классе — алфавит из картона на пробковой подложке над грифельной доской. В каждом классе стояли тридцать парт, по шесть штук в пяти рядах; в каждом был пол из белого кафеля с эфемерными облачными узорами бурых и серых цветов, прерывистыми, потому что те, кто выкладывал кафель, не следили за узором. В каждом классе на стене висели часы производства «Бенрас» — без секундной стрелки, минутная двигалась с дискретными щелчками вместо бесшумных и слитных щелчков; система часов подсоединялась к школьному звонку, звеневшему в 55 минут после начала часа, еще раз — в 00 и почему-то отчаянно — в 02, взывая к лодырям и перебивая педагогов на вступительном слове. Пахло в школе клейкой пастой, резиновыми сапогами, испорченной едой в столовой, а также теплым биотическим ароматом множества тел и раствором для кафеля, когда триста млекопитающих медленно согревали кабинеты в течение дня. Большинство учителей — бесполые женщины, старые (т. е. старше моей матери) и строгие, но не злые, а также небольшая примесь молодых мужчин — одного, математика в четвертом классе, даже звали мистер Гуднейчер [84],— привлеченных к детскому образованию из-за расплывчатого политического идеализма, что как раз начал нарастать (о чем я не знал) в кампусах колледжей далеко за пределами моего мира. Молодые мужчины были хуже всего, кое-кто — истые солдафоны, удрученные и ожесточенные, потому что привлекший их идеализм не мог не тягаться с закосневшей бюрократией школьной системы Коламбуса или апатичной пассивностью тех самых детей, которых они так мечтали вдохновлять (читай — индоктринировать) во имя мягкого либерализма (то и дело говорили о «мире во всем мире»), чтобы распространять и тешить свой собственный, тех самых детей, которые взамен накрепко замыкались в себе и институциональной скуке, не поддающейся для них определению, но уже лишившей их духа.

Это автор [85]. Я прибыл для процедуры приема на Пост-047 Налоговой службы в Лейк-Джеймсе, штат Иллинойс [86], где-то в середине мая 1985 года. Скорее всего, в среду, 15 мая, или очень близко к этому [87]. Как бы то ни было, главное, что я приехал в Пеорию в конкретный день мая из семейного дома в Фило, мое недолгое возвращение куда, скажем, было непобедоносным и где отдельные члены семьи более-менее нетерпеливо поглядывали на часы в течение всего моего недолгого пребывания. Обойдемся без имен или описаний и просто скажем, что превалирующим настроением моей семьи было «Что ты такого в последнее время для меня делал?» или, наверное, скорее «Что ты такого в последнее время заслужил/заработал/добился, что каким-нибудь образом (будь то воображаемым или нет) положительно отразится на нас и позволит купаться в отраженных (будь то реальных или нет) лучах славы?» Моя семья была почти как коммерческая компания — в том смысле, что к тебе хорошо относятся, пока у тебя хорошие показатели в последнем квартале. Впрочем, знаете — и фиг с ним. Уж точно никто не предложил подвезти меня в Пеорию, хотя, возможно, они и подбросили до автовокзала, который в Фило представляет собой угол местной парковки ТЦ IGA и находился совсем недалеко, но туда было бы противно плестись пешком в моем вельветовом костюме-тройке по клейкой предрассветной влажности (а на юге Среднего Запада это к тому же одно из двух пиковых времен комаров, — второе приходится на сумерки, — и комары там — не просто какая-нибудь раздражающая мелочь, а штука очень серьезная) с двумя тяжелыми чемоданами (дело было за пару лет до внезапного появления в багажной индустрии человека, который догадался, что чемоданы можно оснастить колесиками и выдвижными ручками, чтобы тянуть, — это из тех внезапных гениальных прорывов, благодаря которым предпринимательский капитализм и есть такая интересная система: он дает людям стимул стремиться к эффективности). Плюс у меня уже был любимый дипломат от старшего дальнего родственника, служившего в последние годы Второй мировой войны в штабе на Гавайях, отчасти как кейс (т. е. это дипломат отчасти как кейс), но без ручки, и поэтому его приходилось носить под мышкой, и в нем лежали разнообразные личные или незаменимые вещи, туалетные принадлежности, заказной футляр для берушей, дерматологические мази и бальзамы, важные документы, которые всякий разумный человек носит при себе, а не доверяет перипетиям багажных отделений. Среди тех документов — моя недавняя переписка с ведомством по гарантированным студенческим займам и заместителем регионального комиссара по кадрам Среднезападного региона Налоговой службы, а также копия подписанного контракта с Налоговой и форма 141-PO — так называемый «приказ о назначении» в Среднезападный РИЦ, оба из которых (т. е. двух последних документов) мне, видимо, требовались для получения бейджика Службы, что мне велели сделать сразу по прибытии в «пункт приема для GS-9» в конкретное четко обозначенное время, записанное от руки на единой, размазанной и безразлично проштампованной линии внизу приказа о назначении [88].

(Кратенькое отступление. Исключая его общее самолюбование и склонность к кликушеству, в одном «Неуместный» Крис Фогл из § 22 попал не в бровь, а в глаз. Учитывая, как устроен человеческий разум, со временем в памяти действительно остаются мелкие и чувственно специфические подробности — а в отличие от некоторых так называемых мемуаристов, я отказываюсь делать вид, будто разум устроен как-то иначе. В то же время будьте покойны: я не Крис Фогл, я не собираюсь вываливать на вас все разжеванные ощущения и промелькнувшие мысли до последней. Я тут занимаюсь искусством, а не просто воспроизведением. Чего не понимают коллеги со словесным поносом вроде Фогла, так это то, что существуют очень разные виды правды, порой даже несовместимые друг с другом. Пример: стопроцентно точный исчерпывающий перечень всех травинок на моем газоне с указанием точных размеров и форм — это «правда», но не та правда, которая кому-то интересна. Содержательной, стоящей и так далее правду делает уместность, а она, в свою очередь, требует выдающейся разборчивости и чуткости к контексту, ценности и общей сути — иначе мы ничем не будем отличаться от компьютеров, которые шлют друг другу голые факты.)

Также в одном из многочисленных изобретательных внутренних отделений и защелкивающихся карманчиков кожаного дипломата лежал один конкретный вспомогательный документ из личной внутрисемейной переписки с определенным неназваным и дальним родственником, обладавшим в офисе регионального комиссара Среднего Запада Налоговой службы в Джолиете, на севере,[89] тем, что сегодня назвали бы значительным «авторитетом», и которого технически у меня даже не должно было быть (и который был довольно мятым после извлечения из корзины для бумаг неназванного и более близкого родственника), но который виделось благоразумным иметь на случай какой-нибудь бюрократической неожиданности или как крайнюю меру [90]. В общем мое отношение к бюрократиям было таким же, как и у большинства средних американцев: я ненавидел и боялся их (т. е. все бюрократии), и в принципе считал большими перемалывающими безличными машинами — то есть они мне казались закостенело буквальными и скованными правилами, как машины, и примерно такими же тупыми [91]. По меньшей мере со времен стычки с департаментом транспортных средств штата и нашим страховщиком в 1979 году из-за условий и страхового покрытия моих ученических прав после настолько смехотворно мелкого происшествия, что его и аварией не назовешь, у меня со словом «бюрократия» в основном ассоциировался человек, который сидит без выражения за стойкой, не слушает мои вопросы и объяснения обстоятельств, а просто заглядывает в какой-то свод безличных правил и ставит на мою анкету печать с номером, означающим, что мне предстоят очередные утомительные и раздражающие споры или траты. Сомневаюсь, что вам надо объяснять, почему недавний опыт с комиссией и деканом по работе со студентами (см. § 9 выше) никак не развеял это мнение. Может, это и стыдно, но я решил, что не помешают любые доказательства дополнительных связей с авторитетами, чтобы в случае проблем или путаницы выделиться из длинной серой очереди безликих просителей [92] в Региональном инспекционном центре, который я уже заранее воображал себе какой-то протобюрократической версией замка Кафки — огромным департаментом автотранспорта или комиссией колледжа.

Забегая вперед для предзнаменования и объяснения, я сразу же признаюсь, что плохо помню отдельные моменты приезда и приема по крайней мере отчасти из-за цунами чувственного восприятия, технических данных и бюрократических сложностей, обрушившегося на меня по прибытии, когда меня лично взяли под руку и сопроводили — с таким заискиванием, что, пусть нежданное и озадачивающее, оно порадовало бы практически любого, — в Отдел кадров РИЦа в обход того самого пункта приема для GS-9 (хотя я все равно не знал, где он), куда мне поручалось отстоять очередь и обратиться в полном клякс и опечаток приказе о назначении, лежащем в дипломате. Как почти всегда происходит с человеческим разумом, наводненным избыточной информацией, в памяти запечатлелись только проблески и незавершенные отрывки того дня, из которых я теперь и перескажу специально отобранные релевантные части — чтобы не только ознакомить с атмосферой РИЦа и Службы, но и объяснить то, что может на первый взгляд показаться моей пассивностью (хотя скорее оно было простым замешательством [93]) перед лицом, как может показаться с высоты прошедших лет, очевидного случая ошибочного назначения или опознания личности. Но тогда-то он был не такой уж очевидный; и ожидать, будто человек сразу это увидит, распознает ошибку и немедленно постарается ее исправить, — это примерно как ожидать, что кто-то заметит и исправит какое-то несоответствие в окружении в тот же миг, когда у него перед глазами вспыхнет сотня лампочек. Другими словами, у человеческой нервной системы все-таки есть пределы восприятия сложных данных.

Я помню, как стоял на краю парковки супермаркета IGA в костюме, с сумками и дипломатом, когда официально занялся рассвет. Для тех, кто никогда не видел рассвет в сельской части Среднего Запада, — он примерно такой же нежный и романтичный, как когда резко включаешь свет в темной комнате. Земля тут настолько плоская, что ничто не заслоняет и не задерживает появление солнца. Просто внезапно раз — и светло. Тут же подскакивает на десять градусов температура; комары пропадают туда, где они обычно перегруппировываются. На западе крыша церкви Святой Димфны рассыпала по половине городского центра перехлестывающиеся тени. Я пил «Несбитт» из банки — вот такая версия утреннего кофе. Парковка идет вдоль главной дороги города с очень оригинальным названием, которая является внутригородским продолжением шоссе SR-130. На другой стороне Главной улицы, напротив IGA, торчали округлые насосы и змеиный логотип «Синклера» Клита, где по вечерам пятницы собирались лучшие умы старшей школы Фило, чтобы хлестать «Пабст Блю Риббон», искать в сорняках прилегающего пустыря лягушек и кидаться ими в электронную мухобойку, подключенную Клитом к току в 225 вольт.

Это, насколько я помню, единственный раз, когда я ездил на коммерческом автобусе, и не рвусь это повторять. Салон был грязный, кое-кто из пассажиров сидел с видом, будто едет уже несколько дней, со всем вытекающим в плане гигиены и сдержанности. Помню, спинки казались неестественно высокими, для ног имелась какая-то подставка из алюминиевого сплава, а на подлокотнике — кнопка, чтобы откидывать спинку, в моем случае — нерабочая. Маленькая пепельница с откидной крышкой на подлокотнике — кошмар из жвачки и окурков в таких объемах, что крышечка даже не закрывалась до конца. Помню, как видел в начале салона двух или больше монашек в рясе и подумал, что чумазый коммерческий автобус, видимо, соответствует обету нищеты их ордена; но выглядели они там все равно неуместно и неправильно. Одна монашка разгадывала кроссворд. Всего поездка заняла больше четырех часов, потому что автобус делал бесконечные остановки в мрачных городках вроде моего. Вскоре солнце начало припекать хвост и левый борт. Кондиционер — скорее неопределенный жест в сторону абстрактного представления о кондиционере. На пластике спинки передо мной кто-то вырезал ножом или просекателем для кожи жуткое граффити, на которое я посмотрел дважды и потом старался никогда не смотреть на него прямо. В самом хвосте автобуса был туалет, куда никто даже не пытался сходить, и помню, как сознательно решил поверить, что у пассажиров на то есть уважительная причина, вместо того чтобы рисковать и обнаруживать эту причину самому. У эмпиризма есть свои границы. Еще в памяти остался бесконтекстный проблеск женских ног в чистых полиуретановых шлепках, с татуировкой то ли плюща, то ли колючей проволоки вокруг одной лодыжки. И как круглолицый маленький мальчик [94] в шортах, в кресле через проход, с красной сыпью парши на коленях и спящей на соседнем месте предположительной опекуншей (у нее-то спинка откидывалась), наблюдал, как я ел изюм из пакета с обедом, который мне пришлось собирать самому на темной кухне, и как мальчик двигал всей головой, прослеживая траекторию каждой изюминки до рта, а я периферийно пытался решить, поделиться изюмом или нет (в итоге — нет: я тогда читал и не хотел общаться, не говоря уже о бог знает какой ситуации или истории мальчика; плюс парша, как известно, заразна).

Избавлю всех нас от чувственных впечатлений о главном автовокзале Пеории — жуткого на особый манер всех автовокзалов в упадочных городских центрах, — или от двухчасового ожидания в нем, скажу только, что воздух там не освежался кондиционером и даже не циркулировал, что там было чрезвычайно людно и что хватало мужчин — одиноких и по двое-трое, — почти без исключения в пиджаках и шляпах, либо со шляпами в руках, чтобы медленно ими обмахиваться, сидя на стуле (ни одному как будто и в голову не пришло снять пиджак или хотя бы ослабить галстук); и помню, как уже тогда отметил, насколько странно видеть мужчин в расцвете сил с деловыми шляпами, которые обычно замечаешь только на стариках с определенной предысторией и родом занятий. Многие шляпы были эксцентричными или необычными.

Знаю, что во время исследования зоны с таксофоном и торговым автоматом рядом с входом в туалет видел, возможно, самую настоящую проститутку.

Отлично помню дальнейшее мельтешение тех же мужчин в шляпах перед вокзалом, в духоте и дизельных выхлопах; и отлично помню, как наконец прибыли два транспортных седана Налоговой коричневого оттенка тушеной фасоли и встали у бордюра и что у вокзала оказалось слишком много других новоприбывших или переведенных работников Налоговой с изобильным багажом [95], чтобы в седаны вместились все, и порядок их отправки определялся не по назначенному времени регистрации, проставленному на соответственных формах 141-PO (как было бы справедливо и рационально), а по категории GS, указанной на удостоверении Службы, которого у меня, соответственно, не было, и мой довод, что мне конкретно велели присутствовать на пункте приема GS-9 в 13:40 именно для его получения, не произвел никакого впечатления — возможно, потому что несколько других работников, понапористее, одновременно кричали на водителя, размахивая своими вполне существующими удостоверениями; и немного погодя многие из нас остались провожать взглядом набитые седаны, растворяющиеся в трафике, и немало работников просто пожали плечами и флегматично вернулись на вокзал, а у меня осталось ощущение, что это все не только несправедливо и неорганизованно, но и вдобавок кажется мрачным предзнаменованием того, что обещает бюрократическая жизнь.

И, кстати, теперь в качестве краткой вставки — кое-что из предварительного контекста, который я решил не сглаживать и не протаскивать каким-нибудь неуклюжим драматическим приемчиком [96] многих шаблонных мемуаров; а именно:

Среднезападный Региональный центр Налоговой службы — здание примерно в форме буквы «L», расположенное на Селф-Сторадж-паркуэй в районе Лейк-Джеймс города Пеория, штат Иллинойс. Здание только примерно в форме «L» потому, что два перпендикулярных корпуса РИЦа стоят близко, но не непрерывно; зато они соединяются на втором и третьем этажах перемычками — замкнутыми карбонатом стеклопластика оливково-зеленого цвета от непогоды, поскольку через них часто транспортируют важную документацию и перфокарты. В этих воздушных туннелях так и не смогли достичь надежного отопления или кондиционирования, и в летние месяцы персонал Поста зовет их батаанами с явной отсылкой к Батаанскому маршу смерти из Тихоокеанского театра военных действий времен Второй мировой войны.

Большее из двух зданий, построенное в 1962 году, вмещает, по сути, администрацию, обработку данных, хранилище документов и Службу поддержки Поста-047. Второе, где происходит львиная доля работы, собственно, инспекции американских налоговых деклараций, Налоговой не принадлежит, а сдается через обратный лизинг холдинговой компанией-владельцем, основанной акционерами-попечителями некоей «Средне Западной Зеркальной Мастерской» (sic) — производителя стекла и амальгамы, пропавшего под протекциями, предоставленными гл. 7 Единообразного торгового кодекса США, в середине 1970-х.

Получившая статус города в 1845 году и, пожалуй, лучше всего известная как место рождения колючей проволоки в 1873 году, Пеория играет важную роль в структуре Налоговой региона Средний Запад. Равноудаленный от Регионального сервисного центра Иллинойса в Ист-Сент-Луисе и офиса регионального комиссара Иллинойса в Джолиете, обслуживающий девять штатов и четырнадцать налоговых округов региона, среднезападный РИЦ силами в 3 тысячи сотрудников инспектирует достоверность данных и расчетов около 4,5 миллиона налоговых деклараций в год [97]. Хотя в целом структура Службы состоит из семи регионов, существует (после зрелищного административного краха нью-йоркского РИЦа в Роме в 1982 году) [98] всего шесть действующих Региональных инспекционных центров, расположенных в Филадельфии (Пенсильвания), Пеории (Иллинойс), Роттинг-Флеше (Лос-Анджелес), Сент-Джордже (Юта), Ла-Хунте (Калифорния) и Федерал-Уэе (Вайоминг), куда направляются налоговые декларации из Сервисных центров соответствующих регионов или из главного компьютерного центра Налоговой службы в Мартинсберге (Западная Вирджиния).

На 1985 год среди заслуживающих внимания торгово-промышленных предприятий Пеории числились: «Рейберн-Трапп Агрономикс»; «Американ Твайн» — второй по размерам в стране производитель ниток, тросов и веревок малого диаметра; «Консолидейтед Селф-Сторадж» — одна из первых корпораций в средней Америке[99], перешедшая на франчайзинговую финансовую модель; страховая группа «Фарм энд Хоум»; принадлежащие японцам остатки «Тяжелого оборудования „Нортекс“»; и национальный штаб «Форникс Индастрис» — частного производителя оборудования для записи и чтения перфокарт, чей крупнейший оставшийся клиент на тот момент — министерство финансов США. Впрочем, главным работодателем Пеории считалась Налоговая служба — с тех пор, как в 1971 году «Американ Твайн» лишились эксклюзивных патентных прав на колючую проволоку 3-го типа.

Конец вставки; вернемся к мнемонически реальному времени.

После бог знает скольких попыток найти в зловонном автовокзале рабочий таксофон и повлиять на кого-нибудь по «горячей линии для сотрудников» с формы 141-PN (как выяснилось, то ли ее номер был указан неправильно, то ли она не работала), лишь на четвертом или пятом автомобиле Службы, появившемся на автовокзале, я наконец добрался до РИЦа, теперь отчаянно опаздывая к назначенному времени, за что так и ждал обвинений от какого-нибудь бесстрастного человека, чей палец заодно лежал на кнопке моральных сигнализации/сирены системы Приема.

Следующим значительным открытием дня стало то, что на окружающем город Селф-Сторадж-паркуэй совершенно ужасное дорожное движение. Отрезок ССП на восточной стороне Пеории шел вдоль франшизных ресторанов и всяких там «Кей-мартов», автосалонов с аляповатыми фигурными воздушными шарами и мигающими неоновыми вывесками. Целая четырехполосная дорога отдельно вела к некому «Карусель-моллу», от одной мысли о котором меня всего передергивало [100]. За этой торговлей (т. е. при взгляде с восточной стороны по пути на юг по городскому периметру, пока слева от «гремлина» мелькала неторопливая и илистая река Иллинойс) высился городской горизонт разбомбленного вида — гистограмма из закопченного кирпича, выбитых окон и ощущения сильного загрязнения, хотя ни из одной трубы не шел дым. (Дело было за несколько лет до попыток джентрификации старого центра Пеории.)

Данным транспортом Службы был двухдверный оранжевый или желтый «АМС Гремлин», дополненный мощной антенной и печатью Службы на дверце водителя. Таблички в салоне запрещали курить и/или есть. В строгом пластиковом салоне было чисто, но при этом ужасно жарко и душно. Я чувствовал, как начал потеть, а в вельветовом костюме-тройке это, очевидно, ощущение не из приятных. Никто со мной не говорил и даже не обратил на меня внимания — хотя у меня в этот период было, о чем я, возможно, не упомянул, тяжелое кожное заболевание и я более-менее привык, что на меня не смотрят или не обращают внимания после первоначального невольного вскрика и выражения сочувствия или неприязни (когда как), то есть уже не принимал это близко к сердцу. Как не последовало ни предложений сделать кондиционер посильнее, ни даже стандартно вежливых вопросов, когда же сквознячок кондиционера дойдет до нас на тесной галерке, где между мной и старшим GS-11, чей хомбург крыша прижала ему почти до носа, сидел молодой человек с вытянутым лицом в сером полиэстеровом пиджаке и галстуке, может, моего возраста, с ногами на поперечном выступе на полу и потому с коленями почти у груди, и он уже, собственно, обильно потел, то и дело тайком утирал ручьи пота со лба, а потом промокал пальцы о рубашку жестом, почему-то скорее напоминавшим, будто он делает вид, что чешется под пиджаком, а не вытирает мокрые пальцы. Я замечал это краем глаза снова и снова. Очень странно. Его застывшая улыбка была нервной и совершенно фальшивой, профиль — разветвляющейся массой сбегающих капель, и некоторые даже падали на пиджак и оставляли пятна на лацканах. Он излучал осязаемую ауру напряжения или страха, а может, клаустрофобии, — у меня было необъяснимое ощущение, что если я с ним заговорю или спрошу его о самочувствии, то ужасно его раню. Еще один работник Налоговой, постарше, сидел впереди рядом с водителем, оба — без шляпы (у водителя — монашеского вида стрижка под ноль) и таращились перед собой, причем ни тот ни другой не говорили и не шевелились, даже когда машина окончательна встала в пробке. У старшего работника сбоку кожа внизу подбородка и на верхней части горла была мошоночного или ящеричного оттенка, как бывает у некоторых мужчин ближе к концу среднего возраста (в духе тогдашнего президента США, чье лицо по телевизору часто выглядело так, словно тает в его горло, из-за чего, помню, его угольно-черный помпадур и арлекинские овалы румян выглядели еще нелепей). Мы то сидели в пробке, то продвигались приблизительно со скоростью кортежа. Солнце ощутимо раскалило металлическую крышу «гремлина»; цифровая табличка со временем и температурой, висевшая на сетевом банке, перед которым мы простояли несколько минут, сперва показывала время, а потом ВАМ ЛУЧШЕ НЕ ЗНАТЬ, предположительно — вместо температуры, что мне показалось зловещим знакомством с остроумием и культурой Пеории. Сами можете себе представить качество воздуха в салоне и неизбежные запахи.

Я еще никогда не проводил так много времени в многолюдном автомобиле без радио и без того, чтобы кто-нибудь что-нибудь сказал, хоть раз, и чувствовал себя в полном одиночестве, сидя втиснутым с другими людьми так плотно, что мы дышали воздухом друг друга [101]. Время от времени водитель мял рукой шею под затылком, очевидно, затекшую из-за странной позы, в которой он был вынужден держать голову, чтобы видеть дорогу из-за табличек на приборной доске. Главное волнение первой части поездки: припадок яростного почесывания левой стороны грудной клетки дал начало страхам (понятным, но, к счастью, безосновательным), будто парша того мальчика с автобуса переносилась воздушным путем или без прямого контакта, но эти страхи приходилось подавлять, потому что, очевидно, я никак не мог задрать рубашку и оценить внешний вид кожи. Тем временем старший налоговик в устаревшей шляпе открыл папку-гармошку, разложил на коленях два-три темно-коричневых манильских конверта и стал штудировать разные бланки и распечатки, перекладывая из одной папки в другую по какой-то схеме или системе, которую я не мог бы понять, даже если бы захотел, потому что наблюдал за ним краем левого глаза из-за неудержимого каскада воды, текущего с носа молодого человека посередине, потевшего уже так, как я раньше видел только на сквош-кортах в колледже и при слабом инфаркте у неназванного старшего родственника в День благодарения 1978 года. Сам я большую часть времени нетерпеливо барабанил по дипломату — уже совсем мягкому и влажному от жары в салоне «гремлина» и при стуке издававшему приятные поплюхивания, — и несмотря на то что рассеянно барабанить по чему-нибудь в тихом помещении — обычно самый быстрый способ довести всех до белого каления и разговора, пусть даже просьбы прекратить, а то надоел, в «гремлине» мои действия никто не прокомментировал и как будто даже не заметил.

Селф-Сторадж-паркуэй более-менее окружает Пеорию и являет собой границу между городом и пригородами. Сейчас, в 2005-м, это было бы просто типичным многополосным кольцевым шоссе в комплекте с парадоксальной комбинацией высокого скоростного лимита и светофоров каждую четверть мили — очевидно, чтобы упростить потребителям и водителям путь до пунктов розничной торговли, наставленных впритык как минимум вдоль всей восточной стороны ССП, которую мы пытались преодолеть. На середину 1980-х Селф-Сторадж-паркуэй поднималось над пересечениями с межштатными шоссе и пересекало реку Иллинойс табачного цвета в двух местах по железным мостам времен WPA[102], где заклепки истекали рыжей ржавчиной и, скажем так, не вселяли особого доверия.

Более того, чем ближе мы подъезжали к юго-восточной стороне Пеории и специальному съезду к Инспекционному центру, тем медленнее становилось движение. Причина стала ясна с первого же дня: бюрократическая тупость во всех своих многочисленных проявлениях. Пункт первый. Ремонтники расширяли эту часть Селф-Сторадж-паркуэй до трех полос, но при этом в ходе строительства сузили существующие две до всего одной: правую полосу перекрыли оранжевыми конусами даже там, где строительство не велось, и она выглядела свободной и проезжаемой. И, понятно, на единственной полосе водители всегда движутся со скоростью самого медленного. Пункт второй. Как уже говорилось, каждую восьмую или четвертую часть мили стояли светофоры, и все же очередь следующих на юг машин была гораздо длиннее расстояния между любыми двумя светофорами, поэтому наше продвижение зависело от света не только следующего, но и двух-трех впереди. Просто-таки словарное определение затора. Это казалось ужасным городским планированием или регулированием дорожного движения, или какая дисциплина этого касается, и я чувствовал, как ткань моего пиджака отсыревает вместе с узорным пластиком сиденья в области их контакта, а также с бедром, прижатым к живому разбрызгивателю по соседству, излучавшему уже не только жар, но и едкий панический запах, из-за чего хотелось отвернуться и притвориться, будто я пристально сосредоточился на чем-то за окном (а оно опускалось только наполовину из-за какого-то конструктивного дефекта или непонятной меры безопасности). Нет смысла описывать процессию франшиз, торговых центров, салонов авто, шин и мотоциклов/гидроциклов, заправок самообслуживания со встроенными продуктовыми и национальными брендами фастфудов, мимо которой мы ползли, ведь теперь такие есть вокруг каждого американского города — как я понимаю, в экономике это называется «монокультура». Пункт третий. В конце концов выяснилось, что съезд к Инспекционному центру светофором как раз-таки не оснащен, хотя при этом, когда мы приблизились, стало визуально очевидно, что немалый процент машин в полосе ССП перед нами тоже направляется к РИЦу и потому сворачивает на асфальтовый подъезд к нему. (Даже этот простейший факт мне объяснят раздражающе нескоро, но две основных восьмичасовых смены РИЦа в тот период были 7:10–15:00 и 15:10–23:00, то есть в интервал с 14:00 до 16:00 там было умопомрачительное множество машин Службы и ее работников.) А следовательно, сам Инспекционный центр в сочетании с отсутствием светофора и неудачным расширением ССП [103] и вызывал такие адские задержки, потому что вдобавок на подъездную дорогу РИЦа пытались свернуть немало машин со встречных полос на северо-восток, а значит, продраться через нашу единственную полосу, для чего машине в нашей полосе перед поворотом направо приходилось ждать и пропускать встречную машину во время ее левого поворота, что делали совсем немногие, поскольку пробки часто пробуждают самые агрессивные и эгоистичные элементы человеческой природы и порождают поведение, которое, парадоксально, эти пробки только ухудшает — и здесь, пожалуй, самое время упомянуть и о поведении, что мы наблюдали все чаще и чаще, подползая к съезду РИЦа. Некоторые частные автомобили [104] из нашего ряда сворачивали направо, на узкую гравийную «аварийную полосу», где разгонялись и в нарушение ПДД обгоняли десятки других машин, что само по себе еще ничего, но вот только вблизи со съездом РИЦа аварийная полоса истончалась и вовсе пропадала, а она старались вернуться налево, в единственную разрешенную полосу, и кому-то в ней приходилось останавливаться и пропускать их, еще больше застопоривая движение… то есть эгоистичные самовлюбленные водители значительно ухудшали ту самую пробку, которую так спешили объехать; выигрывали себе пару минут, еще больше увеличивая ожидание для всех остальных в запекающейся на солнце очереди. После пары недель ежедневных поездок в РИЦ по ССП из особого недорогого жилья, предоставленного Службой [105], это эгоистичное самовлюбленное поведение на аварийной полосе преисполнило меня такими отвращением и ненавистью к водителям, что я до сих пор, по сей день, помню отдельные машины, у кого это было хроническое — то самое идиотское солипсическое поведение, которое провоцирует панику в общественных местах из-за пожара и кончается тем, что, когда пожары или беспорядки потушены, спасатели находят у дверей кучу обугленных и затоптанных тел — тех, кто не сумел выйти как раз из-за паники и эгоизма, когда они сами закупорили выход и мешали друг другу, отчего умерли ужасной смертью — чего я, должен признаться, и желал всяким там «вегасам», «шеветтам» и особенно светло-голубому «АМС Пейсеру» с христианской наклейкой рыбы на пузыре заднего окна [106], повторявшему этот маневр почти каждое утро.

Еще порция бюрократического идиотизма: как уже упоминалось, пластмассовые объявления в машине воспрещали курение, еду и т. д. — как и во всех транспортных средствах Службы для перевозки персонала, по ведомственному правилу, обозначенному в нижнем правом углу самих табличек [107],— но в салонах «гремлинов» было так тесно, а двадцатисантиметровые пластмассовые объявления были такими дешевыми и тонкими, что их негде было закрепить, кроме как на приборной доске, где они местами загораживали нижнюю часть лобового стекла и вынуждали водителя изгибаться кренделем, чуть ли не прижимая голову с тонзурой к правому плечу, чтобы просто видеть дорогу между обязательных объявлений. Насколько я видел, ни о какой технике безопасности или хотя бы подобии здравого смысла речи не шло.

Региональный инспекционный центр Среднего Запада, стоявший на широком поле с очень зеленой и коротко подстриженной травой и обрамленный лесопосадками вдоль кукурузных полей по бокам, находился в добрых пятистах метрах от шоссе, заполненных лишь ярким и удивительно безодуванчиковым газоном, выкошенным до суконной плоскости. Контраст между пышным великолепием полей и приземистым казенным уродством самого РИЦа колол глаза своей нелепостью, и времени поразмышлять об этом хватало с избытком, пока «гремлин» полз по дороге, а парень рядом неустанно заливал нас обоих потом. У мужчины на другом конце сиденья на пальце был, как мне сперва показалось, зеленый наперсток, оказавшийся зеленым резиновым наперстком, которые носило большинство букашек, называя их ЗМ — «защита мизинца». Большой билборд 4-H чуть поодаль от одностороннего съезда к РИЦу гласил: «ПРИШЛА ВЕСНА — ЗНАЧИТ ПОРА ЗАДУМАТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ НА ФЕРМАХ», — и я знал, что это знак 4-Н, потому что каждые март-май точно такой же ставили за фабрикой по производству быстрорастворимого кофе на шоссе SR-130 к западу от Фило [108]. 4-Н нашего штата весь год продавали выпечку и мыли машины, чтобы накопить на билборды (отсутствие запятой sic), к 1985 году уже настолько вездесущие, что на них просто никто не обращал внимания[109].

Еще помню, чтобы разглядеть внешний вид Инспекционного центра между обязательными объявлениями в окнах салона, приходилось двигаться и неловко выгибать шею. На расстоянии и с ряда разных точек зрения РИЦ сперва показался большим сплошным квадратным зданием с исполинским и отвесным фасадом [110] из коричневого или бежевого цемента, а от пристройки был заметен только кусочек крыши за подъездной дорогой, тянувшейся широкой однополосной дугой вокруг зада главного здания, на самом деле оказавшегося передом РИЦа с самовосхваляющим оформлением. Из-за того же обмана зрения то, что на расстоянии выглядело полноценной круговой «дорогой» от шоссе за угол РИЦа, оказалось не более чем простеньким проездом или проселком, узким и приподнятым, с глубокими сточными канавами по бокам и внезапными «лежачими полицейскими» на таких близких расстояниях, что ехать быстрее десяти км/ч было просто невозможно; так и представлялось, как на скорости выше пассажиров мотает по салону, как кукол, от «полицейских», где каждый был выше двадцати сантиметров. В паре сотен метров от ССП подъездная дорога обрастала по всей длине парковками разных скромных размеров, словно инкрустированные драгоценными камнями квадратной огранки браслет или тиара [111].

С нашей точки зрения не виднелось ни одного знака с указанием, что здесь находится Налоговая служба или даже просто государственный орган (это, опять же, полуобъяснялось тем, что то, что с Селф-Сторадж казалось фасадом, на самом деле было тылом, причем только одного из двух отдельных зданий). Были лишь два маленьких деревянных знака — «ТОЛЬКО ВЪЕЗД», «ТОЛЬКО ВЫЕЗД» — на двух пересечениях полукруглой подъездной дороги с ССП. На первом знаке также виднелся, как выяснилось, уличный (но не почтовый) адрес РИЦа. Из-за круговой формы подъездной дороги выезд с нее находился где-то в километре на запад по шоссе, почти в тени билборда «БЕЗОПАСНОСТЬ НА ФЕРМАХ». Я слышал, как мой сосед учащенно дышит, будто из-за гипервентиляции; мы оба так ни разу и не посмотрели друг на друга прямо. Я заметил, что парковки подъездной дороги располагались только вдоль части ВЪЕЗД; далекий ВЫЕЗД, выходящий из-за задней части РИЦа (т. е., как выяснилось позже, передних фасадов двух отдельных корпусов) был однополосным голым вектором до самого Селф-Сторадж-паркуэй, где тоже не стояли никакие светофоры или знаки, отчего возникали дополнительные путаница и задержка для водителей, пытавшихся въехать в РИЦ с запада.

Как я мог упомянуть, установленное 13:40, прописанное в моем 141-PO, уже давно прошло. Этот факт сопровождался некоторыми очевидными и понятными чувствами, особенно из-за того, что (а) лично я был виноват в опоздании на 0,0 процента и (б) чем ближе мы подъезжали к РИЦу, тем медленнее пробивались в пробке. Чтобы отвлечься от этих фактов и чувств, я начал составлять список логистических несуразиц, выявлявшихся теперь уже за моим незагороженным боковым окном по мере приближения автомобиля Службы к съезду на подъезд РИЦа. Нижеследующий список — выжимка из необычно длинной нервной записи без знаков препинания [112], как минимум частично сделанной в салоне самого «гремлина». А именно:

Кроме приближающихся левых съездов и презренных эгоистов, пытавшихся вынырнуть с аварийной полосы, главной причиной мучительной медлительности, с которой наша процессия продвигалась на запад по Селф-Сторадж на юге города, оказалась пробка на самой подъездной дороге — еще хуже, непролазней и парализованней. А ее главным образом вызвало то, что присоединявшиеся к подъездной дороге парковки и так уже заполнились, и чем дальше от шоссе, тем заполненее они были, причем в том числе и служебными автомобилями в поисках свободных мест. Учитывая рекордные жару и влажность, самые привлекательные парковки явно находились за [113] главным зданием, меньше чем в сотне метров от центрального входа в РИЦ. Работникам на более периферийных стоянках приходилось топать к центральному входу вдоль узкой подъездной дороги с канавами по бокам за [114] здание, что обильно сопровождалось балансированием на незаасфальтированной обочине плюс шатанием и размахиванием руками; и на наших глазах как минимум один работник поскользнулся и кувырнулся в сточную канаву, откуда его пришлось вручную вытаскивать двум-трем другим, одной рукой придерживая шляпы на головах, так что у спасенного работника осталось с одной стороны на брюках и пиджаке огромное травяное пятно, а сам он подволакивал как будто травмированную ногу, скрываясь с сотоварищами из виду за углом РИЦа [115]. Проблема столь же очевидная, сколько идиотская. Учитывая жару, путаницу и нешуточную опасность пути пешком по подъездной дороге, вполне понятно, почему большинство машин избегали ближайших (т. е. ближайших к нам, а значит, самых удаленных от РИЦа) стоянок и направлялись к куда более предпочтительным парковкам сзади РИЦа — вернее, как оказалось, ближайших к главному входу и отделенных от него всего лишь широкой, асфальтированной и легко преодолимой площадью. Но если ближайшие и лучшие парковки оказывались заполнены (а какими, учитывая человеческую натуру и вышеприведенные стимулы, им еще быть; самые вожделенные стоянки — очевидно, и самые забитые), прибывшие машины не могли вернуться тем путем, которым приехали, чтобы довольствоваться стоянками все более удаленными и все менее вожделенными, пропущенными в поисках местечка получше — поскольку, конечно, на подъездной дороге от начала до конца было одностороннее движение [116], и водителям, не нашедшим местечка на лучших парковках, приходилось следовать до самого выхода, прочь от РИЦа и к табличке «ТОЛЬКО ВЫЕЗД», поворачивать безо всяких светофоров налево, на Селф-Сторадж, ехать несколько сотен метров на восток, обратно к повороту со знаком «ТОЛЬКО ВЪЕЗД», а потом пытаться снова повернуть налево (против встречки, очевидно, замедляя продвижение нашей страдальческой полосы) на подъездную дорогу, чтобы припарковаться на менее вожделенных стоянках ближе к шоссе и затем вливаться в череду канатоходцев на обочине дороги по пути к главному входу сзади здания.

Короче говоря, все это казалась прямо-таки феноменально неудачным планированием, вылившимся в жуткую неэффективность, трату времени и фрустрацию для всех участников [117]. Сами собой явились три очевидных корректирующих меры, набросанные в общих чертах в моем блокноте, хотя притворюсь, что не помню, написал ли их на месте, во время безумно сизифского стазиса «так-близко-и-все-же-так-далеко», или позже в тот день, когда еще хватало периодов безделья и оставалось разве что читать безвкусную книжонку, которую я начал саркастически аннотировать еще в автобусе. Одна мера — ввести в каком-то виде резервирование парко-мест и избавиться от большой части задержек и очередей, вызванных ищущими свободные места, а также от проблемы «стимула», когда машины устремляются к двум-трем самым вожделенным местечкам перед центральным входом РИЦа (который мы, конечно, пока не видели с Селф-Сторадж-паркуэй; месторасположение входа подсказала явная вожделенность парковок за [с нашей точки зрения] зданием, учитывая, сколько машин туда пробиралось, что не могло быть не связано с каким-то ощутимым стимулом. Работник рядом со мной, в уголке глаза, теперь выглядел так, будто его механически извлекли из водоема, из-за чего притворство, будто я не замечаю, как он невероятно потеет, становилось только более жутким и фарсовым). Другая панацея — очевидно, расширить и сделать двусторонней подъездную дорогу. Да, это причинило бы РИЦу дополнительные кратковременные неудобства и задержки того же общего рода, что и расширение Селф-Сторадж-паркуэй, но трудно вообразить, чтобы расширение подъездной дороги заняло столько же времени без отсрочек и взаимопротиворечащих устремлений демократического процесса. Третьей мерой было бы пожертвовать во имя общего блага и удобства всех, кроме, возможно, ландшафтного дизайнера РИЦа, этим изумрудным простором пустой передней (т. е., как оказалось, задней) лужайки и не только проложить на ней пешеходную дорожку, но и, может, какой-нибудь автомобильный разворот, чтобы машины на участке ВЫЕЗД возвращались к участку ВЪЕЗД в обход бессветофорных левых поворотов то на забитое шоссе, то с него. Не говоря уже, понятно, о том, чтобы просто воткнуть на двух пересечениях хреновы светофоры — практически невообразимо, чтобы у Налоговой службы не было влияния на власти муниципалитета и штата, чтобы потребовать их просто-таки когда душе угодно [118]. И не говоря о самой странности, что на главную орбитальную магистраль Пеории смотрел именно (как выяснилось) исполинский зад РИЦа. Во время медленного подъезда это казалось одновременно и трусливым, и высокомерным, — как когда священники былых времен вели католическую службу спиной к прихожанам. Буквально все, от логистики до элементарного приличия, предписывало, чтобы фасад важного правительственного здания стоял лицом к обществу, которому здесь служат. (Помните, я еще не видел стилизованный фасад РИЦа — такой же, как и у других шести РИЦев страны, и возведенный из-за незамеченной опечатки в увеличенном бюджете на строительство и технологии после вступления в силу реформ комиссии Кинга, — опечатки, требовавшей, чтобы не «формальные», а «формные спецификации» фасадов Региональных сервисных и инспекционных центров, «…как можно ближе соответствовали конкретным функциям этих центров».) [119]

Что касается самого физического прибытия к главному входу в тот первый день, могу только подытожить, какое это неописуемое удовольствие — видеть свое имя напечатанным на табличке в многолюдном месте высадки. Полагаю, подобное происходит отчасти потому, что тогда человек чувствует себя выделенным и — пользуясь бюрократическим языком — валидированным. А еще, очевидно, эта особая табличка с моим именем в руках у привлекательной женщины с официальным внешним видом в ярко-синем блейзере, после всего бесславия и унизительной волокиты, а также результирующего опоздания, меня удивила, хотя и не настолько, чтобы обоснованно ожидать от человека сходу признать какую-то ошибку или путаницу — в конце концов, нельзя забывать вышеупомянутые моменты в виде непотического авторитета и письма в моем дипломате.

Тогда же выяснилось, что мнимый зад РИЦа на самом деле перед, и что перпендикулярные части центра не связаны, и что фасад главного здания выполнен со странной и настолько устрашающей стилизацией, и надо признать, пожалуй, действительно благоразумнее было его отвернуть, чтобы он не выходил на (или не пугал) оживленное движение на общественной дороге южнее. Область входа и без своих многолюдности и хаоса казалась запутанной и дезориентирующей. Тут были флаги, и таблички с сокращениями, и стрелочки, и широкая бетонная площадь с чем-то вроде фонтана, но без воды [120]. Квадратная тень главного здания тянулась почти через всю площадь к двум крайне вожделенным парковкам напротив, не таким уж и большим. И, конечно, вычурный и очевидно дорогой фасад РИЦа, что высился от главного входа до середины с виду пятого этажа; это была плиточная или мозаичная версия пустой налоговой формы 1040 образца 1978 года, обеих страниц, во всех подробностях, вплоть до пробела на строке 31 для [ «Скорректированного валового дохода»]на лицевой стороне и до финального поля [ «СУММА К ОПЛАТЕ»]на строке 66 тыльной стороны, которые — с множеством других полей, пробелов и квадратиков — служили окнами. Детальность была поразительной, а кремовые, сомоновые и селадоновые офсетные оттенки — реалистичными, пусть и устаревшими [121]. А окончательно ошеломляло/дезориентировало, когда видишь все и сразу с кругового разворота у входа, где служебные машины могли высаживать пассажиров без необходимости парковаться (а то пришлось бы ехать до конца и делать круголя, поскольку парковки напротив входа, через площадь, были полностью заняты, некоторые машины стояли даже на запретных углах, мешая другим водителям сдавать назад для выезда), что гигантскую 1040-ю — выдержанную в реалистических пропорциях, отчего ее высота была больше ширины, — с обеих далеких сторон замыкали большие и круглые рельефные геммы, или какие-то глифы, с изображениями битвы с химерой и фразы на латыни, неразборчивой в глубокой тени справа, оказавшиеся официальной печатью и девизом Службы (ни о чем из этого не рассказывалось в выданных материалах [как уже говорилось, одновременно и эзотерических, и интонационно строгих и категоричных, — практически двигателях нервозности, если бы спросили меня, сидевшего в неиспользующейся гостиной семейного дома и ломавшего из-за них голову]). В качестве еще одной детали: весь вычурный фасадный ансамбль отражался — правда, под углом и в боковом перспективном сокращении, отчего глиф и девиз на краях казались ближе друг к другу, чем на самом деле, — в безвкусно зеркальном боку второго корпуса РИЦа, он же «Пристройка», стоявшего почти под идеальным прямым углом к главному фасаду, соединяясь с западным краем основного здания на двух этажах чем-то вроде больших зеленых труб на ослепительных (поскольку на них тень основного здания не падала) рощах тонких подпорок из анодированной или нержавеющей стали, под моим углом причудливых и сороконожных и тоже отраженных в виде ослепительных искаженных долек краем зеркального экстерьера Пристройки.

Впрочем, помню, как отметил, что парочка зеркальных панелей разбиты или потресканы [122].

(Еще прошу помнить, что в тот первый день я ничего не знал об истории или логистике зданий РИЦа; я пытаюсь придерживаться воспоминаний о том опыте, но от последовательных описаний разных элементов, которые в моменте, очевидно, обрушивались одновременно, никак не уйдешь — в линейном английском языке определенные искажения неизбежны.)

«Неуместный» Крис Фогл переворачивает страницу. Говард Кардуэлл переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу. «Груви» Брюс Чаннинг подшивает форму к делу. Энн Уильямс переворачивает страницу. Ананд Сингх переворачивает две страницы за раз по ошибке и переворачивает одну обратно, с немного другим звуком. Дэвид Каск переворачивает страницу. Сандра Паундер переворачивает страницу. Роберт Аткинс переворачивает две разные страницы в двух разных делах одновременно. Кен Уэкс переворачивает страницу. Лейн Дин-младший переворачивает страницу. Олив Борден переворачивает страницу. Крис Эквистипейс переворачивает страницу. Дэвид Каск переворачивает страницу. Розеллен Браун переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу. Р. Джарвис Браун переворачивает страницу. Энн Уильямс тихо шмыгает и переворачивает страницу. Мередит Рэнд что-то делает с заусенцем. «Неуместный» Крис Фогл переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Говард Кардуэлл переворачивает страницу. Кеннет «Такого рода» Хиндл достает из дела записку по форме 402-C(1). «Вторая Костяшка» Боб Маккензи быстро вскидывает глаза, переворачивая страницу. Дэвид Каск переворачивает страницу. По ряду звена из-за подсознательного влияния разбегается зевок. Райн Гобрачк переворачивает страницу. Латрис Тикстон переворачивает страницу. Кабинет 2-й группы Рутинных тих и ярко освещен, в пол-футбольного поля длиной. Говард Кардуэлл слегка ерзает на кресле и переворачивает страницу. Лейн Дин-младший проводит безымянным пальцем по подбородку. Эд Шеклфорд переворачивает страницу. Элпидия Картер переворачивает страницу. Кен Уэкс подшивает к делу записку 20. Ананд Сингх переворачивает страницу. Джей Ландауэр и Энн Уильямс переворачивают страницы почти одновременно, хотя сидят в разных рядах и не видят друг друга. Борис Крац слегка по-хасидски качает головой, сверяя страницу с колонкой цифр. Кен Уэкс переворачивает страницу. Харриет Канделария переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу. Температура комнаты — 26 градусов. Сандра Паундер чуть поправляет папку, чтобы смотреть на страницу под чуть другим углом. «Неуместный» Крис Фогл переворачивает страницу. Дэвид Каск переворачивает страницу. Каждый тингл — двухэтажная полусфера лотков. «Груви» Брюс Чаннинг переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Шесть букашек в звене, четыре звена в команде, шесть команд в группе. Латрис Тикстон переворачивает страницу. Олив Борден переворачивает страницу. Плюс администрация и вспомогательный персонал. Боб Маккензи переворачивает страницу. Ананд Сингх переворачивает страницу и почти сразу переворачивает еще страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Крис «Маэстро» Эквистипейс переворачивает страницу. Дэвид Каск переворачивает страницу. Харриет Канделария переворачивает страницу. Борис Крац переворачивает страницу. Роберт Аткинс переворачивает две разные страницы. Ананд Сингх переворачивает страницу. Р. Джарвис Браун снимает одну ногу с другой и переворачивает страницу. Латрис Тикстон переворачивает страницу. Медленное поскрипывание тележки посыльного мальчика в конце помещения. Кен Уэкс кладет дело на стопку в лотке исходящих сверху справа от него. Джей Ландауэр переворачивает страницу. Райн Гобрачк переворачивает страницу и разворачивает страницу компьютерной распечатки, лежащую рядом с делом, где он только что перевернул страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Боб Маккензи переворачивает страницу. Эллис Росс переворачивает страницу. Джо «Сволочь» Байрон-Мейнт переворачивает страницу. Эд Шеклфорд выдвигает ящик и недолго выбирает самую подходящую скрепку. Олив Борден переворачивает страницу. Сандра Паундер переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу и почти сразу переворачивает еще страницу. Латрис Тикстон переворачивает страницу. Пол Хоу переворачивает страницу и потом осторожно принюхивается к зеленому резиновому носочку на мизинце. Олив Борден переворачивает страницу. Розеллен Браун переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Дьяволы на самом деле ангелы. Элпидия Картер и Харриет Канделария почти одновременно тянутся к своим лоткам входящих. Р. Джарвис Браун переворачивает страницу. Райн Гобрачк переворачивает страницу. «Такого рода» Кен Хиндл ищет нужный маршрутный код. Кое-кто сидит, подперев ладонью подбородок. Роберт Аткинс переворачивает страницу, все еще что-то на ней сверяя. Энн Уильямс переворачивает страницу. Эд Шеклфорд ищет в деле сопроводительный документ. Джо Байрон-Мейнт переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Дэвид Каск переворачивает страницу. Лейн Дин-младший округляет губы, глубоко вдыхает и выдыхает, наклоняется к новому делу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Ананд Сингх несколько раз сжимает и разжимает доминантную руку, разглядывая мышцу на запястье. Сандра Паундер слегка расправляет плечи, поворачивает голову по разминающей шею дуге и снова наклоняется к странице. Говард Кардуэлл переворачивает страницу. Большинство сидит прямо, но наклоняется вперед в талии, снижая нагрузку на шею. Борис Крац переворачивает страницу. Олив Борден поднимает маленький флажок на петле на своем пустом лотке 402-C. Эллис Росс начинает переворачивать страницу, потом останавливается, чтобы перепроверить что-то наверху страницы. Боб Маккензи набирает слюну, не отрываясь от страницы. «Груви» Брюс Чаннинг теребит нижнюю губу клипом на колпачке ручки. Энн Уильямс шмыгает и переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу. Пол Хоу выдвигает ящик, заглядывает внутрь и задвигает, ничего не достав. Говард Кардуэлл переворачивает страницу. Обшивка на двух стенах окрашена розовым цветом Бейкера-Миллера. Р. Джарвис Браун переворачивает страницу. Одно звено в ряду, четыре ряда в колонне, шесть колонн. Элпидия Картер переворачивает страницу. Роберт Аткинс беззвучно шевелит губами. «Груви» Брюс Чаннинг переворачивает страницу. Латрис Тикстон переворачивает страницу длинным фиолетовым ногтем. Кен Уэкс переворачивает страницу. Крис Фогл переворачивает страницу. Розеллен Браун переворачивает страницу. Крис Эквистипейс подписывает Записку 20. Харриет Канделария переворачивает страницу. Ананд Сингх переворачивает страницу. Эд Шеклфорд переворачивает страницу. Двое часов, два призрака, один квадратный акр скрытого зеркала. Кен Уэкс переворачивает страницу. Джей Ландауэр рассеянно щупает лицо. Каждая история о любви — это история о привидениях. Райн Гобрачк переворачивает страницу. Мэтт Редгейт переворачивает страницу. Олив Борден встает и показывает посыльному три пальца. Дэвид Каск переворачивает страницу. Элпидия Картер переворачивает страницу. Уличная температура/влажность — 35°/74 %. Говард Кардуэлл переворачивает страницу. Боб Маккензи так и не сплюнул. Лейн Дин-младший переворачивает страницу. Крис Эквистипейс переворачивает страницу. Райн Гобрачк переворачивает страницу. По правой стороне помещения едет тележка с подвизгивающим колесом. Двое других в ряду третьего звена тоже встают. Харриет Канделария переворачивает страницу. Р. Джарвис Браун переворачивает страницу. Пол Хоу переворачивает страницу. Кен Уэкс переворачивает страницу. Джо Байрон-Мейнт переворачивает страницу. Энн Уильямс переворачивает страницу.

Пара слов о феномене «фантомов», такой важной части фольклора Инспекций. Фантомы у инспекторов — не настоящие призраки. Тут «фантомом» называют конкретную галлюцинацию, которую видят рутинные инспекторы по достижении определенного порога сконцентрированной скуки. Или, вернее сказать, усилия сохранять бдительность и педантизм на грани тяжелой скуки могут достигнуть такой степени, когда галлюцинации — обычное дело.

Одна из таких галлюцинация известна в Инспекциях как «явление фантома». Иногда просто «явление», как то: «Ты уж прости Блэкуэлдера. Он сегодня днем словил явление, вот лицо и дергается». Время от времени галлюцинации посещают большинство рутинных инспекторов, но не всех. Только определенные психологические типы. Как понять, что это не настоящие привидения: фантомы у всех посещаемых разные, но их сходство в том, что фантомы всегда коренным, диаметральным образом отличаются от посещаемых. Чем и пугают. Как правило, они представляют собой прорывы подавленной стороны характера у очень строгого, дисциплинированного типа личности, — что психоаналитики, наверное, назвали бы «тенью» человека. Перед гипермаскулинными букашками жеманничают изнеженные дрэг-квины в нижнем белье, густых водевильных румянах и туши. Набожные букашки видят чертей; чопорные — раскинувшихся блудниц или приапистских гаучо. У кого безупречная гигиена, того посещают грязные фигуры, кишащие блохами; невероятно дотошные и организованные видят хнычущие фигуры с растрепанными волосами и нитками на пальцах, панически ищущие что-то важное и потерянное в лотках тингла.

Это не каждый день. Главным образом фантомы посещают конкретных людей. Не то что настоящие привидения.

Привидения — они другие. В фантомов верит большинство инспекторов любого стажа; мало кто видел настоящих привидений или верит в них. Это можно понять. Привидений, в конце концов, несложно спутать с фантомами. В некоторых смыслах фантомы служат отвлекающим белым шумом или камуфляжем, откуда трудно вычленить фактические обстоятельства истинных привидений. Это как тот старый киношный прикол, когда кто-нибудь встречает на Хеллоуин настоящее привидение и делает комплимент, по его мнению, ребенку в ну очень реалистичном костюме.

Истина в том, что в помещении букашек на Посте-047 на самом деле обитают два настоящих, негаллюцинаторных привидения. Никто не знает, есть такие в Углубленных отсеках или нет; те отсеки — отдельный мир.

Привидений зовут Гаррити и Блумквист. Следующие данные в основном приводятся со слов Клода Сильваншайна. Блумквист — очень пресный, скучный, эффективный рутинный инспектор, скончавшийся незамеченным за своим столом в 1980 году. Кое-кто постарше даже работал с ним в 1970-х. Другое привидение старше. «Старше» — то есть из более раннего исторического периода. Видимо, Гаррити был контролером конвейера «Среднезападной Зеркальной Мастерской» в середине двадцатого века. Его работой было проверять на предмет изъянов каждое декоративное зеркало конкретной модели на финальном этапе производства. Изъян — это обычно пузырек или неровность на алюминиевой подложке зеркала, из-за которых отражение растягивается или искажается. Гаррити отводилось двадцать секунд на каждое зеркало. Тогда промышленная психология была еще примитивной дисциплиной, мало кто разбирался в нефизических видах стресса. По сути, Гаррити сидел на стуле рядом с медленно ползущим конвейером и двигал торсом по сложной системе квадратов и бабочек-восьмерок, исследуя вплотную отражение собственного лица. Три раза в минуту, 1440 раз в день, 356 дней в году восемнадцать лет подряд. Ближе к концу он, судя по всему, двигал торсом по сложной контролирующей системе квадратов и бабочек-восьмерок даже вне работы, без зеркал поблизости. То ли в 1964-м, то ли в 1965-м он, по всей видимости, повесился на паропроводе там, где сейчас северный коридор у помещения букашек в Пристройке РИЦа. Из персонала 047 только Клод Сильваншайн знает о Гаррити в подробностях, хотя никогда его не видел, — да и то он в основном улавливает однообразные данные о его весе, размере ремня, топологии оптических изъянов и числе движений, за которое можно побриться с закрытыми глазами. Из двух привидений помещения букашек Гаррити проще перепутать с фантомом, потому что он ужасно разговорчивый и навязчивый и потому букашки, концентрирующиеся изо всех сил, часто принимают его за несмолкаемую обезьяну разума собственной мрачной саморазрушительной стороны характера.

Блумквист — другой. Когда Блумквист материализуется рядом с инспектором, он просто, в общем, сидит. Молча, не двигаясь. Что-то странное выдает только легкая прозрачность его и его стула. Он не мешает. Даже не пялится. Возникает ощущение, что ему тут просто нравится. Ощущение чуточку печальное. У него высокий лоб и добрые глаза, увеличенные очками. Иногда он в шляпе; иногда держит шляпу за поля, когда садится. Не считая инспекторов, которые психуют из-за любого явления — а это самые негибкие и хрупкие, в любом случае готовая добыча фантомов, отсюда порочный круг, — не считая их, большинство инспекторов терпят, а то и любят визиты Блумквиста. Кажется, у него есть свои любимчики, но вообще он демократичен. Букашки считают его хорошей компанией. Но вслух о нем не говорит никто.

Ориентации инспекторов рутинных деклараций проводились на верхнем этаже здания РИЦа. Слышался визгливый шум принтеров — по соседству находились Системы. Дэвид Каск выбрал место на галерке под вентиляцией, где сквозняк не шелестел страницами его учебных материалов и Кодекса налоговой службы. Это была либо большая комната, либо маленькая аудитория. В ней было очень светло от флуоресцентного освещения и зловеще тепло. На двух широких окнах, выходящих на юг, опустили рулонные шторы, но жар солнца все равно проникал через шторы и потолок «Селотекс». Четырнадцать новых инспекторов в помещении на 108 человек, а также подиум и карусельный диапроектор, почти как что-то похожее у родителей Каска.

Инструктором подготовки по комплаенсу была женщина с прямыми волосами в коричневом брючном костюме и туфлях без каблуков, с двумя разными бейджиками на обеих сторонах груди. Она прижимала к ней планшет и держала указку. Вместо грифельной доски висела маркерная. В здешнем освещении ее лицо было цвета нутряного сала. Ей ассистировал мужчина из Отдела кадров Поста, в светло-синем пиджаке со слишком короткими рукавами, обнажавшими кости его запястий. Вокруг Каска не было никого в радиусе шести прикрученных к полу парт, и еще он снял пиджак, как и еще три человека за партами. Инспекторы, которые только прибыли сегодня, аккуратно расставили свой багаж в конце помещения. В сумке Каска лежали два карандаша — оба без ластиков и так глубоко сгрызенные, что не понять, какого цвета они были. Он завис на грани приступа, как недавно в фургоне, где он сидел с человеком с ужасным, чуть ли не вареным лицом, который смотрел на него на пике жары, и потребовались все силы, чтобы не перелезть через него и не начать скрестись в окно ради свежего воздуха. Похожее повторилось через час, в очереди за бейджиком, где, простояв всего несколько минут, Каск уже не мог уйти, не вызвав лишние расспросы от человека в синем пиджаке, на которые обернулись бы остальные в очереди, и когда он наконец встал перед двумя жаркими прожекторами, то так часто сдвигал волосы со лба, что они встали почти торчком, о чем он не знал, пока ему не подали удостоверение, с пылу с жару из ламинатора, и он не увидел свою фотографию.

Как Каск узнал в год, когда повысились его оценки в старшей школе, вероятность приступа можно минимизировать, если обращать очень пристальное и непрестанное внимание на то, что происходит вне его. Он получил диплом младшего специалиста по бухучету в общественном колледже Элкхорн-Бродхед. Сложность в том, что, когда возбуждение поднимается выше определенного уровня, трудно обращать внимание на что угодно, кроме угрозы приступа. Обращать внимание на что угодно, кроме страха, сродни тому, как поднимать что-то увесистое на лебедке — можно, но сложно, и устаешь, и стоит на секунду отвлечься, как все внимание — снова на последнем, что тебе нужно.

На доске был акроним SHEAM, еще без определения. Некоторые инспекторы перевелись с других постов или прошли двенадцатинедельные подготовительные курсы в Индианаполисе или Роттинг-Флеше, Лос-Анджелес. Их ориентация прошла в другом месте и быстрее.

Маленькие столешницы были прикручены к подлокотникам, вынуждая сидеть в очень конкретной позе. Сбоку к столешницам, там, где правша кладет локоть, чтобы вести конспекты, были прикручены маленькие гибкие лампы.

Доска оказалась довольно маленькой, и новым GS-9 приходилось сверять отдельные схемы процедур, которые объясняла инструктор подготовки, с маленькими буклетами. Многие схемы были настолько сложными, что занимали больше разворота и продолжались на следующей странице.

Сперва требовалось заполнить несколько анкет. Их собрал мужчина азиатского вида. Очевидно, организаторы ориентации считали, что подготовка проходит лучше и воспринимается проще, если не проводить ее соло. Этого Каск не видел. А видел он, что человек с торчащими запястьями и кадыком то и дело перебивал или давал ненужные и отвлекающие комментарии. Дэвиду Каску было куда проще и безопаснее обращать внимание только на что-то одно вне себя.

— Среди прочего вы будете часто слышать о квотах. На перерывах, у кулеров.

— У Центра нет иллюзий насчет сплетней и сарафанного радио.

— Старшим инспекторам нравится травить байки о старых скверных деньках.

— Публично Служба всегда опровергала, что мерилом производительности служат квоты.

— Так как среди прочего вы будете думать, потому что это вполне естественно: как оценивается моя работа? На чем основаны моя квартальная и ежегодная аттестация?

Мосластый мужчина нарисовал на доске вопросительный знак. Ступни Каска перегрелись в деловых чакках, царапину на одной из них он тщательно закрасил черным фломастером.

Инструкторша говорила:

— Скажем, гипотетически, что когда-то квоты существовали.

— Но квоты чего?

— В 1984 году Служба обрабатывала больше шестидесяти миллионов индивидуальных 1040-х. Существует шесть Региональных сервисных центров и шесть Региональных инспекционных центров. Посчитайте сами.

— Ну, в 1984 году ежегодная пропускная способность конкретно этого Поста равнялась семистам шестидесяти восьми тысячам и четыремстам деклараций.

— Может показаться, что-то не складывается.

— Потому что это не шестьдесят миллионов разделить на двенадцать.

— Мы не учли Мартинсберг.

В их рабочих справочниках была цветная фотография Национального компьютерного центра Службы в Мартинсберге, штат Западная Вирджиния, где один из трех заборов по периметру находился под напряжением и требовал каждое утро выметать из-под него птичьи миграции на юг.

Проблема была в том, что экран диапроектора опускался поверх доски, поэтому, когда им включали графики или схемы, скрывались надписи на ней. К тому же что-то случилось с запором роликового механизма экрана и он не фиксировался в открытом состоянии, и помощнику из Кадров приходилось держать кольцо, нагнувшись, стараясь не отбрасывать тень на изображение, для чего приходилось чуть ли не вставать на колени. На экране светилась упрощенная карта Соединенных Штатов с шестью точками в разных местах, чьи названия слишком расплылись из-за рассеянного луча. От каждой точки шла стрелочка к точке чуть ниже середины Атлантического побережья. Кое-кто из новеньких в помещении вел конспекты, но Каск ума бы не приложил, о чем.

— Скажем, в Сервисный центр Западного региона в Огдене, штат Юта, поступает декларация 1040 с требованием налогового возврата, — женщина показала на самый левый квадрат. Мужчина поднял перфокарту Холлерита, чья тень на экране напоминала самую сложную костяшку домино в истории.

Одна штора на окне скособочилась, и плоскость южного света, проникавшая через щель, обледняла правую сторону экрана. В карусельном диапроекторе начали сменяться черно-белые фотографии — одновременно и слишком быстро, и слишком неразборчиво из-за солнца, чтобы отличить их друг от друга. Казалось, промелькнули две неуместные фотографии какого-то пляжа или озера, но слишком быстро пропали.

— Конечно, ваш РСЦ — в Ист-Сент-Луисе, — сказал мужчина на корточках под экраном. Он говорил с каким-то региональным акцентом, который Каск не узнавал.

— В загруженный период…

— А это обычно конец го…

— Процедура, вкратце, следующая. Временные работники разгружают с особых грузовиков упакованные пачки конвертов, снимают упаковку и подают конверты в автоматический обработчик почты, он же АОП, — одно из последних усовершенствований Отдела систем для скорости и эффективности обработки деклараций с максимальной пропускной способностью почти тридцать тысяч конвертов в час. — Промо-снимок «Форникс Индастриз» с машиной размером с целую комнату, с разными конвейерами, лезвиями и лампочками, промелькнул на экране уже несколько кадров назад. — В автоматические процессы АОП входят сортировка, взрезание конвертов ультрабыстрыми ножами, кодировка разных видов деклараций по краям, сортировка по разным конвейерам, где временные работники открывают их уже вручную…

— Пустые конверты затем проходят через просвечивающий сканер АОП, чтобы подтвердить, что они пустые, — эта функция избавила нас от множества административных проблем прошлого.

(На большинстве фотографий просто много людей кишело в большом зале с кучей корзин и столов. Из-за рассинхронизации слайдов с лекцией стало невозможно обращать внимание и на то, и на другое, — многие букашки уже отвели глаза от экрана.)

— Когда конверты открыты, первая задача — извлечь все приложенные чеки и денежные ордера. Их складывают, регистрируют и оперативно отправляют особым курьером в ближайший федеральный депозиторий, который в Западном регионе находится в Лос-Анджелесе. Сами декларации сортируются по пяти основным типам и статусам. — Мужчина отпустил экран, вознесшийся со щелчком, от которого подскочили люди в нескольких первых рядах. Проектор все еще светил, и фотография нескольких черных женщин в очках с роговой оправой, вводящих данные в компьютер, легла на инструкторшу, когда она показывала коды корпоративных деклараций — 1120; трастов и фондов — 1041; партнерств — 1065; всем известных деклараций физических лиц — 1040 и 1040А; плюс S-корпораций, тоже подающих 1120.

— Из них непосредственно вас касаются только декларации физических лиц.

— С корпорациями и фидуциарами — фидуциары, как вам известно, это фонды и трасты, — работают на уровне округов.

Мужчина из Кадров, с трудом пытаясь выключить диапроектор, добавил:

— А 1040-е делятся на простые и Толстые — в Толстые входят формы кроме А, В и С, или декларации с избытком вспомогательных ставок либо приложений, или где больше трех страниц распечаток из Мартинсберга.

— Но мы еще не дошли до роли Мартинсберга в процессе, — сказала ИПК.

— Для вас главное, что 1040-е делятся на Рутинные и Толстые, и вам поручены Рутинные — это сравнительно простые 1040-е и 1040А, отсюда и название Рутинные инспекции. Толстыми занимаются в Углубленных инспекциях, где работают более опытные, эм-м, работники, и они же в некоторых региональных организациях берут на себя 1065-е и 1120S некоторых классов S-корпораций.

Женщина подняла руку, обозначая смирение.

Каск отметил, что практически всё, что им преподавал дуэт, было и в папке по ориентации, хотя дуэт преподносил это иначе. Каск сидел в третьем ряду сзади, в конце справа. Его страх перед приступом значительно снизился благодаря тому, что никто не сидел рядом либо не мог к нему присмотреться. Пара новых инспекторов впереди сидела прямо в плоской колонне света от сломанной шторы. Каск изо всех сил старался не задумываться, сколько тепла и внимания чувствуют эти новенькие или повышенные работники, так как знал, что другие не страдают от фобической тревожности из-за приступов, которая вкупе с такими терминами, как обсессивное мышление, гипергидроз и порочный круг возбуждения парасимпатической нервной системы составляла диагноз, поставленный им самомум себе после часов тайных исследований в библиотеке общественного колледжа Элкхорн-Бродхед — он даже поступил на курсы психологии, которые его не интересовали, ради правдоподобной ширмы для этих исследований, — и знание об этой уникальной тревожности было одним из двадцати двух опознанных факторов, заводивших приступ, хотя и не настоящих суперфакторов. Стук закрывшейся сзади двери первым известил Дэвида Каска о том, что почувствовавшаяся смена давления вызвана не включением кондиционера в помещении, а тем, что к ним кто-то вошел, но повернуть голову и посмотреть было верным способом привлечь к себе внимание вошедшего, а это неблагоразумно из-за немалой вероятности, что новоприбывший сядет прямо за его спиной, рядом с дверью, в которую он вошел, и Каску не улыбалось, чтобы тот, с кем он вошел в зрительный контакт, уселся сзади и, возможно, таращился ему в затылок, на все еще подозрительно мокрые волосы.

Одной этой мысли хватило, чтобы по телу пробежал мелкий афтершок жара, и Каск почувствовал, как вдоль линии волос и под нижним веком пробиваются отдельные капельки пота — в обычных локациях их первого появления.

Каск осознал, что вдобавок пропустил пару минут

учебной презентации, к которой теперь обратил внимание чуть ли не с физическим усилием. ИПК рассказывала о контрольных перфокартах и партиях деклараций, отправлявшихся куда-то, как вывел Каск, все еще в Сервисном центре.

— Их нумеруют по партиям, потом отправляют на ввод данных, — она подчеркивала слоги указкой приблизительно вдвое длиннее палочки дирижера.

— Операторы GS-9 сканируют каждую декларацию как по групповому перфорированию, так и по специальному двоичному коду и генерируют компьютерную карточку с 512 ключевыми пунктами данных — от номера социальной страховки НП…

— Их, вы можете услышать, называют «инэнэ». То есть ИНН, то есть идентификационный номер налогоплательщика… — мужчина даже удосужился записать это на доске, пока ИП по комплаенсу показывала им две компьютерных перфокарты, более-менее одинаковые с места Каска.

— Прошу отметить, что и Сервисные центры, и Мартинсберг перешли на карточки с колонками по девяносто, — сказала она, — чтобы повысить вычислительную мощность КИС Службы, или комплексной информационной системы. — Проектор показал кадр с более-менее такими же перфокартами, как у GS-11, только здесь отверстия были не прямоугольными, а круглыми. Логотип корпорации «Форникс» сбоку кадра был размером чуть ли не с саму карту. — Это в отдельных случаях может повлиять на верстку распечатки, которую вы будете получать с каждой декларацией для инспекции на предмет аудита.

— А именно этим вы и занимаетесь, — сказал помощник из Кадров, — инспектируете декларации на потенциал для аудита.

— До чего мы дойдем ровно через восемь минут, — сказала ИПК, без особого одобрения глянув на помощника.

Сперва Каск почувствовал откуда-то сзади неестественно приятный запах — приятнее фильтрованного воздуха в помещении и заметно лучше слабого душка острого чеддера, который, как он представлял, исходит от его отсыревшей рубашки.

— Если характеристики перфокарт Пауэрса заметно влияют на вашу КИС-360, ваш групповой менеджер проведет дополнительный инструктаж.

— Ваш групповой менеджер — это супервайзер вашего лидера группы, — сказал помощник из Кадров.

— В целом данные включают ИНН, код рода занятий, иждивенцев, классификацию дохода и вычетов, суммы на прилагающихся W-2, 1099-е и информацию подобного рода.

— Это только чистая транскрипция, — сказал мужчина. — На этом этапе инспекции не ведутся.

— Их направляют в Мартинсберг, где считыватели перфокарт загружают данные в центральные компьютеры, которые ищут арифметические ошибки, сверяют W-2 с заявлениями о доходах…

— И самые элементарные нестыковки, которые далее регистрируются на служебных распечатках для каждой декларации.

— Эти распечатки известны как «служебные записки 1040-М1», или просто М1.

— Но к М1 еще прибавляются две последних цифры соответствующего года декларации; например, 1040-M1-84 — это распечатка для индивидуальной налоговой декларации 1040 1984 года.

— Но эти цифры — классификация декларации в главных файлах, а в самой распечатке особых кодовых обозначений нет.

— Месторасположение конкретной декларации в главных файлах — это 1040-M1-79 плюс ИНН НП, то есть на самом деле семнадцатизначное обозначение.

— Они здесь не для ориентации по Системам. Суть в том, что вы увидите вместе с декларацией распечатку, потому что распечатка М1 и декларация вместе составляют дело, а работа рутинных инспекторов — инспектировать дела на потенциал для аудита.

Каск начал улавливать ритм двойной презентации и межличностные сигналы инструкторши по подготовке, когда презентация отклонялась от темы или захватывала что-то сравнительно неважное. Главный сигнал — она смотрела на наручные часы, отчего тень указки в ее руке врывалась на освещенный экран и показывала прямо на тень помощника из Кадров, хотя они стояли на разном расстоянии от прожектора. Плюс все самое важное и так было в пособии по ориентации. Той областью разума, которая следила за уровнем возбуждения, ситуацией с потом, температурой помещения, расположением всех выходов, расположением и полем зрения всех, кто мог бы увидеть его в случае приступа, — а все это, когда Каск находился в замкнутой и публичной ситуации, требовало его внимания, как бы он ни концентрировался на том, что творилось в помещении в плане его официального дела, — Каск осознавал присутствие кого-то позади и чуть выше — вероятно, прямо на пороге, возможно, стоя и выбирая, где ему или ей сесть. А от возможности, что это «она» — поскольку резонно, что это так приятно веет духами (либо необычно цветочным и женственным мужским одеколоном), — голову Каска захлестнула очередная волна тепла, хотя еще не очень сильная, не уровня приступа.

— Вкратце, — сказала инструкторша подготовки по комплаенсу, — Главные файлы позволяют подтверждать расчеты и проверять нестыковки, на что вручную уходило бы несколько человеко-часов.

— Факт, — сказал помощник из Кадров. — От шести до одиннадцати процентов средних годовых 1040-х содержат элементарные арифметические ошибки.

— Но еще главные файлы дают возможность для проверок по разным годам и разным декларациям, — сказала ИПК. — Примеры: строка 11 и строка 29 в 1040-й — это полученные и оплаченные алименты.

— Это указано в ваших протоколах для Рутинных инспекций, — сказал помощник. — Но по большей части, когда вы получаете файл, они уже проверены. В Мартинсберге проводится по главным файлам сверка с декларацией супруга или супруги. Если есть нестыковка, она отмечается в М1… Ваша работа — определить, представляют ли собой данные суммы предмет для аудита.

— И если да, будет ли это аудит письмом через отсек АП РИЦа — Автоматической почты — или в интересах Службы направить декларацию целиком в соответствующий округ для офисного аудита.

— Вкратце, — сказал помощник из Кадров, — это и есть ваша работа. Вы стоите на передовой выбора, какие декларации аудировать, а какие — нет. Это если сводить к сути. И критерии ревизируемости в последние два года заметно поменялись, так что…

— Еще один пример, как Мартинсберг участвует в процессе, — сказала ИПК. — Строка 10.

Помощник театрально хлопнул себе по лбу.

— В семидесятых это доводило до белого каления.

— Для строки 10 в разделе доходов, в 1040-й, требуется задекларировать возвраты налогов муниципалитета и штата, если возврат относится к году, в котором вы указали вычеты…

— …то есть строка 34А, то есть форма А.

— Это было открытым приглашением НП «забыть», разбивали ли они прошлый год постатейно. В их интересах было верить, что они не разбивали прошлый год…

— …потому что тогда возвраты не относятся к доходам.

— …и до главных файлов умный НП резонно полагал, что в Инспекциях это не проверят. Потому что для данных о возврате прошлого года нужно было заполнять форму 3IR плюс 12(A).

— Заявка на затребование декларации, — вставил помощник.

— И декларацию приходилось истребовать либо из архивов Сервисного центра, либо из Национального архивного центра, и это геморрой — и это дорого, в основном по человеко-часам и затратам на транспорт и администрирование, которые, как правило, намного превосходили довольно небольшие суммы возвратов муниципалитета или штата.

— Мы просто никогда не могли себе позволить проверять строку 10,— сказал помощник. — Не говоря уже о том, что декларации приходилось лежать в лотке входящих тингла еще неделю, пока не придет 3ЗД.

— Благодаря главным файлам строку 34А предыдущего возврата любого НП можно проверять автоматически — теперь на самой распечатке стоит извещение, облагается ли строка 10 на основании предыдущих возвратов и отчетов штата.

— Хотя в некоторых штатах компьютерные системы не совместимы с Мартинсбергом.

Температура в помещении по ощущениям Дэвида Каска доходила до 29 градусов. Он услышал характерный звук, с которым выдвинули стул прямо позади него, гостья села, как будто поставила два или больше чемодана или личных вещей на стул рядом и расстегнула что-то вроде портфолио — потому что это явно была женщина, теперь веяло не только цветочной парфюмерией, но и макияжем, характерный комплекс запахов в теплом помещении, а также каким-то цветочным шампунем, и Каск даже чувствовал на затылке давление двух дисков ее глаз, поскольку с легкостью прикинул, что его голова как минимум частично находится в поле зрения девушки при взгляде на подиум. Изучая презентацию, она глядела и как минимум на часть затылка Каска, а также шею, голую из-за короткой стрижки, то есть любые капли, сбегающие из волос, будут на полном обозрении.

— Суть не в том. Суть в эффективности и экономии, и это причина, почему в следующий час мы будем подробно разбирать характеристики и верстку мартинсбергского М1. Его важность нельзя переоценить. Вы — не корректоры; ваша работа — не ловить все мелкие ошибки и нестыковки до последней и направлять 1040-ю на аудит.

— Это бы перегрузило подразделения округов, чьи ресурсы для аудита крайне ограничены.

— Правда проста: в настоящий момент у отдела аудита хватает возможностей на аудит одной седьмой процента всех 1040-х и 1120-х этого года.

— …хотя в этом году вы по большей части будете заниматься декларациями 1984-го, поскольку средняя задержка между подачей и инспекцией — десять месяцев, хотя в регионе Среднего Запада ее свели ближе к девяти.

— Суть, — сказала ИПК довольно жестко, — в том, что ваша работа — выявлять, в каких декларациях есть признаки максимальной ревизируемости с точки зрения (а) прибыльности и (б) целесообразности. А они взаимосвязаны, ведь чем сложнее и дольше аудит, тем дороже он обходится Службе и тем ниже повышение прибыли для минфина США по итогам аудита. В то же время вопиющие ошибки действительно напрямую связаны с прибыльностью, поскольку начиная с определенной степени ошибок вводятся штрафы…

— …а также процент на всю подлежащую к выплате сумму…

— …что увеличивает, порой значительно, выручку нетто от аудита.

Чем хуже становилось, тем прохладней должен бы казаться сквозняк из вентиляции над головой. Но, парадоксально, так не работало: чем выше поднималась внутренняя температура Каска, тем теплее ощущался нисходящий поток воздуха, пока не стал как сирокко или жар из открытой духовки — бесспорно горячий. Не то чтобы начинался приступ, но первые трепетные этапы приступа — точно, что в чем-то даже хуже, так как может случиться что угодно. Он покрылся легкой испариной, но это еще не беда — ближайшая девушка находилась позади, и если жара и пот не эскалируют в полноценный приступ, волосы на затылке скроют любые капли. Если они не эскалируют в настоящий приступ, когда пот на коже под волосами накопится и дорастет до настоящих капель, которые, подчиняясь гравитации, потекут на открытую шею, нет ни шанса, что женщина позади сочтет его отвратительным или странным. В качестве профилактической меры существовал вариант оглянуться и оценить возраст и привлекательность инспекторши, чьи парфюм и слабый кожаный аромат, по всей вероятности, сумочки окутали Каска. Поскольку часы помещения висели на задней стене помещения, был и очевидный предлог быстро оглянуться и снова отвернуться.

На подиуме помощник из Кадров излагал историю массовой децентрализации Службы по итогам работы комиссии Кинга в 1952 году, передавшей куда больше власти и автономии пятидесяти восьми окружным подразделениям, а также текущей частичной рецентрализации функций обработки и автоматического аудита в Мартинсберг и Региональные центры, упоминая такие термины, как «эпоха Региона» и некая «Инициатива», о которой Каск никогда не слышал. Он не посещал двенадцатинедельный вводный курс в Национальных центрах подготовки Налоговой службы в Индианаполисе и Роттинг-Флеше, Лос-Анджелес, заполненных на весь 1985 год. Вместо этого он откликнулся на объявление о приеме на работу в журнале «Тудейс Аккаунтант», на который была подписана библиотека Элкхорн-Бродхеда. Каск подрабатывал в этой библиотеке в рамках своего пакета финансовой помощи.

— Есть два набора Главных файлов: если вкратце, один — для юридических лиц, второй — для физических, в наборах, хранящихся три года…

— Три года соответствуют окну аудита для данной декларации, то есть только до 15 апреля следующего года мы можем провести аудит и взыскать неуплаченные налоги по декларациям 1982 года, которые могут лечь к вам на стол в рамках координированных инспекционных программ, инициированных либо Комплаенсом, либо Мартинсбергом.

Каск отчаянно боролся за каждый возможный слог, доносившийся с подиума. Это был единственный шанс не задумываться о внутренней температуре и испарине, уже настолько сильных, что он чувствовал на темечке как бы ермолку жара, а это был один из четырех главных симптомов настоящего приступа. Он знал, что его лицо уже поблескивает от пота — это главная причина, почему он решил не оглядываться и не оценивать уровень общей привлекательности опоздавшей инспекторши позади, что могло бы как, возможно, задержать катастрофу, так и начать такой полноценный приступ, когда он не сможет ничего чувствовать и обращать внимание ни на что, кроме заметного града пота, чувств неуправляемой жары и тотальной паники при мысли о том, что его увидят настолько вспотевшим.

Помощник из Кадров классифицировал 3312 работников Поста-047 Налоговой службы с точки зрения как смены — 58 процентов работали в смену (I) 7:10–15:00, 40 процентов в смену (II) — 15:10–23:00, плюс ночная деятельность уборщиков и завхозов, — так и разбивки на Инспекции, Клерков, Ввод данных и Администрацию, и Каск пропустил большую часть, потому что вошел в начальную стадию настоящего приступа, когда внимание телескопировалось, а состояние тела и выделение пота занимали почти 90 процентов сознательного мышления. Он слышал, как женщина позади нервно и аритмично щелкает шариковой ручкой, а один раз — не иначе как скрещивает ноги в, судя по звуку, прозрачных чулках, что обрушило на Каска ужасную волну внутренней жары и стронуло первые капли из-под мышек бежать по бокам под рубашкой. Во время приступа он автоматически опустил голову, а также сполз по стулу насколько возможно, чтобы не вызвать подозрений, стать как можно меньше — визуально — в плане женщины позади, которую уже воображал умопомрачительно красивой и своего возраста, с великолепной осанкой, манерами и круглым фарфоровым личиком с пугающими голубыми глазами и в целом с чуть ли не европейской вальяжностью. В двух словах, женщина его фантазий — что было, так сказать, ценой за то, что он слишком парализован страхом и застенчивостью, чтобы поворачиваться и притворно смотреть на часы (показывавшие 15:10), чтобы оценить ее угрозу в действительности. Инструктор подготовки по комплаенсу, слышал он, ссылалась на страницу из буклета для ориентации инспекторов, чьей вылитой копией оказался текущий слайд, пункт в пункт, и Каск опустил обтекающую голову еще ниже и сделал вид, что изучает соответствующую страницу буклета, тайком стирая каждую упавшую каплю пота раньше, чем она вздуется на странице размером с монетку, — на случай, если кто-нибудь попросит у него буклет и удивится, что же это за гротескная жуть стряслась со схемой на стр. Б-3.

Каск начал измерять точное расстояние до выхода в секундах и шагах, пока другая часть его мозга рассчитывала ракурсы, поля зрения и силу освещенности в различных точках на пути отступления — так сказать, на периферии внимания. Инстинктивно он понимал, что не каждый пункт в чек-листе Рутинных инспекций будет одинаково важным.

Все инспекторы GS-9 хотят быть инспекторами GS-11. Все инспекторы GS-11 хотят быть аудиторами. Все Сборы хотят в ОУР. Все аудиторы хотят в Претензии или супервайзеры. Все супервайзеры хотят быть групповыми менеджерами. Все оуровцы хотят быть кем угодно, лишь бы без стационарной наружки. Некоторые из Претензий хотят быть групповыми менеджерами. Все групповые менеджеры хотят быть заместителями директоров округа или мечтают снова стать инспекторами — сидеть в одиночестве за столом, где тебя никто не дергает. Все заместители директоров округа хотят быть директорами округа — а кто говорит, что не хочет, хочет больше всех. Некоторые директоры округа хотят быть ДРИЦами, или ДРСЦ, или региональными комиссарами, но это все политические назначенцы и лучшее, что остается директору округа, — добиться у себя в о́круге хорошей результативности и надеяться, что кто-то заметит. Результативность — это соотношение собранных налогов к затратам округа. Чистая прибыль округа. У Службы очень простой кодекс, как говорят ЗДО, кружа вокруг ДО, строя планы: труд или капут; собери или умри; прибыль или убыль. Нет прибыли — значит, убыль в захолустье, почти всегда.

— У меня только одна нормальная история про говно. Но она скучная.

— Почему говно?

— Что такого есть в говне? Оно отвратительно, но притягательно.

— Меня вот не притягивает, сразу говорю.

— Это как смотреть на автокатастрофу, невозможно оторваться.

— У моей учительницы в четвертом классе не было ресниц. Миссис Как-то там.

— Как бы, мне тоже скучно, но с чего вдруг говно?

— Мое самое первое воспоминание о говне — собачье. Помните, какую важность и угрозу представляло в детстве собачье говно? Оно будто было везде. Только выйдешь играть на улицу, кто-нибудь в него обязательно влезет, и сразу: «Так, кто влез?» Все проверяли ботинки — и обязательно у кого-то да было.

— Прямо в подошве. В протекторе.

— Невозможно выскрести.

— Свежее всегда было мокрое, желтое и гадкое, самое гадкое. Зато старое глубже проникало в подошву. Приходилось ставить ботинки, пока оно не высохнет, и потом вычищать протектор палочкой или старым ржавым ножиком из гаража.

— Который час?

— Что мы тут должны рассмотреть? Вдруг кто-нибудь просто пройдет мимо.

— Но оно никак не отчищалось до конца. Скребешь и скребешь. Приходилось подставлять под кран, смачивать и выскребывать остальное.

— В гараже всегда лежали старые ножи для масла, банки из-под кофе с винтами, гвоздями и мелкими металлическими прибамбасами, про которые никто даже не знает, для чего они.

— И кто бы ни наступил, его обязательно находили, зато потом этот человек наделялся некой страшной силой.

— Никто не хотел даже приближаться к нему, пока он не отчистит.

— Мгновенно осаленный. Во́да.

— Будто это он виноват, если вы все играли в футбол, или на переменке, или что угодно, и кому-то случайно не свезло наступить. Вдруг он не столько наступил на говно, сколько стал говном.

— Как непостоянна и бурна жестокость в детской компании, в любую секунду можно стать мишенью, все постоянно сменяют свой статус — то ты издеваешься, то ты мишень для чужих издевательств.

— И ничто не превращает в объект всеобщих насмешек и презрения, как описаться или обкакаться, когда играешь в компании в бейсбол, гоняешь банку или что угодно, из-за возбуждения или нежелания бросать игру даже на секунду. После этого ты навечно пацан, который обосрался, когда гоняли банку, и скоро уже все знают, что это ты, и могут пройти годы, и может быть выпускной средней школы, а ты для всех по-прежнему пацан, который обосрался в 1961-м.

Никто ничего не сказал. Единственным звуком было

вращение катушек. Туман сделал уличные фонари призрачными. Шел четвертый час третьей смены наружного наблюдения ОУР за пеорийским «Хобби и Монеты». И ни ветерка; туман просто висел.

— Но и ужасная сила, в детстве, когда вступаешь в контакт с говном: ты во́да, зато ты мог разгонять людей, просто приблизив к ним то, что вступило в контакт с говном; ты мог обращать в паническое бегство.

Двое агентов помоложе сидели с темными очками, свисавшими с воротника на заушнике.

— Детская одержимость говном, собачьим говном и контактом с говном наверняка связана с приучением к унитазу и младенчеством — в том возрасте это еще свежо в памяти.

— Это, наверное, класс третий. Мы долго думали, почему у нее такие поросячьи глазки. Ресницы. Причем волосы у нее были, на голове, и брови, но глаза — поросячьи, без ресниц и голубые.

Между репликами проходило и две минуты, иногда. Было 2:10, и даже мелкие личные движения агентов стали вялыми и подводными.

— И, если подумать, помните старшую школу, когда пацаны создавали целый жанр из оскорблений мамок, говорили, я занимался сексом с твоей мамкой, и она бревно в постели, и ей все было мало? Это, по-вашему, что такое? Стоит достичь пубертата, сразу возникал вопрос сексуальности мамок.

— Так вот моя история о говне. Прятки, соседские пацаны, сумерки. Я бегу на базу и спотыкаюсь о декоративные поленья, которые кто-то вкопал у себя вдоль подъездной дорожки, и полетел, и выставил руки

вперед, как бы защититься от падения, и как думаете, что дальше?

— Нет.

— Да. Обеими руками в большую свежую желтую кучу. До сих пор ее чую.

— Господи, даже не обувью, а руками. Са́мой кожей.

— А то. У меня осталось, может, с десяток ярких прожженных воспоминаний о раннем детстве, и это одно из них. Ощущение, цвет, распространение, растущая вонь. Я выл, кричал, и все, конечно, примчались, и как только увидели, уже сами кричали, разворачивались на сто восемьдесят и бежали от меня, а я и плакал, и ревел, как какой-то жуткий говномонстр, и гнался за ними, в ужасе и отвращении, но при этом почему-то наслаждаясь ролью монстра, со способностью делать так, чтобы они кричали в ужасе и бежали домой, где как раз уже загорался свет на крыльцах и маленькие лампочки у дорожек с автоматическими таймерами; такое было время дня.

— Руки особенно близки к представлению о твоей личности, которая ты есть, что усиливает ужас. В плане близости уступают, наверное, только лицу.

— На лице собачьего говна не было. Я вытягивал руки перед собой, чтобы держать их настолько далеко, насколько это человечески возможно.

— И только усиливал ощущение монстра. Монстры почти всегда держат руки прямо перед собой, когда за тобой гонятся. Я бы сбежал со всей дури.

— Они и бежали. Помню, с одной стороны я орал от ужаса, как они, а с другой — ревел от монструозности, когда гнался то за одним, то как бы отрывался и гнался за другим. В деревьях были цикады, и они все орали в ритм, и у кого-то из открытого окна играло радио. Помню запах от рук, и как они уже не казались моими руками, и я думал, как буду открывать дверь, не запачкав ее говном, или даже если звонить. На звонке родителей останется говно.

— И что ты сделал?

— Господи, что сделала твоя мама? Кричала? Ты стонал, пинал дверь и пытался позвонить локтем?

— А у нас на двери висела колотушка. Я бы не выжил.

— Наверняка другие дети, которые сидели дома, приоткрывали шторы, чтобы смотреть в щелочку, как ты стонешь и ковыляешь от дома к дому, выставив руки, как Франкенштейн.

— Это же не ботинок, который можно просто снять.

— У меня есть история про говно, но она не веселая.

— Не помню. Воспоминание заканчивается на говне, руках и как я за всеми гонялся, что странно, так как вплоть до самого конца воспоминание кристально ясное. Потом просто обрывается, и я не знаю, что там было дальше.

— Предположу, что не рассказывал, как в Брэдли водился с одной странной компанией, и вот на втором курсе мы увлеклись такой дичью: в общаге вламывались в чужие комнаты и держали людей, а Жирный Маркус-Ростовщик садился им на лицо.

— Думаю, я бы запомнил.

— Дело было в Брэдли; ну знаете, какой только дичью не увлечешься. Нас было человек пять-шесть, и появилась такая бессмысленная хрень — традиция бродить по общагам первокуров где-то в четыре утра, находить незапертую дверь, вваливаться всей толпой, и мы держали чувака в постели, а Жирный Маркус-Ростовщик снимал штаны и садился ему на лицо.

— …

— Просто так. Мы просто угорали.

— Жирный Маркус-Ростовщик?

— Огромный пацан из пригорода Чикаго. С патологическим ожирением. Всегда при налике, одалживал и вел учет в маленьком особом блокноте. Очень аккуратно, мог ежедневно считать без калькулятора. Никогда не просто «Жирный Маркус», всегда «Ростовщик». Еврей, но это тут вроде не при чем. Просто так выживал после того, как на него забили его родители — это был не первый его колледж, но я не особо помню его историю.

— Почему он садился людям на лицо?

— В странности и был весь прикол. Это все, что я могу ответить. Просто начали так делать. У меня самого странное ощущение, даже когда я просто думаю, как вам это описать.

— А что делал пацан в постели?

— Пацан в постели жизни не радовался. Уж это точно. Все происходило реально быстро, когда мы все вваливались и накидывались раньше, чем он даже просыпался. Каждый хватал за руку или за ногу, а Жирный Маркус-Ростовщик вмиг спускал штаны, и садился на лицо, и просто сидел, пока пацан не начинал задыхаться. А потом мы старались сдристнуть так же быстро, как ворвались. Отчасти в этом был смысл, чтобы пацан в постели, наверное, даже не понял, это реальность, кошмар или что вообще было.

Они находились недалеко от Стики; туман был грозой с реки. Сам воздух казался настороже. В витрину нумизмата всматривались две пожилые женщины с высокими грудями.

У них всех были свои подсознательные привычки, которые, наверное, замечал только Херд, потому что новенький. Привычкой агента Ламма на наружке было отсутствующе, рассеянно скусывать кусочки мертвой

кожи с губы, класть на кончик языка и выдувать, чтобы они приземлялись где-то невидимыми. Херд видел, что он совершенно не замечает, что делает. Гейнс медленно моргал на бессмысленный манер торчка, напоминая Херду ящерицу, у которой еще не нагрелся камень. Тодд Миллер носил вельветовую куртку с воротником из овчины и сворачивал и разворачивал левый рукав; Бондюран вперился между ботинками в половичок фургона, словно там пропасть. Херда потрясало, что никто не курит. Он и сам был бесконечным каталогом тиков и привычек.

Один агент на испытательном сроке, с темными очками на воротнике, носил «Док Мартенсы» с двенадцатью петлями для шнурков, которые Херд пересчитал несколько раз.

— А как Маркус-Ростовщик натягивал штаны обратно, когда вы убегали?

Последовало долгое молчание, пока Бондюран буравил Гейнса тюремным взглядом.

— Сам никогда не пробовал одеваться на бегу? Невозможно, — сказал Гейнс.

— Пацан думает, что это сон, пока не встанет побриться и не увидит, что у него расплющен нос и огромный отпечаток жопы на роже.

— Он кричал?

— Приглушенно кричали все. Естественно кричали. Но фишка в том, что то, отчего они кричали, и заглушало крик.

— Жопа какого-то жирного чувака, закрывающая все лицо.

— Все держалось на скорости и тишине, и это было важно, потому что это все-таки, что ни говори, взлом и нападение, а Жирного Маркуса уже исключили минимум из одного вуза, и всех нас не назвать любимчиками декана, и не будем забывать — это все-таки 1971-й, военком так и стоял перед воротами в ожидании, когда тебя выпнут.

— Вот почему Бондюран воевал. В Наме.

— Я был бухгалтером G-2 в Сайгоне, дебил. Какой это Нам.

— Но хочешь сказать, тебя из-за этого призвали? Из-за нападения на первокуров с большой еврейской жопой?

— Я хочу сказать, что просто у нас так было, и мы провели множество успешных операций по всем младшим общагам со стопроцентным операционным успехом до того дня, когда оказалось, что открытая дверь принадлежит одному пацану, Диабло, которого все звали «Диабло, Сюрреалистический Левша», пуэрториканский стипендиат и художник фресок из Индианаполиса и полнейший псих, который, например, вылетел со студенческой работы в преподавательской столовой, потому что однажды пришел, как мы все думали, под кислотой и разложил всем вместо столовых приборов только одни ножи, и видел видения, и рисовал такие шипастые флуоресцентные католические фрески на стенах складов у реки, и был псих — Диабло, Сюрреалистический Левша.

— А в твоем колледже кого-нибудь звали там Джо или Билл?

— Которого по большей части никто не трогал, потому он был двинутый по полной, мелкий пятидесятикилограммовый испашка из какого-то баррио в Индианаполисе, но к этому времени операция уже работала как отлаженный механизм, заточенный на скорость, и плюс никто не понял, кто это, пока мы уже не ввалились и не заняли боевые посты вокруг кровати. Я держал, помню, левую лодыжку, а Жирный Маркус уже на кровати расстегивал ремень и распределял ноги по сторонам от того, где обычно подушка, вот только этот пацан обходился без подушки и даже без простыней — просто голый матрас с такими полосками.

Единственный настоящий толстяк, которого знал в жизни Джестин Херд, был GS-9 из Особых инспекций на Посту в Онейде, который все два года, сколько с ним был знаком Херд, вел аудит такой маленькой и специализированной онейдской фирмы, что она производила только гофрированные перегородки картонных коробок для перевозки очень конкретного вида крохотных лампочек, они еще вкручиваются в крошечные латунные лампы на верхней части рам, в которых часто выставляются дорогие картины в исторических домах и загородных ресторанах.

— И это должно было стать для нас звоночком, к тому же Диабло, Сюрреалистический Левша, уже проснулся, когда мы грохнули дверью, и не сел, не вскрикнул, не тер глаза, не трепыхался и не боролся, когда мы ввалились, схватили по ноге или руке, и Жирный Маркус-Ростовщик залез на кровать, и начал опускать свой исполинский белый зад ему на лицо; он просто лежал совершенно неподвижно, и в глазах его поблескивали латиносское коварство и полная психопатия. Вам даже лучше не знать о декоре, что там было на стенах; если бы позволяла сюрреалистическая скорость операции, если бы мы хоть краем глаза глянули на комнату или на выражение пацана на матрасе, мы могли бы одуматься, рекогносцироваться, избавить себя от гемора, остаться на учебе и не проводить сраный год в Сайгоне за зубрежкой бухучета реквизиций. Чего я и псу не пожелаю.

Медленно вращались с тихим тройным шипением катушки. Выражения лиц агентов Налоговой были как у младших бойскаутов вокруг костра за рассказыванием страшилок. Быстрый скачок на ленте микрофона остался незамеченным.

— Он дождался, пока жопа Жирного Маркуса-Ростовщика будет точно над ним, коснется лица, но еще не с полным жопным весом, подскочил и впился Жирному Маркусу в жопу. И это я вам говорю не об игривом укусе, я говорю о полном доберманском погружении всех передних зубов в ягодичную дугу жопы Маркуса, так что я даже от лодыжки видел кровь на подбородке Сюрреалиста и видел, как напрягается жопа Жирного Маркуса-Ростовщика, когда он взвился и издал такой вопль, что аж окна затряслись, и сбил двух пацанов, державших плечи Диабло, Сюрреалистического Левши, на ряд безглазых масок, которые висели у испашки на стене и все попадали с диким шумом, и я видел страшную картину, как невероятно жирный пацан взвивается с места и пытается со всем своим весом освободить жопу из зубов Диабло, Сюрреалистического Левши, который, скажем так, господа, держал, что твой ядозуб, даже когда Жирный Маркус обеими руками схватил его за ноздри, чтобы оторвать от жопы, и главный подпевала Жирного Маркуса, Марвин «Подпевала» Флоткеттер, даже сам наклонился и впился Диабло, Левше-Сюрреалисту в ухо и щеку, чтобы тот пустил, и они вдвоем с Диабло рычали, и Диабло мотал башкой, чтобы вырвать кусок жопы из жопы Жирного Маркуса, и нос и ухо у него были в кровищи, и кровища из жопы Жирного Маркуса прямо-таки хлестала, я имею в виду — артериально хлестала во все стороны, и на матрас, и на его штаны, и от страха и боли Жирный Маркус обосрался, и на его крики все сбежались к еще открытой двери в пижамах, трусах, креме от прыщей и подтяжках, глядя на то, что позже, хотя, конечно, тогда-то мы об этом и не думали, напоминало такое как бы тюремное такое как бы групповое изнасилование, которое явно пошло не по плану.

— Так-то заместитель ДО — рубаха-парень. Но все-таки насквозь гленденнинговский. 907313433, полный СРА, Шиэн, GS-13 с девятилетним стажем. Проводил аудиты в Округе 10 в Чикаго еще до диплома. Пришел сюда с Гленденнингом. Как бы цепной пес Гленденнинга, вроде свой в доску, «давайте-жить-дружно», сплошь улыбки, а сам глазами так и сверлит. На связи с Внутренними. Не народный любимчик. Плюс вид как с картинки. Истый без пяти минут хипстер из семидесятых. Настоящий, если меня понимаешь, «мод».

Слышалось, как Рейнольдс делает что-то свое.

— То есть бачки, джинсы-клеш, бледно-синяя рабочая рубаха. Кожаная такая штучка на шее. Полный набор.

— Только давай без блэкуэлловщины [159], Клод.

— До упора гленденнинговский. Но и сам нешуточно трехмерный. Все рабочие характеристики — на 8 с плюсом. Ни единой 7. Стал GS-11 в семьдесят седьмом по предложению независимой комиссии; Гленденнинг тут не при чем. Но он гленденнинговский.

— То есть будет против?

— Он из тех, кто внедряет. В Админку он попал по своему желанию; сам подавался. Если к нему честь по чести по нужным каналам, он не будет против. Но и не поможет. Он внедряет.

— У Гленденнинга, так тебя послушать, полно своих в 047.— Легкое повышение и округление голоса Рейнольдса обозначало, что он завязывает галстук.

— У Гленденнинга большая поддержка групповых менеджеров. Роузбери и Данмейер из Инспекций и Ежеквартальных могли прийти с ним, у всех троих пересекаются сроки работы в Сиракьюзе, но остальные были тут еще до того, как Гленденнинг разогнался. Еще неясно, насколько поддержка политическая, а насколько — искренняя, это бы выявило, как Гленденнинг зарекомендовал себя в 047. Лично я еще не смог выжать о нем ни одного дурного слова. Это, конечно, может говорить о разном.

— Тебе необязательно говорить нам, что о чем говорит. — Без злобы. У большой серой «моторолы» Рейнольдса была чашка под подбородок, как на скрипке, чтобы держать без рук, хотя каждый раз, когда так пробовал Сильваншайн, он либо забывал, не туда двигал головой, телефон падал и ломался, и ему приходилось долго думать, как запросить уже четвертый телефон за год, либо ощущал прострел где-то у лопатки. Он держал обычный кнопочный телефон одной рукой и кусал заусенцы на большом пальце, листая страницы на планшете.

— У Чейни на стене в кабинете фотография с ней и Гленденнингом, если можешь себе это представить.

— У Чейни.

— Джулия Дратт Чейни, сорок четыре, GS-10, 952678315, заведующая делопроизводством в 047B на другом конце комплекса. Очень, очень крупная женщина. Огромная. Размера Стэнтон в Филли, если помнишь такую. То есть габаритов муу-муу. То есть если увидишь, как она идет по внутреннему двору, это будто несколько женщин, сосуществующих в одном платье. Большие красные щеки. Но на кривой козе не подъедешь, характеристики…

— В 047B нас интересуют только Аудиты, и то по касательной. — Сильваншайн пытался вспомнить, как звали его учительницу второго класса, стоявшую в конце длинной цепочки рассеянных мыслей, где он уже забыл промежуточные звенья, но начиналась она с ухищрений, благодаря которым Рейнольдс задержался на несколько недель в округе Колумбия и в Мартинсберге и поддерживал свое влияние на Мела Лерля, предложив анализировать первые полевые отчеты Сильваншайна, чтобы делать для Лерля выжимку релевантных фактических обстоятельств, прежде чем неизбежно присоединиться к Клоду в этом ужасном месте, исчерпав все свои обычные стратегии. — Сосредоточимся на стейке, а не на горохе, Клоди, что скажешь. — Рейнольдс часто пользовался шутливым тоном с подчиненными или нижестоящими по GS, и они с Клодом оба знали, что Сильваншайн не спустит эту обиду и попытается отомстить. — А стейк у нас — Инспекции.

— ПДО Инспекций — Роузбери, Юджин Э., сорок, GS-13, 907313433, рыжеватые волосы, высокий, чуть сутулый, то ли не идут очки, то ли уши несимметричные, какого-то профессорского вида, но это, может, из-за трубки, курит трубку, гленденнинговский до мозга костей. Не любит свои волосы, что-то с волосами. Внедрятель. Отменная чуйка. Не поможет и не воспрепятствует.

— Второй ПД — Йигл? Йегель?

— Гэри Йигл, без второго имени. Человек в духе «Зовите меня просто Гэри». Странного вида тип. Крупное тяжелое лицо кирпичом, но длинный подбородок, но рыхлый — подбородок, — и весь оплывший, отчего вместе с торчащим подбородком кажется, будто при взгляде на него тебя бьют расплавленным кулаком. Тридцать девять — нет, прости, восемь, свой в доску, но не так, как Шиэн, потому что у Шиэн свойскость профессиональная и стратегическая, а у Йигла чувствуется, что он просто закомплексованный и хочет всем понравиться, иначе, типа, мир взорвется.

— А значит, в потенциале слабое звено.

— Из очень застенчивых и нервных, но пытается быть прямым, добродушным и общительным, но не получается, отчего всем вовлеченным сторонам очень мучительно. А подбородком хоть снег расчищай.

— То есть Йигл может стать нашим, если работать точечно на первых стадиях плана Мела.

— Плюс брови досюда. Я не шучу. Толкиеновские брови у тридцативосьмилетнего мужика. Очень натужная улыбка, из которой он корчит то ли лукавую усмешку, то ли гримасу, опуская свои невероятные брови. Из тех, кто пожимает руку обеими. GS-13, но уже групповой менеджер со второго квартала 78-го, то есть в нем что-то может быть, но я пока не разглядел. Не из карьеристов, как можно ожидать от группового менеджера в Инспекциях.

— Гленденнинг повысил?

— У Йигла мутная история. Попроси кого-нибудь там у себя поднять его досье; что я нашел — мутно. — Теперь большой палец Сильваншайна слегка кровоточил, и он поискал глазами что-нибудь неважное, чтобы вытереть. Они с Рейнольдсом оба знали, насколько совсем-совсем другим по сути и форме был бы отчет Сильваншайна, если бы он говорил с Мерриллом Лерлем, и, хотя это явно в какой-то степени раздражало Рейнольдса, но ни в коей мере не оправдывало его шутливости и ее подтекста. Они оба знали, что еще не посчитались. Иногда Сильваншайн представлял себя с Рейнольдсом партнерами в каком-то придворном танце, очень чинном и прописанном до деталей, когда мельчайшие вариации выдают характер человека. — Они с Шиэном — довольно интересные противоположности в свойскости. Не скажу, что мне кто-нибудь из них нравится. Йигл на прошлой неделе три дня приходил в одном и том же галстуке. Носит трубку, даже когда не курит. С чем-то вроде пятна от соуса, на галстуке. Он мне не очень, с этой своей странной маятниковой челюстью. Видел тут недавно, как вытирает ноздрю тыльной стороной ладони.

Прочистка горла на другом конце провода. В паузах слышались обрывки какого-то разговора по краям их частоты; они ассоциировались у Сильваншайна с нитками в пыльной щетке-расческе. Раковину заполняли тарелки и коробки недоеденной китайской еды, которые он обещал себе убрать два дня назад; теперь при взгляде на раковину дышалось с трудом.

— Скажи Мелу, пока у меня есть только намеки. Йигл — еще не известная переменная. Кажется никчемным, но вдруг это часть какой-то крупной внешней стратегии. Рекомендую неформальный разговор, как только приедет Мел, — развязать язык, разговорить. Возможно. За большее о Зовите-Меня-Гэри на данный момент зуб не даю.

— Есть что по самому Гленденнингу?

— С ним еще не виделся. Занятой. Всегда в движении. Вроде бы целеустремленно занятой, а не никчемно или панически, и если это так, то стоит отметить для Мела.

— Спасибо.

Не совсем большой палец, но край большого пальца Сильваншайн теперь все же сосал.

— Видел его в коридорах этого, как его, ну того здания, где кабинеты у него с Шиэном. Там попробуй разберись, по фотографиям местный отсечный муравейник не понять. Больше похоже на кампус маленького колледжа или общественного колледжа. Ты же знаешь, что мой отец преподавал в общественном колледже.

— Так когда ты видел Гленденнинга в этих невспомнившихся коридорах, то…

— Пока что немного. Высокий и серебристый. Серебряные волосы со строгим пробором. О таких еще говорят «сановитый» или «в прошлом красавец». Средневатого такого, я бы сказал, роста. Нос великоват, но это на профиле в движении.

— Слушь, Клод, серьезно, есть какой-то процесс, по которому ты делаешь вывод, будто мне интересно слушать эстетические оценки? Какая-то логика, по которой ты где-то у себя делаешь вывод, что Мелу важно все это иметь в виду, когда он приступит к работе с этими людьми? Ты уж не перенапрягайся, но все-таки подумай и как-нибудь при случае расскажи, что ли, по какому такому процессу ты делаешь вывод, что я обязан выслушивать мелочи одежды и осанки перед тем, что поможет в моей работе.

— Твоей работе, вот что главное. Сокращать. Сводить к фактическим обстоятельствам, релевантности. Моя-то работа — голые факты. Или я что-то путаю?

Но нервные звуки в ответ — всего лишь попытки Рейнольдса втиснуть пальцы под узел и застегнуть верхнюю пуговицу, что ему никогда не давалось. Сильваншайн выждал приличное время, глядя на большой палец и пытаясь понять, чувствует ли вкус крови — всегда напоминавший, как он в детстве трогал языком девятивольтную батарейку, хотя точная ассоциация от него ускользала, — и прислушивался, пытаясь определить хотя бы пол параллельных призрачных собеседников на проводе, и наконец сказал:

— Хотя его секретарша — одна из них, у него их, похоже, две, хотя одна может быть из Админки или его контактом с групповыми менеджерами, — отправила записку, она во входящих Мела, Добро пожаловать и слышали от Хенцке только хорошее по поводу мастерского улучшения в 0104 — это Сборы Филли, Авто…

— Это ты мне говоришь? Я там, что ли, не был?

— …от Хенцке по поводу улучшений в Сборах Филли и так далее, пожалуйста, отзвонитесь миссис Уули — это старшая секретарша, — миссис Уули, как только прибудете и зарегистрируетесь…

— Что это значит? Ему придется проходить ориентацию, будто какому-то хренагелю?

— У меня сейчас записки нет, она все еще в ящике Мела — очень, кстати, хороший ящик, того же размера и в том же ряду, что и у всех ЗДО и над всеми ГМ, хотя имя Мела приклеили поверх чьего-то другого, но это еще ни о чем не говорит, если только ничего не изменится, когда он приедет. И я попросил СП поставить табличку с именем на его дверь в том самом здании; передай ему, я лично вручил лекало, и насчет лифта предупредил, так что кабинет на первом этаже. Передай, дверь заперта, и окно заперто, и через них ничего не видно, но, передай, судя по расстоянию до дверей по сторонам, кабинет просторный. К сожалению, ближайший туалет — на третьем этаже; пусть ответит, поднимать ли на этот счет шум, но зато угловой, как он просил. Это не сокращай — сам знаешь, ему это надо. Передай, двери по сторонам — 15 и 16,4 с гаком соответственно, почти размеров Филли.

— Там видели, как ты меряешь рулеткой соседние двери?

— Не юродствуй. Я уже получил ключ от входной двери и ключи от двух из оставшихся четырех. Вечером, перед возвращением в полевой штаб, нам с тобой надо будет хорошенько поговорить, пока ты сам не увидел и не разнылся. Жилищный комплекс «Рыбацкая бухта». Нужны ли еще слова? В сравнении с ним первая квартира в Роме кажется роскошной, чтобы ты…

— Записка была от секретарши или от Гленденнинга лично, говоришь?

— Плохая новость — не в основном здании, где кабинеты Гленденнинга и всех ДО, как оно там называется. У них тут странная номенклатура корпусов, прямо как в Чикаго.

— Это ты все еще о кабинете Мела?

— Я читаю свои заметки подряд, как и требует, не забывай, полевой протокол и как ты сам делал в Роме. Боюсь, Корпорациями занимаются в дополнительном здании; там же UNIVAC. Боюсь, это не здание, а слегка дурдом. На первом этаже — все кабинеты операторов. Просто подготовь Мела, а то он приедет, увидит, куда его посадили, и начнет высирать зеленых человечков.

— А ты не забывай, что звонки с отчетами начальной фазы должны длиться от десяти до двенадцати минут, если так заучил протокол. — Сильваншайн знал, что конкретно физически делает Рейнольдс в эту минуту, но не мог придумать правильного названия, даже для себя. И не рассказывал о том, что посеял лицензию во вчерашней поездке в банк, что, если подумать, на самом деле забота Меррилла Эррола Лерля, а никак не Рейнольдса, хотя Клод знал, что бы тот сказал. Иногда в ногтях его больших пальцев появлялись странные белые кальциеватые линии, иногда — нет. Временами его это волновало — о чем они говорят. Да не поправляет же — разглаживает, разглаживает галстук, либо — раз сейчас воскресенье — светло-зеленый, либо светло-голубой в красный овальный горошек, причем оба — из искусственного шелка и в любом случае всегда гладкие, как попка младенца. Это была подсознательная привычка Рейнольдса, выдававшая его в покере, и Сильваншайн какими только возможностями сорвать банк не жертвовал, лишь бы не выдать это Рейнольдсу, потому что не хотел, чтобы Рейнольдс заметил свои подсознательные привычки, ведь знание о них — сила. В Мартинсберге у Сильваншайна была большая спальня, потому что договор аренды был на его имя, но в командировках большая комната всегда доставалась Рейнольдсу. В этот раз, если прикрыть глаза на убогость «Рыбацкой бухты», спальни были совершенно одинаковыми — и Сильваншайн измерял не только расстояние до двери, — и он знал, каким будет лицо Рейнольдса, когда он сам увидит. Меррилл Эррол Лерль всегда снимал отдельную квартиру.

— Записку послал Гленденнинг? Или? Секретарша?

Сильваншайн держал большой палец горизонтально, под светом, и вертел туда-сюда.

— Ты не поверишь, какая тут жара. И влажность. Не воздух, а будто кто-то тебе в лицо дышит. Филли в худшие летние дни и близко не стоит. В 047 питьевые фонтанчики не охлаждаются; это низкие белые фонтанчики из унитазного фарфора, как в какой-то началке, и вода — комнатной температуры, иначе говоря — кипяток.

Рейнольдс выдохнул так, что телефон передал звук.

— Я извиняюсь за тон, Клод.

— Какой-такой тон?

— Все? Доволен?

— Ты меня переоцениваешь, друг.

— И да, я твой друг. Мы одна команда. Не стоило тебя пилить, будто я разговариваю с подчиненным. У меня на этой неделе подскочило давление. Всю неделю тензионная головная боль. Я очень плохо себя чувствую. И все это не оправдание, и я правда извиняюсь.

Если белые линии и были, то он их не видел.

— Боюсь, секретарша или старшая секретарша. Уули, Кэролин или, может, Кэролайн. Досье не найдено, в роутере Службы поддержки его нет. Маленькая резкая женщина, с жестким натянутым лицом. Носит свитер на плечах, как плащ. Кондиционер в главном здании работает будь здоров; там и есть Инспекции, так что передай Мелу хорошие новости: сама рабочая среда уже кондиционируется, хотя без фреона, но комната с компьютером — с фреоном, а значит, мы можем заключить, что у СП есть возможности; если хочешь, я звякну и…

— Так записка, значит, от секретарши, не от самого Гленденнинга.

— Я бы просил Мела не забивать этим голову. Гленденнинга не бывает два дня из трех. С прошлой среды он дважды ездил в Регион.

— Уже так часто гоняет в Регион? И ты столько с этим тянул, зато нашел время для комментариев о свитере секретарши?

— Судя по тому, как подходят к ее стойке, она женщина внушительная, эта Уули. Сам знаешь, как оно в провинциях. Вдруг она помыкает Гленденнингом; вдруг это она — настоящее звено. На стойке — маленькая фотография кошки, но на свитере кошачьей шерсти не наблюдается. Странно. И очки на цепочке висят на шее, такой старомодной серебристой цепочке, как они там называются. В потенциале — внушительная часть уравнения. Пока что я только спрашивал о кошке и подарил ей цветок, который продавали на разделительной полосе большой дороги сюда. В этот коматозный городок. Передай Мелу, я ее уже обрабатываю. — Он не сказал Рейнольдсу, что уже на следующий день на стойке не было ни следа цветка.

Позволив Сильваншайну снова услышать его выдох:

— И в записке конкретно говорилось «много хорошего от Хенцке», «от Билла» или от «Билла Хенцке»?

— Просто Хенцке.

— Черт.

— Другая секретарша, или контакт, или кто она там, пока уехала. Предположительно, молодая и красотка всего Округа, двое разных парней из Сборов сообщили, что стоит придумывать ложный предлог и зайти, когда Уули на обеде, просто ради вида спереди.

— Я ведь уже извинился, Клод.

— Секретарша Роузбери — большая и белая, как простыня, женщина по имени Бернейс. Похожа на призрака ломовой лошади.

Каждый мобильник «Моторола» обходился Службе в 349 долларов в сравнении с 380 долларами в розницу в магазинах, и напоминал большой уоки-токи, и весил под килограмм, и глупо выглядел в руках такого вертлявого коротышки, как Рейнольдс Дженсен-младший.

— Итак. Тогда набросаем неделю. — Рейнольдс сможет сказать доктору Лерлю, если на следующей неделе его что-то не устроит, что они говорили, и он сделал все в своих силах. Наблюдать за политическими маневрами Рейнольдса было как смотреть на танец дровосека, сказал Гарольд Эдни. — К семнадцатому числу нужны вменяемые релевантные, повторяю — вменяемые релевантные биографии, данные Кадров, характеристики и впечатления по Инспекциям. Это я зачитываю протокол. Команда там кто? Роузбери в Админке, этот твой ГМ Йигл — размер группы сколько, двадцать? Бюджет Инспекций в 2,4 раза больше ромского, правильно, то есть что выходит, двадцать два?

— Двадцать четыре, может, пять. Здесь какой-то неортодоксальный прерывистый график, чьих фактических обстоятельств я еще не уловил, — одобрен, судя по всему, Гленденнингом. Гленденнинг долго отлаживал работу Инспекций, и теперь это, конечно, можно ожидать, усилится. Скажем, от двадцати четырех до двадцати шести, что удваивается в Бурю, когда еще целых двадцать человек вводят данные и в целом обрабатывают перфокарты, хотя говорят, на случай Бури Гленденнинг изо всех сил отстаивал персонал Службы вместо почасовиков, что легко понять, учитывая город; здесь не то чтобы большой выбор смекалистых талантов.

— Вот это хорошие данные. Вот это вменяемо.

— Скажем, двадцать шесть. Но контакт затруднен.

— Они под охраной, что ли?

— Скорее, в ступоре. На полном рабочем дне. В трансе. Как там это еще называется. Средний срок выгорания здесь — три года. Обнубиляция, вот. А… — Сильваншайн поморщился из-за того, что забыл сказать сразу, — …и важный момент, что первым важным делом Гленденнинга по приезде был запрет на работу первогодок в Инспекциях.

— Да ты шутишь. — По обычаю Службы, выпускники всех трех национальных Центров подготовки первый год работы проводили в Инспекциях — на самом жестоком и непопулярном направлении. Затем какой-то процент торопился сдать экзамены, потому что агент Налоговой службы с чином GS-11 обязан иметь СРА, и следующим естественным шагом после Инспекций был Аудит. То, что Гленденнинг отказался от первогодок в своем отделе Инспекций, указывало на что-то важное, но они оба еще не понимали, на что. Настолько важное, что Рейнольдс даже не стал тратить время и пилить Сильваншайна за то, что он сказал об этом только сейчас. — Мел, сам знаешь, захочет продолжения. Немедленно сделай это первым пунктом в протоколе следующей недели.

— Я условно согласен.

— Рад, что ты согласен.

— Рад, что ты рад.

— Превосходно.

— Хотя из-за этого задержусь с остальным отчетом, о рабочем потоке и результативности.

— Превосходно. На что тогда похож рабочий процесс?

— Сперва Инспекции физических лиц: одно помещение, пара десятков столов плюс такая матовая кабинка Йигла. Либо что-то не так с симметрией помещения, либо делили их на глаз: один отдел — 1040-е, другой — 1040А, поменьше — для Толстых, как было в Кине. Отдел корпораций — в отдельном помещении.

— Если Корпорации и будут менять, то только потом, уже провели эксперимент с DIF, так что…

— Поэтому я и не говорил.

— Если ты уже задружился с той сушеной дамочкой Гленденнинга, должен знать и техданные.

— Техданные в полном раздрае. У них даже перфокарт нет. Пользуются старыми формами 904, которых я не видел со времен Центра подготовки.

— Какое удивление.

— Они все в старых ужасных темно-зеленых шкафах в подвальном комплексе, куда даже паукам соваться страшно.

— Зато ты отважно отправился туда с фонариком наперевес — хочешь, чтобы я передал об этом Мелу.

— Сегодня или завтра попрошу кого-нибудь в Мартинсберге их указать и проставить средние значения; техданные в таком раздрае, потому что загрузка — периодическая. Подчеркни для Мела, что им идут декларации как из Региона, так и из СЦ Сент-Луиса, без каких-либо установленных процедур или даже заметного ритма.

— Говоришь, грузовики просто приезжают и выгружают декларации.

— Я узнал, что на текущий момент — и сейчас будет очень странно — в последние полгода через отдел Инспекций каждый месяц проходили 1829 деклараций, но в это число входит все сразу от легкотни физлиц до кошмарных Толстых с двадцатью формами в каждом и до сверок EST, которые Роузбери позволяет Данмейеру обрушивать на них кошмарными волнами каждый квартал.

— Это пока еще не настолько разжевано, чтобы о чем-то мне говорило, Клоди.

— Когда приедешь, сам поймешь. Это что-то диккенсовское. У них один терминал UNIVAC в помещении. Посылки из Мартинсберга приходят на больших тележках, которые развозят посыльные, как во время оно, потом результаты спускаются на два этажа, где операторши готовят посылки для Региона и Сборов. И/или Сборов. А инспекторы работают с карандашами и арифмометрами NCR, и на некоторых — до сих пор наклейки с «Я люблю Айка» и иже с ними [160]. У них такие наклонные лотки или ящики, которые выдвигаются из их столов под всеми углами, как на фотках Мела из Филли в кошмарные времена. Сюда сваливаются стандартные посылки из Мартинсберга, плюс EST, плюс запросы об инспекции из ОУРа. Они ведут Толстые такие толстые, что в Сент-Луисе даже не утруждаются их открывать, такие они толстые. Еще они выполняют подряд для Корпоративных Аудитов, когда для какого-нибудь КА поднимают прошлые годы. Все это — бедствие почти масштаба Филли, так ему и передай. Но это…

— 1829 разделить на 26 и разделить на 22 рабочих дня — это сколько, три в день?

— 3,198 в день девятичасовыми рабочими сменами минус обед минус средние Региональные 45,6 минуты на перерыв, то есть, по моим подсчетам, семь часов 29,4 минуты, так что 3,2 разделить на 7,5 — это 0,4266 и 6 в периоде деклараций в человеко-час, и это настолько совершенно средний показатель для Региона, что…

— То есть как показатель продуктивности ни то ни се, что помешает нам в переговорах с Гленденнингом, но заодно сделает из Инспекций-047 интересный тестовый случай.

— Нет, Рейнольдс. Я имею в виду — совершенно средний показатель. Среднее Региона-4 за восемьдесят второй, восемьдесят третий и часть восемьдесят четвертого, о чем уже накопилось данных у Внутренних, — внимание — 0,42 и 6 в периоде деклараций в человеко-час.

— Точное совпадение со средним?

— И ожидая именно такую реакцию, прошу передать Мелу, что я перепроверял. По перфокартам, итогу пропускной способности, характеристикам сотрудников, спецификации загрузки. 0,42 и 6 в периоде. Как будто…

— Как будто Гленденнинг, Роузбери и/или этот самый Йигл каким-то образом подтасовывают результативность и хотят показать настолько совершенно среднюю, что никто даже не заподозрит их в подделке результативности.

— Могу еще разок перепроверить, если хочешь, если дашь секунду, чтобы рассказать о квартире, давлении воды и туалете с самым ленивым смывом, что я видел в двенадцати американских…

Теперь интонация Рейнольдса Дженсена-младшего была на 100 процентов сосредоточенная, рабочая, то есть он либо сидел, либо стоял, слегка согнувшись в талии и ни разу не моргая.

— Давай. Проверяй. Он сам попросит, ты… или как будто Гленденнинг смог выстроить свои кадры, поток и мораль так, что вывел Инспекции на идеально средний показатель.

— То есть если и когда он захочет его поднять, просто махнет рукой — и вуаля.

— Он настолько хорош?

— Тогда бы он и/или его с Роузбери дуэт были гениальны, моцарты производительности, чьи управленческие методы, если их сосчитать и преподавать или если другие директора округов убедят ЗК, что их можно преподавать…

— Могут убить весь наш проект.

— Особенно если бы ты видел этих инспекторов. Это никакой не элитный отряд, Рейнольдс. Никого выше GS-11. Тики, спазмы, закидоны. Дрожащие руки. После обеда они все поголовно в мужском туалете, чистят зубы. Аж шум стоит. У одного на столе лежит скрипка. Просто так. Скрипка. У другого — кукла-перчатка добермана на свободной руке, на которой нет резинки, и он с ней разговаривает.

— Все это нужно фиксировать, Клоди.

— Это тени людей, я к чему. Если Гленденнинг может добиться любой пропускной способности по желанию от этой компашки… Некоторые будто в кататонии. Один может быть савантом. Я его еще не видел.

— Все это не связано с пропускной способностью.

— А про здешний ветер я говорил? Как он шумит в трещинах у окон? Или про жару? Или про целую кучу мелких крестообразных сельских городков ровно с одним перекрестком, которые как будто целиком состоят из силосной башни и заправки, с названиями вроде Эрроусмит, Энтони, Ширли, Толоно, Стейн? Тут один городок неподалеку называется Большой Чертополох. Повторяю: Большой Чертополох, штат Иллинойс. Эй, давай сгоняем в закусочную Большого Чертополоха, помацаем Фэнни за корсет. А уж влажность. Полотенца не высыхают; на лобовом стекле, если включить кондиционер, — конденсат, как на стакане чая со льдом. И само небо цвета льда из мотеля — ни цвета, ни глубины. Как в дурном сне. И все плоское. На каком там расстоянии горизонт в море, двадцать восемь километров?

— Не будем отвлекаться от работы, Клоди.

— Он меня откомандировал во второе измерение, Эр Джей.

— Ты очень хорошо справлялся, Клоди.

— А если я скажу, что скучаю по тебе?

— Давай не начинай, не…

— Потому что ты вот знаешь, как выглядят глаза у стариков, все с катарактами? Такое молочное жуткое ощущение «есть кто дома»? Представь себе такое целое лицо. В Филли кипела жизнь. А здесь — будто плацента скуки. Скучнее скучного. Эти инспекторы — большинство…

— Ты же понимаешь, что по-своему это хорошие новости.

— Ну смотреть на это точно не весело, это я могу…

— Демонстрационное оборудование уже прибыло?

— Гленденнинг разрешает оборудовать столы кто как хочет. Слушать музыку, если… хотя бы не курят, но представь себе: парочка жует табак за столами.

— Тогда что у нас в плане профиля оборудования?

— Ты, случаем, хоть раз в жизни видел действующую плевательницу, Рейнольдс, потому что я точ…

— Я тоже по тебе скучаю, Клоди. Теперь доволен?

Однажды он жевал его до боли, даже до инфекции, отчего вкус стал просто отвратительным.

— Я еще не составил сам список как таковой.

— И что мне передать Мелу?

— Что я здесь только неделю и все время под жутким давлением из-за примитивности командировочной квартиры, отсутствия контактов и одуряющей жары. Вот что передай Мелу.

— Какие мы смелые, когда заочно.

— Если не забыл, само оборудование у Корпораций, в отдельном здании, а я, за исключением знакомства с офисом Мела, шныряю в Инспекциях. С ними все как положено, надо думать.

— Я тебя не пилю, Клоди. Давай просто закончим. Мне еще предстоит долгая поездка.

— Пока что я видел мейнфрейм «Сперри» UNIVAC серии 3— или 4000 — со всеми терминалами, видимо, в Корпорациях. Я видел два сортировальщика перфокарт IBM 5486 и по их наличию вывел существование соответствующего оборудования ввода и организации серии 5000.

— И перфокарты на девяносто шесть колонок для IBM.

— Только все UNIVACи принимают восемьдесят. Видимо, их настроили, чтобы работали и те, и другие перфокарты.

— Получается, все инспекторы — знатоки шестнадцатеричной системы, или это операторши? Но операторши ведь местные, нет?

— Я еще не получил их протокол обучения. Можно предположить, что их переводят на человеческий язык для временных работников с марта по май, да?

— Даже в Роме не смешивали девяносто шесть и восемьдесят.

— А я тебе о чем. Это провинция. Кабинет Мела — по прямой от Центра, а там, вывожу я, сборная солянка систем. Я видел калькулятор-принтер «Берроуз 1005».

— «Берроуз» вообще еще принимает перфокарты?

— «Берроуз», начиная с серии 900, работает на магнитной пленке. Я же говорю. Сборная солянка. Гаражная распродажа. Я видел в подсобке два IBM RPG с невероятным клубком кабелей из пробитой не по ГОСТу дыры в потолке — предположительно, чтобы совместить RPG с UNIVAC. Очень древние, все в масле, и не удивлюсь, если внутри сидят обезьяны с деревянными счетами.

— Это очень хорошие новости. А ассемблер — COBOL?

— На данный момент неизвестно.

— Хорошие новости по железу.

— И если что-то приходило от ЗК, то здешняя СП об этом не знает.

— Значит, что-то может просто пылиться в разгрузочной зоне?

— Значит, мне одновременно лазать в архиве с фонариком в зубах, сидеть на созвоне с Мартинсбергом по анализу пропускной способности, расследовать запрет Гленденнинга на первогодок, вести опись железа и тырить ключи, чтобы заранее посмотреть кабинет Мела? А, и еще опрашивать качков в разгрузочной зоне, нет ли там ящиков из Мартинсберга.

— Я только составляю протокол для доклада следующей недели, Клоди.

— Кто я тебе, робот?

Шинн был долговязым, с очень светлыми, мягкими, как у младенца, волосами, спадающими кудрями, как у ранних битлов. Человек, севший рядом в фургоне Налоговой, вышел из «Рыбацкой бухты» с несколькими другими ждать фургона на обочине под пастельным рассветом. Этот приторный сырой тяжелый воздух летних рассветов. Все с бейджиками Службы знали друг друга и разговаривали между собой. Кое-кто отпивал из чашек или курил сигареты, затоптанные, когда показался фургон. У одного были бачки и ковбойская шляпа, которую теперь, в фургоне, он снял в двух рядах позади. Кто-то читал газету. Кое-кому в салоне было под пятьдесят. Окна открывались наружу, а не опускались в дверь; странный был фургон, скорее маленький угловатый грузовичок с приваренными сиденьями.

Он делал остановки у двух других жилкомплексов вдоль Селф-Сторадж-паркуэй; у одного помедлил несколько минут, видимо, опережая график. На Шинне была светло-голубая сорочка. В беседах за ним среди прочего кто-то говорил кому-то еще, что если сделать маленький надрез посередине края ногтя пальца, то он не будет врастать. Кто-то громко зевнул и мелко содрогнулся.

Человек рядом с Шинном — их ляжки соприкасались с разным давлением, когда фургон слегка покачивался на разболтанных подвесках, — читал дополнительную брошюру к IRSM, но названия Шинн не видел, потому что сосед был из тех, кто, чтобы читать, складывает брошюры до маленького квадратика. На его коленях лежал маленький рюкзак. Шинн подумал, не представиться ли; он не знал, чего в таком случае требует этикет.

До этого Шинн стоял на обочине, пил первую «колу» в первый день на Посту и чувствовал, как его одежда на влажном воздухе разглаживается и слегка оседает, чувствовал ту же жимолость и скошенную траву, что и в пригороде Чикаго, слушал пение потревоженных рассветом птиц в рожковых деревьях вдоль Селф-Сторадж и думал обо всем подряд, и вдруг ему в голову пришло, что птицы, чье чириканье и однообразные песни казались такими красивыми и обнадеживающими по отношению к природе и грядущему дню, на самом деле шифр, известный только другим птицам, и говорили они «Убирайся», или «Это моя ветка!», или «Это мое дерево! Я тебя убью! Убью, убью!» Или еще что-нибудь мрачное, жестокое или самозащитное — возможно, он слушает боевые кличи. Мысль явилась ни с того ни с сего и почему-то испортила настроение.

— Не проси.

Я переключил свою сестру Джули, с которой вместе живу, на громкую связь, пока она пыталась отлынивать. Мы все собрались в моей половине кабинки. Я сидел на рабочем месте, а они стояли вокруг.

— Я им рассказал, а они не верят. В невероятное сходство, которое я пытаюсь описать, но не могу передать словами, особенно один тут парень Джон, о котором я тебе рассказывал.

Уговаривая, я смотрел на Соуна. Джули — это моя сестра. По громкой связи ее голос звучал как не ее — каким-то жестяным, иссушенным. Стив Мид всегда носил на правом мизинце бухгалтерскую резинку. Из ближайшего к кабинке помещения Аудита доносился постоянный металлический стоматологический скрежет принтера, отчего, когда принтер работал, у нас всех волосы вставали дыбом. Стив Мид, Стив Далхарт, Джейн Браун и Ликургос Вассилиу стояли вокруг телефона в моей половине кабинки, а Соун чуть подкатился в кружок на кресле от своего рабочего места.

— Я не могу по заказу. Я себя глупо чувствую; не заставляй, — заявила Джули.

— А кто купил тебе утром три резинки для волос, хотя ты просила всего одну? — спросил я, складывая большой и указательный пальцы в кружок гарантии и показывая остальным.

На другом конце провода повисла тишина.

— Я их уже предупредил, что по телефону не то. Без глаз и лица. Никакого давления, никто не ждет идеала.

— «Какой прекрасный день для экзорцизма, святой отец».

И вот даже через динамик. Стив Мид заметно вздрогнул. Меня так и подмывало хихикнуть и закусить костяшку от восторга. Далхарт и Джейн Браун переглянулись и чуть обмякли всем телом, обозначая, в каком они изумлении.

— «Твоя мать сосет хрены в аду!» — продолжала свое Джули.

— Изумительно, Наджент.

Стив Мид сказал «боже» и «невероятное сходство». Он всегда ужасно бледного и больного вида. Из одной опоры на задней спинке кресла Слоуна наполовину вылез крестовой винт. От скрежета принтера у нас все еще волосы вставали дыбом.

Из-за стенки кабинки выглянули посмотреть, в чем дело, Дейл Гастин и Элис Пил, которые всегда проводят аудиты в паре.

— Вы бы еще лицо видели. Она закатывает глаза до упора, бледнеет и раздувает щеки — сперва вообще на нее не похожа, а потом похожа, вот тогда это невероятно, — это сказал я. Соун, все время такой ужасно крутой и непринужденный, что-то делал с заусенцами скрепкой из диспенсера.

В динамике раздался обычный голос Джули. Я считаю Джейн Браун привлекательной, но вижу, что Соун — нет.

— Ну что, все?

— Ты бы видела. Они тут стоят с открытыми ртами. Я очень благодарен, — сказал я. У Джейн Браун всегда один и тот же оранжевый блейзер. — С глазами навыкате. Благодаря тебе моя надежность взлетела до заоблачных высот.

— Мы еще об этом поговорим, балбес, когда вернешься, уж поверь.

— Но может ли она опустить температуру комнаты до ледяной и написать у себя на коже «Помогите», когда…

— Еще раз, — прошептал Мид, который проводит аудиты ферм и подходит к стойке, когда налогоплательщик звенит в колокольчик (впрочем, налогоплательщики не приходят по многу дней), и у которого мягкое квадратное лицо и ему будто никогда не надо бриться или пользоваться увлажнителем.

— Еще разок — и ты вновь оправдаешь свою изумительность, — сказал я Джули.

— Чур, ты обещал.

Ликургос Вассилиу, еще необычно бледный, особенно для выходца из Средиземноморья, сказал Дейлу Гастину и Элис Пил:

— Этот новенький, Наджент, не преувеличивает; запомните на будущее.

— «Неужели ты не можешь пощадить старого служку, святой отец. Димми. Почему ты это со мной делаешь, Димми? Пусть тебя трахнет Иисус, иди в жопу!»

— У меня практически мурашки, — заявил Мид.

— Это точно последний раз, — подчеркнула по громкой связи Джули.

Лейн Дин-младший сидел с зеленой резинкой на мизинце за столом-тинглом в ряду своего звена в помещении букашек рутинной группы и прошел еще две декларации, потом еще одну, потом напряг ягодицы, досчитал до десяти и вообразил красивый теплый пляж с ласковым приливом, как учили на ориентации в прошлом месяце. Потом еще две декларации, совсем быстро глянул на часы, потом еще две, потом стиснул зубы и пробурился сразу через три подряд, потом напряг, вообразил и пробурился через четыре, не отрываясь, только один раз, чтобы сложить законченные дела и записки в два лотка исходящих, находящихся рядом в верхнем ряду лотков, где их сможет забрать посыльный, когда пройдет мимо. Уже всего через час пляж стал зимним, холодным, серым и с пожухлой ламинарией, будто волосами утопленников, и таким оставался несмотря на все усилия. Потом еще три, в том числе одна 1040А, где неправильно сложили вычеты СВД, а в мартинсбергской распечатке это не указали, и пришлось исправлять по форме 020-C из нижнего левого лотка и потом указывать почти ту же самую информацию в обычной 20-ке, что полагается, даже если это просто почтовый аудит и дело пойдет в Джолиет, а не в Округ, причем каждый код приходилось подсматривать на выдвижной штуковине, из-за которой Лейн неловко отъезжал на кресле, чтобы выдвинуть ее до конца. Потом еще одну, потом внутри все рухнуло, когда настенные часы сказали, что принятое им за еще один час, вовсе и не оно. Даже не близко. 17 мая 1985 года. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Сверил W-2 со странной строкой 7 в декларации по мартинсбергской распечатке, где перфорация на случай, если надо разделить страницы, часто проходит прямо поперек цифр, и приходится поднимать на просвет и иногда чуть ли не угадывать, и лидер его звена сказал, что это хронический баг Систем, но ответственность все равно на букашке. Анекдот этой недели был такой: чем рутинный инспектор Налоговой похож на гриб? Обоих держат в темноте и кормят говном. Он не знал даже, как работают грибы, правда ли на них прям сыплют отбросы. Стряпня Шери была не сказать чтобы на уровне добавки грибов. Потом еще одна декларация. Главное правило — чем больше смотришь на часы, тем медленнее идет время. Никто из букашек не носил часы, хотя Лейн видел, что кое-кто держит их в кармане для перерывов. В тинглах не разрешались и настольные часы, как и кофе с газировкой. Всю эту неделю он, хоть убей, не мог представить себе внутреннюю жизнь мужчин постарше по бокам, которые занимались этим изо дня в день. Вставали в понедельник, жевали тост, надевали шляпы и пальто, зная, что выходят за порог, куда вернутся через восемь часов. Это было скучнее любой скуки в его жизни. В сравнении с этим отдел логистики в UPS — денек в развлекательном парке «Сикс Флагс». Было 17 мая, раннее утро, или теперь, наверное, можно почти что сказать «середина раннего утра». Он слышал поскрипывание тележек посыльных где-то вдали, где их загораживали перегородки из ПВХ между тинглами его звена и звена светловолосого азиата в ряду впереди, ребят с тележками. У одной тележки было шальное колесо, что-то трещавшее без умолку, когда ее катили. Лейн Дин всегда знал, когда по рядам приближается эта тележка. Звено, команда, группа, отсек, пост, отдел. Еще одна декларация, и снова подсчеты сошлись, и без списков в 34А, и цифры с распечатки вроде бы сошлись с W-2, 1099-й и формами 2440 и 2441, и он записал свои коды в 402-й из среднего лотка, добавил свои имя и номер, который какая-то его частичка все еще отказывалась запомнить до конца, и приходилось каждый раз отстегивать бейджик и подсматривать, и потом подшил 402-ю к декларации и положил папку в самый правый лоток верхнего ряда, для исходящих 402-х, и Лейн запретил себе считать их количество в лотках, и потом незваной пришла мысль, что слово «скучный» — boring — еще означает, когда что-то бурят и получается дырка. Ягодицы уже ныли от того, как он их напрягал, и сама мысль о запустелом пляже вгоняла в уныние. Он зажмурился, но вместо того, чтобы молиться о внутренней силе, поймал себя на том, что просто таращится на странную красноватую тьму и проблески с парящими точками, почти гипнотические, если правда присмотреться. Потом, когда он открыл глаза, стопка папок в лотке входящих выглядела в основном все той же высоты, что и в 7:14, когда он отметился в блокноте лидера звена и приступил, а папок в лотках исходящих для форм 20 и 402 было маловато, чтобы видеть над краями, и он снова запретил себе вставать и проверять, сколько их там, потому что знал, будет только хуже. Не отпускало ощущение, что через него, внутри, падает какая-то огромная то ли дыра, то ли пустота, и все падает, и никак не упадет. Никогда еще в своей жизни до этого момента он не задумывался о самоубийстве. Он проходил декларацию и одновременно боролся с собственным разумом, с грехом и оскорблением даже мимолетной мысли об этом. В помещении стояла тишина, не считая арифмометров и трескотни той одной тележки посыльного с шальным колесом, когда посыльный катил ее с новыми папками по конкретному ряду, но в то же время в голове слышалось, как снова и снова рвут бумагу. Его звено из шести человек занимало четверть ряда, отделенную серыми ПВХ-перегородками. Команда — это четыре звена плюс лидер команды и посыльный, некоторые из них — из Бизнес-колледжа Пеории. Перегородки можно было переставлять, меняя планировку помещения. В помещениях по бокам сидели похожие группы рутинных инспекций. Далеко слева, за рядами трех других звеньев, находился кабинет группового менеджера и маленькая кабинка из перегородок — для ЗГМ. Резинки на мизинцы — для увеличения трения, чтобы перебирать формы с решительной скоростью. Резинку полагалось приберегать на конец дня. Потолочные лампы не отбрасывали теней, даже руки́, если поднять ее, будто тянешься к лотку. Даг и Эмбер Беллманы из Элк-Корт, 402, Эдина, штат Миннесота, у кого постатейных вычетов — вагон и маленькая тележка, соизволили внести 1 доллар в Фонд предвыборной кампании президента. На сверку всего в форме А ушло несколько минут, но ничего не отвечало критериям перспективного аудита, хоть у мистера Беллмана и был зазубренный почек сумасшедшего. Лейн Дин заполнил куда меньше 20-х, чем требовал протокол. В пятницу у него было меньше всего 20-х в звене. Никто ничего не сказал. Все мусорки переполнялись свернутыми полосками бумаги от арифмометров. Все лица во флуоресцентном освещении казались цвета мокрого свинца. Из перегородок можно было сложить полуотдельную кабинку, как у лидера команды. Потом он поднял глаза вопреки всем предыдущим благим намерениям. Через четыре минуты пройдет еще час, потом через полчаса — пятнадцатиминутный перерыв. Лейн Дин вообразил вместо пляжа себя на перерыве, бегающего по кругу, размахивающего руками и вопящего что попало сразу с десятью сигаретами во рту, как с пан-флейтой. Год за годом, лицо цвета твоего стола. Господи Иисусе. Кофе не разрешалось из-за клякс на папках, но в перерыв, когда, воображал он, Лейн будет бегать и вопить на улице, в каждой руке у него будет по большой чашке кофе. Он знал, что на самом деле на перерыве будет сидеть перед настенными часами в комнате отдыха — и, несмотря на все молитвы и усилия, считать секунды, пока снова не вернется сюда. И снова, и снова, и снова. От воображаемого звука вспоминались разные эпизоды, когда ему приходилось видеть, как люди рвут лист бумаги пополам. Он представил, как цирковой силач рвет телефонный справочник; лысый, с закрученными усищами, в полосатом трико, как в далеком прошлом. Лейн Дин призвал всю силу воли, стиснул зубы и пробурился через три декларации подряд, и начал воображать разные высокие места, чтобы спрыгнуть. Он чувствовал себя вправе сказать, что теперь знает: ад — это никакое не пламя и не замороженные войска. Закрой человека в комнате без окон за рутинной работой — достаточно каверзной, чтобы шевелить мозгами, но все равно рутинной, задачки с цифрами, которые не связаны ни с чем, что он бы видел или что его волнует, стопка задачек, которая никогда не кончается, — и прибей на стену часы перед глазами, и просто оставь его на растерзание собственному разуму. Скажи, чтобы, когда он будет как на иголках, напрягал задницу и представлял пляж, причем именно так и скажут — «как на иголках», прямо как говорила его мама. Пусть он во всей полноте времени узнает, что это за нелепое выражение, что оно даже близко не подходит. Лейн Дин уже смахнул со стола пыль рукавом, переставил фотографию грудного сынишки в дребезжащей рамке, в которой, если потрясти, сдвигается стекло. Он уже пробовал надеть зеленую резинку на другой палец и считать на арифмометре левой рукой, прикидываясь для себя, будто у него инсульт, но он не сдается. Кончик мизинца стал от резинки мокрым и бледным. Дома Лейн Дин не мог усидеть на месте, не мог смотреть ни на что дольше пары секунд. На пляже теперь сплошной цемент вместо песка, а вода — серая и почти не двигается, разве что подрагивала слегка, будто не до конца затвердевшее желе. В голову приходили незваными способы покончить с собой с помощью желе. Лейн Дин попробовал управлять сердцебиением. Размышлял, можно ли с правильной подготовкой и концентрацией остановить сердце так же, как задерживают дыхание, — вот как сейчас. Сердцебиение казалось опасно медленным, и он испугался и, стараясь не поднимать голову, закатил глаза и отмерял его по движению секундной стрелки на часах, но и секундная стрелка как будто двигалась неероятно медленно. Снова и снова звук рвущейся бумаги. Одни посыльные всегда привозили дела со всем необходимым, другие — нет. Кнопка вызова посыльного — с краю под железной столешницей, с проводом, сбегающим по приваренной ножке, но она не работала. Аткинс сказал, букашка, занимавший место до него, пока его не перевели куда-то, так часто ее нажимал, что перегорела схема. Странные ряды вмятинок на ближнем краю бювара, осознал Лейн Дин, — это отпечатки зубов, оставшихся, когда кто-то наклонился и очень аккуратно впился в край бювара, чтобы остались долговечные вмятины. Ему казалось, он понимает. Было трудно удержаться и не понюхать палец; дома он ловил себя на том, как нюхает его, таращась в пустоту за столом. Личико сынишки помогало лучше пляжа; он представлял, как тот что-нибудь делает, что потом можно обсудить с женой, например стискивает в кулачке палец кого-нибудь из них или улыбается, когда Шери строит ему то свое удивленное лицо. Ему нравилось наблюдать за ней с ребенком; мысль о них помогала полпапки, ведь это все ради них, из-за них тут стоило и было правильно сидеть, и об этом нужно помнить, но всё то и дело ускользало в ту дыру, что падала через него. Ни один его сосед как будто никогда не ерзал и не шевелился, только убирал что-нибудь со стола или доставал из лотков своих тинглов, как машина, а на перерыве он никогда их не видел в комнате отдыха. Аткинс заявлял, что после года работы Лейн Дин сможет инспектировать и сверять два дела одновременно, но вот что-то сам так никогда не делал, хотя действительно умел насвистывать одну песню и мычать другую. Сестра Наджента изображала по телефону экзорциста. Лейн Дин следил краем глаза, как человек с лицом попугая, сидящий у центрального прохода, разделяющего команды, достал из лотка папку, вынул декларацию, отцепил распечатку и выровнял оба документа рядом на бюваре. У него были самодельная подушечка для кресла и серая шляпа на крючке, прикрученном к лотку для 402-х. Лейн Дин вперился в свое дело, ничего не видя, и представил, что это он — тот мужик с унылой подушечкой и заказной зеленой банковской лампой, и гадал, что у него вообще может быть в жизни или что он делает в свободное время, чтобы компенсировать эти душегубные восемь ежедневных часов, которые даже на четверть не прошли, тогда как он больше не мог выдержать и прошел три декларации подряд в каком-то исступлении, наверняка что-нибудь пропуская, и поэтому следующее дело читал очень медленно и скрупулезно и нашел нестыковку между формой Е из 1040-й и таблицами RRA [161] грошовой железнодорожной пенсии бедного старого Клайва Р. Терри из Олтона, но такую маленькую, что даже непонятно, это ошибка в мартинсбергской распечатке или просто округление ради экономии времени, учитывая, о какой сумме идет речь, и пришлось заполнить и 020-C, и записку 402-C(1), скинув декларацию в кабинет группового менеджера, чтобы дальше уже он решал, как расценивать ошибку. Обе требовалось заполнять, дублируя данные на обеих сторонах, с подписью. Причем повод почти невероятно бессмысленный и мелкий. Лейн Дин задумался о слове «смысл» и попытался вызвать в памяти личико сынишки, не глядя на фотографию, но видел только мешок полных подгузников и пластмассовую погремушку над колыбелькой, вращавшуюся из-за квад-ратного вентилятора в двери. Никто ни в одном из их приходов не смотрел «Экзорциста»; это против католической догмы и святотатство. Это не развлечение. Он представил, что секундная стрелка часов разумна и знает, что она секундная стрелка и ее работа — вечно кружить и кружить среди цифр с одной и той же медленной неизменной машинной скоростью, не попадая никуда, где она бы уже не побывала миллион раз, и от ужаса у него перехватило дыхание, и он быстро огляделся, не слышал ли его кто из инспекторов поблизости, ни смотрят ли на него. Когда он увидел, как лицо грудничка на фотографии тает, вытягивается, отращивает волевой раздвоенный подбородок, за секунды стареет на годы и наконец уступает возрасту и ссыпается со скалящегося желтого черепа, он понял, что спит на ходу и видит сон, но не знал, что уперся лицом в руки, но тут услышал человеческий голос и открыл глаза, но не увидел, кому голос принадлежит, а потом почуял запах резинки на мизинце под носом. Среди прочего он мог пустить слюни на открытое дело.

Вижу, распробовал.

Это был крупный пожилой мужчина с морщинистым лицом и кривыми зубами. Не из тинглов, которые Лейн Дин видел из своего. У него был налобный фонарь на коричневой резинке, как у некоторых стоматологов, и какой-то жирный черный фломастер в нагрудном кармане. От него пахло маслом для волос и какой-то едой. Он чистил ноготь большого пальца выпрямленной скрепкой, присев на край стола Лейна, и тихо говорил. Под его рубашкой проглядывала майка; галстука не было. И он постоянно малозаметно описывал торсом какую-то фигуру или круг, оставляя за собой чуть заметный след в воздухе. Никто из букашек в соседних рядах не обращал внимания. Дин посмотрел на личико на фотографии, хотел убедиться, что это не продолжение сна.

Но они никогда не признаются. Заметил? Всегда обходят эту тему. Слишком очевидно. Как говорить о воздухе, которым дышишь, да? Это как говорить: я увидел то-то и то-то глазами. Зачем?

С одним его глазом что-то было не так; один зрачок больше другого и не менялся, отчего глаз выглядел искусственным. Налобный фонарик не светил. Медленное движение торса приводило его то чуть ближе, то чуть дальше, и так по кругу. Очень малозаметное и медленное.

Да, но теперь, когда ты распробовал, задумайся. Над словом. Ты знаешь, каким. У Дина было тревожное чувство, что человек, строго говоря, говорит не с ним, то есть скорее бредит в пустоту. Один глаз неотрывно смотрел мимо Дина. Хотя разве он сам только что не задумался об этом слове? «Расширенный»? Он сказал это вслух? Лейн Дин украдкой посмотрел по сторонам. Дверь из матового стекла группового менеджера стояла закрытой.

Слово появилось ни с того ни с сего в 1788 году. Этимология неизвестна. Впервые встречается в письме графа Марча о французском пэре. Мужчина не отбрасывал тень, но это еще ни о чем не говорило. Лейн Дин безо всяких причин напряг ягодицы. На самом деле первые три употребления слова bore — «скучный, зануда» — в английском языке сочетались с прилагательным «французский» — французский зануда, скучный француз, да? У французов, понятно, были malaise, ennui. Смотри четвертую Pensée[162] Паскаля, что Лейн Дин расслышал как «пенис». Он искал случайные капли слюны на папке перед ним. Ляжка в темно-синих рабочих штанах находилась в паре сантиметров от его локтя. Человек слегка покачивался взад-перед, как на шарнире. Он словно разглядывал торс и лицо Лейна Дина систематически, по квадрантам. Брови у него были жуть. Коричневая резинка — либо мокрая от пота, либо заляпанная. Смотри Ларошфуко или известные письма маркиза Дюдеффана Хорасу Уолполу, а именно, если не ошибаюсь, письмо № 96. Но до графа Марча в английском — ничего. Это значит — добрых пять сотен лет без названия, понимаешь, да? И он снова ушел от Лейна на очередной круг. Это никак не могло быть видением или припадком. Лейн Дин слышал о фантоме, но никогда не видел. Фантом галлюцинации от постоянной концентрации на протяжении долгого времени — это как повторять раз за разом слово, пока оно как будто начинает таять и кажется незнакомым. В четырех тинглах от него виднелась самая-самая макушка жестких седых волос мистера Уэкса. Никакого слова для латинского accidia, так разруганного монахами Бенедикта. Для греческого ακηδία. А еще отшельники из Египта третьего века — так называемый daemon meridianus [163], когда их молитвы выхолащивались бессмысленностью, изнеможением и стремлением к насильственной смерти. Теперь Лейн Дин открыто оглядывался с видом «это кто вообще такой?» Один глаз неотрывно смотрел мимо ряда ПВХ-перегородок. Звук рвущейся бумаги пропал, как и скрипучее колесо тележки.

Гость прочистил горло. Донн, конечно, называл это lethargie, какое-то время его вроде бы ассоциировали с меланхолией, угрюмостью, otiositas, tristitia [164] — то есть путалось с леностью, и вялостью, и апатией, и бесприютностью, и томлением, и хандрой, и причислялось к сплину — например, смотри «черную желчность» у Уинчилси или, конечно, Бертона. Он так и не продвинулся дальше одного ногтя. Квакер Грин в, если не ошибаюсь, 1750 году назвал это «хмарью сплина». Из-за масла для волос Лейну Дину вспомнились парикмахеры, полосатый столб, который как будто вечно вкручивается вверх, но, когда парикмахерская закрывалась, и он замирал, видно, что на самом деле нет. У масла для волос было название. Им не пользовался никто младше шестидесяти. Мистер Уэкс — и то пользовался мужским спреем. Гость как будто не осознавал подводного вращения своего торса по траектории в виде «Х». У двоих букашек из команды у двери были длинные бороды и черные туфли-дерби, и они, инспектируя декларации в своих тинглах, качали головами, но делали это быстро и только вверх-вниз; совсем по-другому. Инспекторы по бокам не поднимали глаз и не обращали внимания; их пальцы на калькуляторах никогда не замирали. Лейн Дин не знал, это признак их профессиональной концентрации или чего-то другого. Кое-кто надевал резинку на левый мизинец, большинство — на правый. Роберт Аткинс был амбидекстром; мог заполнять разные формы любой рукой. Дин не заметил, чтобы работник слева моргнул хоть раз за все утро. И вдруг нате вам. Bore. Словно изо лба Афины. Существительное и глагол, прилагательное с окончаниями — ing/-ed, полный набор. Происхождение неизвестно. Мы не знаем. Ничего у Джонсона. Единственная запись у Партриджа — о bored как дополнении к существительному и о его предлогах, потому что bored of в отличие от bored with — это признак класса, и больше Партриджа ничего не волнует. Класс-класс-класс. Единственный Партридж, которого знал Дин, был тем же Партриджем из телика, которого знали все. Он понятия не имел, что несет этот мужик, но в то же время его нервировало, что и он думал о bore как слове, о Слове, много деклараций назад. Филологи утверждают, это был неологизм — и как раз вовремя к развитию промышленности, да? массового человека, автоматической турбины и бурового сверла, да? Выхолостить? Забудь ты своего Фридкина, смотрел «Метрополис»? Ладно, тут Лейн уже психанул не на шутку. Неспособность что-то ответить или спросить, что фантому вообще надо, слегка напоминала кошмар. В ночь после первого рабочего дня ему снилась палка, которая все ломалась и ломалась, но меньше не становилась. Француз, толкавший тот камень в гору целую вечность. Смотри, например, «Английский язык» Л. П. Смита, пятьдесят шестой год, если не ошибаюсь, да? Этот больной глаз, застывший глаз как будто изучал то, к чему он наклонялся. Выдвигает теорию, что отдельные неологизмы «возникают из культурной потребности» — если не ошибаюсь, это его слова. Да, это сказал он. Когда становится возможен опыт, который ты сейчас распробовал досыта, слово изобретается само собой. Термин. Наконец он сменил ногти. Это «Виталис» пропитал ленту налобного фонаря, все больше напоминавшую бинт. На двери группового менеджера было написано его имя на окне из такого же рифленого стекла, как в старых старших школах. Двери Кадров были такие же. На пожарных выходах в помещениях букашек стояли металлические двери без окошек с доводчиками наверху, новая модель. Примем в расчет, что у оглоков с Лабрадора больше ста отдельных названий снега. Смит считает, когда что-то становится достаточно релевантным, оно обретает название. Название вдруг выскакивает под культурным давлением. Вообще-то интересно, если так задуматься. Теперь впервые человек в тингле справа удостоил гостя короткого взгляда и так же быстро развернулся, когда гость изобразил пальцами когти и вскинул перед букашкой, будто демон или одержимый. Это произошло слишком быстро, показалось Лейну Дину почти нереальным. Букашка перевернул страницу в папке перед собой. Кто-то еще называл это так же, «душегубным». Как теперь будешь и ты, да? В девятнадцатом веке слово вдруг разошлось повсюду; смотри, например, кьеркегоровское «Поистине странно, что скука, которая сама по себе является столь спокойной и упорядоченной сущностью, имеет поразительную силу все приводить в движение» [165]. Когда его толстая ляжка соскользнула со столешницы, от движения запах накатил сильнее; «Виталис» и китайская еда — такая, в маленьком белом ведерке с проволочными ручками, какое-то там му-гу. Свет, падающий на матовое стекло, изменился, потому что дверь стояла чуть приоткрытой, хотя Лейн Дин не видел, как она открывалась. Он вдруг решил, что, наверное, стоит помолиться.

В вертикальном положении — то же покачивание по квадрантам. Один глаз — на двери группового менеджера, приоткрытой на щелочку. Отметим, что слово «интересный» впервые появилось всего через два года после bore. 1768-й. Подчеркнем — через два года после. Как так? Он был в половине ряда от Дина; теперь поднял глаза человек на подушечке и тут же опустил. Изобретает само себя, да? И не только себя. Потом то, что Лейну Дину послышалось как «банан оплети». В конце ряда гостя уже не было. Дело с формами А/Б и распечаткой лежало, где лежало, но фотография сына Лейна оказалась лицом вниз. Он позволил себя поднять глаза и увидел, что время не прошло, опять.

IRM, § 781(d), формула расчета альтернативного минимального налога (АМТ) для корпораций: (1) Налогооблагаемый доход до вычета NOL [166], плюс или минус (2) Все поправки АМТ за исключением поправки ACE [167], плюс (3) Налоговые преференции дает (4) Альтернативный минимальный налогооблагаемый доход (AMTI) до вычета NOL и/или поправки ACE, плюс или минус (5) поправка ACE, если есть, дает (6) AMTI до вычета NOL, если есть, минус (7) вычет NOL, если есть (потолок = 90 %), дает (8) AMTI, минус (9) Освобождения дает (10) База АМТ, умноженная на (11) 20 %-ая ставка АМТ дает (12) АМТ до применения льготы по иностранному налогу АМТ минус (13) льгота по иностранному налогу АМТ, если есть (потолок = 90 %, если не подлежит освобождениям 781(d) (13–16), в каком случае приложить записку 781-2432 и направить групповому менеджеру), дает (14) Предварительный альтернативный минимальный налог минус (15) Стандартные налоговые обязательства до применения льготы минус стандартная льгота по иностранному налогу дает (16) Альтернативный минимальный налог.

У группового менеджера моей группы Аудитов и его жены есть младенец, которого я могу назвать только «лютым». У него лютое выражение лица, лютое поведение, его взгляд над бутылочкой или соской — лютый, устрашающий, агрессивный. Ни разу не слышал, чтобы он плакал. Когда он кушает или спит, его бледное личико краснеет, отчего он кажется еще лютее. В те рабочие дни, когда групповой менеджер приносил его в окружное подразделение с собой, в нейлоновом устройстве на спине, младенец словно катился на нем, как махаут на слоне. Висел, так и излучая власть. Его спина прилегала непосредственно к спине группового менеджера, большая голова лежала у шеи отца и пригибала голову мистера Маншардта в позе классического угнетения. Они складывали зверя с двумя лицами, где одно — спокойное, пресное и взрослое, а второе — несформировавшееся, но все же неоспоримо лютое. Младенец в своем устройстве никогда не дергался и не возился. Его взгляд на всех нас в коридоре, собравшихся в ожидании лифта, был ровным, неморгающим и, казалось, почему-то чуть ли не обвиняющим.

Лицо младенца, как его испытывал я, — в основном глаза и нижняя губа, нос — не больше чем щипок, лоб — молочный и округлый, завиток рыжих волос — тонкий, ни бровей, ни ресниц, ни, на мой взгляд, даже век. Ни разу не видел, чтобы он моргал. Все черты лица — только в намеках. Лица примерно столько же, сколько у кита. Мне оно совсем не нравилось.

В лифте мое традиционное место — часто в середине, сразу за мистером Маншардтом, и по утрам, когда младенец висит на нем, глядя назад, а я таращусь в большие, строгие, свирепо-голубые глаза без ресниц, эти поездки, могу лишь сказать, получаются не самые приятные и часто портят настроение и концентрацию на большую часть дальнейшего рабочего периода.

На третьем этаже, в кабинете мистера Маншардта, для младенца была колыбелька и современный гениальный мобильный комплекс, в котором он в основном и находился, — большой агрегат из тяжелой синей пластмассы и некими качелями или седлом в отверстии посередине, куда младенца сажали в положении между сидячим и стоячим — то есть ножки вытянуты почти прямо, но вес поддерживают качели. Эти ходунки, или игровое место, были оснащены четырьмя толстыми и короткими ножками с пластмассовыми колесиками и задумывались так, чтобы младенец мог передвигаться в нем самостоятельно, хотя и медленно, — примерно по тому же принципу маневрировались наши кресла на колесиках у рабочих мест неловкими толчками ног аудиторов. Однако насколько я видел, младенец отказывался передвигаться или играть с яркими игрушками основных цветов и мелкими интересными безделушками для детского развития, встроенными в отверстия на синей поверхности кольца. Не увлекался он ни матерчатыми книжками, ни самосвалами с пожарными машинками, ни колечками-грызунками из наполненной жидкостью пластмассы, ни хитроумными подвесками-погремушками или игрушками, издающими музыку и звуки животных, если потянуть за шнурок, — чего в его игровой зоне было в изобилии. Он просто сидел, неподвижный и молчаливый, люто глядя на любого аудитора GS-9, кому не повезло войти в маленький кабинет за матовым стеклом нашего группового менеджера в день, когда мистер Маншардт — чья жена была эмансипированной женщиной с собственной карьерой, — приносил его с собой, на что, судя по слухам, получил особое разрешение от директора округа. Поначалу многие GS-9 заглядывали в кабинет под каким-либо надуманным предлогом, стараясь заслужить милость группового менеджера тем, что улыбались и издавали тихие первобытные звуки младенцу, или подставляли ему палец или карандаш — возможно, чтобы стимулировать хватательный инстинкт. Однако младенец лишь пронзал аудитора лютым взглядом, сочетающим напор и презрение, с таким выражением, будто он голоден, а аудитор — еда, но не та. Иногда по детишкам видно, что они вырастут в устрашающих взрослых — этот младенец устрашал уже сейчас. Жутко и некомфортно видеть, как нечто, у чего еще и настоящего человеческого лица нет, тем не менее глядит со столь ярым, пугающим, чуть ли не обвиняющим выражением. Лично я сразу же оставил все надежды сдружиться с мистером Маншардтом через его младенца. Честно говоря, я опасался, что Гэри Маншардт уловит каким-то мистическим, оккультным родительским радаром мой страх или неприязнь.

Личная область на столе в его кабинете была заставлена фотографиями младенца — на половике, новорожденным в акушерском отделении, в ботиночках и крохотной курточке с капюшончиком, голеньким с красным ведерком и лопаткой на пляже, и так далее и тому подобное, — и на всех фотографиях младенец был лютый. Его присутствие вроде бы не мешало исполнению обязанностей Маншардта, по большей части административных и требующих в разы меньше чистой концентрации, чем у его группы Аудита. Впрочем, когда начинался рабочий день, групповой менеджер словно по большей части игнорировал младенца и игнорировался в ответ. Когда бы я ни зашел, я, как ни старался, не мог добиться реакции от младенца. Нейлоновое устройство для переноски висело на крючке рядом с шляпой и пиджаком мистера Маншардта — он предпочитал работать в неформальном виде, очередная прерогатива групповых менеджеров. Иногда в кабинете слегка пахло тальком или мочой. Я не знал, когда ГМ сменял пеленки — или где, — и старался не воображать необходимый порядок действий или выражение младенца в этот момент. Я не мог представить, чтобы сам трогал младенца или чтобы он трогал меня.

Ввиду административной структуры отсека Аудита в о́круге 040(c), групповые менеджеры также по очереди подменяли начальника окружного отдела претензий 1 уровня, из-за чего мистеру Маншардту иногда приходилось снова надевать пиджак и спускаться в одну из кабинок Аудита на втором этаже, где рассерженные НП или их представители жаловались на результаты данного аудита. А поскольку по требованиям § 601 Процедурных правил Службы для претензии к аудиту сам аудитор GS-9 не мог присутствовать на разбирательстве претензии 1 уровня, данный аудитор был логичным кандидатом для того, чтобы мистер Маншардт подошел к его/ее столу и попросил временно перенести свои рабочие материалы в кабинет группового менеджера и присмотреть за младенцем, пока мистер Маншардт улаживает, собственно, претензию 1 уровня.

В свое время настал день, когда подали жалобу на результаты моего аудита и была «очередь» мистера Маншардта в офисе претензий Поста. И как нарочно, жалобу подали на выездной аудит, когда я почти восемь дней провел в «Цветах что надо» — маленькой семейной S-корпорации со специализацией на составлении и доставке букетов для публичных мероприятий, где настолько вопиюще раздули вычеты формы А, Е и G в форме 1120 на все от амортизации и порчи до оплаты труда работникам, что я был вынужден, — несмотря на ужасную и многолетнюю сенную лихорадку, — заодно провести аудит и последних двух лет и исправить их формы J и строки 33 в 1120-х с большим перевесом в пользу минфина. Поскольку выездной аудит проводился непосредственно по директиве формы 20 из Регионального инспекционного центра и поскольку все исправления, штрафы и проценты, возложенные на «Цветы что надо», могли бы с легкостью превзойти способность НП их оплатить без рассрочки, жалоба не стала поводом для удивления или тревоги, в чем меня и заверил мистер Маншардт отсутствующе добрым тоном, свойственным его управленческому стилю. Но раз претензию 1 уровня требовалось разбирать в конторе адвоката «Цветов что надо» на Декалб-стрит в центре — по прерогативе некоторых категорий аудируемых лиц по § 601.105 ППС, — мистеру Маншардту предстояло отсутствовать на рабочем месте несколько часов, а мне, в свою очередь, — провести продолжительное время в кабинете группового менеджера в обществе его лютого и пугающего младенца, которого можно было взять с собой на выезд 1У только при условии, если бы у Маншардта и представителя аппелянта давно установились дружеские отношения, каких, по его словам, у него с адвокатом «Цветов что надо» [168] как раз, к сожалению, и не было.

Кабинеты групповых менеджеров — единственные полностью изолированные рабочие места в отсеке Аудитов на третьем этаже, даже с дверями, дарующими роскошь уединения. Но сами кабинеты не большие, у Маншардта — пожалуй, максимум три на три метра, с широкими матовыми окнами с двух сторон — тех сторон, что не примыкали к структурным, несущим стенам здания, — двойным латунным крючком для одежды, флагом США и флагом с печатью и девизом Службы на сложном флагштоке в углу, а также портретами комиссара Налоговой службы из Трех Шестерок и нашего регионального комиссара, заседавшего на другом конце города. Стол Гэри Маншардта — деревянный, в отличие от тесных безликих металлических столов группы Аудита, — со всеми тингловскими лотками и отделениями занимал в кабинете почти все место, не уступленное младенцу, а также большому многоуровневому мольберту, где все групповые менеджеры отображают как текущую загрузку своих аудиторов, так и — в известном всем чарльстонском коде, предписанном ДО [169],— дела, исправления и недостатки каждого GS-9 в текущем квартале. Там работал кондиционер.

И все же теперь мне говорят, что все это не имеет непосредственного отношения к делу, чья суть такова: вообразите себе мое удивление и неловкость, когда, перенеся свой чемодан, куклу-перчатку добермана, табличку с именем, шляпу, личные вещи, служебный блокнот, одноразовую картонную папку с перфокартами Холлерита, распечатки М1, записки 20, формы 520 и 1120, пустые бланки и как минимум две толстые папки с документами для сверки и бланками запроса чеков в кабинет группового менеджера и — стараясь как можно меньше коситься на строгого младенца, все еще в обеденном слюнявчике, сидящего/стоящего в его круглом пластмассовом игровом месте, обсасывая заполненное жидкостью колечко с не могу выразиться иначе, кроме как созерцательным или задумчивым видом, — как раз восстановив концентрацию, чтобы организовать предварительный список запросов на чеки и вспомогательную документацию у подрядчика, выпускавшего и присоединявшего закаленные ручки гальванизированных ведер в данвиллском «Мидстейт Гальваникс Ко», я услышал узнаваемо взрослый звук прочистки горла, хотя и чрезвычайно высокий, словно взрослый вдохнул гелий из декоративного воздушного шарика. Младенец, как и супруга Гэри Маншардта, был рыжим, хотя в его случае из-за крайней бледности и светло-желтой пижамы или джемпера — или как именно называются маленькие и пушистые замшевые комбинезоны на застежках, какие в наши дни покупают для младенцев, — его тонкие кудри и спиральки волос под ярким освещением кабинета казались цвета запекшейся крови, а лютые и сосредоточенные голубые глазки теперь с виду чуть ли не лишились зрачков; а в довершение нелепого кошмара младенец отложил свое колечко-грызунок — довольно аккуратно и осознанно, как взрослый откладывает папку с делом на столе, закончив с ней и готовясь уделить профессиональное внимание следующей, — лежать слюнявой и блестящей возле стоящей бутылочки с вроде бы яблочным соком и по-взрослому сложил крошечные ручки перед собой на ярко-синей пластмассе игрового места [170], в точности как мистер Маншардт, мистер Фардель или любой другой групповой менеджер или помощник директора округа складывал перед собой на столе руки со сплетенными пальцами, обозначая, что ты и дело, которое привело тебя в их кабинет, теперь завладели их безраздельным вниманием, затем снова прочистил горло — поскольку в первый раз это и вправду он, младенец, как любой ГМ, прочистил горло с намеком на нетерпение, чтобы привлечь мое внимание и в то же время подспудно упрекнуть меня за то, что ему пришлось дополнительно привлекать внимание, будто я замечтался или погрузился в себя, отвлекшись мыслями от какой-то насущной задачи, — и, люто глядя на меня, произнес — да, высоким голосом и с дефицитом некоторых звуков, но вполне разборчиво:

— Ну?

Сейчас видится вероятным, что именно из-за первоначального шока — моей, так сказать, сконфуженности от того, что ко мне по-взрослому обращается младенец в подгузниках и обслюнявленной пижамке, — я ответил так же, как отвечал на любое нетерпеливое «Ну?» руководителей Службы, действуя, так сказать, на автоматическом пилоте:

— Прошу прощения? — сказал я, и мы уставились друг на друга над соответствующими деревянной и аляповато-синей поверхностями и через метр-полтора флуоресцентно освещенного воздуха между нами, уже одинаково сложив перед собой руки и сплетя пальцы: взгляд младенца — люто нетерпеливый, в одной ноздре от дыхания появлялся и исчезал маленький бежевый сгусток слизи, глазки — без ресниц, орбит или доньев, губки — сложены, словно в размышлении, как поступить со мной дальше, пузырик в бутылочке сока медленно, вальяжно поднимался к поверхности, ее выдающийся сосок — бурый и блестящий от недавнего использования. И это мгновение зависло, столь безграничное и растянутое, причем позыву самому прочистить горло воспрепятствовал страх показаться дерзким, — и именно в этот как будто нескончаемый интервал ожидания я осознал, что уступаю младенцу, уважаю его, передаю ему полную власть и посему жду, терпеливо, в этом маленьком отцовском кабинете без теней, зная, что отныне я подчиняюсь этому устрашающему белому существу, впредь я — его инструмент или орудие.

У любого полноценного человека есть амбиции, задачи, устремления, цели. Целью этого мальчика было прижаться губами к каждому квадратному дюйму своего тела.

Руки до плеч и большая часть ног ниже коленей — это детские игры. Зато после них уровень сложности вырастал с отвесностью прибрежного шельфа. Мальчик понял, как невообразимы преграды впереди. Ему было шесть лет.

— Вроде правда неплохой ресторан.

— Выглядит красиво.

— Сам я тут никогда не был. Но слышал много хорошего, от некоторых из Администрации. Мечтал попробовать.

— …

— И вот мы здесь.

(Доставая изо рта жвачку и заворачивая в «Клинекс» из сумочки):

— Ага.

— …

— …

(Чуть поправляя положение серебряных столовых приборов):

— …

— …

— Как думаешь, начать разговор с тем, кого уже хорошо знаешь, намного проще, чем с тем, кого не знаешь вообще, в основном из-за наличия ранее полученных информации и общего опыта двух хорошо знакомых людей или, может, из-за того, что только с теми, кого мы знаем и знаем, что они знают нас, уже не надо подвергать все, что хочется сказать или предложить как тему для легкого разговора, неловкому мысленному процессу самоосознанного критического анализа и оценки, из-за которого все, что хочется сказать, кажется то ли скучным, глупым и банальным, то ли, с другой стороны, может, слишком фамильярным и создающим напряжение?

— …

— …

— Как, говоришь, тебя зовут?

— Рассел. Рассел или иногда Расс, хотя честно признаюсь в заметном предпочтении «Рассела». Ничего не имею против имени Расс; просто так к нему и не привык.

— У тебя нет с собой аспирина, Рассел?

До середины 1987 года попытки Налоговой создать комплексную информационную систему упирались в системные баги и проблемы, и из них многие усугублялись попытками Технического управления сэкономить благодаря обновлению старого форниксовского оборудования ввода и сортировки перфокарт для совместимости с перфокартами Пауэрса на девяносто шесть столбцов вместо оригинальных холлеритов на восемьдесят [177].

Здесь нам важен один конкретный баг. COBOL-системы Отдела кадров и подготовки давно страдали иногда называемыми «призрачными избыточностями» при обработке повышений сотрудников. Особенно на себе это чувствовали Инспекции из-за необычно высокой текучки и частоты повышений в сравнении с другим персоналом РИЦа. Допустим, например, мистера Джона К. Доу, рутинного инспектора GS-9, повысили до GS-11. Тогда система генерирует целое новое досье и в дальнейшем видит два досье как будто бы двух разных сотрудников — GS-9 Джона К. Доу и GS-11 Джона К. Доу, — порождая на будущее невероятную канитель и путаницу протоколов как для бухгалтерии, так и для Систем.

В рамках многоуровневого устранения багов 1984 года во всех разделах [ФАЙЛ] в системах Кадров ввели подпрограмму [ПЕРЕХОД]: теперь в случае видимого появления двух разных сотрудников с одинаковым именем и кодом Поста система распознавала только «Джона К. Доу» с более высоким грейдом GS [178]. Это более-менее непосредственно и вылилось в неразбериху на Посту-047 в мае 1985-го. В результате Дэвид Ф. Уоллес, GS-9, двадцать лет, Фило, штат Иллинойс, перестал существовать; его файл удалился — или был поглощен файлом Дэвида A. Уоллеса, GS-13, тридцать девять лет, из Северо-Восточного РИЦа города Ром, штат Нью-Йорк. Поглощение произошло в тот же момент, когда были созданы форма о межрегиональном переводе 140(c)-RT и форма приема 141-PO Дэвида Ф. Уоллеса (т. е. GS-13), и до этого момента еще предстоит докопаться через всего 2 110 000 строк записанного кода двум системным администраторам в Северо-Восточном и Средне-Западном регионах, чтобы отменить поглощение из-за команды ПЕРЕХОДА. Ничего из этого, конечно, не объясняли Дэвиду Ф. Уоллесу (GS-9, ранее GS13 — то есть Дэвиду Ф. Уоллесу из Фило, штат Иллинойс), пока не разрешилась административная волокита и не были отозваны разные абсурдные обвинения.

Беда, другими словами, не в том, что никто в отделе кадров и подготовки Регионального инспекционного центра Среднего Запада не заметил, что на прием в РИЦе Среднего Запада друг за другом назначены два разных Дэвида Ф. Уоллеса. Беда в том, что компьютерная система распознала и выдала перфокарту Пауэрса и форму приема только на одного Дэвида Ф. Уоллеса, которого вдобавок по ошибке объединила в (а) высокопоставленного работника, переведенного из Филадельфии, и (б) работника, чей физический приезд вбили в систему раньше, а именно двадцатилетнего эфеба из Фило, кого система из-за дальнейшей ошибки записала как прибывающего на рейсе СТ-4130 из Мидуэя (согласно данным о билетах и рейсе, сгенерированным для соответствующих строчек в форме прибытия 140(c)-RT), а не автобусом «Трейлвейс», почему 15 мая никто и не ждал в автобусном терминале Пеории, чтобы встретить и сопроводить якобы элитного и ценного Дэвида Ф. Уоллеса, и почему второй (т. е. «настоящий») Дэвид Ф. Уоллес, прибывший в РИЦ на следующий день обычным коммерческим такси — причем, видимо, старший Дэвид Уоллес был человеком робким и пассивным и ему даже в голову не пришло, что с транспортом РИЦа случилась какая-то путаница, что его чин и ценность заслуживают особой встречи с именем на табличке или что ему надо хотя бы попросить чек у таксиста, чтобы затребовать компенсацию, и, более того, он прибыл на новую постоянную работу с полной сменой адреса, уместив (что довольно поразительно) всю свою жизнь в одну сумку, — почему этот старший, элитный, высокооплачиваемый Дэвид Ф. Уоллес провел почти два полных рабочих дня с распечатками формы 141 и дешевым коричневым чемоданом сперва в очереди к пункту приема для GS-13, потом — у стойки службы поддержки в вестибюле главного здания РИЦа, потом — сидя в углу самого вестибюля, потом — в отделе безопасности в юго-восточном коридоре уровня 2 [179], сидя с отсутствующим видом на неотеническом лице и со шляпой на коленях, застряв в бюрократическом тупике, ведь, конечно же, компьютерная система отметила, что он уже прошел прием и получил удостоверение и бейджик Поста-047 — в каковом случае где же тогда его бейджик и удостоверение, без конца спрашивал временный работник из Безопасности, снова и снова перепроверяя систему, и если он их не потерял, то почему не может предъявить? и так далее и тому подобное[180].

В Национальном компьютерном центре Налоговой в Мартинсберге, штат Западная Вирджиния [181], проблему «призрачного слияния» работников с одинаковыми именами обнаружили уже в начале декабря 1984 года — в основном благодаря жуткому бардаку из-за двух разных Мэри Э. Тейлор в Юго-восточном Региональном сервисном центре Атланты, — и программисты Технического управления уже внедряли подподпрограмму БЛОК и СБРОС, вносившую исключения в прежнюю подпрограмму ПЕРЕХОДА для тридцати двух самых распространенных фамилий в Соединенных Штатах, а именно Смит, Джонсон, Уильямс, Браун и так далее. Но Уоллес, по переписи населения США 1980 года [182],— только 104-я по распространенности фамилия, где-то далеко внизу между Салливаном и Коулом; а любое блокирование ПЕРЕХОДА, превышавшее те тридцать два имени, подвергалось статистически значимому риску вернуть изначальную проблему «призрачной избыточности». Короче говоря, имя «Дэвид Ф. Уоллес» затесалось в статистическую серую область, где все еще чинил горести и беды возникший после изначального устранения багов баг «призрачного слияния», особенно для слишком новых работников, не понимавших, за что и откуда вдруг такие обвинения во всем на свете от подделки договора до «выдачи себя за глубинщика» (это последнее беспрецедентное обвинение вполне могли высосать из пальца решалы Дика Тейта, чтобы снять с себя ответственность за то, что, как они стали опасаться, можно истолковать как халатность или административную ошибку Кадров РИЦа — а этот страх даже мистер Стецик, ЗДОК, признал просто бюрократической паранойей, когда к нему наконец пробился «ненастоящий» Дэвид Уоллес [то есть автор][183] и более-менее отдался на его милость).

Еще в здании мартинсбергских Систем в рамках апрельской подготовки к разведке в РИЦе Среднего Запада GS-9 Клод Сильваншайн дважды погружался в кабинет прямого ввода и пытался под аудиоруководством Рейнольдса провести ДСФ[184] на высшее руководство Поста-047, причем первый сеанс ДСФ принес некие плоды. Сильваншайн уловил интерпретируемые наборы фактов о патологической ненависти к комарам Девитта Гленденнинга-мл., обусловленной детством в Тайдуотере, о его неудачной попытке стать рейнджером армии США в 1943 году, о его тяжелой аллергии на моллюсков, о его видимой уверенности в некой обезображенности своих гениталий, о его стычке с грозным Отделом внутренних проверок на должности окружного директора Аудитов в Кэбин-Джоне, штат Мэриленд, частичный домашний и/или рабочий адрес его психиатра в пригороде Джолиета, о том, что он помнил дни рождения всех до единого членов семьи регионального комиссара Среднего Запада и еще немало эзотерики об электрических инструментах и сборке и реставрации мебели на дому, что, в свою очередь, вызвало резкое СВИ[185] о некоторых характеристиках отрезанного большого пальца взрослого мужчины. На этом основании кое-кто в Системах умозаключил, что текущий директор РИЦа Среднего Запада и региональный жополиз Девитт «Двитт» Гленденнинг уже лишился или скоро лишится большого пальца в результате какого-то несчастного случая при работе по дереву на дому, в связи с чем строил планы и ожидания.

Правда — которую Клод Сильваншайн не знает и не сможет узнать, несмотря на повторявшуюся колонку данных как об аэродинамике артериальной крови, так и о том, как быстро ленточная пила на скорости 1420 об/м прорезает различные конические сечения человеческой руки определенной массы и под определенным углом, — в том, что на самом деле фактическая релевантность отрубленного большого пальца взрослого человека относится к жизни и психике Леонарда Стецика, ЗДОКа Поста-047, на практике выполнявшего не только свою работу, но и большую часть — своего начальника. Инцидент с отрезанным пальцем фигурирует в психическом развитии, сделавшем Л. М. Стецика одним из самых блестящих и способных администраторов Службы в регионе, хотя теперь тот погребен глубоко в его подсознании, а в сознательной жизни господствует Отдел кадров РИЦа и вопросы в связи с собирающейся в Системах и Комплаенсе бурей.

Сам инцидент непосредственной релевантности не имеет и потому его можно пересказать довольно быстро. В северной части Среднего Запада по причинам, уже затерявшимся в административном тумане, десятиклассники в обязательном порядке посещали уроки труда, что давало студентам ПТУ последний шанс терзать и мучать поступающих в колледжи, от кого они (в Мичигане) отделялись в предыдущий год. И Леонарду Стецику приходилось особенно тяжело на идущем третьим по расписанию уроке труда мистера Ингла в старшей школе Чарльза Э. Поттера осенью 1969 года. Дело не только в том, что шестнадцатилетний Стецик был 155 сантиметров высотой и весил 50 килограммов, и то в промокшем виде, в каком и был, когда на него помочились пацаны в душевой на физкультуре, толкнув на кафельный пол, каковой ритуал прозвали Сюрпризом Стецика, — и Стецик попал в историю Гранд-Рапидса как единственный мальчик, ходивший в школьный душ с зонтиком. И не только в особых одобренных OSHA очках безопасности и особом самодельном плотницком фартуке с надписью каллиграфией Палмера МЕНЯ ЗОВУТ ЛЕН, / МНЕ РАБОТАТЬ НЕ ЛЕНЬ, которые он надевал в класс. И не в том, что на третий урок труда ходили два будущих осужденных уголовника, один из которых уже раз отстранялся на неделю от учебы за то, что раскалил докрасна ацетиленовой горелкой чугунный слиток, дождался, когда тот окончательно обесцветится, а потом походя попросил Стецика быстренько сбегать и принести ту железяку у станка. Настоящая проблема была практическая: оказалось, у Леонарда нет ни малейшего таланта или сноровки для труда — будь то базовая динамика или сварка, элементарная сборка или плотницкое дело. Да, чертежные и измерительные навыки у паренька, признавал мистер Ингл, исключительно (чуть ли не женственно, чувствовал он) аккуратные и точные. Но в работе руками и на станках Стецик был ужасен, будь то резка под углом, по начерченному шаблону или даже шлифовка дна особой сигарочницы из сосны, которую мистер Ингл (любитель сигар) заставлял всех учеников мастерить для отцов, но которую из-за, по всей видимости, слабой или недостаточно мужественной хватки Стецика шлифовальный станок выстрелил, как снаряд, через весь класс труда, разбив вдребезги о цементную стену не больше чем в трех метрах от мистера Ингла, сказавшего Стецику (которого он презирал без меры и угрызений совести), что единственная причина, почему он не прогнал его вместе с фартучком на урок труда для девочек, — он наверняка спалит всю долбогребаную школу! после чего некоторые самые крупные и жестокие десятиклассники (одного из них исключат на следующую осень за то, что он не только пронес на школьную территорию медвежий капкан USFWS [186], но и даже раскрыл и установил его — этот острый, как бритва, пружинный капкан — перед дверью замдиректора, где устройство пришлось обезвредить уборщику древком швабры, переломившимся с таким треском, что ученики в классах по всему коридору залегли под парты) долго хохотали, даже показывая на Стецика пальцем.

С другой стороны, возможно, инцидент с отрубленным пальцем не столько изменил или закалил характер Леонарда Стецика, сколько обновил его же мнение о своем характере (если оно вообще было), а также о восприятии со стороны. Как известно большинству взрослых, разница между сущностным характером и ценностью человека и восприятием этого характера/ценности со стороны размыта и трудноопределима, особенно в подростковом возрасте. Играет роль и то, что многое о ситуационной предыстории и контексте инцидента Леонард Стецик уже не помнит — даже во снах или периферийных проблесках. Надо было разрезать лист гипсокартона на части или полосы для какого-то укрепления в связи с навешиванием двери во внутренней стене. Ленточная пила находилась на широком металлическом верстаке с зажимами и настраиваемыми тисками, чтобы фиксировать то, что пилишь, пока ты аккуратно толкаешь деталь по гладкой поверхности, а высокоскоростное лезвие пилы режет по карандашной линии, прочерченной после того, как отмеришь минимум два раза. Конечно, имелась подробная техника безопасности, прописанная мистером Инглом как в распечатанных на мимеографе «Правилах мастерской», так и на нескольких табличках с крупным шрифтом на задней части корпусе ленточной пилы и вокруг, и Леонард Стецик не просто ее заучил, но и услужливо указал отдельные случаи опечаток или двусмысленных формулировок в емких императивах, отчего одна сторона мясистого лица мистера Ингла начала невольно подергиваться и морщиться — известный признак того, что он с трудом держит себя в руках. За переизбытком табличек и желтых предупредительных линий на полу мастерской заключалась скрывалась одна истина: мистер Ингл работал под огромным ощутимым давлением и в постоянных пограничных фрустрации и гневе, ведь это он отвечал, если кто-нибудь пострадает, и в то же самое время многие дети на труде были либо безрукими женственными задротами вроде вот этих вот Стецика и Мосса, либо патлатыми хулиганами в армейских куртках, которые иногда приходили в класс, благоухая марихуаной и перечным шнапсом, и они плевать хотели на правила и оборудование, чью опасность им не хватало мозгов понять, и в том числе заступали за четко обозначенную желтую черту, чтобы поглядеть на ленточную пилу и неприкрытое лезвие вопреки четко написанным как на ее корпусе, так и на полу инструкциям НЕ ЗАХОДИТЬ ЗА ЛИНИЮ ВО ВРЕМЯ РАБОТЫ СТАНКА, где достаточно небрежного толчка или даже жеста, когда просто взмахнешь рукой в неразрешенной зоне; и во время иллюстрации этого факта во все горло в, наверно, уже пятый раз за четверть, пока жалкое подобие детей торчало за желтой линией и наблюдало за его нарочито детским жестом, правая рука мистера Ингла ненароком вошла в контакт с лезвием ленточной пилы, которая так быстро, как он и обещал, отняла большой палец и окружающие ткани начиная от межпальцевой перепонки до длинной отводящей мышцы I пальца, заодно вскрыв лучевую артерию и пустив чудовищный фонтан кровавых брызг, на чем мистер Ингл прижал алую культю к груди и повалился набок, серый от шока и паралитических рефлексов. Пока более-менее все в классе — с серыми лицами, с разинутыми ртами, — наблюдали из-за желтой линии, как кровь из лучевой, а также из первой ладонной пястной артерий ритмически хлестала и заливала куртки цвета хаки даже пары самых высоких мальчиков и панель управления сверлильного станка, о который они стукались, рефлекторно пятясь. То было не медленное наливание кровью поцарапанной костяшки или ручеек из разбитого носа. То была артериальная кровь под огромным систолическим давлением, хлеставшая и фонтанировавшая из руки, прижатой к груди осевшего учителя, который уставился на отряд мальчиков и лепетал что-то, что нельзя было расслышать из-за вопля ля диез ленточной пилы, и лица пары поступающих в колледжи ребят тоже растянулись в видимом, но не слышимом крике, пока несколько человек в самом конце обошли зажимы сверлильного станка и пустились стремглав на выход из кабинета, размахивая руками в универсальном рефлексе слепой паники, а остальные прижались к ближайшему однокласснику или станку с широко распахнутыми глазами и мозгами на глухой нейтралке.

…Все, кроме маленького Леонарда Стецика в фартуке и отутюженной белой рубашке, который после кратчайшей нейронной паузы двинулся вперед, незамедлительно и решительно, обошел толпу по флангу, врезал перебинтованной ладонью по дважды обведенной кнопке «Вкл./Выкл.» ленточной пилы, проскользнул за станком, не глядя ни направо, ни налево, отодвинул в сторону крупного пацана в головной повязке с узором индийских огурцов, стоящего кедами в луже человеческой крови, — всего пару дней назад угрожавшего Стецику кузнечными клещами за доской для инструментов, — и словно бы в миг оказался рядом с мистером Инглом, следуя первому правилу действий при кровотечении: одновременно поднять рану и определить ее тяжесть по пятибалльной шкале Эймс из «Оказания первой помощи при производственной травме» 1962 года авторства медсестры Черри Эймс, которое Стецик читал в общественной библиотеке в рамках своей обычной подготовки к урокам осени 1969 года. Он просто поднял руку как можно выше, на уровень глаз, пока мистер Ингл ссутулился и завалился на бок. Невозможно переоценить, как быстро все происходило. Большой палец и прилегающие к его основанию оголенные ткани не совсем отделились, а повисли на полоске кожи, так что большой палец мистера Ингла указывал вниз в пародии на императорское осуждение, пока Стецик, не обращая внимания ни на кровь, ни на пронзительные уменьшительно-ласкательные варианты слова «мать», прорвавшиеся после постепенной остановки ленточной пилы, сперва снял одной рукой свой ремень, а потом достал метрическую линейку из особого узкого кармана плотницкого фартука, высмеянного мистером Инглом, и, мысленно пробежавшись по алгоритму действий и определив, а-ля медсестра Черри Эймс, что одним давлением на запястье кровь не задержать, ловко соорудил двухузловой жгут (лишь с намеком на эдвардианское излишество в виде верхнего четырехпетельного бантика, что тем поразительней, если учесть, что Стецик вязал особый узел скользкими красными руками, одновременно державшими вес взрослого полубессознательного мужчины), пережав кровотечение после всего лишь полутора оборотов линейки — с такой точностью Стецик разместил жгут по памяти на критическом разветвлении локтевой и лучевой артерий предплечья. В звенящей тишине после остановки лезвия было слышно пневмодомкрат из класса начальной автомеханики по соседству. И теперь же, после перекрытия фонтана, мистер Ингл потерял сознание, и последнее, что видела пара самых высоких парней по краям, — как Стецик одной рукой взял учителя за затылок, как ребенка, и нежно опустил — то есть опустил голову взрослого мужчины — к полу, а второй удерживал жгут у приподнятого запястья, и еще долгими днями и даже неделями в душах многих очевидцев странно отдавалось что-то одновременно танцевальное, материнское и при этом ни капли не девчачье в этой картине, после которой их распихали и велели расступиться и не мешать дышать человеку учитель автомеханики и учитель починки бытовых приборов, тоже решительные и по-взрослому незастывшие, но не пытавшиеся отодвинуть Лена или просить практикантку с труда для девочек отогнать его наружу, к остальным и их красным следам ног на полу, а стоявшие по сторонам от поднятой руки и вислого большого пальца, словно младшие офицеры, в ожидании указаний от мальчика, дожидаться ли кареты скорой помощи или, может, перенести мистера Ингла в одну из их дешевых, но безупречно отлаженных машин и мчать прямиком в Кельвин, обращаясь к Стецику как к равному и получая такие же ответы — без пиетета и заминок.

Птушники, как правило, не самые чувствительные или эмоционально гибкие люди, и будет перебором говорить, будто после того дня на уроке труда «все изменилось». Не то чтобы Леонард Стецик стал популярным или суровые пацаны стали приглашать его по ночам заниматься вандализмом или употреблять всякие наркотики. Впрочем, многие из них удивились — не столько устыдившись, сколько поразившись, — своему параличу перед лицом травмы и действиям мелкого зловонного педика. Ну странно же. Они — суровые пацаны: они отважно дрались, терпели побои от отчимов и старших братьев. У самых светлых голов представление о суровости, о взаимоотношениях крутости и истинной ценности нехреново так пошатнулось. Их версии события были путанными и варьировались от пацана к пацану. Не один и не раз упоминал для сравнения «Затерянных в космосе», популярный в то время сериал. Главным же изменением в уровне жизни будущего ЗДОКа стало то, что Сюрпризы Стецика по большей части прекратились, внезапные удары походя в коридорах по лучевому нерву предплечья и прочая жестокая рутина, в основном из-за странной неловкости, находившей на суровых пацанов, когда они видели или даже вспоминали Леонарда, а настоящая жестокость — как известно всякому подростку — требует пристального внимания к объекту данной жестокости. Поступок Стецика не сделал его более или менее особенным; просто суровые пацаны перестали его видеть или выделять. Что странно и даже более того — как быстро все забыл сам Стецик, даже когда мистер Ингл вернулся в школу Ч. Э. Поттера после дня Благодарения на новую должность инструктора по вождению с покалеченной правой рукой в какой-то то ли защитной перчатке, то ли кожухе из черного полиуретана, породившей среди школьников продержавшееся все начало 70-х прозвище Доктор Но. Как будто у всех был свой повод забыть. И только у сурового пацана-птушника, который через двадцать месяцев будет служить в индокитайском регионе Тростниковая долина, остались незамутненные осознанные воспоминания о Стецике и большом пальце Ингла в тот день, и, когда толстопузый призывник, чуть не заваливший курс подготовки и перенесший зверскую «темную», взял на себя командование взводом после гибели их капрала, перегруппировал бойцов и провел между двумя отрядами ВНА [187] на воссоединение с первой ротой, — просто встал, сказал собрать амуницию у погибших и организовать укрытие против другого берега ручья, и все подчинились, не думая, по причинам, которые позже не могли ни объяснить, ни признать перед собой, — тогда суровый пацан вспомнил Стецика в фартучке и галстуке-бабочке с узором индейских огурцов (последнее — уже искажение памяти) и — еще раз — простой факт, что все когда-то казавшееся им целым белым светом было лишь напыщенной фантазией маленьких мальчиков.

Каска впустили в кабинет психиатра, где он теперь пересчитывал пачки «Клинекс» в комнатушке, заставленной большими книгами и завешанной дипломами. Шестая лежала на столике в углу, где психиатр обычно выписывала рецепты. В кабинете не хватало маленькой раковины, как у некоторых врачей, — а он целыми днями готовился к раковине. Когда объявили его имя, Каск пожал психиатру руку и сел в мягкое кресло, куда показывала ее вторая рука. Врач чуть подтянула брюки на колене и села напротив за стеклянным журнальным столиком с двумя пачками «Клинекс». Ее рука была большой, теплой и мягкой. Ее кресло — той же модели, что и у Каска, — на один, максимум два уровня комфорта ниже бержерки, — но все равно казалось, если только это не мерещилось, чуть выше его.

— …пауков, собак, почты, — перечислял Каск — психиатр внимательно слушала, кивала, но ничего не записала, отчего он чувствовал облегчение. — Боязнь блокнотов на спирали — таких, со спиралью или пружиной в корешке; боязнь перьевых ручек — но не шариковых и не фломастеров, если только шариковая не из каких-нибудь дорогих с аспектом вечности — «Кросс», «Монблан», которые с виду золотые, — но не пластмассовых или одноразовых шариковых ручек.

Пересчитав все пачки «Клинекса», Каск мысленно снова и снова повторял «большие, мягкие и теплые, большие, мягкие и теплые» — пассивная мантра чуточку глубже уровня мышления.

— Боязнь дисков. Боязнь сливов. В принципе боязнь любого спирального движения в жидкости.

Брови психиатра были удивительно тонкие и редкие, и, когда она их поднимала, это значило, что она не совсем понимает…

— Омуты, мальстремы, сток в ванной, — привел примеры Каск. На его верхней губе держалась тонкая пленка испарины, но лоб по ощущениям оставалась сухим, — он еще держался. — Быстро размешиваемые напитки. Смыв туалета.

— И ты послал за ним Кардуэлла?

— А что сразу не так-то?

— Он ненормальный, Чарли, вот что не так.

— Он хорошо водит. Он надежный.

— Он ему все уши прожужжит по дороге; что человек подумает, что у нас тут пост насильственных проповедников? Ну это же помощник Лерля, Чарли. Господи.

Между периодами внимания шли долгие паузы.

— О блин, вспомнил. Но только это давненько было, когда я еще учился в Сент-Луисе, когда мы были рейнджерами-запасниками.

— Ну давай.

— Только вы не все поймете. Тут нужно было жить в конце шестидесятых.

— А мы не жили?

— Жить не в смысле «играл со своими пальцами ног» или «давил прыщи на носу». Я про возраст, сознание. Я про культуру.

— Это ты про контркультуру.

— Я мог бы сказать «пожуй говна с большой деревянной палки», Гейнс. Но не скажу. А скажу, что если будет что-то крутое с одной узнаваемой характеристикой, и я назову эту характеристику «такое битловое», ты не поймешь.

— Ну то есть «надо было это видеть».

— Хочешь сказать, это не то же самое, что иметь пластинки «Битлз». Надо было это видеть, быть в теме.

— Грувить. Быть груви.

— Ну вот же. На самом деле никто не говорил «груви». Те, кто говорил «груви» или звал всех «чуваками», просто разыгрывали какую-то фантазию из репортажей CBS. Я говорю, если я скажу «купание у Бакстера», или «Оусли», или упомяну одно конкретное платье Дженис, для вас это будет информация. Никакого чувства — а это было чувство. Невозможно описать.

— Кроме как сказать «очень битловое».

— И это во многом даже не информация. А если я скажу «Лорд Бакли»? А если я скажу «техасская башня» или «запись Син-Киллера Гриффина из тюрьмы», или «Джексон на „Тудей“, напротив шимпанзе Джей Фреда в рубашке, и на ней все еще кровь и мозги Мартина, и никто и слова не говорит, хотя „Тудей“, на минуточку, в Нью-Йорке, то есть гребаный Джексон летел в этой рубашке аж из самого Мемфиса, только чтобы показаться в крови по телику», — что-нибудь чувствуете, когда я это говорю? Или «Бонанза», или «Я любопытна, Желтый в скобках»? Джей Фред Маггс? Господи, «Беглец» — если я скажу «однорукий», какое внутреннее состояние это вызывает?

— Ты про ностальгию.

— Я про гидрохлорид метамфетамина. Скажу December’s Children, или «Бродяги Дхармы», или «Биг Дэдди Коул в „Доме блюза“ в Дирборне», или «армейская стрижка», или «роговые оправы», или даже, сейчас-сейчас, например закатанные левайсы, чтобы было видно семь сантиметров белого хлопка над пенни-лоферами, и я так и чувствую гидрохлорид со времен в Ваше [188], когда мы были рейнджерами-запасниками. Как странно, что во мне вмещается столько всего, а для вас это просто слова.

— У всех свои культурные вехи, и катексисы, и всякие ностальгические штуки.

— Не ностальгия это никакая. Это целое отдельное множество референсов, о котором вы даже не знаете, что его у вас нет. Вот я скажу «щеночки под свитером» — вы ничего не чувствуете. Боже ты мой, те щеночки под свитером [189].

— Не кислота?

— Не понял?

— Почему метамфетамин, а не кислота? ЛСД? Разве трава и ЛСД — не определившие всю эпоху наркотики?

— Вот о чем и говорю. В вашу сферу не проникают никакие нюансы или тонкости. Кислота — это Западное побережье и мелкая ячейка вокруг Бостона. В Гринвич-Виллидже даже не слышали про кислоту до Кизи и Лири на севере в 67-м. А к 67-му и шестидесятые уже закончились. Средний Запад был сплошь мет и дизайнерские галлюциногены. У нас в Ваше имелся свой внутренний круг на связи с народом из Догтауна; одна из причин, почему я здесь, а не частник, — по-моему, никто ни из нас не открывал учебник года два, а потом мне пришлось перебираться из-за рейнджеров-спасателей и того взрослого парня по имени, как это ни иронично, Маккул, который очень хотел к нам, болтался вокруг, но был отчаянно не-кульным, — мы бы сказали, лажовым, хотя для вас это ничего не значит. Маккул был представителем «Уэлч Ламбета» в округе. Предполагаю, хотя бы «Уэлч Ламбет» входит в ваш культурный индекс.

— Химикаты. Теперь входят в «Лилли». Юниверсити-сити, Миз, очень многопрофильные — химические и в основном промышленные растворители, медикаменты, клейкие материалы, полимеры, формы для корпусов.

— В то время — медикаменты, а также, например, иногда он приносил стафф, мы сидели за обычным столиком в «Егерьшницеле» — погребке для самых контркультурных и антиэлитных в ВУ, но не модов и не грувных, — и однажды вечером посреди тусы заваливается Маккул, воровское сердце, с двухсотграммовой коробкой с фольгой, которую стырил со склада образцов, и говорит: «Знаю, тут кое-кто эту шнягу любит, и, когда увидел, сразу сказал: „Едрен-батон, надо стибрить для парней“», — и все такое. Лажовый, но все-таки отважный, по-эйзенхауэровски. Ему за тридцатник, уже плешивый, но с голодухой до компании; можно только представить, что с ним было в детстве. Из таких, кто приходит на вечеринку, ты его набухиваешь, чтобы к девяти он уже отключился, и сажаешь в минибас рейнджеров-спасателей и снимаешь все, кроме ботинок и носков, чтобы высадить на скамейку автобусной остановки в Ист-Сент-Луисе, и он мало того что умудрится выжить, так еще на следующий вечер снова будет в «Егерьшницеле», бить тебя в плечо и говорить «Ну прикол», будто ты ему просто пенделя дал, так отчаянно он хотел стать своим.

— Братья меня научили, что отчаяние — это главный, как бы, барьер для того, чтобы тебя приняли. Я этому научился на горьком опыте, уж поверьте. Один раз, потому что я в детстве боялся воды, и они взяли меня в поход, и самый старший брат сказал, что это мой шанс стать своим, а вместо похода это оказалась рыбалка, и, когда я сел в лодку, оказалось, что они…

— И мы такие — да, по кайфу, но тут Эдди Бойс ее открывает, а внутри такие длинные трубки из гофрированного картона и фольги, а в каждой — семисантиметровая двухстопорная пробирка с… гидрохлоридом метамфетамина фармацевтической чистоты, по три запятая с чем-то грамм в каждой. И мы сидим такие, переглядываемся, а у Бойса брови чуть не со лба лезут. Маккул сидит весь кульный, но сам такой: «Видали? Видали?» Знаете, что это значит? Что в той коробке были 224 грамма чистого фармацевтического мета. Вы знаете, что даже дешевый разбодяженный мет из гаражной лаборатории делает с нервной системой двадцатилетки?

— Я бы все продал, а прибыль вложил бы в серебро, а потом пошел бы к учителям и дергал их за бороды, сказал, что теперь могу их купить и продать, пусть они засунут это себе в трубки и выкурят.

— Мы-то ничего не продали, не сомневайся. Но мы учинили хаос. Классы превратились в зоопарк. Прыщавые пацаны, которые сидели на галерке и пикнуть боялись, теперь хватали преподов за грудки и цитировали теорию прибавочной стоимости голосом эсэсовцев. Столпы клуба Ньюмена [190] безрассудно блудили на лестнице в библиотеку. Аспиранты-философы осадили лазарет, умоляя кого-нибудь прострелить им башку. Столовые опустели. Всю футбольную защиту Ваша посадили за нападение на водоноса Канзасского университета. Студентки, из чьих плев хоть двери в банковские хранилища делай, давали налево-направо в кустах за «Лямбдой Пи». Бо́льшую часть следующих двух месяцев мы были рейнджерами-запасниками, в басике, гоняли по вызовам пацанов, кому досталась десятюшка грамма этого стаффа, и теперь их девушки висели на ногтях на потолке и скрежетали своими миленькими белыми зубками в пыль. Рейнджеры-спасатели, вперед!

И не спали по неделе, мы летали на мете и не слезали, потому что слезать с мета — это как жуткий грипп, но в аду, ладони Бойса с вечными вмятинами от того, как он сжимал руль басика, и глаза у нас бегали, как глаза из магазина приколов. Что у нас было самое близкое к еде — когда нас передергивало при виде вывески ресторана, пока мы каждую ночь гоняли на буквально десятки вызовов рейнджеров-спасателей, вламывались, обыскивали лифты и взлетали по лестницам по пять ступенек за раз, распевая наш боевой гимн «Рейнджеры-спасатели летят на помощь».

— Откуда вообще взялись эти «рейнджеры-спасатели», Тодд, если?..

— Потому что в скором времени, когда слухи о мощи и чистоте стаффа расползлись по всему Догтауну, мы объяснили Маккулу потребность в каких-то лечебных мерах со стороны доброго «Уэлч Ламбета».

— А какое вообще может быть медицинское применение у метамфетамина? Ожирение? Исследования депривации сна? Эксперименты по управляемому психозу?

— И через два-три дня — когда мы уже дошли до предела стойкости, из-под кожи торчали ребра, а мешки под глазами напоминали гамбургеры, — произошел один жуткий случай, когда я был один и решил — ну все, полный вперед, — и вдолбил почти восьмушку грамма чистым, и был в весьма и весьма странном состоянии в одном шаге от клинической паранойи, и звонят тут в дверь, и я открываю ее на цепочке, и вижу только шляпу с искусственными цветами, и это крохотный невинный божий одуванчик из «Велкам Вагон» [191], встречает нас в нашем полуразвалившемся съемном доме с корзиночкой печенья и гигиеническими продуктами, смотрит на меня, но с такими странными гипнотическими спиральками, в одном глазу — красная, а в другом — зеленая, и орешек ее лица без конца выпукло выпирает, жутко, как рожа крокодила, и втягивается назад, и потом опять прет на меня, и избавлю от подробностей, как я отреагировал, разве что скажу, что этот случай непосредственно повлиял, почему меньше чем через два месяца я вылетел из универа и переехал в Колорадо, за что и получил на Службе прозвище Колорадо Тодд.

Во вторник утром у меня был прием у лора, и на работу я пришел в 10:05. Комплекс казался даже тише обычного. Люди говорили тихо и перемещались со слегка напористым видом. Все женщины, которые реагировали на стресс бледностью, были бледными. Все словно передвигались в замедленном действии, словно на что-то реагировали, но осознавали, что реагируют и что все остальные тоже реагируют. У меня кончился аспирин. Почему-то не хотелось спрашивать, что случилось. Ненавижу быть тем, кто всегда узнает все последним; всегда кажется, будто остальные знают, что происходит. Это очевидный показатель низкого статуса, и я держался изо всех сил. Только после одиннадцати я подслушал Труди Кинер, Джейн-Энн Хип и Гомера Кэмпбелла, собиравших стопки старых ваучеров EST в зале UNIVAC.

В другом Регионе произошел взрыв. То ли в Маскегоне, то ли в Холланде, они оба десятые филиалы. То ли машина, то ли мини-грузовик припарковали прямо перед окружным подразделением, а потом взорвали. Труди Кинер передала слова Джорджа Моулсворси, что в Мичигане известно о жесткой деятельности окружного отряда [192]. А значит, на Посту Налоговой произошел теракт, что вызывает мурашки в любом упадочном сельскохозяйственном регионе. Я стоял рядом, притворяясь, будто что-то ищу в картотеке, и следил, чтобы Джейн-Энн Хип не поняла, что я подслушиваю, и не решила, что я из тех, кто не знает, что происходит, и пересмотрела обо мне мнение соответственно. Сегодня она уложила волосы сложными кудрями и волнами, казавшимися темнее в синеватой флуоресценции зала UNIVAC. На ней была бледно-голубая ацетатная блузка и юбка в такую темную и низкоконтрастную клетку, что та опознавалась с трудом. Данных о пострадавших не последовало, но я все-таки узнал, что в Мичигане в начале карьеры работали двое-трое из Систем поддержки аудита-координации нашего 047; у меня не было контактов с Системами поддержки аудита-координации, и я не узнал имена.

Когда начался мой перерыв, на кухне пахло кислятиной, а значит, миссис Уули вчера вечером перед уходом не почистила кофейники и фильтры. Зато здесь была золотая шахта персонала. Мистер Гленденнинг и Джин Роузбери пили кофе из личных подарочных чашек Службы (для GS-13 и выше), Мередит Рэнд ела йогурт из холодильника GS-9 пластмассовой вилкой (а значит, Эллен Бактрим опять ворует все ложки). Они вели беседу, а Гэри Йигл, Джеймс Рампс и кое-кто еще стояли в сторонке и слушали. Я вошел посреди разговора и притворился, что разглядываю торговые автоматы, а потом пересчитываю мелочь в руке.

— Это не терроризм. Это люди не хотят платить налоги, — сказал Джин Роузбери. Над его губой виднелись привычные слабые усы от «Майланты», средства от несварения. «Это» обозначало, что они уже наработали большой объем разговорного контекста и информации.

— Если мне страшно, почему это не терроризм? — спросила Мередит Рэнд. Стерла мизинчиком капельку йогурта из уголка рта. То, что никто не рассмеялся, даже GS-9, говорило многое. Острота Рэнд была разбавленной, чтобы не столько вызвать смех, сколько дать возможность посмеяться и развеять напряжение. Чем никто не воспользовался. Красноречивый факт. На мистере Гленденнинге был коричневый костюм и галстук-шнурок с медальоном из бирюзы. Директор РИЦа был из тех, кто привык находиться в центре внимания, хотя у него это проявлялось в виде неброского самообладания, нежели эксгибиционизма. Я не знал на Посту никого, кому бы не нравился Девитт Гленденнинг и кто бы им не восхищался. К этому времени я уже достаточно пробыл в Службе и понимал, что это качество успешного администратора — нравиться людям. И не стараться нравиться, а просто этого заслуживать. Никто не считал, будто мистер Гленденнинг ведет себя неестественно, как менее одаренные администраторы, даже для себя, например, когда строят подчиненных, потому что где-то в глубине представляют хорошего администратора жестким и пытаются вломить в эту роль свой характер. Или радушный тип в стиле «мои двери всегда открыты», который верит, что хороший администратор должен быть всем другом, и потому ведет себя свободно и дружелюбно, хотя по роду службы обязан поддерживать дисциплину, или урезать бюджет и отказывать в просьбах, или переназначать в Инспекции, или что-нибудь еще вовсе не дружелюбное. Такой тип сам себя ставит в ужасное положение, потому что каждый раз, когда должен сделать что-то во благо Службы и при этом задеть или разозлить какого-нибудь работника, решение приобретает эмоциональный подтекст «друг предает друга», и часто такому администратору настолько неловко из-за этого и из-за собственной попытки усидеть на двух стульях, что он сам на себя злится, а внешне вымещает злобу на работника, из-за чего происшествие становится личным и многократно усиливает обиду и ненависть обманутого сотрудника, и со временем это подтачивает весь авторитет, и уже скоро все считают администратора фальшивкой и подколодным змеем, который только притворяется другом и коллегой, а сам предаст в любой момент. Интересно, что оба искусственных управленческих стиля — тиран и фальшивый друг — заодно и главные стереотипы, которыми в книгах, телесериалах и комиксах изображают администраторов. Можно даже заподозрить, что отчасти неуверенный в себе администратор и выстраивает свое личное представление на основе поп-культурных стереотипов.

Мистер Гленденнинг вроде бы не столько нарушал стереотипы, сколько превосходил их. Самообладание позволяло ему быть и работать таким, какой он есть. А был он немногословным, слегка неподступным человеком, который очень серьезно относится к работе и требует того же от подчиненных, но и к ним относится серьезно, и прислушивается к ним, и считает их как людьми, так и винтиками большого механизма, чья эффективность находится в его ведении. То есть если у тебя есть вопросы или предложения и ты решаешь, что они заслуживают внимания начальства, его дверь в самом деле всегда открыта (точнее, если получится договориться о приеме с Кэролайн Уули), и он это внимание обратит, но вот сделает ли что-либо и как именно — зависит уже от размышлений, информации из других источников и прочих соображений, что ему приходилось балансировать. Другими словами, мистер Гленденнинг мог тебя выслушать, потому что не страдал от неуверенности, будто если он тебя выслушает и примет всерьез, то будет тебе в чем-то обязан, тогда как человеку в рабстве муштрующего образа придется показать, что ты недостоин его внимания, а человеку в рабстве дружеского образа покажется, что он обязан либо принять твое предложение, чтобы не обидеть, либо дать исчерпывающее объяснение, почему твое предложение неприменимо, а то и устроить дискуссию — лишь бы не обидеть тебя и не подмочить свою репутацию администратора, который никогда не назовет предложение подчиненного недостойным серьезных размышлений, — либо разозлиться, чтобы унять свой дискомфорт из-за отказа человеку, которого он чувствует обязанным считать другом и во всем равным себе.

Еще мистер Гленденнинг был человеком со вкусом — из тех, на ком одежда смотрится прилично, даже если он ездил на машине или сидел за столом. У всей его одежды был какой-то свободный, но симметричный фасон, у меня лично ассоциировавшийся с европейским стилем. Когда пил кофе, он всегда убирал руку в карман на бедре и облокачивался на край стойки. На мой взгляд, это его самая дружелюбная поза. Его лицо выглядело загоревшим и румяным даже во флуоресцентном освещении. Я знал, что одна его дочь — довольно известная в стране гимнастка и что иногда он надевал заколку для галстука, брошку или что-то такое в виде двух горизонтальных полосок и сложно изгибающейся поверх них платиновой фигурки. Иногда я представлял, как зайду за кофе и застану мистера Гленденнинга одного, облокотившимся на стойку, глядящего на кофе в чашке и думающего важные административные мысли. В моей фантазии он усталый — не замученный, но утомленный, придавленный ношей ответственности. Я захожу, наливаю кофе и подхожу к нему, он называет меня «Дэйв», а я его — «Девитт» или даже «Ди Джи» — по слухам, это его прозвище среди других окружных директоров и заместителей региональных комиссаров, — по слухам, мистер Джи и сам на очереди в кресло регионального комиссара, — и я спрашиваю, что случилось, и он поверяет какую-нибудь административную дилемму, например что постоянная реконфигурация рабочих пространств и проходов между ними Лерлем из Систем — это нелепый геморрой и трата времени, и будь его воля, он бы лично взял чопорного засранца за шкирку, посадил в ящик всего с парочкой дырок для воздуха да и послал «Федексом» обратно в Мартинсберг, но этот Меррилл Лерль — протеже и фаворит заместителя комиссара по обслуживанию налогоплательщиков и декларациям в Трех Шестерках, чей другой важный протеже — региональный комиссар по инспекциям на Среднем Западе, который если и не формально, то фактически является непосредственным начальником мистера Гленденнинга по корпоративным инспекциям на Посте-047 и сам из тех катастрофических администраторов, кто верит в альянсы, покровителей и политику и может отказать ходатайству 047 о дополнительной полусмене инспекторов GS-9 под рядом предлогов, логичных только на бумаге, и тогда лишь Ди Джи и РКИ поймут, что это из-за Меррилла Лерля, и Девитт чувствует себя обязанным перед измотанными инспекторами добыть им подмогу и хоть немного разгрузить пропускной график, а два отдельных исследования уже показали, что лучше всего это сделать с помощью разгрузки и расширения, а не мотивации и реконфигурации (хоть Меррилл Лерль с этим анализом и не согласен, устало отметит Ди Джи). В фантазии наши с Ди Джи головы чуть опущены и переговариваемся мы тихо, хоть с нами на кухне, где хорошо пахнет и стоят банки с «Мелиттой» мелкого помола, а не белые банки от «Джюэл» со шрифтом цвета хаки, больше никого, и затем, полностью в контексте доверенной мне проблемы измотанных и рассеянных инспекторов, я и подкидываю Ди Джи мысль о новых сканерах «Хьюлетт-Паккард» и о том, как можно реконфигурировать софт, чтобы сканировать и декларации, и формы, и проставлять на отмеченные дела код TCMP, чтобы инспекторам потом оставалось только проверить важные отмеченные дела, а не читать неважные и нормальные строка за строкой, чтобы докопаться до важных. Ди Джи слушает меня пристально, с уважением, и только его рассудительность и административный профессионализм не дают немедленно отметить невероятную прозорливость и потенциал моего предложения, а также выразить благодарность и важность того, что вот инспектор GS-9 ни с того ни с сего дал неожиданное, нешаблонное решение, и труд инспекторов облегчив, и развязав Ди Джи руки для того, чтобы послать пресловутого Меррилла Лерля куда подальше.

Я это узнал уже в двадцать один или двадцать два, в Региональном инспекционном центре Налоговой службы в Пеории, где проработал два лета посыльным мальчиком. И это, по словам тех, кто считал меня пригодным для карьеры в Службе, отличало меня от других — осознание такой истины в возрасте, когда большинство только начинает догадываться об основах взрослой жизни: что жизнь тебе ничего не должна; что у страдания множество обличий; что никто больше о тебе не позаботится так, как мама; что у человеческого сердца мозгов нет.

Я узнал, что человеческий мир, какой он есть сегодня, — это бюрократия. Очевидная истина, конечно, но и такая, что незнание о ней умножает страдания.

Но к тому же я нашел — единственным способом, которым человек может по-настоящему что-то запомнить, — истинное умение, необходимое для успеха в бюрократии. Я имею в виду — настоящего успеха: хорошо жить, что-то менять, служить. Я нашел ключ. Ключ — не эффективность, не принципиальность, не проницательность, не мудрость. Не политическая смекалка, навыки межличностного общения, чистый интеллект, преданность, амбиции или любые другие качества, что в бюрократическом мире зовутся добродетелями и испытываются. Ключ — некая способность, залегающая глубже всех этих качеств, так же как способность дышать и качать кровь залегает глубже любого мышления и поведения.

Этот глубоко залегающий бюрократический ключ — способность справляться со скукой. Эффективно оперировать в среде, где нет места ничему живому и человеческому. Дышать, так сказать, без воздуха.

Ключ — способность, условная или безусловная, находить другую сторону рутины, пустяка, бессмыслицы, однообразия, ненужной сложности. Одним словом, нескучливость. В 1984-м и 85-м я встречал двух таких людей.

Это ключ к современной жизни. Если тебя не берет скука, то тебе буквально открыты все дороги.

Мама Тони была немного ненормальной, как и ее мама, известная затворница и чудачка из Дискового дома в Пеории. Мама Тони сменила череду бедовых мужиков на Юго-Западе США. Последний подвозил их до Пеории, когда мама Тони решила туда вернуться после предыдущих неудачных отношений. Бла-бла. В этой поездке мама более-менее свихнулась (перестала принимать таблетки) и на парковке угнала его пикап, бросив этого типа глотать пыль.

И мама, и бабушка были подвержены кататонии/каталепсии — это, насколько я понимаю, симптом какого-то вида шизофрении. Девочка смолоду развлекалась тем, что училась изображать это состояние, когда надо сидеть или лежать совершенно неподвижно, замедлив пульс, дышать так, что грудь даже не поднимается, и не закрывать глаза на протяжении долгого времени, моргая только каждые пару минут. Это самое трудное — глаза жжет, когда они высыхают. Превозмочь такой очень-очень трудно … но если получится, если подавить почти непроизвольный позыв моргать, возникающий после пика жжения и иссушения, глаза начнут увлажняться сами собой. Начнут выделять некие ложные или эрзац-слезы, чтобы спастись. Это мало кто знает, потому что невероятный дискомфорт от открытых глаз не дает большинству дойти до критического момента. К тому же такое все равно вредно. Девочка называла это «притворяться мертвой», потому что так мать пыталась ей описать это состояние, чтобы она не пугалась, когда была совсем маленькой: мать говорила, что только играет и что игра называется «притворяться мертвой».

Брошенный мужчина догнал их где-то в восточном Миссури. Они ехали по узкой асфальтовой дороге, и первым признаком погони стали фары, которые показались, когда они съезжали по спуску где-то в километр длиной, — они увидели фары, когда машина на хвосте перевалила за пригорок, потом снова их потеряли, когда начали подниматься на холм.

Как Тони Уэр это помнит и всего один раз пересказывала Иксу в вечер, оказавшийся годовщиной, машина, которую мужчина угнал или взял напрокат, быстро догоняла — оказалась намного быстрее пикапа с жилым модулем, — и мужчина ее не вел. Он стоял на капоте, как оказалось, кабины огромной фуры без прицепа, чуть ли не вдвое раздувшись от гнева и злобы и вскинув руки в жутком жесте практически ветхозаветного возмездия, и шумел (в деревенском смысле слова «шуметь», что чуть ли не отдельный вид искусства; так коммуницировали люди, проживавшие в холмистом краю на виду друг у друга, — такой способ обозначить, что они здесь, иначе в тех диких холмах казалось, что ты единственный человек на тысячи миль вокруг) от экстатического черного злобного гнева и торжества, вогнавших мать Тони — которая, вспомним, все-таки не была эталоном стабильности, — в истерику, когда она втопила педаль в пол и пыталась оторваться, одновременно пытаясь нащупать в сумочке флакон с рецептурными таблетками и открыть крышечку с защитой от детей, что ей никогда не давалось и она обычно просила Тони, — отчего пикап, завышенный из-за модуля с надписью LEER, вильнул с дороги и завалился на бок в каком-то поросшем бурьяном пустыре или луге, и мама так сильно пострадала, что бессознательно стонала с окровавленным лицом, а Тони распласталась на окне со стороны пассажира, и на самом деле у нее на боку до сих пор остался отпечаток рукоятки для окна, если получится уговорить ее задрать одежду и показать эту жутковатую репродукцию. Машина затихла на правом боку, а мама, ехавшая без ремня, что обычно для таких людей, частично лежала на Тони Уэр, прижимая ее к окну, так что она не могла пошевельнуться или даже понять, цела ли сама. Не слышалось ничего, кроме типичных ужасной тишины и шипения с тиканьем автомобильного средства после аварии плюс звона шпор или, может, большого количества побрякивающей карманной мелочи, пока мужчина пробирался к ним вниз по склону. Окно Тони уперлось в землю, а окно водителя теперь глядело в небо, но лобовое стекло, хоть и помятое и наполовину свесившееся наружу, стало двухметровой вертикальной щелью, через которую Тони Уэр увидела мужчину в полный рост, а он просто стоял, похрустывал костяшками и глядел на людей в машине. Тони лежала с открытыми глазами и замедлила дыхание, и притворилась мертвой. Глаза мамы были закрыты, но она оказалась жива, потому что слышалось ее дыхание и время от времени — невольные возгласы в коме или как это назвать. Мужчина взглянул на Тони, посмотрел ей в глаза, долго — позже она поймет, что он проверял, жива ли она. Невообразимо трудно таращиться перед собой, встретившись с кем-то глазами, но делать вид, что не смотришь в ответ. (С этого история и началась; Дэвид Уоллес или кто-то еще заметил вслух, что Тони Уэр какая-то жуткая, потому что, хоть она не застенчивая, не прячет взгляд и всегда поддерживает зрительный контакт, больше кажется, что она смотрит на твои глаза, а не в них; почти как в ответ смотрит рыба в аквариуме, когда проплывает мимо, а ты смотришь через стекло ей в глаза, — ты понимаешь, что она о тебе каким-то образом знает, но ощущение все равно странноватое, потому что никак не похоже на то, как о тебе знает человек, когда встречается с тобой взглядом.)

Глаза Тони были открыты. Поздно было зажмуриваться. Если бы она вдруг зажмурилась, преследователь бы понял, что она жива. Ее единственным шансом было притвориться настолько мертвой, что мужчина даже не станет проверять ее пульс или подносить к губам стекло. А проверять он не стал бы, если бы видел, что ее глаза открыты и остаются открытыми — ни один живой человек не может так долго смотреть с открытыми глазами. Лицо матери прижалось вплотную к ее, но, к счастью, кровь стекала в какую-то ложбинку на горле Тони; если б капало в глаза, Тони бы невольно моргнула. Так она лежала оцепеневшей и с открытыми глазами. Мужчина залез наверх и подергал дверь со стороны водителя, но та была заперта изнутри. Он слез, достал какой-то инструмент или монтировку и выломал лобовое стекло, сильно раскачивая пикап. Лег на бок и протиснулся в щель, взглянув сперва на безжизненную маму, а потом — на девочку. Мама застонала и зашевелилась, и мужчина убил ее, одной рукой зажав ноздри, а второй — заткнув рот масляной тряпкой и надавив, так сильно, что голова мамы, пока она пыталась не задохнуться в бессознательном состоянии, уперлась в голову Тони. Девочка так и лежала, едва дыша, с все еще открытыми глазами в каких-то сантиметрах от глаз мужчины, душившего ее мать, на что ушло больше четырех минут, когда он наконец успокоился. Тони незряче и не моргая таращилась перед собой, даже когда сухость и дискомфорт наверняка стали совершенно нестерпимыми. И каким-то образом убедила мужчину, что умерла, так как он не зажал ее ноздри и не надавил масляной тряпкой, хоть понадобилось бы каких-нибудь четыре-пять лишних минут… но ни один живой человек не может лежать столько времени с открытыми глазами и не моргать, вот он и не сомневался. И достал пару ценных вещичек из бардачка, и она слышала, как он побрякивает обратно по склону, и как оглушительно мощно завелся двигатель грузовика, и как грузовик уехал, и потом девочка лежала между дверью и мертвой мамой, должно быть, еще несколько часов, пока мимо кто-то не проехал, не увидел аварию и не вызвал полицию, а потом, видимо, еще какое-то время, пока ее не извлекли из пикапа, целую и здоровую во всех измеримых физических отношениях, и не посадили в машину скорой помощи от какой-то благотворительности…

Ох блин.

В общем, вы ее лучше не трогайте; у нее не все дома.

Обычно в пятницу вечером некий процент налоговиков из отсека С встречается на «коктейльном счастливом часу» в «Мейбейере». Как и в большинстве питейных заведений на северной стороне, куда ходят работники Службы, в «Мейбейере» «счастливый час» длится ровно шестьдесят минут, когда можно заказать особые напитки по цене, подогнанной к приблизительной стоимости бензина и амортизации, требующихся для 3,7-километровой поездки из РИЦа до развязки Сауспорт-474. Разные уровни и отсеки, как правило, собираются в разных местах — некоторые из них находятся в центре и по-разному подражают более стилизованным заведениям Чикаго и Сент-Луиса. Мужиков с Брюшком можно почти каждый вечер найти в «Отце» — он прямо на Селф-Сторадж-паркуэй и принадлежит непосредственно местному дистрибьютору «Бадвайзера»; его функция — не столько социальная, сколько интубационная. Многие букашки посещают стероидные университетские бары вокруг БКП и Брэдли. У гомосексуалов есть «Водопой» в центральном районе художников. Большинство инспекторов с детьми, конечно, едут домой и проводят время с семьей, хотя Стив и Тина Гичи по пятницам тоже частенько сидят вместе в «Мейбейере». Почти всем приходится выпускать застоявшийся пар, накопившийся за неделю крайней скуки и концентрации, или крайней загрузки и стресса, или всего сразу.

В «Мейбейере» пепельно-серая ламинатная обшивка, электрические тики-факелы — происхождения неизвестного, но, возможно, оставшиеся от прошлой инкарнации, — игровой автомат «Вурлитцер 412-C», два пинбола, настольный футбол и аэрохоккей, а также у коридора с туалетом и таксофоном — благоразумно отделенный уголок для дартса. Широкие окна выходят на сауспортские франшизы вдоль шоссе и запутанные съезды с эстакады I-474. По пятницам уже минимум три последних года работает один и тот же бармен, как говорит Чак Тен Эйк. Выпивка недешевая, потому что работники Службы, как правило, пьют не так уж много и не так уж быстро, даже в «счастливый час», и это влияет на стоимость напитков, чтобы бар мог сохранять платежеспособность. В зимнюю погоду «Мейбейер» сам расчищает стоянку пикапом со снегоочистителем. Летом неоновая вывеска — семион бестелесного трилби с меняющимся дважды в секунду углом наклона — отражается в чем-то невидимом перед баром и блекло мерцает в передних окнах в виде как минимум двойного отражения. Поля шляпы поднимаются и опускаются на фоне малярийного света сгущающихся сумерек, в которых из-за широких облаков и скачка влажности настоящий дождь только изредка долетает до земли.

Здесь обжились гетеросексуальные переведенные и сменные работники, люди в основном одинокие. Часто приходит Робби ван Ногт, хоть и не в эту пятницу. Джерри Мёллер сидел здесь все пять недель, сколько работает в РИЦе. Хариет Канделария заходит, но почти всегда уходит после первого стакана, если Бет Рэт приводит Мередит Рэнд, на нее у Канделарии какой-то зуб, хотя почему — не имеет ни малейшего представления ни один переведенный работник. Стив и Тина Гичи, которые трудятся в разных группах с разными перерывами, но очень преданы друг другу и, по общему согласию, живут в таком браке, что повышает привлекательность и надежность брака в глазах всех, кто в принципе стремится к близким и долговечным отношениям, всегда приезжают вместе на проржавевшем микроавтобусе «фольксваген» и вместе сидят, всегда за напитком одного конкретного типа и бренда, и обычно уходят сразу после того, как колокольчик объявляет о завершении «счастливого часа», часто — демонстрируя странное умение идти в обнимку без неуклюжести. Крис Эквистипейс и Рассел Наджент, Дэйв Виткевич, Джо Байрон-Мейнт, Нэнси Джонсон, Чала («Иранский Кризис») Нети-Нети, Говард Шируотер, Фрэнк Браун, Фрэнк Фридвальд и Фрэнк Дечеллис не пропустили ни один «счастливый час» в «Мейбейере» с начала своей работы. Дэйв Гастин иногда приводит какую-нибудь девушку. Кит Сабусава теперь всегда приводит Шейна («Мистер Икс») Дриньона — переведенного МИ, поселившегося в «Рыбацкой бухте» с Сабусавой и еще двумя другими налоговиками, которые в «Мейбейер» вроде бы в принципе не ходят. Средний процент отбивания в плане посещений у специалистов по форме F типа Криса Фогла и Херба Дритца — где-то 0,500. Чак Тен Эйк и «Вторая Костяшка» Боб Маккензи (оба — старожилы пеорийского РИЦа) в этом плане надежны, как скала, и словно всегда хотят главенствовать за столом. Обычно появляются Р. Л. Кек и Томас Бондюран. Тони Уэр и Бет Рэт заглядывают почти всегда, а Бет, как уже говорилось, нередко приводит легендарно красивую, хотя и не повсеместно популярную Мередит Рэнд. Рэт и Рэнд работают за соседними тинглами в группе Сабусавы — группе без конкретной специализации, на подхвате у других, — и тесно общаются. Дриньон без машины и вынужден сидеть, сколько сидит Сабусава, и ни секундой дольше. Как говорит Сабусава, такое положение не смущает этого МИ из Ла-Хунты, штат Калифорния, и его ответ на приглашения Сабусавы в «Мейбейер» после смены — всегда либо «ладно», либо «почему бы и нет». А у Мередит Рэнд расклад такой: она, как правило, приходит, только если ее муж засиделся на работе или уехал в командировку. Как и у Дриньона, у нее вроде бы нет собственной машины или даже прав. Иногда она вместе с Бет Рэт ловит попутку из «Мейбейера», но намного чаще ее забирает муж, которому она, видимо, звонит из отсека заранее и говорит, где будет, и кого никто в «Мейбейере» ни разу не видел — он просто заезжает на парковку, сигналит Мередит Рэнд, та, в свою очередь, начинает собираться за минуту-другую до сигнала — как будто (как говорит Нэнси Джонсон) собака, которая слышит звук приближающегося двигателя хозяина и подскакивает к окну раньше, чем на дороге покажется сама машина. Последние пять недель Мередит сидит в «Мейбейере», а значит, ее муж либо работает допоздна, либо в вечных разъездах. По словам Сабусавы, никто не знает, чем он занимается.

Нетрудно заметить, как меняются энергия и динамика столика в отсеке С, когда на «счастливом часе» в «Мейбейере» сидит Мередит Рэнд. Во многих отношениях это обычное явление во всех барах, закусочных и гриль-хаусах, когда появляется женщина определенной внешности. Мередит Рэнд — одна из немногих женщин в РИЦе, которую все мужчины, у кого есть мнение по подобному вопросу, единогласно считают абсолютно, до боли красивой. Бет Рэт и сама будет ничего, но Мередит Рэнд — разговор особый. У нее бездонные зеленые глаза, утонченные черты лица и кремовая безупречная кожа почти без морщин или признаков возраста, и еще роскошный водопад русых кудрей, известных тем, что, как говорит Сабусава, если распущены и обрамляют лицо и плечи, вызывают лицевой тик даже у геев или асексуалов. Высшая лига чистейшего первого класса, говорят о ней единогласно, и не всегда — про себя. Ее появление в любых социальных обстановках Службы производит ощутимые перемены, особенно среди мужчин. Специфика этих перемен слишком хорошо известна, чтобы на ней задерживаться. Обойдемся тем, что в присутствии Мередит Рэнд мужчины отсека теряют естественность. Так, они либо нервничают и смущенно замолкают, словно участвуют в игре, где внезапно ужасно выросли ставки, либо, наоборот, становятся громче и разговорно доминирующими, рассказывают великое множество анекдотов и в целом подчеркивают свою естественность, хотя перед тем, как пришла Мередит Рэнд, выдвинула стул и присоединилась к компании, среди них не чувствовались особая нарочитость или даже неестественность. Инспекторши, в свою очередь, тоже реагируют на эти перемены по-разному: одни отстраняются и становятся визуально меньше (как Энид Уэлч и Рэйчел Робби Таун), другие относятся к эффекту Мередит Рэнд на мужчин с некой мрачной иронией, а третьи склонны к прищурам, враждебным вздохам или даже подчеркнутым уходам (см. Харриет Канделарию). Кое-кто из мужчин-инспекторов ко второму раунду кувшинов пива откровенно выступает для Мередит Рэнд — даже если костяк представления составляют сложные попытки показать, что они не выступают для Мередит Рэнд и даже особо не замечают ее за столом. Особенно Боб Маккензи чуть ли не впадает в исступление, адресуя почти каждый комментарий или шутку ее соседям слева или справа, но никогда не обращаясь к ней и словно даже не глядя на нее. Поскольку обычно справа или слева от Мередит Рэнд сидит Бет Рэт, эта его привычка ее заметно либо раздражает, либо удручает, в зависимости от настроения.

На самом деле последние четыре недели только Шейна Дриньона вроде бы не смущает присутствие ужасно привлекательной женщины. С другой стороны, никто не знает, чем вообще можно смутить Дриньона. Кто еще переводился из Ла-Хунты, Калифорния (Сэнди Кроди, Джил Хейт), отзывался о нем как об очень надежном инспекторе Толстых и S-корпов, но полном нуле в плане харизмы; возможно, он — самый скучный человек нашего века. Дриньон, как правило, сидит очень тихо и самодостаточно, сложив пальцы на стакане «Микелоба» (всегда на кранах «Мейбейера»), без выражения, если только не рассказывают шутку, как-нибудь охватывающую всех за столом, и тогда Дриньон украдкой улыбается, а потом опять смотрит без выражения. Но не как в ступоре или кататонии. Он очень внимательно смотрит на говорящего. Вообще-то «внимательно» даже не то слово. В его взгляде нет особой пристальности; он просто посвящает говорящему безраздельное внимание. Его жестикуляция, минимальная, выглядит отрывистой и точной, без суетливости и педантизма. Он отвечает, если вопросы или комментарии обращены непосредственно к нему, но за этим редким исключением он не из разговорчивых. Но и не из тех, кто в компании съеживается или отделяется вплоть до самоустранения. Нет впечатления, будто он стеснительный или сдержанный. Он со всеми, но как-то необычно — он становится частью окружения, как воздух или освещение. «Вторая Костяшка» Боб Маккензи и Чак Тен Эйк окрестили Дриньона Мистером Х — сокращение от «Мистер Экстрим».

В июне на одном «счастливом часе» выходит так, что Дриньон и Мередит Рэнд остаются за столом наедине, более-менее друг напротив друга, когда многие инспекторы ушли домой или в другие заведения. Но эти двое еще здесь. Мередит Рэнд, видимо, ждет, когда ее заберет муж — говорят, он, возможно, какой-нибудь студент-медик. Кит Сабусава и Херб Дритц снова режутся в настольный футбол, а Бет Рэт (ей нравится Сабусава; они знакомы еще с Центра подготовки Налоговой в Коламбусе) следит за матчем со скрещенными на груди руками и сигаретой «Мор».

И вот они наедине за столом. Кажется, будто Шейн Дриньон не нервничает и вообще не сидит один напротив электризующей Мередит Рэнд, с кем ни единым словом не обменялся со времен его приезда в конце апреля. Он смотрит прямо на нее, но без вызова или огня в глазах, как Кек или Наджент. Мередит Рэнд уже выпила два джин-тоника и сейчас на третьем — то есть чуть больше нормы, но при этом еще не курила. Как и у большинства замужних инспекторов, на ней и обручальное, и помолвочное кольца. Она смотрит на Дриньона в ответ — хотя они глядят друг другу в глаза, ничего такого. Выражение Шейна можно назвать приятным так же, как можно назвать приятной погоду. Он на первом или втором стакане «Микелоба» из одного из кувшинов, что еще стоят на столе и не все опустели. Рэнд задала Дриньону пару невинных вопросов о его детстве. Ее как будто заинтересовала новость о сиротском приюте Канзасского ведомства по делам молодежи — либо та неприкрашенная честность, с которой Дриньон говорит, что большую часть детства провел в приюте. Рэнд рассказывает Дриньону краткую зарисовку из своего детства — как ходила в гости к подруге, залезала под потолок, упираясь руками и ногами в дверную раму, и висела, будто картина в раме, — хотя потом не вспомнит ни повод для истории, ни какой-либо контекст. Зато все-таки замечает, почти сходу, то же, что замечали Сабусава и многие другие инспекторы: хотя в больших компаниях Дриньон как будто социально присутствует не полностью, у тет-а-тета с ним ощущение совсем-совсем другое; ощущение, что с ним хорошо или легко говорить, свойство, для которого на английском нет ни единого подходящего слова, что даже немного странно, хотя не менее странно и само это ощущение, раз у Дриньона нет ни капли обаяния, социальных навыков или даже заметного сопереживания. Он, как Рэнд скажет Бет Рэт (но не своему мужу), и впрямь странный тип. Затем следует короткий диалог, который Мередит Рэнд вспомнит с трудом: о работе Дриньона «кочевым» инспектором, и о РИЦе, Инспекциях и Службе в целом, например, Рэнд: «Тебе нравится работа?» — и Дриньон как будто осмысляет это секунду-две. Д.: «Кажется, и не нравится, и не не нравится». Р.: «Ну, ты бы хотел заниматься чем-то другим?» Д.: «Не знаю. У меня нет другого опыта. Погоди. Неправда. С шестнадцати до восемнадцати лет я работал в супермаркете, три вечера в неделю. Работа в супермаркете мне нравится меньше, чем то, чем я занимаюсь сейчас». Р.: «Платят там точно хуже». Д.: «Я расставлял товары на полках и приклеивал на них маленькие ценники. Ничего особенного». Р.: «Звучит скучно». Д.: «…»

— Похоже, у нас тет-а-тет. — Вот первое сказанное Шейну Дриньону, что потом отчетливо вспомнит Мередит Рэнд.

— Это иностранное название приватного разговора, — отвечает Дриньон.

— Ну, не знаю, что такое «приватный».

Дриньон смотрит на нее, но не как человек, который не знает, что ответить. Как в компании, так и в одиночестве он совершенно одинаковый что в плане невозмутимости, что в плане поведения. Если бы он издавал звук, то это была бы слитная длинная нота камертона или плоской линии ЭКГ, а не что-то переменчивое.

— Знаешь, — говорит Мередит Рэнд, — сказать по правде, ты меня как бы заинтересовал.

Дриньон смотрит на нее.

— Наверно, ты это нечасто слышишь, — продолжает Мередит Рэнд. Улыбается с легкой иронией.

— Это комплимент — то, что я тебя заинтересовал.

— Наверно, что-то вроде, — снова улыбается Рэнд. — Для начала, я вообще могу сказать что-то такое — что в тебе есть что-то интересное, — и ты не подумаешь, будто я с тобой заигрываю.

Дриньон кивает, по-прежнему не выпуская основания стакана. Он очень неподвижен, замечает Мередит Рэнд. Не ерзает, не меняет позы. Пожалуй, дышит ртом — по крайней мере, рот у него всегда приоткрыт. Некоторые из-за открытого рта кажутся недалекими.

— Например, — говорит она, — представь, я бы сказала такое 2К-Бобу, как бы он отреагировал.

— Ладно.

Глаза Шейна Дриньона на миг словно чуть мутнеют, и тут Мередит понимает, что он буквально так и делает — представляет, как она говорит «Ты меня заинтересовал» Второй Костяшке Бобу Маккензи.

— Как думаешь, какая была бы реакция?

— Ты имеешь в виду внешнюю, видимую реакцию или внутреннюю?

— Внешнюю мне, типа, даже представлять не хочется, — говорит Мередит Рэнд.

Дриньон кивает. Смотреть на него — что правда, то правда, — не так уж и интересно, в плане внешности. Голова чуть меньше среднего, очень круглая. Еще никто не видел его в пиджаках или шляпах — всегда белая сорочка и свитер-безрукавка. Залысины кажутся фигурными. У висков — шрамы от прыщей. Лицо не самое характерное или точеное; ноздри, видит она, разных размеров или форм, что обычно внешности не на пользу. Губы маловаты для лица. Волосы того скучного или воскового оттенка русого, что иногда идет в комплекте с красноватой и не самой здоровой кожей. Он из тех, кого надо очень внимательно разглядывать, чтобы хотя бы описать. Мередит Рэнд все это время смотрит на него с ожиданием.

— Ты просишь меня описать, какую я предполагаю у него внутреннюю реакцию? — говорит Дриньон. Его лицо хотя бы не совсем обветренно-красное, как когда они под флуоресцентными лампами в отсеке, — такой оттенок лица у людей первым делом поутру почему-то всегда вгоняет Мередит Рэнд в уныние.

— Скажем, мне любопытно.

— Ну, точно я не знаю. Когда я представил, у меня сложилось впечатление, что он испугается.

Поза Мередит Рэнд чуть меняется, но выражение она оставляет нейтральным.

— Это почему?

— У меня такое впечатление, что он тебя боится. Просто мое впечатление. Трудно описать словами, — он делает паузу. — Твоя красота для Маккензи — какое-то испытание, и он боится, что не пройдет. И переживает. Когда рядом другие и он может разыгрывать роль, то впадает в адреналиновое состояние и забывает, что боится. Нет, не совсем так, — Дриньон снова ненадолго замолкает. Впрочем, без раздражения. — Мне кажется, из-за адреналина от выступления этот страх больше напоминает ему возбуждение. В такой обстановке он может чувствовать, будто ты его возбуждаешь. Вот почему он так возбужденно себя ведет и обращает на тебя столько внимания, но он знает, что другие смотрят, — заканчивет Дриньон и делает глоток «Микелоба»; поднимаясь, рука остается под прямым углом, но без затекшего или машинного вида. Чувствуется точность и экономия движений. Мередит Рэнд замечала это и на работе, когда потягивалась и оглядывалась, устраивая себе что-то вроде перерыва, и видела, как Дриньон сидит за тинглом, вынимает скобки и раскладывает разные формы по разным стопкам. Осанка у него очень хорошая, но не кажется неестественной или оцепенелой. Он похож на человека, у которого никогда не болят спина и шея. Сейчас он сидит с озадаченным или задумчивым видом.

— Похоже, страх и возбуждение тесно связаны.

— Но Тен Эйк и Наджент такие же, когда весь стол разбушуется, — говорит Рэнд.

Дриньон кивает, обозначая, что спрашивала она не совсем об этом. Впрочем, это не назвать нетерпением.

— Но у меня впечатление, что в приватном разговоре с тобой, тет-а-тет, он уже почувствует страх как настоящий страх. Ему не понравится это осознавать. Или чувствовать. Он даже не поймет, чего боится. Он будет как на иголках, в недоумении, а это уже не выставишь возбуждением. Думаю, если бы ты сказала, что он тебе интересен, он бы не знал, что ответить. Не знал, что от него ожидается. Думаю, Бобу было бы очень неловко.

Дриньон недолго смотрит прямо на нее. Его лицо, чуть маслянистое, обычно лоснится во флуоресценции Инспекций, но меньше — в непрямом свете из окна, чей оттенок обозначает, что в небе собрались тучи, хотя это только впечатление Мередит Рэнд, и то не вполне осознанное.

— А ты наблюдательный, — говорит Мередит Рэнд.

— Я не знаю, прав ли, — отвечает Дриньон. — Не думаю, что у меня хватает непосредственных наблюдений или фактических обстоятельств для обоснования. Это догадка. Но мне почему-то кажется, он может даже расплакаться.

Лицо у Мередит Рэнд вдруг чуть ли не буквально сияет от удовольствия. Она барабанит по столу пальцами.

— Думаю, ты прав.

— Почему-то об этом неприятно думать.

— Думаю, он свалится со стула и убежит в слезах, истерически размахивая руками.

— На этот счет ничего сказать не могу, — говорит Дриньон. — Только знаю, что ты его недолюбливаешь. Знаю, что тебе с ним некомфортно.

Дриньон сидит лицом к окнам «Мейбейера», Мередит Рэнд — к задней части, где коридор, уголок для дартса и декоративная коллекция разных формальных или деловых шляп, приклеенных полями к лакированной доске на стене. Она наклоняется вперед, словно хочет положить подбородок на костяшки одной ладони, хотя заметно, что на самом деле вес подбородка и черепа на них не опирается; это скорее поза, чем попытка устроиться поудобнее.

— Но тогда если я говорю, что мне интересен ты, какая у тебя внутренняя реакция?

— Это комплимент. Это любезность, но в то же время приглашение продолжить тет-а-тет. Перейти на более личный или откровенный разговор.

Рэнд взмахивает той рукой то ли в нетерпении, то ли в согласии.

— Но, как у нас говорят на Оценке, как ты себя чувствуешь?

— Что ж, — говорит Шейн Дриньон, — думаю, от такого выражения интереса человеку приятно. При условии, что сказавший не хочет предложить некомфортный уровень близости.

— Тебе некомфортно?

Дриньон снова ненадолго замолкает, но при этом не движется и его выражение не меняется. И вроде бы снова тот кратчайший миг отсутствия или ухода в себя. Рэнд приходит на ум оптический ридер, который очень быстро и эффективно сканирует стопку перфокарт; в Дриньоне чувствуется какой-то фоновый незвуковой гул.

— Нет. Наверное, если бы ты говорила с сарказмом, было бы некомфортно; я бы подумал, что ты на меня злишься или тебе со мной неприятно. Но ты ничем не обозначила сарказм. Поэтому нет, не знаю, что именно ты имеешь в виду под «интересным», но людям по натуре нравится быть интересными другим, поэтому не могу назвать некомфортным любопытство, что именно ты имела в виду. На самом деле, если я понимаю правильно, ровно такое любопытство и должна вызвать фраза «Знаешь, сказать по правде, ты меня как бы заинтересовал». Дальше разговор как раз и переходит к тому, что именно имел в виду человек. И второй узнает, что именно в нем интересует первого, и это приятно.

— Прош…

— В то же время, — продолжает Дриньон, ничем не показывая, что заметил, как Рэнд начала говорить, хотя все время смотрит прямо на нее, — тот, кто считает интересным тебя, вдруг как будто благодаря одному этому интересу становится интересней и тебе. Это тоже очень интересный аспект, — он замолкает. Мередит Рэнд выжидает еще пару секунд, хочет убедиться, что теперь-то он закончил мысль. Как и ее левый мизинец, левый мизинец Дриньона заметно сморщился и побледнел от того, что он весь день в Инспекциях носит резинку, не снимая. Ей не хочется даже замечать одежду Дриньона, чтобы описать или охарактеризовать для себя. Одного свитера-безрукавки хватает за глаза. Она достает белый виниловый портсигар, с щелчком открывает и вынимает сигару, раз за столом остались только они вдвоем.

— Ну, а ты считаешь себя интересным? — спрашивает Мередит Рэнд. — Понимаешь, почему тебя могут назвать интересным?

Дриньон делает еще глоток и возвращает стакан на стол. Мередит Рэнд замечает, что ставит он его ровно в центр салфетки — без усилий, не поправляя суетливо дно, чтобы установить точно. Дриньон не грациозен в том смысле, в каком грациозны танцоры и спортсмены, но что-то грациозное в нем все-таки есть. У него очень точные и экономные движения без педантизма. Вокруг других стаканов, не стоящих на салфетках, большие лужи конденсата разных форм. Кто-то включил популярную песню второй раз подряд на большом музыкальном автомате, с концентрическими кругами красных и белых огоньков на внутренней схеме, чтобы включаться и выключаться под партию баса выбранной песни.

— Сомневаюсь, чтобы когда-нибудь об этом задумывался, — говорит Шейн Дриньон.

— Знаешь, почему тебя называют Мистер Х?

— Думаю, да.

— Знаешь, почему Чалу называют Иранским Кризисом?

— Думаю, нет.

— Знаешь, почему Маккензи называют Второй Костяшкой Бобом?

— Нет.

Мередит Рэнд видит, что Дриньон смотрит на сигарету. Ее зажигалка — в специальной петле на портсигаре из дешевого рифленого винила: Мередит Рэнд так часто теряет сигареты, что ни к чему покупать дорогой. По рабочим перерывам в отсеке она знает, что предлагать сигарету Дриньону бессмысленно.

— А ты? Ты считаешь меня интересной? — спрашивает она Шейна Дриньона. — В смысле, не считая того, что я считаю интересным тебя.

Дриньон смотрит ей в глаза — он часто вступает в зрительный контакт без вызова или флирта, — и как будто снова начинает внутреннюю сортировку карт, как раньше. На нем свитер с узором аргайл, странные брюки из рифленого полиэстера и коричневые поддельные «Уоллоби», которые он мог купить буквально за гроши в «Джей Си Пенни». Холодный ручеек из вентиляции над головой разрывает кольцо дыма, стоит ей его сформировать и выпустить. Бет Рэт теперь сама играет с Хербом Дритцем, а Кит Сабусава смотрит разогрев перед бейсбольным матчем «Кардиналов» по телевизору над стойкой. Видно, что Бет лучше бы сидела с ним, но не знает, насколько ей стоит быть откровенной в своих чувствах к Сабусаве, которого Мередит Рэнд всегда считала ужасно высоким для азиата. Еще Дриньон кивает кивком, не имеющим отношения ни к этикету, ни к подтверждению. Он говорит:

— С тобой приятно, и пока что мне нравится наш тет-а-тет. Это возможность обратить на тебя внимание напрямую, что обычно трудно — тебе как будто некомфортно от чужого внимания, — он секунду ждет, не скажет ли она что-нибудь. У него не пустое выражение лица, просто такое невыразительное и нейтральное, что можно назвать и пустым в плане того, как мало оно выдает. Мередит Рэнд, сама того не замечая, перестает пускать кольца.

— Когда просто нравится обращать внимание, это то же самое, что заинтересоваться?

— Ну, я бы сказал, почти все, на что обращаешь пристальное и прямое внимание, становится интересным.

— Правда?

— Думаю, да. — Дриньон говорит: — Конечно, на тебя обращать внимание особенно интересно, потому что ты красивая. Обращать внимание на красоту почти всегда приятно. Это не требует усилий.

Рэнд прищуривается, хотя, возможно, отчасти из-за сигаретного дыма, который ей задувает в лицо вентиляция.

— Красота интересна почти по определению, — говорит Шейн Дриньон, — если под «интересным» иметь в виду то, что привлекает внимание и приносит удовольствие. Хотя ты сейчас сказала не «интересный», а «заинтересоваться».

— Ты знаешь, что я замужем.

— Да. Все знают, что ты замужем. Ты носишь кольцо. Несколько дней в неделю тебя на южном выходе забирает муж. У выхлопной трубы его машины маленькое отверстие, поэтому двигатель мощно рокочет. Я имею в виду, машина кажется мощнее обычного.

Мередит Рэнд сидит с совершенно недовольным видом.

— Может, я что-то не понимаю. Если ты сам только что сказал, что мне от этого некомфортно, зачем вообще говорить о красоте?

— Ну, ты задала вопрос, — говорит Дриньон. — Я ответил, как я решил, правду. Я подумал секунду и решил, какой ответ правдивый и что в него входит, а что — не входит. Потом сказал. Я не хотел доставить тебе дискомфорт. Но и не доставлять не хотел — ты об этом не просила.

— О, а ты у нас теперь эксперт по правде, потому что?..

Дриньон недолго молчит. В совпадающий с его паузой крошечный интервал Мередит Рэнд осознает, что Дриньон ждет, будет ли продолжение или она просит дать ответ укороченным вопросом. То есть сарказм ли это. То есть у Дриньона нет врожденного чувства сарказма.

— Нет. Я не эксперт по правде. Ты задала вопрос о моей заинтересованности, и я попытался определить, что чувствую по правде, и сказать тебе эту правду, потому что предположил, этого ты и хочешь.

— Вижу, ты у нас что-то и близко не был таким вот прямым и откровенным, когда я спросила, как ты себя чувствуешь из-за того, что я нахожу тебя интересным.

Выражение и интонация Дриньона ничуть не меняются.

— Прости. Я сейчас не понял, что ты сказала.

— Я сказала: когда я спросила, что ты почувствовал из-за моего интереса, ты ответил не так прямо. Ты юлил и скакал с пятого на десятое. А как речь обо мне, вдруг тебя сразу озаботила голая правда.

— Теперь понял. — Снова небольшая пауза. Дым легких сигарет на фоне послевкусия тоника и лайма правда почти неощутим. — Не помню, чтобы тогда хоть в чем-то старался юлить или фальшивить. Может, просто одно у меня получается выразить лучше другого. Думаю, это обычное дело для людей. Еще я редко много разговариваю. Вообще-то я почти не разговариваю тет-а-тет. Возможно, я не так опытен, как другие, в последовательной речи о своих чувствах.

— Можно тебя спросить?

— Да.

Теперь Рэнд может смотреть на Дриньона прямо без труда.

— Тебе совсем не кажется, что это может кому-нибудь показаться довольно снисходительным?

Когда Дриньон думает, его брови самую капельку приподнимаются. Теперь начался бейсбольный матч, чем может объясняться, почему еще не ушел Кит Сабусава, обычно торопящийся после «счастливого часа» на выход, а значит, и Шейн Дриньон. Сабусава такой высокий, что его лоферы частично стоят на полу, а не на узкой опоре у ножек барного стула. У Рона, бармена, в руках маленькое полотенце и стакан, и он его протирает, но в то же время смотрит матч и что-то говорит Киту Сабусаве, который иногда мысленно ведет целые длинные списки бейсбольной статистики, что, как говорит Бет Рэт, его успокаивает и разгружает. Два больших мигающих и чирикающих пинбольных автомата — у стены, чуть южнее аэрохоккея, в который не играет ни один завсегдатай «Мейбейера» из-за какой-то хронической неполадки, из-за нее воздух из маленьких отверстий в столешнице дует слишком сильно, шайба носится в нескольких сантиметрах от поверхности и почти всегда куда-то улетает. На ближнем пинбольном автомате прекрасная амазонка в лайкровом трико поднимает за волосы мужчину, чьи конечности дергаются в ритм с синкопированными огоньками препятствий, ворот и флипперов.

Дриньон говорит:

— Это мне в голову не приходило. Но я заметил, что ты рассердилась или расстроилась из-за чего-то, что я сказал. Это я вижу, — говорит он. — Мне даже кажется, что ты хочешь закончить наш тет-а-тет, хоть за тобой еще не приехал муж, но что, возможно, ты не знаешь, как, и чувствуешь, что застряла со мной, и отчасти из-за этого и сердишься.

— А ты — тебе никуда не надо?

— Нет.

Интересный факт: вообще-то Мередит Рэнд выше Дриньона по грейду, формально, потому что она — GS-10, а он — GS-9. При этом Дриньон как инспектор на несколько порядков эффективней ее. И среднее число деклараций за день, и соотношение проинспектированных деклараций к дополнительной прибыли, принесенной аудитами, у него куда выше, чем у Мередит Рэнд. Правда в том, что вспомогательным инспекторам куда труднее добиться повышения, поскольку повышают обычно после рекомендаций групповых менеджеров, а ВИ редко задерживаются на одном Посту или в одном отсеке, чтобы успеть выработать раппорт с начальством, и оно было готово на возню с бумажками для рекомендации. А еще, раз часто вспомогательные инспекторы — лучшие в своем деле, у Службы есть стимул не повышать их никогда, ведь выше GS-15 работник переходит в администрацию и уже не может перескакивать из Поста в Пост. Среди прочего ВИ загадка для обычных букашек из-за их мотивации, собственно, оставаться ВИ, если это практически губит карьеру в плане продвижения и прибавок. На 1 июля 1983 года разница между годовым окладом GS-9 и GS-10—3200 долларов, а это вам не мелочь на сдачу. Как и многие букашки, Мередит Рэнд считает, что, наверное, определенный тип характера сам тянется к постоянным разъездам и отсутствию привязанностей ВИ, плюс ряд профессиональных вызовов, и что Кадры умеют выявлять такие личностные черты и опознавать в некоторых кандидатах вероятных кандидатов на ВИ. В жизни ВИ тоже есть доля престижа или романтики, но отчасти это женатые или в целом осевшие работники романтизируют такую жизнь без привязанностей, когда странствуешь с Поста на Пост по ведомственной прихоти Службы, аки ковбой или вольнонаемник. С конца зимы / весны 84-го в Пеорию перевелось немало ВИ — на этот счет ходит ряд теорий.

— Ты обычно задерживаешься здесь, когда уходят приятели Второй Костяшки?

Дриньон качает головой. Он не прибавляет, что просто не может уехать из «Мейбейера» раньше Кита Сабусавы. Мередит Рэнд не может понять, не упоминает он этот очевидный факт потому, что знает, что Мередит и так знает, или он просто настолько буквальный, что отвечает только на конкретно поставленный вопрос — буквально, как робот, типа, только «да/нет», если это вопрос с ответом «да/нет». Она тушит сигарету в маленькой желтой одноразовой пепельнице из фольги, которую надо просить непосредственно у Рона, если будешь курить, потому что в «Мейбейере» вечная проблема с исчезновением пепельниц, во что верится с трудом, учитывая, какие это дешевки. Рэнд тушит сигарету тщательней и выразительней обычного, чтобы подчеркнуть некое интонационное нетерпение в том, что говорит, пока гасит:

— Ну ладно.

Дриньон, не вставая, слегка поворачивается торсом, чтобы посмотреть, где сейчас за стойкой Кит Сабусава. Рэнд на 90 процентов уверена, что это движение — не представление и не предназначено передать ей что-то невербально. На улице к северо-западу поднялась отвесная стена подсвеченных по краям закатных туч, и внутри них иногда бывают бормотание и свет. Никто в «Мейбейере» их не видит, хотя то, что собирается дождь, всегда можно почувствовать телом, если обращать внимание на некоторые подсознательные телесные сигналы — например, от носовых пазух, косточек на ноге, зачаточной головной боли определенного типа, легких перемен в ощущении холода от кондиционера.

— Ну так скажи, почему, по-твоему, мне некомфортно из-за красоты.

— Я не знаю точно. Могу только догадываться.

— Знаешь, а оказывается, не такой уж ты и прямой, как можно подумать.

Дриньон по-прежнему смотрит прямо на Мередит Рэнд, но без какого-либо вызова или заметного подтекста. Рэнд, получше других знающая, что бесхитростность бывает видом хитрости, скажет Бет Рэт, что это почти как взгляд коровы или лошади, когда не только не знаешь, о чем они думают и думают ли вообще, но и не представляешь, смотрят ли они на самом деле, пока смотрят, — и в то же время чувствуешь себя увиденным по-настоящему.

— Ну ладно, давай сыграем в маленькую игру, — говорит Мередит Рэнд. — Как по-твоему, я красивая?

— Да.

— Ты считаешь меня привлекательной?

— …

— Ну?

— Меня этот вопрос ставит в тупик. Я слышал его в фильмах и читал в книгах. Странная формулировка. Что-то в ней ставит в тупик. Кажется, что ты спрашиваешь объективное мнение, назвал бы собеседник тебя привлекательной. Но судя по контексту, в котором его обычно задают, кажется, что это почти всегда вопрос о твоей сексуальной привлекательности конкретно для собеседника.

— Ну, иногда приходится идти окольными путями, нет? — говорит Мередит Рэнд. — Кое-что нельзя сказать прямо, иначе прозвучит слишком ужасно. Вот можешь представить, чтобы кто-то взял и сказал: «Я привлекаю тебя сексуально?»

— Вообще-то да, могу.

— Но ведь это ужасно неловко, нет?

— Я понимаю, почему это может быть неловко или даже неприятно, особенно если второй человек не испытывает сексуального влечения. Я практически уверен, что в прямой вопрос вплетен и намек на то, что это спрашивающего сексуально привлекает собеседник, и он хочет знать, взаимно ли подобное чувство. Так что — да, получается, я ошибался. В подспудный вопрос вплетены другие вопросы и допущения. Ты права: сексуальное влечение — это такая тема, о которой невозможно говорить совершенно прямо.

Выражение Рэнд уже такое покровительственное, что подавляющее большинство других людей уже злились бы или раздражались.

— И как думаешь, почему?

Дриньон недолго молчит.

— Думаю, скорее всего, потому что прямой сексуальный отказ крайне неприятен, и чем опосредованней передаешь информацию о сексуальном влечении, тем опосредованней ощутишь отказ, если не будет взаимного выражения влечения.

— Есть в тебе что-то утомительное, — замечает Рэнд. — Когда с тобой разговариваешь.

Дриньон кивает.

— Ты как будто одновременно и интересный, и очень утомительный.

— Мне как минимум говорили, что люди считают меня скучным.

— Опять же, Мистер Экстрим.

— Очевидно, саркастичное прозвище.

— Ты когда-нибудь ходил на свидания?

— Нет.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь приглашал? Или выражал свое влечение?

— Нет.

— Тебе не бывает одиноко?

Тут небольшая пауза.

— Не думаю.

— Думаешь, ты бы понял?

— Думаю, понял бы.

— Ты знаешь, что сейчас играет на музыкальном автомате?

— Да.

— Ты, случайно, не гей?

— Не думаю.

— Не думаешь? — переспрашивает Рэнд.

— Не думаю, что я какой угодно. Полагаю, я никогда не чувствовал то, что ты называешь сексуальным влечением.

Рэнд отлично умеет считывать наигранность на чужих лицах и, насколько она видит, на лице Дриньона читать нечего.

— Даже в подростковом возрасте?

Снова та небольшая пауза для анализа.

— Нет.

— Не переживаешь, что ты гей?

— Нет.

— Не переживаешь, что с тобой что-то не так?

— Нет.

— А другие люди за тебя переживали?

Снова пауза, одновременно отсутствующая и нет.

— Не думаю.

— Правда?

— Имеешь в виду, в подростковом возрасте?

— Да.

— Думаю, на самом деле никто не обращал на меня внимания, чтобы задуматься, что внутри меня творится, и тем более переживать. — За все время он не шевельнул ни мускулом.

— Даже твоя семья?

— Да.

— Тебя это не расстраивало?

— Нет.

— Тебе не было одиноко?

— Не было.

— И никогда не бывает?

Рэнд почти привыкла ждать паузу после некоторых вопросов — или влилась в это как в обычный ритм разговора с Дриньоном. Он не подает виду, что она это уже спрашивала.

— Не думаю.

— Никогда-никогда?

— Не думаю.

— Почему?

Дриньон делает еще глоток теплого пива. Рэнд чем-то нравится его экономия движений, хоть она сама толком и не замечает своей симпатии.

— Не знаю, как ответить, — говорит вспомогательный инспектор.

— Ну, типа, когда видишь, что у других есть романы или личная жизнь, а у тебя нет, или видишь, что им одиноко, а тебе нет, что ты думаешь о разнице между ними и тобой?

Пауза. Дриньон говорит:

— Думаю, это двоякий вопрос. Ты говоришь о сравнении. Думаю, если я кого-то вижу, то скорее обращаю на него внимание и думаю о том, какой он, а не обращаю внимания на себя и какой я. Поэтому сравнить невозможно.

— Ты никогда ничего ни с чем не сравниваешь?

Дриньон смотрит на свою руку и на стакан.

— Мне трудно обращать внимание больше чем на что-то одно. Думаю, это одна из причин, почему я не вожу, например.

— Но ты знаешь, что играет на музыкальном автомате.

— Да.

— Но если ты обращаешь все внимание на наш разговор, откуда знаешь, что играет на музыкальном автомате?

Теперь пауза подольше. И лицо Дриньона слегка меняется, когда он завершает свой двухсекундный анализ. Он говорит:

— Ну, играет очень громко, а еще я несколько раз слышал эту песню на радио, либо четыре, либо пять раз, и, когда ее ставят, часто дают название и исполнителя. Полагаю, поэтому радиостанции и могут ставить песни под копирайтом, не оплачивая каждый случай использования. Радио входит в рекламную кампанию альбома, в который входит песня. Хотя это довольно странно. Мне кажется немного странной мысль, что потребитель, услышав песню несколько раз бесплатно, пойдет в магазин и ее купит. Конечно, продается часто целый альбом, где песня — только одна из многих, поэтому возможно, что песня на радио служит чем-то вроде трейлера фильма, который показывают как стимул сходить на этот фильм, откуда взят трейлер — очевидно, только малая его часть. Еще есть вопрос того, как бухгалтерия звукозаписывающих компаний относится к расходам на бесплатное исполнение по радио. Кажется, это скорее вопрос не корпоративный, а, если подумать, межкорпативный. Наверняка для отправки записи радиостанциям, которые ее поставят, требуются немалые расходы на пересылку и дистрибуцию. Может ли звукозаписывающая компания или ее родитель списать эти затраты, если радиостанция не платит за права на трансляцию песни и потому не существует видимой прибыли, чтобы списать расходы? Или их можно вычесть как расходы на маркетинг и рекламу, когда фактически деньги получает не предположительный распространитель — в данном случае радиостанция или ее родитель, — а почта или какой-либо частный курьер? Как инспектору Службы отличить такие расходы от незаконных или завышенных вычетов, если нет некой крупной компенсации, чтобы можно было вычесть из нее или прибавить к ней эти расходы на дистрибуцию?

Мередит Рэнд говорит:

— Не обидишься, если я скажу, что одна из причин, почему ты кажешься скучноватым, — ты будто не улавливаешь тему разговора? Ведь все это никак не связано с тем, о чем мы только что говорили, правильно?

На миг Дриньон кажется слегка озадаченным, но не обиженным и не смущенным. Рэнд продолжает:

— С чего ты вообразил, что кому-то вообще может быть интересно выслушивать нудятину по работе, в которой ты даже не разбираешься, если мы здесь только потому, что сейчас пятница и нам не понадобится забивать голову этой хренотенью целых два дня?

— Хочешь сказать, обычно ты выбираешь не уделять время таким вопросам вне работы, — говорит Дриньон.

— Я говорю об одиночестве и о том, обращают ли на тебя внимание люди, а ты заряжаешь целую, типа, тираду о протоколах расходов радио, и к тому же выясняется, что вся суть — в процедурных вопросах, в которых ты не разбираешься?

Дриньон задумчиво кивает.

— Я тебя понимаю.

— Как по-твоему, о чем думает человек, пока ты рассуждаешь? Ты просто автоматически веришь, что им интересно? Кого волнует бухгалтерия радио, если это не твоя работа?

Бет Рэт уже сидит за стойкой, между Китом Сабусавой и кем-то еще, все — на стульях в одинаковых стульных позах, которые Мередит Рэнд всегда напоминают о падальщиках. Говард Шируотер играет в пинбол, в чем он, по его заверениям, мастер; его автомат — дальний от их столика, и угол зрения не позволяет Рэнд разглядеть его рисунок или тему. Солнце еще не село до конца, но приглушенное освещение искусственных факелов тики на стене уже включили, а мощность кондиционеров как минимум немного сбавили. Как бейсбольные фанаты пеорийцы поровну делятся между «Кабс» и «Кардиналс», хотя в это время фанаты «Кабсов» стараются держать свою приверженность при себе. Бейсбол по телевизору — самый унылый вид спорта на свете, считает муж Мередит Рэнд. Как обычно, на улице то ли вот-вот польет, то ли нет. На всех местах, где стоят или стояли стаканы, собрались лужицы конденсата разных форм, ни одна никогда не испаряется. Дриньон все еще не заговорил, не ерзал и не изменил выражение лица. Это сейчас пошла третья сигарета с 17:10. Колец дыма давно нет.

— О чем ты сейчас думаешь? — спрашивает Мередит Рэнд.

— Я думаю, что ты сделала ряд замечаний, которые кажутся верными, и что я стану больше задумываться о том, что на уме у людей, когда я с ними разговариваю.

Рэнд делает лицом, как умеет: широко улыбается всем, кроме мышц у глаз.

— Это ты так со мной свысока?

— Нет.

— Это сарказм?

— Нет. Но я вижу, что ты разозлилась.

Она выдыхает два коротких бивня дыма. В вентиляции теперь уменьшилась обратная тяга, и часть дыма попадает в лицо Шейну Дриньону.

— Ты знал, что мой муж умирает?

— Нет. Не знал, — говорит Дриньон.

Оба молчат с характерными для них выражениями лиц.

— И даже не посочувствуешь?

— Что? — спрашивает Дриньон.

— Так говорят. Стандартный этикет.

— Ну, я задумался об этом факте в свете твоих вопросов о сексуальных чувствах и одиночестве. Кажется, этот факт меняет контекст того разговора.

— Скажи на милость, как же? — говорит Мередит Рэнд.

Дриньон наклоняет голову.

— Этого я не знаю.

— Ты узнал, что он умирает, и решил, что у тебя есть со мной какие-то сексуальные шансы?

— Об этом я не думал, нет.

— Хорошо. Это хорошо.

Бет Рэт уже двинулась к их столу, открывая рот, чтобы, наверное, что-то сказать или вступить в разговор, но Мередит Рэнд так на нее смотрит, что она разворачивается и садится обратно на сиденье из красной кожи за стойкой, где Рон сменяет капсулу содовой. Мередит Рэнд ставит на стол свою сумочку и поднимается, чтобы налить себе еще.

— Будешь еще «Хайнекен» или еще что?

— Я еще не допил этот.

— А ты не любитель вечеринок, да?

— Я быстро наполняюсь. Кажется, в живот много не умещается.

— Везет кому-то.

Рэнд, Рэт и Сабусава быстро о чем-то переговариваются, пока Рон наливает Мередит Рэнд джин-тоник, но Дриньон ничего не слышит, хотя и видит слабые отражения людей у стойки в переднем окне «Мейбейера». Никто не знает, как он выглядит или что происходит у него с лицом, когда он за столом один, или даже на что смотрит.

— Знаешь, что такое кардиомиопатия? — спрашивает Рэнд, садясь обратно. Она смотрит на сумочку — скорее сумку с точки зрения формы. Половины ее джин-тоника уже нет.

— Да.

— Что — да?

— По-моему, это болезнь сердца.

Мередит Рэнд пробно постукивает зажигалкой по зубам.

— Ты похож на хорошего слушателя. Да? Хочешь грустную историю?

После паузы Дриьон отвечает:

— Не знаю, как на это ответить.

— Я имела в виду свою грустную историю. Часть себя. У всех есть своя грустная история. Хочешь услышать часть меня?

— …

— Вообще-то это болезнь сердечной мышцы. Кардиомиопатия.

— Я думал, сердце само — мышца, — говорит Шейн Дриньон.

— Имеется в виду, что не сосудистой системы. Поверь, я в этом, типа, эксперт. То, что называют «болезнь сердца», — это крупные сосуды. Как с сердечными приступами. Кардиомиопатия — это сердечная мышца, начинка, то, что сжимается и расслабляется. Особенно когда причина неизвестна. А так и есть. Никто не знает, откуда она взялась. По теории, он подхватил жуткий грипп или какой-то вирус в колледже, а потом выздоровел, но никто не заметил, что вирус уже как-то проник в его миокард — мышечную ткань сердца — и постепенно заразил го и ослабил.

— Думаю, я понимаю.

— Ты, наверное, думаешь, как это грустно — влюбиться и выйти замуж, а потом у мужа находят смертельную болезнь — потому что так и есть, она смертельная. Как у мажора в том фильме, как его там, только там его жена, довольно унылая, если спросишь меня, но мажор все равно лишается наследства и всего такого и женится на ней, и потом у нее смертельная болезнь. Слезодавилка. — Глаза Рэнд тоже слегка меняются, когда она анализирует какое-то воспоминание. — Это почти как застойная сердечная недостаточность. Вообще-то часто, когда ставят диагноз «застойная сердечная недостаточность», на самом деле люди умирают от кардиомиопатии.

Шейн Дриньон держит руку на стакане с остатками пива, но не поднимает.

— Это потому, что сердечная мышца слабеет и плохо сокращается, чтобы достаточно циркулировать кровь?

— Да, и у него это было еще до свадьбы, даже еще до нашей встречи, а встретила я его супермолодая, даже восемнадцати не было. А ему было тридцать два, санитар в Зеллере. — Она извлекает сигарету. — Знаешь, что такое Зеллер?

— Думаю, ты имеешь в виду центр психического здоровья рядом с Экспозишн-гардес на Нортмур. — Ягодицы Дриньона на небольшом расстоянии — наверное, максимум миллиметра-два — парят над сиденьем его деревянного стула.

— Вообще-то на Юниверсити, главный вход там.

— …

— Это психбольница. Знаешь, что такое психбольница?

— В общем и целом — да.

— Это ты из вежливости?

— Нет.

— Психушка. «Марриотт» для умалишенных. Дурка. Интересно, как я туда попала?

— Навещала кого-то для тебя важного?

— Мимо. Я пролежала там три с половиной недели. Интересно, как так вышло?

— Я просто не понимаю, ты правда спрашиваешь или это увертюра, чтобы мне рассказать.

Мередит Рэнд кривит губы в сардонической гримасе и пару раз щелкает языком.

— Ну ладно. Раздражает, но поспорить с тобой трудно. Я режущая. Знаешь, что это значит?

Никакой разницы — лицо Дриньона остается спокойным и нейтральным без всяких видимых усилий. У Мередит Рэнд очень хороший подсознательный радар на такие вещи — аллергия на искусственные выступления.

— Предполагаю, тот, кто режет.

— Это ты, типа, остришь?

— Нет.

— Я сама не знала, зачем это делала. До сих пор не уверена до конца, но он меня научил, что анализировать или пытаться понять всякие «почему» — тупость, единственное главное — бросить, потому что иначе меня опять укатают в психушку, что мысль, будто это можно скрывать бинтами или рукавами и никому не выдавать — эгоистичная тупость. И он прав. Где это ни делай, как угодно осторожно, рано или поздно настанет время, когда кто-то что-то увидит и скажет, или когда кто-то слоняется в коридоре и прикидывается, что просит тебя прогулять алгебру, и срезать в парк, и накуриться, и залезть на памятник Линкольна, и хватает тебя за руку, и пара порезов открываешься, и кровь пропитывает длинные рукава, хоть на тебе две рубашки, и кто-то звонит медсестре, хоть ты и говоришь ему пойти в жопу, и что это был несчастный случай, и что ты просто перебинтуешься дома. Всегда настает день, когда кто-то что-то увидит у тебя в лице и поймет, что ты врешь, и вот глазом не успеешь моргнуть, как здрастье, ты в освещенной комнате с голыми руками и ногами, пытаешься объясниться перед кем-то с нулевым чувством юмора, хотя вообще это примерно как с тобой разговаривать. — Краткая натянутая улыбка.

Дриньон медленно кивает.

— Зря я это. Надо извиниться.

— У меня не очень хорошее чувство юмора, это правда.

— Там другое. Там как бы такое первое собеседование, с вопросами из юридического бланка на белом планшете, как требует закон, и если спрашивают, слышишь ли ты голоса, и ты говоришь — а то, ваш вот сейчас слышу, вопрос мне задает, они не смеются и даже не признают, что ты шутишь, а просто сидят такие и смотрят. Типа, будто разговариваешь с компьютером и не можешь пройти дальше, пока не дашь идеально подогнанный ответ.

— Сам вопрос кажется неопределенным. Например, какие голоса имеются в виду?

— И вот у них, типа, в Зеллере три отделения, и два — закрытые, а там, куда как пациентку положили меня, работал он, на третьем этаже, в основном для богатых телок из Хайтс, которые отказываются есть или закидываются флаконом «Тайленола», когда их бросает парень, и тому подобное, или суют палец в рот после каждой еды. Там хватало тошнилок.

Дриньон все еще смотрит на нее. Теперь он не касается стула ни единым сантиметром спины или ягодиц, хотя расстояние такое крошечное, что его бы не увидел никто, разве что просветил бы сбоку очень ярким фонариком щелочку между Дриньоном и стулом.

— Может, тебе интересно, как я туда попала, раз мы явно не были богатые или из Хайтс.

— …

— Ответ — хорошая страховка от папиного профсоюза. Он руководил конвейером вязальной проволоки на «Американ Твайн энд Вайр» с 1956-го до закрытия. Единственные дни, когда он пропустил работу, — это когда я лежала в Зеллере. — Рэнд на долю секунды изображает искаженное от ужаса лицо, чей точный смысл неясен, и закуривает сигарету, которую все это время держала в руке, глядя на нее. — Чтобы ты понимал.

Дриньон допивает остатки «Микелоба» и промокает рот салфеткой, на которой стоял стакан. Затем возвращает на место и салфетку, и стакан. Его пиво простояло в комнатной температуре слишком долго, чтобы натек новый конденсат.

— И правда, он уже при первой встрече выглядел больным. Ничего такого противного, не то что он чем-нибудь сочился, кашлял и все такое, но бледный, даже для зимы. Какой-то хрупкий, будто старик какой-то. И ужасно худющий, хотя в сравнении с анорексичками это сразу и не заметишь — больше то, что он бледный и легко уставал; не мог быстро бегать. С жуткими синяками под глазами. Иногда усталый и сонный, хотя, с другой стороны, время было позднее, потому что он работал палатным санитаром во вторую смену, с пяти до середины ночи, когда уже приходит ночной дежурный, которого мы особо и не видели, не считая завтрака или каких-нибудь кризисов посреди ночи.

— Значит, он не врач, — говорит Дриньон.

— Да какие там врачи. В Зеллере. Психиатры. Приходили после обеда, типа, на час, в пиджаках — всегда в хороших пиджаках; они же профессионалы, — и когда приходили, больше общались с медсестрами и поступающими пациентами, по большей части. А потом наконец заходили к тебе и заводили странный неестественный разговор, будто они твой папа. И нулевое чувство юмора, и все время косились на часы. Даже те, в ком можно было разглядеть хоть что-то человечное, больше интересовались твоим случаем, а не тобой. Типа, что твой случай значит, чем отличается от других в учебнике. Даже не будем о порядках в психиатрическом. Такие, блин, странные; реально могли свести с ума. Если скажешь, что тебе там не нравится, ничего не помогает и ты хочешь домой, для них это симптом, а не что ты реально хочешь домой. Будто ты не человек, а прибор, который можно разобрать и посмотреть, как ты устроена. — Она щелкает портсигаром. — Вообще-то это даже очень страшно, потому что всего одна их подпись — и ты останешься там, или переедешь в отделение похуже, закрытое отделение было намного хуже и люди о нем говорили такое — тебе знать не захочется. Или могли решить посадить тебя на таблетки, а от них некоторые девчонки становились зомби; как будто сегодня они здесь, а завтра — никого нет дома. Типа, зомбоиды в реально дорогих халатах из дома. Было просто очень жутко.

— …

— Впрочем, ничего из ужастиков они делать не могли — не могли лечить электрошоком, как в том фильме, потому что все родители сидели там практически каждый день и знали, что происходит. В то отделение Зеллера ты ложилась, а не тебя клали, и через семь дней могли даже выпустить, если родители попросят. И некоторые просили, у зомби-девочек. Но они могли подписать законный бланк, по которому тебя уже госпитализировали. Врачи в пиджаках могли, поэтому они были самые страшные.

— …

— Плюс еда там за пределами добра и зла.

— Ты наносила себе маленькие незаметные порезы в качестве некой психологической компенсации, — говорит Шейн Дриньон.

Мередит Рэнд ровно смотрит на него. Она замечает, что он как будто выпрямился, что ли, потому что нижняя часть доски с разными шляпами заслонилась — и она знает, что сама позу не меняла.

— Это было приятно. И жутко, и я понимала, что в этом нет ничего хорошего, если я это делаю втайне и это так жутко, но все-таки было приятно. Не знаю, что еще сказать. — Пепел она каждый раз сбивает, три раза стукнув пальцем с красным ногтем, с одной скоростью и под одним углом. — Но я уже фантазировала о том, чтобы порезать шею, лицо, и это жутко, и я весь год передвигалась выше по рукам и не могла остановиться, что, если подумать, меня саму пугало. Хорошо, что я там оказалась; это было безумие — так что, может, они все-таки были правы.

Дриньон просто смотрит на нее. Невозможно сказать, польет в итоге или циклон пройдет мимо. Освещение снаружи — приблизительно цвета перегорающей лампочки. Внутри слишком шумно, чтобы расслышать, есть ли гром. Иногда перед грозой кондиционер словно дует холоднее или сильнее, но сейчас происходит что-то другое.

— Ты хоть говори что-нибудь, будто это настоящий разговор, показывай, что тебе хотя бы интересно, — говорит Мередит Рэнд. — Иначе человеку покажется, что он просто треплется в пустоту, а ты сидишь и думаешь бог знаешь что.

— Но ведь порезы на лице слишком экстернализировали бы ситуацию, — говорит Дриньон.

— Уже лучше. Плюс я не хотела резать лицо. Как он мне показал, я думала, все, что у меня на самом деле есть, — это поверхностное лицо. Лицо да тело — что я, мол, вертихвостка. Я считалась вертихвосткой в Центральной католической. Это старшая школа. Так нас там называли — вертихвостки. Большинство из них к тому же были чирлидершами.

— Значит, тебя растили католичкой, — говорит Дриньон.

Рэнд качает головой, постукивая по сигарете.

— Это тут не при чем. Я не такие регулярные вставки имела в виду.

— …

— Тут при чем то, что ты говорил о красоте и одиночестве. Ну или мы говорили, хотя это, наверное, не так просто понять, раз, предположительно, в старшей школе красота — женский билет к популярности, вход в любую компанию и все такое прочее, а это считается противоположностью одиночества. — Иногда она пользуется прямыми вопросами как поводом, чтобы встретить его взгляд. — Тебе не было одиноко в старшей школе?

— Не очень.

— Ну да. А, ну понятно. Плюс красота — это тоже сила. Люди обращают на тебя внимание. Она может быть очень соблазнительной.

— Да.

Только пристально оглядываясь назад, Мередит Рэнд задумается о странной напряженности разговора со вспомогательным инспектором. Обычно очень внимательная к окружению и тому, чем заняты люди вокруг, она позже осознала, что крупные отрезки тет-а-тета в «Мейбейере» проходили словно вне всякого контекста. Что в тех отрезках напряженного взаимодействия она не замечала назойливую музыку игрового автомата или отдачу избыточного баса в грудной кости, назойливое клокотание и звон пинбола и гоночного игрового автомата, бейсбол по телевизору над стойкой, обычно отвлекающий рев окружающих разговоров, откуда иногда всплывали, требуя внимания, слышимые отрывки, а потом снова сливались с фоновым отвлекающим шумом сливающихся голосов, заглушающих звуки зала. Она могла объяснить это Бет Рэт, только сравнив с тем, что вокруг их стола словно образовался какой-то звукоизолированный контейнер и иногда через него не проникало почти ничего. Хотя не то чтобы она просто сидела и таращилась на этого вспомогательного человека; это не какой-то гипноз. Еще она не замечала, сколько времени прошло или проходит, что для Мередит Рэнд очень нетипично [193]. Лучшая ее теория — что это Мистер Икс обращал на ее слова настолько пристальное и напряженное внимание, при этом никак не связанное с флиртом или чем угодно романтическим; совсем другая напряженность, — хотя правда и то, что за тем столом в «Мейбейере» Мередит Рэнд чувствовала абсолютно нулевое романтическое или сексуальное влечение к Шейну Дриньону. Это было что-то совсем другое.

— Это он мне все рассказал. Расписал. Ночью, после ужина, когда кончались все собрания и осмотры, и врачи в своих дорогих пиджаках разъезжались по домам, и оставалась только одна медсестра за стойкой с лекарствами да он. У него был белый халат, свитер, такие пластмассовые кроссовки и большая связка ключей. Его было слышно в коридоре, просто по звону. Мы ему еще говорили, будто связка тяжелее него. Многие девчонки его вконец замучали, ведь он мало чем мог ответить.

— …

— По ночам после часов посещения заняться было нечем, разве что зырить телик в общей комнате или играть в пинг-понг за столом с очень низкой сеткой — чтобы даже девушки под таблетками могли играть, — а от него требовалось только приносить таблетки и давать разрешения на звонок, а в конце смены заполнить на всех характеристики — полная рутина, если не случалось никакого психического кризиса.

— Значит, ты за ним, похоже, внимательно наблюдала, — говорит Шейн Дриньон.

— Было бы за чем наблюдать — в смысле решения, красивый он или нет. Кое-кто из девчонок прозвал его трупом. Они прям не могли без обидных прозвищ. Или звали его мрачный жнец. Все из-за внешности. Но и правда, одежда как будто его не касалась; просто висела на нем. Ходил он, как шестидесятилетний. Но зато был прикольный, и ему реально нравилось поговорить. Если кому-то хотелось поговорить — в смысле, реально, — он шел с ними в общую комнату за кухней и разговаривал. — У Мередит Рэнд есть алгоритм тушения сигареты, и все действия, будь то быстрые и тыкающие или медленные и растирающие, выглядят очень тщательными. — Он никого не заставлял. Не тянул за рукав, чтобы посидеть за тет-а-тетом или на ком-нибудь попрактиковаться. Большинство просто овощезировались перед теликом, а те, кто лежал из-за наркотиков, должны были ходить на свои собрания в фургоне. Ему приходилось положить ноги на стол — обычно, во время беседы с ним наедине. На стол в общей комнате, где врачи раскладывали свои папки, чтобы говорить в них с пациентом. Он откидывался и клал кроссовки на стол — говорил, что из-за больной спины, но на самом деле из-за кардиомиопатии, которой он таинственно заболел в колледже и из-за которой не закончил колледж, из-за которой кис на дурацкой работе санитара в дурке, хотя был в семь тысяч раз умнее и восприимчивей к тому, что творится с людьми, чем тамошние врачи и так называемые консультанты. Они на всех смотрели через такие как бы профессиональные линзы толщиной в сантиметр, а кто не вписывался, тех либо не видели, либо ломали и втискивали, чтобы вписались. И закинув эти нищебродские кроссовки из «Кей-марта» на стол, он хотя бы на человека походил, хотя бы на того, с кем можно поговорить, а не на того, кто просто пытается поставить диагноз или проследить этиологию, лишь бы сказать то, что подходит под его мелкие линзы. Оборжаться было можно с тех его кроссовок.

— Можно задать вопрос?

— Почему сразу не задать, чтобы я не тратила время на «да, можешь задать»?

— Я понимаю, о чем ты.

— Ну?

— Он поднимал ноги для лучшего кровообращения?

— И ты это хотел спросить?

— Это разве не тот маленький поощряющий вопрос, о котором ты говорила?

— Твою ж мать, — отвечает Рэнд. — Да, для кровообращения. Хотя в то время никто не знал, зачем. Мы все верили, что у него больная спина. Выглядел он правда так себе. Было просто ясно, что это человек не в самой лучшей форме.

— Он казался хрупким, особенно для своего возраста.

Теперь Рэнд иногда, время от времени, закидывает голову назад и чуть в сторону, очень быстро, словно поправляя волнистую прическу, не трогая руками, как очень часто делают девушки-подростки некоторых типов характеров, необязательно это замечая.

— Кстати, это он научил меня слову «этиология». И это он объяснил, почему от врачей требуется быть такими отстраненными и чопорными; просто работа такая. Он никого не заставлял, но временами казалось, будто он отбирал конкретных людей — и тогда ему было трудно сопротивляться. Иногда по ночам бывало непросто, и смотреть «Мод» с суицидщицами или напичканными таблетками не очень-то помогало.

— …

— Помнишь «Мод»?

— Нет, не помню.

— Моя мама обожала этот сериал. Просто-таки последнее в мире, что я хотела бы там смотреть. Когда ее муж злился и говорил «Мод, сидеть», она садилась, как собака, и включался громкий закадровый смех. Вот тебе и феминизм. Или «Ангелы Чарли» — просто плевок в душу, если ты феминистка.

— …

— Впервые он со мной заговорил в розовой палате — это такая одиночка, куда тебя сажали, если ты суицидница и по закону за тобой надо легально наблюдать двадцать четыре часа в сутки, или если ты нарушала дисциплину, как они говорили, представляя собой угрозу или вредное влияние, — тоже могли посадить.

— Розовой палата называлась из-за цвета палаты? — спрашивает Дриньон. Мередит Рэнд прохладно улыбается.

— Розовый Бейкера-Миллера, если точно, потому что эксперименты показали, что розовый цвет снижает возбуждение, и скоро все психушки стали красить свои одиночку в розовый. Это тоже он рассказал. Он объяснил цвет комнаты, куда меня посадили; в ней был наклонный пол и сток посередине, как в средневековье. Я никогда не считалась суицидницей, если вдруг интересно. Даже не представляю, как ты сейчас офигеваешь, типа — ой-ой, психопатка, сидела в Зеллере в семнадцать лет.

— Я об этом не думал.

— Я сказала врачу, который даже не был моим врачом — я имею в виду, врачом по страховке папы, но это был другой врач, который прикрывал того, когда он не мог прийти, они так все время друг друга прикрывали, так что за пять дней с тобой говорили три разных врача, и им приходилось раскладывать на столе твою папку и заметки или что там, чтобы хотя бы тебя вспомнить, — и этот врач, который никогда не моргал, пытался меня разговорить на тему жестокого и небрежного обращения в детстве, хотя такого ни разу не было, и я заявила, что он долбаный придурок и что он либо может поверить, когда ему говорят правду, либо просто засунуть ее себе в тупую жирную задницу. И в ту же ночь я — в розовой палате, по его указанию, бред какой-то. Не то что, конечно, меня потащили, забросили туда и захлопнули дверь — все были очень обходительные. Но, знаешь, странное дело — в психиатрической больнице начинаешь думать, что надо просить разрешения, даже чтобы сказать, что думаешь. Думаешь, что вести себя безумно и раскованно — это нормально, а то и в каком-то смысле ожидается, и сперва это даже раскрепощает и радует; появляется ощущение, что все, больше не надо улыбающихся масок, больше не надо притворяться, и это радует, только становится как бы соблазнительным и опасным и вообще-то даже вредным — некоторая сдержанность на пользу, это нормально, объяснил он, и один из синдромов, почему некоторых в итоге кладут в лечебницу, — они попадали в дурдом в молодости или в хрупкий период, когда их самовосприятие еще не особо закрепленное и прочное, и начали вести себя, как, им кажется, положено вести себя в дурдоме, и скоро они уже правда такие, и их зажевывает система, система психического здравоохранения, и они уже не выбираются.

— И он об этом тебе рассказал. Предупредил насчет несдержанных оскорблений психиатра.

Ее взгляд изменился; она кладет подбородок на руку, из-за чего кажется еще моложе.

— Он мне много чего рассказывал. Очень. В ночь, когда я сидела в розовой палате, мы проговорили два часа. Теперь мы оба посмеиваемся — мол, он говорил намного больше меня, хотя вроде должно быть наоборот. Через какое-то время мы болтали каждый вечер, как по часам, и…

— Ты осталась в одиночке?

— Нет, там я сидела только одну ночь, и мой обычный врач, надо признать, он устроил подменному какие-то дисциплинарные неприятности за то, что он меня туда засадил; он сказал, что это было спонтанно. — Рэнд замолкает и барабанит пальцами по щеке. — Блин, забыла, что говорила.

Дриньон на миг чуть поднимает глаза.

— «Через какое-то время мы болтали каждую ночь, как по часам».

— Уже в общей комнате, после часов посещения и когда успокаивали или закармливали таблетками всех, кто психанул из-за чего-нибудь во время посещений. Мы сидели и разговаривали, только ему время от времени надо было идти на обходы, смотреть, где все, в своей ли палате, и чтобы все, кого ждут таблетки, сходили на стойку за таблетками. Каждый вечер по будням мы усаживались, и у него всегда была такая привычка — наливать в банку из-под «колы» воду из фонтанчика, он пил из банки вместо чашки, — и мы усаживались за стол, и он начинал: «Ну что, углубимся, Мередит, или сегодня просто поболтаем?» — и я прям будто смотрела на меню и отвечала: «Ну, хм-м, пожалуй, сегодня я бы хотела углубиться».

— Можно задать вопрос?

— Гр-р. Давай.

— Правильно ли я предполагаю, что «углубление» касалось самовредительского поведения и твоих причин на него? — спрашивает Дриньон. Теперь его руки лежат на столе, пальцы сплетены, что для большинства людей повод придвинуться и ссутулиться, но не для Дриньона — его поза не меняется.

— Никак нет. Он был для этого слишком умный. О самовредительстве мы говорили редко. Смысл-то. О таком напрямую не говорят. Что он… скорее он по большей части просто рассказывал обо мне.

Один из сплетенных пальцев Дриньона чуть движется.

— Не расспрашивал?

— Никак нет.

— И тебя это не раздражало? Что он говорил с тобой о тебе же?

— Большая разница в том, что он был прав. Просто прав во всем, что говорил.

— О тебе.

— Слушай, это было в основном в начале, когда ему нужно было закрепить доверие. Это он объяснил потом: он знал, что я там ненадолго, в Зеллере, и знал, что мне надо с кем-то поговорить, и ему нужно было очень быстро показать, что он меня понимает, не считает просто случаем или задачкой на пользу своей карьере, какими мне казались врачи и консультанты, о чем он сам знал и объяснял, что неважно, права я насчет них или нет, — суть в том, что я в это поверила, это стало моей защитой. Он сказал, у меня чуть ли не самые глухая защита, что он видел там за все свое время. В Зеллере. В смысле, не считая полноценных психотиков, они вообще непрошибаемые, но их почти сразу переводили; он редко общался один на один с настоящими психотиками. Психоз — это просто такие мощные защитные структуры и убеждения, что человек не может из них выбраться, они становятся для него реальным миром, и тогда уже обычно поздно, потому что меняется структура мозга. Тогда единственная надежда только лекарства и очень много розового вокруг.

— Ты хочешь сказать, он видел в тебе человека.

— Что он сделал, прямо в розовой палате, пока я сидела на койке и как бы такая: «о боже тут даже слив в полу», — он сразу сообщил обо мне два факта, которые знала я, но больше никто. Никто. Я серьезно, — говорит Мередит Рэнд. — Типа, у меня в голове не укладывалось. Попал в точку.

— …

— Теперь тебе интересно, о чем это я, — говорит она.

Дриньон снова делает ту малозаметную штуку с наклоном головы.

— Хочешь сказать, ты бы хотела, чтобы я попросил тебя рассказать?

— Ни за что.

— Сомневаюсь, что ты это кому-то расскажешь, практически по определению.

— Угадал. Точно. Ни за что. Да и не то чтобы это прям что-то интересное, — говорит она. — Но он знал. Он об этом знал, и можешь не сомневаться — захватил мое внимание. Можешь не сомневаться, тут я подскочила и навострила уши. Да и как иначе?

— Могу понять, — говорит Дриньон.

— Вот именно. Что он меня знал, понимал, заинтересован в понимании. Люди то и дело так говорят — «понимаю, я тебя понимаю, пожалуйста, помоги тебя понять».

— Я сам несколько раз говорил что-то в это роде, пока мы разговаривали, — говорит Дриньон.

— И знаешь, сколько раз?

— Девять, хотя, думаю, только четыре в том смысле, в котором ты имеешь в виду, если я тебя правильно понимаю.

— Это шутка?

— То, что я снова повторил слово «понимаю»?

Рэнд изображает утомление сперва в одну сторону, потом в другую, словно с ними за столом сидит кто-то еще. Дриньон говорит:

— Не шутка, если я уловил тот смысл «понимать», который ты имела в виду, то есть понимание не утверждения или чьего-либо намека, а скорее человека, что лично мне кажется менее когнитивным, чем вопрос эмпатии, или даже думаю, под этим видом понимания ты имеешь в виду «сопереживание».

— Главное, — говорит она, — что у него правда получалось. Называй как хочешь. Никто не знал того, что он обо мне сказал — вообще-то одно даже я сама не знала, если серьезно, пока он не разложил по полочкам.

— Это произвело сильное впечатление, — подсказывает Дриньон.

Рэнд не обращает внимания.

— Он психотерапевт от бога. Он сказал, это его призвание, его искусство. Как у других — живопись, или когда прям классно танцуешь, или когда сидишь и читаешь часами напролет одно и то же, не двигаясь с места и не отвлекаясь.

— …

— Как думаешь, у тебя есть призвание? — спрашивает она Шейна Дриньона.

— Сомневаюсь.

— Он не врач, но если видел, что может чем-то помочь, то старался помочь. В остальном, сказал он, он скорее как охранник.

— …

— Однажды он сказал, что он скорее как зеркало. В этих углубленных разговорах. Если он кажется злым или глупым, на самом деле это значит, что ты себя видишь злой или глупой. Если он когда-нибудь покажется умным и чутким, значит, это ты в тот день умная и чуткая — а он просто демонстрирует, что в тебе есть. И он ужасно выглядел, но это тоже влияло на мощь углубленной проработки с ним на пару. Он казался таким больным, задерганным и хрупким, что никогда не подумаешь: вот меня сидит и осуждает самодовольный, нормальный, здоровый, богатый врач и радуется, что он не я, или просто видит во мне задачку. Это как поговорить с кем-то по-настоящему, с ним.

— Любой бы заметил, что он, твой будущий муж, произвел на тебя сильное впечатление в такое тяжелое время, — говорит Шейн Дриньон.

— Это ирония?

— Нет.

— Ты, типа, думаешь: вот, значит, психованная семнадцатилетка втюрилась во взрослую психотерапевтическую фигуру, потому что, мол, только он понимает?

Шейн Дриньон качает головой ровно два раза.

— Я думаю не это.

Рэнд приходит в голову, что в теории ему может быть скучно до смерти, а она никогда этого не разглядит.

— Потому что это просто жалко, — говорит Мередит Рэнд. — Типа, банальнее не придумаешь, и как бы мне, по-твоему, ни было плохо, до такого я точно не докатилась. — Теперь она на миг резко выпрямляется. — Знаешь, что такое монопсония?

— Думаю, да.

— Ну и что?

Шейн Дриньон слегка прочищает горло.

— Это антоним монополии. Когда есть один покупатель и множество продавцов.

— Правильно.

— Думаю, тендер за госконтракты, как когда Служба обновляла устройства для чтения перфокарт в Ла-Хунтском центре в прошлом году, — пример монопсонического рынка.

— Правильно. Ну, он меня и этому научил — правда, в контексте психологии.

— Как метафора, — говорит Дриньон.

— Понимаешь, как это может быть связано с одиночеством?

Очередной очень краткий миг внутреннего анализа.

— Понимаю, как это может вести к недоверию, поскольку тендеры, как правило, уязвимы для махинаций, нечестных прогнозов стоимости и тому подобного.

— Ты очень буквальный человек, знаешь?

— …

— Ну вот тогда тебе буквально, — говорит Мередит Рэнд. — Скажем, ты красивая, и тебе многое нравится в красоте — к тебе по-другому относятся, люди обращают на тебя внимание и говорят о тебе, и если куда-нибудь входишь, то чуть ли не чувствуешь, как все тут же меняются, и тебе это нравится.

— Это вид власти.

— Но в то же время у тебя меньше власти, — продолжает Мередит Рэнд, — потому что вся твоя власть полностью замешана на красоте, и в какой-то момент понимаешь, что красота — это как ящик, а ты всегда сидишь внутри, или как тюрьма, и никто никогда не увидит тебя и не подумает о тебе без этой самой красоты.

— …

— И я даже не считала себя прям красивой, — говорит Мередит Рэнд. — Особенно в старшей школе. — Она катает сигарету в пальцах, но не закуривает. — Но вот то, что все остальные считают меня красивой, я знала. Типа, уже с двенадцати все говорили, какая я замечательная и распрекрасная, и в старшей школе я была одна из вертихвосток, и все знали, кто они, и это уже стало как бы официально, в социальном плане: я красивая, я желанная, у меня есть власть. Понимаешь?

— Думаю, да, — говорит Шейн Дриньон.

— Потому что это и было углубление: мы с ним всерьез говорили об этом, о красоте. Я впервые в жизни говорила о красоте с другим человеком. Особенно — парнем. Я имею в виду, не считая «ты такая красивая, я тебя люблю», и сразу языком в ухо. Будто больше ничего говорить и не надо: ты красивая — и все, падай и отдавайся на месте.

— …

— Когда ты красивая, — говорит Мередит Рэнд, — уважать парней бывает сложно.

— Могу понять, — говорит Дриньон.

— Потому что никогда даже не видишь, какими они могут быть на самом деле. Потому что стоит тебе появиться, как они меняются; если они считают тебя красивой — меняются. Это как в физике — если смотришь на эксперимент, то теоретически портишь результат.

— Существует такой парадокс, — говорит Дриньон.

— И только сперва это нравится. Нравится внимание. Пусть они меняются, зато ты знаешь, что меняются они из-за тебя. Это ты привлекательная, их влечет к тебе.

— Отсюда языки в ухо.

— Хотя со многими эффект получается противоположный. Они тебя почти избегают. Боятся или нервничают — им чего-то хочется, и им стыдно или страшно, что этого хочется, — они не могут с тобой заговорить или даже на тебя посмотреть, или они начинают ломать комедию, как Вторая Костяшка Боб, устраивать сексистский флирт, когда они думают, что хотят произвести впечатление на тебя, но на самом деле — на других парней, показывают, что им не страшно. А ты еще даже ничего такого не сделала и не сказала; достаточно просто появиться — и все меняются. Вуаля.

— Похоже, это тяжело, — говорит Дриньон. Мередит Рэнд закуривает сигарету в пальцах.

— Плюс тебя ненавидят остальные девчонки; они тебя еще даже не знают и с тобой не общаются, а уже решают, что ненавидят, просто из-за того, как реагируют все парни, — будто ты угроза, или тебя принимают за хвастливую сучку, даже не пытаясь разобраться. — Она всегда отворачивается, чтобы выпустить дым, и поворачивается обратно с конкретным стилем. Большинство людей считает ее очень прямой.

— Я не была дурочкой, — говорит она. — Умела считать. Получила приз по алгебре в десятом классе. Но, конечно, никого не волновало, что я умная или разбираюсь в математике. Даже учителя пучили глаза, нервничали, лезли или заигрывали, когда я подходила после урока или что-нибудь спрашивала. Будто я вертихвостка — и никто никогда даже не подумает разглядеть что-то еще.

— Слушай, — говорит Мередит Рэнд. — Не пойми меня неправильно. Сама-то я не думаю, что такая уж прям красивая. Я не говорю, что я великолепна. На самом деле никогда не думала, что я такая уж прям великолепная. Брови у меня, например, слишком густые. Дергать я их не собираюсь, но густые. И шея у меня, типа, в два раза толще, чем у нормального человека, если смотрюсь в зеркало.

— …

— Хотя это и неважно.

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, я понимаю, что это неважно, — говорит Дриньон.

— Вот только важно. Тебе не понять. Красота — как минимум в том возрасте она как западня. В тебе сидит жадная частичка, которой очень нравится внимание. Ты особенная, ты желанная. Легко принять красоту за саму себя — типа, больше у тебя ничего нет, только поэтому ты особенная. В своих дизайнерских джинсах да тесных свитерочках, которые можно положить в сушилку, чтобы они обтягивали еще больше. И ходить так. — Хотя не то чтобы Мередит Рэнд приходит на Пост как скромница или замарашка. У нее всегда профессиональные ансамбли — в рамках правил, но многие инспекторы Поста при ее виде все равно закусывают костяшки пальцев, особенно в холодные месяцы, когда из-за большой сухости в воздухе одежда липнет к телу.

— Обратная сторона — еще начинаешь понимать, что на самом деле ты просто кусок мяса, — говорит она. — Вот и все. Очень желанного мяса, но еще тебя никогда не примут всерьез и, типа, никогда не возьмут в президенты банка, что ли, потому что никто и никогда не сможет заглянуть за красоту, это красота на них влияет и вызывает чувства — и больше их ничего не волнует, и трудно этим не увлечься, не начать, типа, работать на это, видеть себя так же.

— Ты имеешь в виду — видеть и реагировать на людей в зависимости от того, привлекательны они или нет?

— Да нет, нет. — Видно, что Мередит Рэнд было бы трудно бросить курить, так активно она пользуется тем, как курит, выдыхает и двигает головой для передачи эмоций. — Я имею в виду — видеть саму себя куском мяса, что у тебя есть только внешность и то, как ты влияешь на парней, мужиков, и больше ничего. Начинаешь это делать, даже не замечая, как делаешь. И это страшно, потому что в то же время это еще как ящик; ты знаешь, что в тебе намного больше всего, потому что чувствуешь, но больше это не узнает никто и никогда — даже другие девушки, которые тебя либо ненавидят, либо боятся, потому что ты — монопсония, или, если они тоже вертихвостки или чирлидерши, то они с тобой конкурируют и думают, будто обязаны с тобой сраться, о чем парни понятия не имеют, но, уж поверь мне на слово, это бывает жестоко.

Из-за того, что одна ноздря Дриньона чуть больше другой, иногда кажется, будто он чуть склоняет голову, даже когда не склоняет. Это почему-то параллельно его дыханию через рот. Обычно Мередит Рэнд интерпретирует отсутствие выражение как отсутствие внимания — когда лицо человека во время разговора пустеет и он притворяется, что слушает, но на самом деле не слушает, — но у Дриньона другое отсутствие выражения. Еще ей либо мерещится, либо он правда постепенно распрямляется и становится выше, потому что сейчас точно выглядит капельку выше, чем в начале тет-а-тета. Коллекцию разных старомодных федор, хомбургов и деловых шляп, приклеенных или приколотых к лакированной палисандровой доске на стене «Мейбейера» над головой Дриньона, теперь частично заслоняет его макушка и небольшой завиток на маковке круглой головы. На самом деле он слегка левитирует, что происходит, когда он полностью увлечен; это совсем незаметно и никто не видит, что его ягодицы слегка парят над стулом. Однажды вечером кто-то пришел в офис и увидел, что Дриньон парит вверх ногами над столом, вперившись глазами в сложную декларацию, — Дриньон по определению не подозревает о левитации, ведь она происходит, только когда его внимание полностью приковано к чему-то другому.

— И это тоже часть ощущения ящика, — продолжает Мередит Рэнд. — Есть ощущение — которое у подростков в любом случае реально завышенное, — такого ощущения, что на самом деле тебя никто реально не знает и не любит такой, какая ты есть, потому что реально не видят тебя настоящую, а ты им почему-то не даешь, даже если кажется, что хочешь. Но еще это в то же время такое ощущение, про которое знаешь, что оно скучное, инфантильное и как из плохого фильма, «Хнык, никто меня не любит, никто не понимает», поэтому еще видишь, что твое одиночество — дурацкое и банальное, даже когда его чувствуешь, одиночество, поэтому даже сама себя не жалеешь. И вот об этом мы и говорили, об этом он мне рассказывал, это знал без моих признаний: и как мне одиноко, и как порезы чем-то связаны с красотой и ощущением, что я не вправе жаловаться, но все равно очень несчастная и в то же время верю, что не быть красивой — это как конец света, тогда я буду просто куском мяса, который никому не нужен, а не куском мяса, который, так уж вышло, нужен. Будто я в этом всем заперта и все-таки не имею настоящего права жаловаться, потому что посмотрите на тех девчонок, что завидуют и думают, что красивые не бывают одинокими и не страдают, и даже если я жаловалась, то жалобы получались банальные, это он меня научил словам «банальный» и «тет-а-тет», и как это может укреплять одиночество, — правда мыслей «я просто мясо, людей интересует только моя красота, всем плевать, какая я на самом деле, я одинока» совершенно скучная и банальная, как какая-нибудь сентиментальщина из женских журналов типа «Редбука», ничего прекрасного и уникального, ничего особенного. И тогда я впервые подумала, что шрамы и порезы позволяли некрасивой внутренней правде выйти наружу, быть снаружи, даже если их тоже приходилось прятать под длинными рукавами, — хотя кровь на самом деле реально даже очень красивая, если по-настоящему задуматься, в смысле, когда только проступает, хотя резать надо очень аккуратно, и точно, и не очень глубоко, чтобы кровь показывалась просто линией, которая типа медленно наполняется, так что вытирать надо только секунд через тридцать или больше.

— А когда режешь, больно? — спрашивает Шейн Дриньон.

Мередит Рэнд резко вдыхает и смотрит прямо на него.

— В каком смысле — режешь? Я больше не режу. Никогда, с тех пор, как встретила его. Потому что он более-менее рассказал все это и сказал правду, что не имеет в конечном счете значения, зачем я это делаю или что это, типа, символизирует или что за дела. — Ее взгляд очень ровный и прозаичный. — Важно только то, что я это делаю и должна прекратить. И точка. В отличие от врачей и тех маленьких собраний, где все сплошь про твои чувства, зачем да почему, будто, если поймешь, почему это делаешь, тут же по волшебству прекратишь. А это, сказал он, главная ложь, из-за которой врачи и стандартная психотерапия — для людей вроде нас просто трата времени: они думают, будто диагноз и есть лекарство. Что если поймешь, почему, то все прекратится. А это вранье, — говорит Мередит Рэнд. — Прекращаешь, только когда прекращаешь. Не когда ждешь, что тебе кто-нибудь все объяснит и все как по волшебству — вуаля — прекратится.

Когда она говорит «вуаля», изображает рукой с сигаретой саркастическую завитушку.

Дриньон:

— Похоже, он тебе и правда помог.

— Он был со мной очень прямым, — говорит она. — Оказалось, он очень гордится своей прямотой: часть его образа — что у него нет образа. Только это я узнала потом.

— …

— Ты, конечно, понимаешь, как сопереживание и понимание, что на самом деле творится у тебя внутри, как все это повлияет на девушку, которая думала, будто ее главная проблема — что никто не разглядит за ее красотой то, что у нее внутри. Хочешь знать, как его зовут?

Дриньон моргает один раз. Он очень редко моргает.

— Да.

— Эдвард. «Эд Рэнд, неполноценный бакалавр», говорил он. В общем, сам понимаешь, почему я была подготовлена влюбиться в него с головой.

— Думаю, да.

— Значит, не надо объяснять, — говорит Мередит Рэнд. — В каком-то смысле, был бы он извращенцем или маньяком с такой методикой, это был бы идеальный вариант влюблять в себя молодых красивых девчонок. Устраиваешься туда, куда все попадают в раздрае, в одиночестве и в кризисе, находишь молодых девчонок, чья основная проблема, скорее всего, всегда внешность. И тогда все, что ему остается, если он смекалистый — а он уже насмотрелся на сотни ненормальных девчонок, которые голодали, или воровали одежду из торговых центров, или ели и не могли остановиться, или резали себя, или подсаживались на наркоту, или то и дело сбегали со взрослыми черными мужиками, чтобы родителям приходилось их раз за разом тащить обратно, неважно, ты понял, — но у всех была одна и на самом деле та же ключевая проблема, каждый раз, когда они туда попадали, — и неважно, из-за чего официально, главное — из-за ощущения, что их на самом деле никто не знает, не понимает и в этом корень их одиночества, постоянной боли, из-за которой они резали или ели, или не ели, или сосали целой баскетбольной команде за школьной помойкой, как одна чирлидерша весь первый учебный год, что я знаю как абсолютный факт, хотя она никогда не считалась на самом деле вертихвосткой, потому что считалась просто давалкой; многие вертихвостки ее просто ненавидели. — Рэнд быстро бросает взгляд на Дриньона на предмет заметной реакции на слово «сосать», чего он вроде бы не демонстрирует. — И их легко заманить в общую комнату, и абсолютно изумить и потрясти откровениями о них же, которые они не рассказывали никогда и никому — и в то же время это абсолютно просто заметить и понять, потому что в корне все они одинаковы.

— Ты ему это говорила, во время сеансов психотерапии, обозначенных как углубленные? — спрашивает Дриньон.

Рэнд качает головой и тушит сигарету «Бенсон энд Хеджес».

— Это были не сеансы психотерапии. Он ненавидел этот термин, всю эту терминологию. Просто тет-а-теты, разговоры. — И снова она тушит сигарету с тем же числом тычков и частичных перекатываний, хотя и с меньшей силой, чем когда казалась нетерпеливой или рассерженной из-за Шейна Дриньона. Она говорит: — Только это мне, сказал он, казалось, и требовалось — просто поговорить с кем-нибудь без фигни, чего врачи в Зеллер-центре не понимают или, типа, не могут понять, потому что тогда рухнет вся структура, потому что врачи тратят четыре миллиона лет на медвуз и ординатуру, и страховые компании платят кучу бабок за диагноз, и осмотры, и протоколы психотерапии, это все институциональная структура, а когда что угодно институционализируется, оно сразу становится искусственным, типа, организмом и пытается выжить и удовлетворять собственные потребности, прямо как живой человек, только это не человек, это полная противоположность человека, потому что внутри нет ничего, кроме воли выжить и расти как институт, — он сказал: просто посмотри на христианство и на всю христианскую церковь.

— Но я спрашивал, обсуждала ли ты с ним возможные подозрения — возможность, что на самом деле он тебя не понимает, не заботится о тебе, просто извращенец?

Иногда в течение беседы Мередит Рэнд критически рассматривает свои ногти — миндалевидные, не слишком длинные и не слишком короткие, окрашенные в глянцево-красный. Шейн Дриньон, как правило, смотрит на ее руки, только когда смотрит Рэнд.

— Мне не пришлось, — говорит Рэнд. — Он сам сказал. Эдвард. Он сказал, учитывая мою проблему, только вопрос времени, когда мне придет в голову, что, может, и он не понимает и не заботится, а только понимает меня так же, как механик понимает машину, — это шла вторая неделя в отделении, когда мне снилась всякая машинерия, с шестеренками и датчиками, о чем очень хотелось рассказать врачам и так называемым психотерапевтам, чтобы они показали мне символизм, над чем мы с ним оба вдоволь посмеялись, потому что это настолько очевидно, тут и идиот догадается, хотя он сказал, врачи не виноваты и они не тупые, просто так уж устроен механизм института стационарной психотерапии и у врачей не больше выбора в том, какой важностью наделять сны, чем у винтика в машине — какую мелкую задачу или движение его поставили туда выполнять раз за разом как часть большой работы большого механизма. — Репутация Рэнд в РИЦе — что она секси, но ненормальная и ужасная зануда, которая просто-таки не затыкается, если ее разговорить; люди спорят, завидуют они в конечном счете ее мужу или сочувствуют. — Но он об этом сказал раньше, чем я успела даже начать об этом думать. — Она со щелчком открывает белый виниловый портсигар, но сигарету не извлекает. — Что, должна сказать, даже удивило, потому что мне уже было восемнадцать и я так натерпелась «я тебя люблю» от извращенцев, засранцев, качков и студентов на первом свидании, что очень подозрительно и цинично смотрела на двойные мотивы парней, и обычно стоило бы этому мелкому хилому санитару обратить на меня внимание, как я бы уже включила защиту на полную и прикидывала все возможные извращенные удручающие возможности.

Красный лоб Дриньона на миг морщится.

— Тебе было восемнадцать — или семнадцать?

— Ой, — говорит Мередит Рэнд. — Точно. — Когда она ведет себя моложе, иногда смеется быстрым и невыразительным смешком, будто по рефлексу. — Как раз исполнилось восемнадцать. Отметила день рождения на третий день в Зеллере. Даже пришли мама с папой и принесли торт и трещотки в часы посещения, и пытались отметить, типа «ву-пи-и», такой позор и уныние, что я не знала, куда себя девать, типа, неделю назад вы истерите из-за каких-то порезов и сажаете меня в дурку, а теперь прикидываетесь, будто это счастливый день рождения, забьем на чьи-то женские вопли в розовой палате, пока я задуваю свечи, а вы поправляете под подбородком резинку шляпы, и я просто подыгрывала, потому что не знала, как сказать, что для них абсолютно странно вести себя, типа, «с днем рождения, Мередит, ву-пи-и». — Излагая, она мнет руку ладонью другой. Иногда, пока Дриньон сидит со сплетенными пальцами на столе, он сменяет верхний большой палец с одного на другой. Его бывший стакан пива стоит пустым, не считая полукруга пенистых остатков по краю дна. У Мередит Рэнд теперь три разных узких соломинки на выбор, чтобы пожевать; одна уже немало пожевана и расплющена с одного конца. Рэнд говорит:

— В общем, он об этом сказал. Сказал, скорее всего, в какой-то степени я это так или иначе осознаю, и если я хочу реально углубиться, почему бы не поговорить и об этом. Он вечно так ошарашивал, чтоб я потом сидела такая: — она изображает преувеличенно изумленное выражение, — и тогда он кряхтел, скидывал ноги со стола и уходил с планшетом на свой обход — от него официально требовалось обходить всех каждую четверть часа и записывать, где они, и следить, чтобы никто не совал пальцы в рот или не связывал наволочки, чтобы повеситься, — и уходил, и оставлял меня в общей комнате, где нечего делать и не на что смотреть, ждать, пока он вернется, а ждать обычно приходилось долго, потому что он всегда плохо себя чувствовал и, если рядом не было медсестры или еще кого, ходил очень медленно и время от времени прислонялся к стене перевести дыхание. Он был белый как привидение. Плюс принимал кучу диуретиков, поэтому все время бегал писать. Хотя когда я обо всем это спросила, он ответил, что это его личное дело и мы здесь говорим не о нем, он тут не важен, потому что он только как бы на самом деле зеркало для меня.

— Значит, ты не знала, что у него кардиомиопатия.

— Он только говорил, что он развалина, но преимущество того, что физически ты развалина, — он выглядит точно так, какой есть, это никак не спрячешь, не притворишься, будто он не настолько развалина. И это совсем не так, как у людей вроде меня; он сказал, для большинства единственный способ показать, что они развалины, — развалиться и попасть в местечко типа этого, типа Зеллера, где уж и тебе, и твоей семье, и всем вокруг, неоспоримо очевидно, что ты развалина, так что психушка как минимум приносит некое облегчение, но он сказал, учитывая местные реалии — то есть страховку, и деньги, и как устроены институты вроде Зеллера, — учитывая реалии, я почти гарантированно тут не задержусь, и что я тогда учудю, когда вернусь в реальный мир, где всякие бритвы, канцелярские ножи и рубашки с лживыми рукавами. С длинными рукавами.

— Можно задать вопрос?

— Еще бы.

— Ты отреагировала? Когда он рассказал о возможности, что его помощь тебе и углубленные разговоры с тобой напрямую связаны с твоей привлекательностью?

Рэнд без конца щелкает крышкой белого портсигара.

— Я спросила что-то типа: значит, ты говоришь, что сидел бы тут со мной весь такой озабоченный и интересующийся, если бы я была жирухой в прыщах и, типа, с лошадиной мордой? А он ответил, что не знает, он работал с самыми разными людьми, и кто была страшненькая, кто — красивая, сказал, это больше зависит от того, как они защищаются. Защищаются из-за реальных проблем — или просто откровенные психопатки и, глядя на него, видят какую-нибудь там типа блестящую страшную четырехликую статую — тут уж ничего не поделаешь. Только если он что-то чувствовал в человеке и думал, что может понять, может предложить реальный межличностный разговор и помощь вместо просто этой неизбежной темы «врач-и-институт».

— Ты приняла это как ответ на свой вопрос? — говорит Дриньон безо всякого удивленного или осуждающего выражения, насколько видит Мередит Рэнд.

— Нет, я сказала что-то саркастичное, типа «бла-бла-бла, все ясно», но он сказал, что это не настоящий ответ, он хотел ответить на вопрос, так как знал, какой он важный, он абсолютно понимает опасения и подозрения из-за того, стал бы он вообще на самом деле заботиться и обращать внимание, если бы я была некрасивая, потому что, сказал он, в действительности в этом и есть моя ключевая проблема — та, что последует за мной из Зеллера и с которой мне придется разбираться, иначе я вернусь сюда или чего похуже. Потом сказал, уже скоро отбой, на сегодня пора закругляться, и я ему, типа, ага, говоришь, есть такая вот важная ключевая проблема, с которой надо разбираться, а то хана, — и потом сразу все, пора баиньки? Как же я выбесилась. И потом в следующие два-три вечера его вообще не было, и я абсолютно психовала, и был только другой санитар, а дневной персонал тебе вообще ничего не говорит, они только видят, что ты взбудораженная, и докладывают, что ты взбудораженная, а по какому-такому поводу взбудораженная — вообще-то плевать хотели, никому даже неинтересно, что там у тебя за вопрос, если ты в стационаре — ты уже не человек и тебе ничего не обязаны объяснять. — Рэнд изображает на лице бессильную отстраненность. — Оказалось, он попал в больницу — настоящую больницу; когда сильное воспаление, сердце уже не качает кровь до конца, и получается примерно как, что называется, застойная сердечная недостаточность; тебя кладут на кислород и мощные антивоспалительные.

— Значит, ты волновалась, — говорит Дриньон.

— Но тогда я этого даже не знала, только знала, что его нет, а потом выходные, и вернулся он, в общем, нескоро, и сперва, когда он вернулся, я абсолютно выбесилась и даже не разговаривала с ним в коридоре.

— Поскольку тебя бросили.

— Ну, — говорит Рэнд, — я приняла очень близко к сердцу, что он так меня раззадорил и наговорил таких серьезных психотерапевтических штук, а потом свалил, будто это просто садистская игра, и, когда на следующей неделе вернулся и позвал меня из комнаты с теликом, я просто прикинулась, что смотрю сериал, и прикинулась, будто его там даже нет.

— Ты не знала, что он попал в больницу, — говорит Дриньон.

— Когда я узнала, как он болен, мне стало довольно стыдно; как будто я вела себя как избалованное дитя или девчонка, которую кинули на выпускном. Но еще я поняла, что волнуюсь за него, почувствовала, что чуть ли не нуждаюсь в нем, и, не считая папы и пары друзей в детстве, я даже не помнила, когда в последний раз на самом деле волновалась и нуждалась в ком-то. Из-за красоты.

Мередит Рэнд спрашивает:

— Ты когда-нибудь, типа, обнаруживал, что волнуешься о человеке, только когда его не оказывается рядом, и весь такой, типа, «О боже, его нет, что же теперь делать?»

— Нет.

— Ну неважно, но это произвело мощное впечатление. В итоге, когда я наконец сказала «ну ладно, фиг с тобой» и снова начала общаться с ним в общей комнате, мне уже казалось, что я его выбесила и как бы оттолкнула, когда тогда спросила, стал бы он со мной углубляться в тет-а-тет, если б я была жирной и косоглазой. Типа, его это выбесило, или он наконец решил, что я настолько циничная и подозрительная — думаю, будто мужики интересуются мной только из-за красоты, — что наконец решил, что не сможет мне запудрить мозги, будто действительно за меня волнуется, чтобы завалить или даже попросту потешить свое эго — мол, так называемая девчонка в него втюрилась, волнуется за него и пишет его имя в дневничке сотню раз большим курсивом с завитушками, ну или что там его прет. Думаю, вся эта гадость возникла, так как я злилась, что он так просто пропал, думала я, и просто меня кинул и оставил. Но он не обиделся; сказал, что видит, откуда у меня такое ощущение, учитывая мою истинную проблему, и потом еще какое-то время, думаю, позволял мне думать, будто не приходил в те дни на работу только ради того, чтобы я сама увидела свою проблему, поняла, в чем она, и увидела ее как она есть.

— Ты требовала объяснений? — спрашивает Дриньон.

— Да кучу раз. Самое странное, что теперь, после стольких лет, даже не помню наверняка, выложил он это наконец сам или подвел меня к тому, чтобы я сама ее разглядела, — говорит Мередит Рэнд, теперь уже немного поднимая взгляд, чтобы смотреть в глаза Дриньону, что, если подумать, довольно странно, учитывая их рост и соответственные положения за столом, — так называемую ключевую проблему. — Лоб Дриньона слегка морщится. Она вращает пальцами одной руки в жесте обработки или резюмирования: — Субъект, считающийся очень красивым, хочет нравиться не только за свою красоту и злится, что не нравится и никого не заботит по причинам, с красотой никак не связанным. Но на самом деле это для нее все фильтруется через красоту: это она настолько злая и подозрительная, что даже не сможет принять настоящую, истинную заботу без двойного мотива, даже если ее предложат, потому что в глубине души это она, сам субъект, не верит, что у кого угодно мотивом для заботы может быть хоть что-то, кроме красоты или сексуальности. Ну, у кого угодно, кроме ее родителей, — вставляет Мередит, — милых, но довольно недалеких, да и вообще это же только ее родители — а мы говорим о людях во внешнем мире. — Она подытоживает жестом — возможно, ироничным, а возможно, и нет. — Субъект на самом деле и есть собственная ключевая проблема, и решить ее может только она, и только если сама прекратит хотеть быть одинокой, жалеть себя и говорить: «Бедная я, какая я одинокая, никто не понимает, как мне больно, хнык-хнык».

— Если честно, я имел в виду другое объяснение. — Дриньон уже кажется значительно выше, чем в начале тет-а-тета. Ряды шляп на стене за ним почти полностью скрылись. А еще странно не чувствовать вызова или нервозности, или даже возбуждения, когда кто-то настолько непрерывно смотрит тебе в глаза. Позже, уже по дороге домой, Рэнд придет в голову, что во время тет-а-тета с Дриньоном ее чувства обострились, но вовсе не из-за возбуждения или нервозности, и что она даже чувствовала поверхность стула под ягодицами, спиной и ногами, ткань юбки, стенки туфель у боков ее ступней в чулках, чье микротекстурное плетение чувствовала тоже, и язык на задней стороне зубов и на нёбе, ветер из вентиляции на волосах и другой воздух помещения на лице и руках, привкус остатков сигаретного дыма. Раз или два, моргая, она даже поняла, что ощущает точную форму своих глазных яблок тыльной стороной век, — она замечала, когда моргает. Ее единственный опыт, который ассоциировался с этим, связан с кошкой, что была у нее в детстве, пока ее не переехала машина, и как она сидела с кошкой на коленях, и гладила кошку, и чувствовала рокот ее мурчания, и целиком чувствовала текстуру теплого меха и мышц и костей под ним, и могла так сидеть и гладить кошку долго-долго с прикрытыми глазами, будто отключаясь или впадая в ступор, хотя на самом деле чувствуя полную противоположность ступора — чувствуя себя абсолютно осознающей и живой, но в то же время, сидя и снова и снова медленно гладя кошку одним и тем же движением, она на десять-двадцать минут словно забывала свое имя и адрес, и почти все на свете о своей жизни, хотя это была совсем не отключка, и как же она любила ту кошку. Скучала по ощущению ее веса, не похожему ни на что, не тяжелому и не легкому, и почти все следующие два-три дня она временами чувствовала себя так же, как чувствует сейчас, — как кошка.

— В смысле, ты о желании меня завалить?

Дриньон:

— Думаю, да.

Мередит Рэнд:

— Он сказал, что он, по сути, труп, сказал слова «труп» и «ходячий мертвец», поэтому суть как раз в том, что он и не может в меня влюбиться в этом смысле, сказал он. Ему не хватит сил залезть мне в трусики, даже если бы он хотел.

Дриньон:

— Значит, он рассказал о своем состоянии.

Мередит Рэнд:

— Не так подробно; он сказал, это не мое на самом деле дело, не считая того, как это касается моей проблемы. А я сказала, что начинаю подозревать, будто он только подкидывает намеки — «моя проблема, моя проблема», — но не выкладывает, в чем она, чтобы, типа, зачем-то водить меня за нос, и что я не стану притворяться, будто точно знаю, зачем или чего он хочет, но трудно не задуматься где-то в глубине, что это что-то жуткое или извращенное, о чем я просто в лоб ему и заявила. Я тогда уже забила на вежливость.

— Я немного запутался, — говорит Дриньон. — Это было до того, как он просто заявил, в чем, на его взгляд, твоя главная проблема?

Мередит Рэнд качает головой, хотя в ответ на что именно — теперь неясно вдвойне. Одна из жалоб инспекторов — что она пускается в долгие истории, но рано или поздно теряет нить, и почти невозможно не отвлечься или не отключиться, когда уже не понимаешь, к чему она, блин, ведет-то. Кое-кто из инспекторов-холостяков решил, что она просто ненормальная — издали глазу приятно, но явно лучше обходить за километр, особенно на перерывах, когда каждый миг отдыха драгоценен, а она может быть похуже самой работы. Рэнд говорит:

— К этому времени меня кадрил или обо мне расспрашивал каждый первый мужик в Зеллере, от дневного санитара до пациентов на втором этаже, когда мы спускались на осмотры, что ужасно портило настроение во всех смыслах. Хотя он отметил, что если меня это так обламывает, то зачем я вообще крашусь, если лежу в психиатрической больнице. Что, надо признать, справедливое замечание.

— Да.

Она трет ладонью глаз, показывая либо утомление, либо попытку не отвлечься от истории, хотя Дриньон не выдает скуку или нетерпение.

— Плюс еще как раз тогда он сказал, что врачи Зеллера начали поговаривать, будто моя так называемая привязанность к одному санитару — они тоже видели мужские расспрашивания и вынюхивание, — все углубленные сольные тет-а-теты начали попахивать зависимостью или чем-то нездоровым, и мне ничего не говорили, но его начали расспрашивать и, в общем, всячески на него давить, и тогда нам пришлось дожидаться, когда все уткнуться в телик, и затем уходить на лестницу рядом с отделением, где не так людно, где он обычно ложился на цемент площадки, закинув ноги на вторую или третью ступеньку, о чем к этому времени уже признался, что это не для спины, но что ему нужно поддерживать кровообращение. И в первые пару дней на лестнице мы много говорили о моих подозрениях, чего ему от меня надо и зачем он это делает, все ходили кругами, и он больше рассказал о себе, как заразился кардиомиопатией в колледже, но еще твердил, мол, ладно, он об этом расскажет, если мне так хочется, но это как бы порочный круг, ведь что бы он ни сказал, я, если захочу, все равно могу заподозрить и приписать ему какой-то скрытый мотив, и решить, что это все честно и открыто, но, на его взгляд, не углубленно и не действенно, а скорее мы ходим кругами внутри самой проблемы вместо того, чтобы на самом деле на нее взглянуть, что, сказал он, раз уж он ходячий труп и на самом деле не является частью института психиатрического отделения, только он здесь и может раскрыть на самом деле истину о моей проблеме, и она, сказал он, по сути, состоит в том, что мне пора повзрослеть.

Здесь Мередит Рэнд делает паузу и смотрит на Шейна Дриньона, ожидая вопрос, что именно значит этот диагноз; но он не спрашивает. Кажется, он то ли с чем-то примирился, то ли решил выслушать историю так, как ее помнит и преподносит Мередит Рэнд, то ли заключил, что попытки внести какой-то порядок в ее сторону тет-а-тета принесут противоположный эффект.

Она говорит:

— И, естественно, это самое «повзрослеть» меня выбесило, и я послала его посидеть на чем-нибудь точеном, но не всерьез, потому что примерно тогда же он еще сказал, что прошел слушок о моей скорой выписке, об этом поговаривают в отделении, хотя, естественно, мне никто никогда не удосуживался сказать, что происходит, и что моя мать пыталась договориться о психотерапии вне клиники, чтобы один врач принимал меня в частном порядке, но у него очень большая загрузка и его абсолютно не покрывала папина страховка, так что начался бюрократический кошмар, и закончится он нескоро, но тут я начала осознавать, что это не навсегда, что уже, может, на следующей или послеследующей неделе больше не смогу с ним видеться и вести углубленные разговоры, а то и даже, может, вообще больше его не увижу, — я поняла, что не знаю, где он живет или даже, блин, его фамилию. Это как накатило, и я начинаю об этом психовать каждый раз, потому что уже по себе знаю, что такое пара дней, когда с ним вдруг нельзя поговорить или узнать, где он, и вот я психую, и в голове уже играю с мыслью что-нибудь заточить и резать, хотя меня даже реально и не тянет, это просто чтобы задержаться в дурке подольше, хоть я и знала, какая это полнейшая дурь. — Она очень быстро бросает взгляд на Дриньона, чтобы увидеть, реагирует ли он на эту информацию. — И это безумие, и я даже думаю, он знал, что со мной происходит, знал, думаю, каким уже стал для меня важным, поэтому у него было дополнительное преимущество или вес, чтобы отрезать, что пора кончать маяться херней, — я сидела на лестнице на четвертый, а он лежал на спине на лестничной площадке, с ногами прямо подо мной, поэтому все это время я смотрела на его подошвы, а там такие кей-мартовские ботинки, и подошвы пластмассовые, — и что «повзрослеть» значит сейчас, прямо сию секунду, перестать вести себя по-детски, а то это меня убьет. Он сказал, что все девушки в Зеллере одинаковые и ни одна из нас не представляет, что значит быть взрослым. Что абсолютно снисходительно и обычно абсолютно не то, что говорят восемнадцатилетним. Так что чуток поспорили и об этом. Его мысль была в том, что вести себя по-детски — не то же самое, что быть как ребенок, сказал он, потому что вот посмотри, как настоящий ребенок играет, или гладит кошку, или слушает сказку, и увидишь полную противоположность того, что мы все делаем в Зеллере. — Шейн Дриньон понемногу подается вперед. Его ягодицы оторвались от стула уже почти на 4,45 сантиметра; его дешевые подошвы рабочих ботинок, потемневшие по периметру из-за того же процесса, из-за которого темнеют ластики на карандашах, слегка покачиваются над кафелем. Если бы не пиджак на его спинке, Бет Рэт и остальные увидели бы просвет в значительном расстоянии между его стулом и брюками. — Он скорее объяснял, чем спорил, — говорит Рэнд. — Сказал, есть конкретный жизненный этап, когда как бы отрезает, типа, бессознательное счастье и магию детства, — сказал, только дети с серьезными расстройствами или аутизмом не знают такой детской радости, — но в дальнейшем в жизни и пубертатности возможно оставить эту детскую свободу и полноценность позади, но по-прежнему остаться абсолютно незрелым. Незрелым — в смысле ждать или хотеть, чтобы какой-то волшебный папочка или спаситель увидел тебя и на самом деле узнал и понял, и заботился о тебе, как родители заботятся о ребенке, и спас. Спас тебя от тебя же. Еще он часто зевал и стучал ботинками друг о друга, и я смотрела, как подошвы качаются туда-сюда. Он сказал, так проявляется незрелость у молодых женщин и девушек; у мужчин это выглядит немного по-другому, но на самом деле то же самое — желание, чтобы тебя кто-то отвлек от утраченного, все исправил и спас. Что довольно банально, будто прямиком из учебника врача, и я такая — и вот это моя ключевая проблема? Ради этого ты столько водил меня за нос? И он такой — нет, это ключевая проблема вообще всех, и поэтому девушки так одержимы красотой и тем, смогут ли кого-то привлечь и возбудить в этом ком-то любовь, чтобы их спасли. А моя ключевая проблема, сказал он, — и она связана с ключевой проблемой, о которой я только что тебе сказал, — это хитрая западня, что я сама себе подготовила, чтобы никогда не вырасти на самом деле, оставаться незрелой и вечно ждать, когда меня кто-нибудь спасет, потому что я никогда не смогу узнать, что никто и не может меня спасти, так как я сама для себя сделала невозможным получить то, в чем, как вбила себе в голову, так нуждаюсь и чего заслуживаю, только чтобы вечно злиться и вечно думать, будто моя истинная проблема — что никто не видит или не любит настоящую меня именно так, как нужно мне, чтобы у меня всегда имелась проблема, которую можно гладить и мнить, будто это моя истинная проблема и есть. — Рэнд резко смотрит на Шейна Дриньона. — Что, банально?

— Не знаю.

— Мне показалось как бы банально, — говорит Мередит Рэнд. — Я заявила, что это невероятно помогло и теперь я в точности знаю, что делать, когда выпишусь из Зеллера, — то есть щелкнуть каблуками и превратить диагноз в панацею, и как же это мне теперь ему отплатить.

— Ты говорила с большим сарказмом, — замечает Дриньон.

— Да я кипела! — говорит Мередит Рэнд довольно громко. — Сказала ему: подумать только, оказывается, он в точности как врачи в дорогих пиджаках с этим их «диагноз и есть лечение», только, конечно, его диагноз еще и обидный, а он его называет честным и ловит лишний кайф от того, что задевает чужие чувства. Как же я, блин, кипела! А он рассмеялся и сказал, мол, жаль, я сама себя сейчас не вижу — он-то видел, потому что лежал, а я стояла прямо над ним, потому что каждые минут пятнадцать помогала ему подняться, чтобы он мог прокрасться в коридор и провести обходы со своим планшетом. Он сказал, я похожа на малое дитя, у кого только что отняли игрушку.

— Что, наверное, разозлило тебя еще сильнее, — говорит Дриньон.

— Он сказал что-то типа — ну ладно, он разжует, как ребенку, как тому, кто настолько застрял в своей проблеме, что даже не видит, что это и есть ее проблема, а не весь мир. Я хотела, чтобы меня любили и понимали не только за красоту. Я хотела, чтобы люди видели, какая я на самом деле за красотой и сексуальностью, типа как человек, и очень злилась и жалела себя из-за того, что никто этого не делал.

Мередит Рэнд, в баре, бросает короткий взгляд на Дриньона.

— То есть не видел дальше поверхности, — говорит он, обозначая, что понимает, о чем она говорит.

Она склоняет голову.

— Но в реальности все — поверхность.

— Твоя?

— Да, потому что под поверхностью только всякие чувства и переживания из-за поверхности, и злость из-за того, как я выгляжу и как влияю на людей, и по правде внутри — только постоянная истерика из-за того, что меня не спасают из-за красоты, что, сказал он, если так подумать, совершенно некрасиво — никому не захочется и близко подходить к человеку в постоянной истерике. Кому это надо? — Рэнд изображает ироничный жест «та-дам». — И вот так, сказал он, я сама устроила, чтобы ко мне как к человеку и влекло только то, что я красивая, из-за чего и была злой, одинокой и грустной.

— Похоже на психологическую западню.

— Он сравнил это с таким механизмом, который бьет током каждый раз, когда говоришь «Ай!» Конечно, он знал про мои сны о механизмах. Я знаю, что просто смотрела на него, прожигала своим лучом смерти, как умеют все вертихвостки в школе, будто если так посмотришь, все просто растают и умрут. А он лежал, закинув ноги на ступеньки, и говорил все это. Губы у него были слегка синеватые — кардиомиопатия лучше не становилась, а на лестнице Зеллера горели эти жуткие трубки флуоресцентного света, от которых он выглядел только хуже; даже не столько бледным, сколько серым, с такой пенистой штукой на губах, потому что на спине не мог отпивать воду из банки. — Ее глаза выглядят так, словно она действительно снова видит его на лестнице в Зеллере. — Сказать по правде, он выглядел противно, страшно, отвратительно, как труп, или как на тех фотографиях, где люди в полосках в концлагерях. Самое странное, что, хоть мне было противно, я одновременно за него переживала. Он был такой противный, — говорит она. — И я так погрузилась в свою проблему, что и не могу принять настоящий, искренний, несексуальный, или неромантический, или не связанный с красотой интерес, даже если бы он и был, — это он говорил о себе, я знала, хоть он и не говорил прямо; эту тему мы уже давным-давно заездили до дыр, и время истекало, это мы оба знали. Меня выпишут — и я больше никогда его не увижу. Но я все равно наговорила гадостей.

— Ты имеешь в виду, на лестнице, — говорит Шейн Дриньон.

— Потому что в глубине души, сказал он, я сама себя вижу только с точки зрения красоты. Я сама себя вижу такой посредственной и банальной внутри, что не могу представить, чтобы кого-то, кроме родителей, интересовало во мне что угодно, кроме внешности, внешности вертихвостки. Я злюсь, сказал он, что все обращают внимание только на красоту или что только она их и волнует, но, сказал он, это ширма, театр человеческого разума, и реально меня тревожит, что я и сама думаю так же, парни и мужчины относятся ко мне примерно так же, как я реально отношусь к себе, и в реальности я злюсь на себя, только сама этого не вижу, а проецирую на извращенцев, присвистывающих на улицах, или потных пацанов, которые хотят меня завалить, или других девчонок, принимающих меня за сучку, потому что я хвастаюсь своей красотой.

Короткий момент тишины — то есть ничего, кроме шума пинбола, бейсбольного матча и расслабляющихся людей.

— Что, скучно? — резко спрашивает она Дриньона. При этом не осознает, с каким взглядом смотрит на него. Всего на миг она кажется чуть ли не другим человеком. Внезапно Мередит Рэнд приходит в голову, что Шейн Дриньон может быть из тех располагающих, но в конечном счете недалеких людей, которые с виду обращают внимание, а на самом деле их внимание устремлено куда угодно еще — в том числе, возможно, на мысль, что он бы в жизни здесь не сидел, вежливо кивая и выслушивая эту невероятно скучную мутотень, мутотень нарциссистскую, если бы не возможность смотреть прямо в ее бездонные зеленые глаза и на изящные черты лица, плюс немало видимого декольте, потому что она сняла накидку и расстегнула верхнюю пуговицу, как только отзвенел пятичасовой колокольчик.

— Ну? Скучно?

Дриньон отвечает:

— По большей части — нет.

— А что скучно?

— «Скучно» — не очень подходящее слово. Просто отдельные моменты ты повторяешь или формулируешь чуть другими словами. Эти моменты не добавляют новой информации, поэтому требуют больше усилий, чтобы обращать внимание, хот…

— Какие еще моменты? Что это я, по-твоему, повторяю снова и снова?

— Впрочем, я не назвал бы это скучным. Скорее, внимание к этим моментам требует усилий, хотя несправедливо называть эти усилия неприятными. Просто если слушать моменты, которые дают новую информацию или выводы, они привлекают внимание, не требуя усилий.

— Ну что, что? Это ты о том, как я не затыкаюсь, какая я якобы прекрасная?

— Нет, — говорит Дриньон. Чуть склоняет голову. — Фактически, если говорить начистоту, в моментах, где ты действительно повторяешь один и тот же общий тезис или информацию чуть другими словами, твой подспудный мотив, как мне кажется, — опасение, что ты доносишь что-то неясно или неинтересно и потому обязана переиначить и повторить самыми разными способами, чтобы убедить саму себя, что слушатель правда тебя понимает, — и это интересно, и довольно эмоционально, и интересно сочетается с темой поверхности, которой тебя обучает Эд в твоей истории, и потому в таком разрезе даже повторяющиеся или избыточные элементы привлекают интерес и не требуют особых сознательных усилий, чтобы обращать внимание, — как минимум, для меня.

Мередит Рэнд извлекает новую сигарету.

— Ты будто по писаному читаешь.

— Прости, если так кажется. Я пытался объяснить ответ на твой вопрос, так как мне показалось, мой ответ тебя задел, и я решил, что более полное объяснение предотвратит обиду. Или развеет, если ты уже рассердилась. На мой взгляд, это все просто недопонимание из-за многозначности слова «скучно».

Ее улыбка одновременно и насмешливая, и нет.

— Значит, не одна я переживаю насчет недопониманий и пытаюсь предотвратить недопонимания по эмоциональным причинам. — Но она видит, что он говорит искренне; не издевается и не подлизывается. Мередит это чувствует. Когда сидишь напротив Шейна Дриньона и он обращает на тебя свой взгляд и полное внимание, возникает особое ощущение. Не возбуждение, но что-то углубленное, напряженное, почти как стоять у высоковольтной трансформаторной подстанции к югу от Джолиет-стрит.

— Можно задать вопрос, — говорит Дриньон, — когда проецируешь чувства о себе на других людей — это проекция? Или перенос?

Она снова кривится.

— Вообще-то он ненавидел эти словечки. Говорил, они тоже часть самоукрепляющегося института системы психического здравоохранения. Сказал, даже само слово противоречивое — система психического здравоохранения. Это уже на следующую ночь, теперь в служебном лифте, потому что кто-то на лестнице на другом этаже услышал наши голоса, так как лестница была сплошь цемент, металл и эхо, и старшая медсестра устроила Эду какую-то выволочку за то, что поощряет мою нездоровую привязанность, которую они уже заметили, когда я расстроилась из-за его пропажи на два дня, — оказалось, он на грани увольнения, в основном потому, что начал иногда пропускать свои пятнадцатиминутные обходы, а одна девушка сунула палец в глотку, выблевала ужин, и кто-то узнал, а Эд пропустил, потому что лежал на лестнице, а с ногами на ступеньках ему было труднее подниматься, даже если я помогала, и он забил на обходы. Кое-кто из девчонок тоже начал скандалить из-за наших разговоров, будто я там его любимица, и пустили слух среди персонала, будто я прикидываюсь, что нам надо втайне поговорить, куда-то его утаскиваю и сосусь с ним, и все такое. Пара девчонок там были просто запредельно ужасные, такие сучки, каких я никогда просто не видела.

— …

— И еще в этот день меня выписали, ну или сказали, что выпишут на следующий день; родители о чем-то договорились, и осталось на следующий день подписать семь миллионов документов — и я дома. Там целая история, как моя мама уговаривала какого-то врача подписать согласие на частные консультации, бла-бла. По ночам после подносов на ужин служебным лифтом никто не пользовался, и он его открывал, и мы заходили, и он сидел на полу — пол был металлическим таким, с узором, не приляжешь. Там воняло и было хуже, чем на лестнице.

Он сказал, что это последняя ночь, последний разговор, а когда я сказала, что хочу углубиться, он ответил, что настал момент — скорее всего, больше мы никогда не встретимся и не увидимся. Я сказала, что это значит. Я, кстати, вовсю психовала. Это у меня были двойные мотивы. Настал момент. Я знала, что абсолютно ничего не смогу подстроить, чтобы остаться, знала, что он видит меня насквозь, только посмеется. Но была готова признаться, что у меня романтические чувства — что меня к нему влечет, хоть сама и думала, что на самом деле нет, не в сексуальном плане, хотя потом оказалась, что да. Просто не могла признаться самой себе, что к нему чувствую, из-за этой своей проблемы. Хотя теперь должна сказать, что уже и не знаю, — говорит Мередит Рэнд. — Быть замужем — абсолютно не то же самое, что быть семнадцатилетней, и в абсолютном кризисе личности, и идеализировать того, кто вроде бы видит тебя по-настоящему и заботится о тебе. — Теперь она гораздо больше похожа на себя нынешнюю. — Но он первый парень, кто вроде бы сказал правду, у кого не появились двойные мотивы, кто не начал для меня выступать, или потеть и бояться, и был готов увидеть меня на самом деле, и узнать, и просто сказать правду о том, что увидел. И он на самом деле меня знал — не забывай, он же рассказал мне и о маме, и о соседе, чего никто не знал. — Ее лицо снова суровеет, капельку, или напрягается, когда она смотрит прямо на Дриньона и держит сигарету, но не закуривает. — Вот это я, говоришь, повторяю снова и снова?

Дриньон чуть качает головой и ждет, когда Мередит Рэнд продолжит. Гиперпривлекательная ПИ смотрит на него.

Дриньон говорит:

— Нет. Думаю, первоначальной темой истории было то, как ты вышла замуж. Чтобы выйти замуж, очевидно, необходимы взаимное влечение и романтические чувства, поэтому первое упоминание о готовности признать романтическое влечение — информация новая и весьма важная. — Его выражение нисколько не изменилось.

— Ну то есть не скучно.

— Нет.

— И сам ты никогда не испытывал ничего романтического.

— Не замечал за собой, нет.

— А если бы испытывал, разве бы не заметил?

Дриньон:

— Думаю, заметил бы.

— То есть какой-то скользкий ответ, да?

— Пожалуй, — говорит Дриньон. Позже она задумается о том, что он как будто не удивлялся. Как будто всего лишь впитывал информацию и прибавлял к себе. И что (об этом Рэнд не столько задумается, сколько потом увидит в рамках чувственного воспоминания о том, как прикалывалась над Дриньоном и как он странно реагировал, что она могла делать более-менее по желанию, прикалываться над ним, потому что в чем-то он абсолютный задрот и олух) ряды разных шляп на стене уже полностью скрылись, не считая самого кончика козырька рыбацкой кепки в верхнем.

— Ну, но в общем, — говорит Мередит Рэнд. Она поддерживает подбородок той же рукой, в которой держит незакуренную «Бенсон и Хеджес», что кажется полной противоположностью удобной позы. — И вот я знаю, что прошлой ночью, в лифте, не слушала его внимательно и, типа, не обращала внимания на него и на то, что он говорил, так как боролась с разными внутренними чувствами и переживаниями из-за влечения и еще абсолютно психовала, что больше никогда его не увижу, потому что о частной консультации уже договорились, но это на втором этаже, где у всех врачей кабинеты по-настоящему, а он — только по ночам на третьем, которое закрытое. Психовала из-за одной мысли, что не знаю, где он живет. Плюс я знала, что его могут скоро уволить, потому что он даже обходы с трудом проводит, и еще та проблема с тошнилкой, которую тошнило, а он пропустил, плюс я знала, что он не признался зеллеровским насчет здоровья, кардиомиопатии, которая была более-менее, видимо, под контролем, когда его только принимали, но становилась все хуже и хуже…

— Хотя тебе он о кардиомиопатии еще не рассказал.

— Да, но что бы это ни было, зеллеровские об этом не знали и думали, что он просто о себе не заботится, или с похмелья, или лодырь — что-то ужасное. И я то и дело отключалась от разговора и думала, что будет, если я сниму рубашку и, типа, прямо сейчас его засосу, разрешит ли он, или ему будет противно, или он рассмеется, и как мне с ним встречаться и углубляться, когда я выпишусь и вернусь к маме и в Центральную католическую, и что, если сказать, что я его люблю, и что, если он умрет, когда я выпишусь, а я даже не узнаю, так как не знаю, кто он и где живет. Мне пришло в голову, что я даже не знаю, что он на самом деле чувствует ко мне как ко мне, а не просто к какой-то девчонке, которой помогает, типа, считает ли меня интересной, или умной, или красивой. Было так тяжело думать, что тот, кто вроде бы хорошо меня понимает и говорит мне правду, не заботится обо мне в особенном смысле.

— То есть романтически.

Рэнд слегка пожимает бровями, а не плечами.

— Он же все-таки мужик. В общем… и тут мне пришло в голову, что я как бы и делаю то, в чем, по его словам, моя ключевая проблема, — думаю о нем, и как его не потерять, и что он может меня спасти, и что удержать его можно только сексуальными чувствами, так как больше у меня ничего и нет.

И тогда он устроил экзамен на все темы, которые мы охватили. Одновременно и в шутку, и нет. — Она закуривает, наконец-то. — Позже он признался, что на самом деле верил, что умирает от кардиомиопатии — оказалось, он тогда целыми днями не мог надышаться, будто бы бежит, даже когда просто лежит; неспроста его губы были синие, — и сказал, что был практически уверен, что больше никогда меня не увидит и не узнает, смог ли помочь, и потому хотел успокоить себя, что хоть кому-то немного помог перед смертью. А я конечно психовала, не знала, что лучше — сдать экзамен на пять или завалить, в каком случае мы с ним снова увидимся. Хоть он и прикидывался, что это шуточный экзамен, будто я в детском саду и меня спрашивает детсадовский воспитатель. Он реально умел одновременно быть серьезным и подшучивать над собой — одна из причин, почему я его любила.

Дриньон:

— Любила?

— Типа, первый вопрос: что мы узнали о порезах? И я сказала, типа, мы узнали, что неважно, зачем я режу или из-за каких психологических механизмов — типа, проецирование ненависти к себе или что там. Экстернализация внутреннего. Мы узнали, что главное — бросить. Зарезать на корню. И никто другой не заставит меня зарезать на корню; это могу только я. Потому что плевать, что там за институционные причины — я делаю хуже себе, я делаю себе зло, а это по-детски. Я не отношусь к самой себе с уважением. Делать зло себе можно, только когда в глубине души ждешь, будто прискачет кто-то другой и спасет, а это детская фантазия. Реальность — это что никто другой не будет гарантированно добрым ко мне и относиться с уважением, — вот что и значит повзрослеть, осознать это, — и никто другой не будет гарантированно меня видеть или относиться ко мне так, как я хочу, так что это только мое дело — видеть себя и относиться к себе так, будто я реально чего-то стою. Это называется вести себя ответственно, а не по-детски. Реальная ответственность — она перед самой собой. И если моя внешность входит в это и в то, что я в глубине души считаю в себе стоящим, — это нормально. Я могу, типа, быть красивой, не выставляя красоту единственным в себе хорошим, не жалея себя за то, что люди плывут от моей красоты. Это был мой ответ на экзамен.

Шейн Дриньон:

— Впрочем, как я понимаю, твой действительный опыт — что кто-то другой все же был к тебе добр и относился к тебе как к стоящему человеку.

Рэнд улыбается так, будто делает это вопреки себе. Еще она курит старательней, чувственней.

— Что ж, да, так я на самом деле и думала, когда стояла в лифте, глядела на него и отвечала на экзамен — отвечала искренне, но про себя абсолютно психовала. Правда в том, что мне казалось, будто в реальности он и есть как раз то, что, как он говорил, невозможно и детская мечта, он в точности и есть тот другой человек, кого я, как он говорил, никогда реально не найду. Я чувствовала, что он любит меня.

— То есть происходил очень углубленный эмоциональный конфликт, — говорит Шейн Дриньон.

Рэнд прижимает руки к голове и строит секундное выражение, подражающее человеку с каким-то нервным срывом.

— Я говорила, что мне надо забыть про других, и про то, почему их ко мне влечет или не влечет, и заботятся ли они обо мне, и просто быть с собой нормальной, относиться к себе как к стоящему человеку, любить себя по-взрослому — и все это правда, я реально это запомнила, но при этом говорила только для него, потому что он хотел это слышать и убедиться, что реально мне помог. Но если сказать, что он хочет слышать, получается, он уйдет с чистой совестью и я его больше никогда не увижу, и он никогда обо мне не вспомнит, потому что решит, что со мной все нормально и дальше будет нормально? Но я все равно сказала. Я знала: если скажу, что люблю его, или разденусь и полезу целоваться прямо там, он решит, что у меня все еще детская проблема, решит, я все еще путаю отношение к себе как к ценному стоящему человеку с сексом и романтическими чувствами, и решит, что зря потратил время и я безнадежна, решит, что я безнадежна и он до меня не достучался, а я не могла так поступить — если он умрет или его уволят, я могла подарить ему хотя бы это, знание, что он мне помог, хотя чувствовала, что, может, реально люблю его, или он мне нужен. — Она тушит сигарету без прошлых тыкающих движений, почти ласково, словно ласково думая о чем-то еще. — Я внезапно почувствовала: о боже, так вот что имеют в виду люди, когда говорят: «Я без тебя умру, ты вся моя жизнь», — ну знаешь, «Не могу жить, если это жизнь без тебя», — последнее Мередит Рэнд кладет на мелодию «Не могу жить (если это жизнь без тебя)» Гарри Нилсона. — Все то ужасное кантри, которое папа слушал у себя мастерской в гараже, — там как будто в каждой песне до единой кто-то обращается к какому-нибудь утраченному возлюбленному и говорит, как и почему жить без него не может, какая ужасная теперь жизнь, и все время пьет, потому что без них так ужасно больно, и я это всегда терпеть не могла, потому что принимала за банальщину, и так-то ничего не говорила, но самой не верилось, что его от них не мутит… Вообще-то он один раз сказал, что если послушать эти песни и заменить в них «ты» на «я», то, типа, поймешь, что реально они поют об утрате какой-то частички себя или предательстве себя снова и снова из-за того, что, как они думают, от них хотят другие, пока просто не умирают внутри и уже даже не знают, что значит это «я», — и оттого теперь могут думать об этом «я» и почему чувствуют себя такими мертвыми и печальными, только если будут думать, что им нужен кто-то другой и что они не могут жить без него, этого кого-то другого — что, по совпадению, в точности ситуация крошечного ребенка, что если его никто не держит, не кормит и никто о нем не заботится, он умрет, вполне буквально, что, как он сказал, реально не такое уж и совпадение.

Лоб Дриньона самую чуточку наморщен от размышлений.

— Я запутался. Эд в лифте объяснил истинный смысл песен в стиле кантри-энд-вестерн? То есть ты рассказала ему о текстах и теперь поняла выраженные в них чувства?

Рэнд кого-то ищет взглядом — возможно, Бет Рэт.

— Чего? Нет, это было уже потом.

— Значит, вы все-таки увиделись, после лифта.

Рэнд поднимает ладонь тыльной стороной, показывая кольцо.

— О да.

Дриньон говорит:

— Есть ли какая-то дополнительная информация, чтобы я все это понял?

Рэнд одновременно рассеяна и раздражена.

— Ну, что он, очевидно, не умер, Мистер Эйнштейн.

Дриньон вращает пустой стакан. На его лбу — неоспоримая морщинка.

— Но ты столько описывала конфликт между признанием в любви и своими истинными мотивами, и как ты расстраивалась и переживала из-за перспективы никогда больше с ним не увидеться.

— Да мне же семнадцать было, господи. Ныла по поводу и без. Приехала домой, поискала в телефонном справочнике — и вот он пожалуйста, в телефонном справочнике. Его жилкомплекс был, типа, в десяти минутах от меня.

Губы Дриньона — в искаженном положении, как у человека, который хочет что-то спросить, но даже не знает, с чего начать, и обозначает это лицом, а не вслух.

Рука Рэнд поднята, подавая какой-то сигнал Бет Рэт.

— В общем, так я с ним и встретилась.

Тони Уэр стояла у таксофона на окраине парковки. Аппарат был не в кабинке, а просто на столбе. Она оперлась на капот своей машины, блестевшей. Над задним сиденьем показалась морда одной из ее собак; когда она сурово на нее глянула, та снова скрылась. На переднем сиденье лежал десяток стандартных трехкилограммовых кирпичей, каждый — с открыткой с оплатой за возврат от разных продавцов. Тони была женщиной стандартного роста, чуть бледнее светлого, в брюках и весеннем бежевом пальто, хлопавшем на ветру. Мужчина на другом конце провода повторял ее заказ — сложный и включавший несколько метров медных труб № 6, нарезанных под углом на десятисантиметровые отрезки; угол разреза — 60 градусов. У этой женщины было двадцать разных голосов; все, кроме двух, — добрые и приятные. Она не прикрывала трубку от ветра, давала ему свободно реветь. У всех есть подсознательные телефонные привычки; ее — смотреть на кутикулы свободной руки и ощупывать их по очереди большим пальцем той же руки. На парковке магазина были четыре женщины, в просвете между рекламой оптового пива на витрине — бюст кассирши. Две женщины стояли у бензонасосов; еще одна дожидалась в коричневом «гремлине», когда насос освободится. На их волосах были пластиковые пленки от ветра. Тони пришлось подождать, когда оптовый продавец стройтоваров подтвердит ее кредитку, то есть магазин не мог себе позволить даже четырехчасовой люфт для заказа, а значит, на них можно было повлиять. Все люди быстро и подсознательно анализируют любой социальный смысловой объект, который встречают. Важный момент одних анализов — страхи и потенциальная угроза каждого нового факта; других — сексуальный потенциал, доходный потенциал, эстетическая градация, показатели статуса, власти и/или подверженности доминации. Анализы Тони Уэр, тщательные и детальные, рассматривали только одно: можно ли на объект повлиять. Ее волосы выглядели серовато-светлыми — или такими суховато-светлыми, что чуть ли не серые в некоторых видах освещения. Когда люди выходили, ветер с силой налегал на дверь; она наблюдала, как его мощь влияет на их лица и на мелкие бессознательные защитные жесты, когда они пытались закутаться и одновременно быстро идти. Было не очень холодно, но из-за ветра ощущалось, что холодно. Цвет ее глаз зависел от линз. Номер кредитки, который она назвала по телефону, принадлежал ей, в отличие от имени и федерального номера удостоверения. Обеих собак звали одинаково, но они безошибочно понимали, кого она зовет. Ее любовь к собакам превалировала надо всеми остальными переживаниями и определяла ее жизнь. Голос, который она выбрала для работника «Баттс Хардуэйр», был моложе, чем у нее, подозрительно инфантильный, отчего торговцы с более утонченными эмоциональными вкусами, чем к простой эксплуатации, чувствовали себя по-отечески — одновременно снисходительно и ласково. Что она сказала, когда ее заказ подтвердили: «Супер. Просто супер. Йе-е», — с «йе-е» в виде констатации, а не восклицания. Из-за этого голоса слушатель представлял себе кого-то с длинными светлыми волосами и джинсами-клеш, кто склоняет голову набок и произносит даже утверждения с вопросительной интонацией. Она почти все время играла на этом лезвии ножа — создавала ложное, но тем не менее конкретное и жестко управляемое впечатление. Почти как искусство. Дело был не в разрушении. Как общий заказ звучал скучно, так и хаос скучный: в беспорядке нет информации. Кассирша встречала каждого клиента прохладной улыбкой и заводила короткий диалог. Тони Уэр дважды за последние три года участвовала в расследовании по магазину, который назывался «БЫСТРО-И-ПРОСТО» — с символом, подозрительно напоминающим Большого Мальчика из «Бобс Биг Бой», — и одной из первых заправок у межштатного шоссе отказался от насосов с обслуживанием и пристроил маленький магазинчик с сигаретами, газировкой и хламом для Быстрой Остановки. Они феноменально зарабатывали и каждый год выделялись местной формулой DIF; но были чисты, выездной аудит считался тратой зарплаты, их чеки всегда бились, в бухгалтерии творилось слишком много бардака, чтобы она показалась поддельной, хозяин был христианином-пятидесятником и уже начал стройку новой, как выражался Бондюран, Съездной Опухоли на втором съезде с 74-го и участвовал в аукционах на два других участка.

— Все почти как в тумане.

— Определенно могу понять, сэр.

— Наверное, я должен сказать, что мне нехорошо.

— Мы это определенно очень ценим.

— Нет. Нет. Я имею в виду — внутри. Нехорошо внутри.

— Думаю, это ожидалось, сэр, и что все возможные…

— Я имею в виду, внизу.

— Возможно, вы могли бы нам обо всем сообщить, будто сообщаете данные, сэр.

— Вы понимаете — внизу? Понимаете, о чем я?

— Всего лишь побочный эффект, сэр, на какое-то время. Не торопитесь.

— Это был ежегодный пикник. Вам это нужно?

— Это мы уже знаем, сэр.

— Каждый год, летом. В Коффилд-парке, за счет облигаций. Ежегодный пикник Инспекций. Мумифицированная жареная курица, картофельный салат. Фаршированные яйца, посыпанные, по-моему, паприкой, будто капли запекшейся крови — жуть. Большие веера колбасной нарезки. Столько белка. Инспекторы едят, как бешеные звери, уж вы-то наверняка знаете. Аудит — поприличнее. Вы должны это знать. Разница в…

— Мы получали сообщения, сэр.

— И жареное. Такие странные привинченные к месту парковые грили, тоже, конечно же, за счет облигаций. Колбаски, ряды котлет на блестящей белой бумаге. Огромные рои и тучи насекомых на еде. Мухи потирают свои маленькие лапки. Знаете, зачем мухи так делают? У мусорок — шершни, парят. Арбуз с муравьями. Когда они так потирают лапки?

— …

— Сырая гамбургерная котлета для насекомых — как кровь в воде.

— Вы перечисляли провизию пикника, сэр.

— Чай со льдом, «Кул-Эйд». Газировка в ящике, который принес ГМ. «Джелл-О» основных цветов. Красное, или зеленое, или красно-зеленое. Это для поднятия духа, ежегодный пикник, для смены обстановки.

— В пикниках нет ничего плохого, сэр.

— Повидать семьи, детей. Дети. Люди не думают, что у GS-9 тоже есть дети, что они играют с детьми, со всеми этими миленькими строками 40. И все же каждый год они там. Матери устраивают игры. И бутылки пива в ящике, который принес муж Мардж ван Хул.

— Мы уже пообщались с мистером ван Хулом, сэр.

— И повсюду комары. Ужасные, аж тень отбрасывают, и с волосатыми ногами. Их слышно, но не видно. Пока не слишком поздно. Пьют кровь каждую… и Аудиты, Аудиты играли в какие-то детские игры с летающим диском от «Хасбро». Аэродинамический диск, яркий, «Хасбро», о чем это я?..

— Может, фрисби, сэр?

— «Хасбро» теперь, кажется, подразделение «Юнайтед Эмьюзментс», предположительно базируются в Сент-Поле, но с немалыми офшорными счетами.

— …

— И вы отлично знаете, что это часто значит.

— И вы не заметили ничего из ряда вон в чае со льдом, «Джелл-О».

— Значит, думают на «Джелл-О».

— Это не по нашей части, сэр.

— В «Джелл-О», насколько помню, еще были очень маленькие маршмэллинки. Безмерно ярких основных цветов, это «Джелл-О». Мухи облетали его стороной, хотя эти гребаные комары — боже, если вы…

— Да, сэр.

— Должен сказать, я чрезвычайно взволнован и мне нехорошо.

— Мы запишем это второй раз, мистер директор, сэр, чтобы подчеркнуть.

— Я не уверен, что эффект прошел.

— Пожалуйста, просто продолжайте исходя из того, что мы — те, которые посередине, сэр.

— Кажется, я уже говорил с правоохранительными органами, если только это тоже не был эффект.

— Это было несколько часов назад, сэр. Мы из Службы. Я агент Клозир, это — специальный агент Эйлортей.

— Рад познакомиться, сэр, хотя чертовски жаль, что при таких обстоятельствах.

— Вы из ОУРа?

— Нет, сэр, Инспекции, из Чикаго, Пост 1516.

— Вас вызвали.

— Все очень беспокоятся, сэр, и это можно понять.

— Комары — просто иголки с крылышками.

— Не знаю, что на это ответить, сэр.

— На пикнике никого из ОУРа не было.

— Нет, сэр, как вы можете помнить, на этих выходных у ОУРа был съезд по судебной бухгалтерии в Регионе, сэр.

— Они, как правило, плохо вливаются в компанию, ОУР.

— Вы правы, сэр.

— Держатся в стороне, если вы меня понимаете. Они блюют.

— Блюют, сэр?

— Когда потирают лапки. С виду безобидно, но на самом деле мухи выблевывают пищеварительные соки на лапки и размазывают по еде. Они из тех животных, которые переваривают предварительно. Комары тоже.

— Сэр, я…

— Блюют в тело. Вот откуда появляется прыщ. Они предварительно переваривают кровь перед тем, как ее высосать. Здоровенные хреновины с волосатыми ногами. Они плодятся в полях, чтобы вы знали. Иглы с крылышками. Переносчики инфекции. Эффективнее не придумаешь. Губили целые цивилизации. Почитайте историю.

— Мы оценили здешнюю ситуацию с насекомыми на себе, сэр.

— Я жарил. Сосиски и котлеты. Как минимум сперва. Мне выдали фартук. С какой-то остроумной надписью. На пикниках, рождественском корпорате разрешается некоторая дерзость. Позволяет всем выдохнуть, если вы меня понимаете.

— Значит, по вашим расчетам, в начальных интервалах пикника вы жарили мясо, сэр, что совпадает с показаниями мистера ван Хула.

— Чай со льдом был заваренный — не этот жуткий смешанный чай с гадкой пленкой наверху.

— На пикнике чай со льдом пили сколько, вы бы сказали, человек, сэр?

— Литрами. Ужасно жарко, сами понимаете. В жару никому не хочется газировку — кроме, понятно, детей, от которой у них потом липкие губы, сахар возбуждает насекомых.

— Господи, Клозир, снова-здорово про насекомых.

— Чипомол.

— Не имею ничего против ОУРа, сами понимаете. Незаменимая деталь механизма. Славные и трудолюбивые люди. Несмотря на все проваленные дела, прискорбный расход ресурсов, у Региона есть статистика по…

— Значит, если и есть общий знаменатель, сэр, то вы бы указали на чай со льдом, суть в этом.

— Его там пили все. Безбожная жара. Кому хочется пива под таким солнцем? А вы не слышите… звук?

— И все же вы говорите, что сами не видели, чтобы кто-то принес чай на пикник или заваривал чай.

— Капсула. Кулер. Оранжевый пупырчатый пластик, носик — как краник у бочки, да?

— Это вы о чае со льдом.

— Не знаю, когда в последний раз был так взволнован. Если вообще.

— Нам сказали, какое-то время это будет приходить и уходить, сэр, пока стабилизируются показатели в крови.

— Не успеете и глазом моргнуть, как придете в себя, сэр, как говорят нам.

— Стараюсь быть рад помочь. Наши личные герои.

— Клозир, может, мы уже…

— Вы помогали нам опознать капсулу, сэр, с чаем со льдом.

— Оранжевый кулер с надписью «Гаторейд» на боку. Дети постарше обрадовались; думали, это «Гаторейд».

— Дети чай не пили.

— Инспекторы называют детей своими маленькими строками 40. Это на ней, понятно, в 1040-й записывают детей и иждивенцев из формы 2441. Некоторые дети играли в Сборы. Рядом с площадками для игры в подкову. Дети постарше. Залоговое удержание игрушек, оценка налогового риска и конфискация тарелок у детей помладше; как обычно, много плакали.

— И, значит, когда вы, так скажем, заметили первые необычные эффекты или что-то из ряда вон, сэр, если попробовать сказать?

— Это ужасное занятие — воспитывать детей. Сборы — головная боль Гента. Была. Я Сборы избегаю.

— Мы это отлично понимаем со своей точки зрения, сэр.

— А это у вас, значит, темные очки?

— Сэр, на нас нет никаких оптических приборов.

— Нос ужасно чешется.

— Боюсь, нам не разрешено прикасаться к любой части вашего тела, сэр.

— Обычно мои мысли намного организованнее.

— Пожалуйста, не торопитесь.

— Они ужасно выглядели. Целые тучи. Рои, тучи, стаи. Переносчики инфекции, чтобы вы знали. Почитайте историю. Плодятся в деревьях. Когда взглянул в их тень, двоих из детей поменьше уже покрыло с головой. Туча вокруг обоих, в глазах, носах, душили их — я видел, как один упал; он не мог и пискнуть. Пендлтоновская маленькая строка 40.

— И вы бы, значит, сказали, это был первый видимый признак какого-либо эффекта, значит, сэр.

— У меня была очень длинная вилка.

— Для жарки на гриле, вы имеете в виду, сэр.

— Отчаливаем, Норм. Он еще не в себе. Почеши ему нос и пойдем.

— Дипого, Эйлортей.

— Кулексы и малярия. Aedes aegypti и Денгу. Почитайте. Все написано. Хоть с вилкой, хоть без.

— Для ваших обязанностей у гриля в юго-восточном квадранте пикниковой зоны согласно этой схеме, сэр.

— Очень длинная вилка. Вы вряд ли себе представляете. Зазубренные зубцы. Она отбрасывала тень.

— А вы… вы смогли на тот момент заметить, чтобы другие агенты или их семьи вели себя из ряда вон или вступали в этот момент в какой-либо контакт с чаем со льдом, сэр?

— Хотя я заметил приборы. На столах. С клетчатыми скатертями. Все приборы были сплошь ножи. Ни ложек, ни вилок. Вилка была у меня. Нож, тарелка, нож, нож. Три острейших ножа на каждом месте. Через несколько лет ветер унесет тарелки прочь. Не в этом году, это точно.

— И значит, это был эффект или вы наблюдали эффект, сэр, вы можете сказать?

— У Фехнера стеклянный глаз.

— Вы говорите об агенте налоговой службы Фехнере, сэр. Вы заметили, что это он сервирует ножи?

— Потерял глаз на войне. Так он выражается: «Потерял глаз». Сама идея. Кстати, ребята, а никто не видел мой глаз?

— Значит, вы не заметили, чтобы некто подозрительный или подозрительные сервировали ножи, сэр.

— Норм, какие еще ножи? Отчаливаем.

— Это военный термин, если я не ошибаюсь. Агент Тейлор. Думали, я не пойму, что это?

— Я Эйлортей, сэр. Рад познакомиться, сэр, хотя чертовски жаль, что при таких обстоятельствах.

— Они вышли из деревьев.

— Они десантировались на тросах, сэр. Вторжение могло быть как тактическим, так и нет, уж это нам известно.

— Были яичное многоборье и мешки — яйцо не двигалось; зависло в воздухе. Трехногая гонка, когда они вышли из деревьев, и люди пытались убежать, защитить детей, но у них были связаны ноги. И они просто пировали, комары, — я размахивал длинной вилкой.

— И вы сказали, что заметили, как агент Фехнер страдал от эффектов отравленного чая.

— Значит, это был чай.

— Это, боюсь, не по нашей части, сэр. Мы только собираем данные.

— О ножах.

— Действительно красивый набор ножей, сэр, хотите взглянуть?

— Кто это на самом деле? Кто вы?

— Вы говорили — «агент Фехнер и его стеклянный глаз».

— Что он был у ящика с пивом ван Хула; он вынул стеклянный глаз, так что осталась просто глазница.

— А ножи, кстати так совершенно между прочим, выглядели не… вот так, сэр?

— Ниетерпен, Эйлортей. Капо не жемре.

— Думаете, я не знаю латынь?

— Сэр, я рад, что вы знаете латынь.

— Кто этот человек слева и справа от вас?

— Постарайтесь сосредоточиться, сэр. Я знаю, это трудно.

— Фехнер был у ящика, вынул глаз и… открывал бутылки глазницей. Глазница как открывашка. Вставляет бутылку, вниз — дерг. Маленькие строки 40 всё видели — просто жуть!

— Агент Фехнер будет в порядке, сэр. Его глаз нашли, он скоро снова будет как огурчик.

— На пикнике были огурцы, сэр?

— Вставлял крышку в глазницу, а потом дергал бутылку вниз, потом дети визжали и хлопали, потому что крышка оставалась в глазнице. Серое солнышко в глазу. Глаз, вот так раз!

— Я предлагаю просто вырезать это из него прямо сейчас. Вон же, Клозир, видишь?

— Скополамин, говорите. Трава для loco. Parentis.[194] Mens sano in corpus.[195] И не пластмассовые ножи. И позвольте сказать, какие же очаровательные у вас черепа под кожей, парни.

— И в последний раз вы видели агента Дриньона до тактического вторжения, сэр, или после?

— Дриньон был за столом. Грел место, как говорится. Чуть не спал, с виду. Дриньон никогда не участвует. Они его не трогали — комары. С подбородком в ладони.

— Вы имеете это в виду не буквально, сэр.

— Отметь заостренный край. Отметь двадцатисантиметровую длину, зануда старый. Отметь пять звезд на лезвии и надписи «Без пятен», и «Криозакалка», и «Цвиллинг», и «Г. А. Хенкельc, Золинген ФРГ». Знаешь, что это такое?

— Мне просто совсем плохо, до сих пор. Инспекторы — корчащаяся кипящая масса на земле.

— Вы имеете в виду, из-за трехногой гонки, сэр, вы не имеете в виду то, что Мириам называла вашей «третьей ногой», когда ее еще хотела, сэр, правильно же, сэр, пока она не стала ей брезговать.

— Они десантировались по тросам. Тросы в деревьях. Виктор Чарльз. Корчащаяся масса инспекторов GS-9 — я лично наблюдал массовый блуд инспекторов, — все в моем отчете по форме 923(a) для личных наблюдений непристойности; вы-то, из Инспекции, отлично знаете 923(a), да.

— Вы, значит, наблюдали это от гриля, сэр.

— Я наблюдал эффект чая в открытых глазницах и массовом неистовом оргиеподобном блуде и сношениях под деревьями, на столе, под яйцом, на обоих концах пещеры для игры в подкову. Голые ягодицы двигались прямо под моим грилем.

— А вы, насколько я помню, были в фартуке, сэр.

— Режь. Доставай как есть, Клозир.

— То есть к этому моменту все, за возможным исключением детей, страдали от определенных эффектов, сэр, вы это хотите сказать.

— Даже колбаски корчились, тыкались. Тыкались, такие пышные, блестящие, влажные, на гриле, на алюминиевом подносе миссис Кейгл, в воздухе. Я с вилкой и наблюдал за этим, пока они не расплодились из деревьев! Плодятся, вечно плодятся!

— Думаю, у нас сложилась общая картина ситуации с вашей конкретной точки зрения, сэр.

— Вы же знаете, что это не пройдет, сэр. Никогда. Вы таким останетесь. Посмотрите на меня. Вы будете выглядеть так, сэр. Всегда. Мы пришли вам это сообщить. Но если хотите, мы сразу все отрежем. Только скажите.

— Иглы с крылышками. Ножи с крылышками, плясали на заостренных кончиках, от туч комаров потемнело. Небо больше не небо.

— Он не хочет, Клозир.

— Воздух больше без белизны.

— Привыкай, старый пидор-импотент. Вот именно: пидор.

— Типрекра, Тейлор.

— Знаете, я видел, как моя жена снимает свою кожу. Раз уж вы приехали из такой дали, а? Начисто стягивала белую кожу с руки, как оперную перчатку. Снимала лицо сверху вниз.

— Вот так, сэр?

— Пожалуй, я перейду к следующему участнику дебрифинга, сэр. Премного благодарен за ваше время.

— Будто оно вообще твое, а, Двитт? А?

— Мне просто беспрецедентно нехорошо. И вряд ли станет лучше.

— Ты же знаешь, что делают врачи, да? Когда ты спишь. Сверху вниз, будто ты мягкая залежавшаяся виноградинка в углу холодильника, которую забыли выбросить. Девитт, если бы я сказал тебе это раз, я бы сказал тебе тысячу раз.

— Я все записываю, сэр, как и благодарность Инспекций за ваше сотрудничество в таких обстоятельствах.

— Не лежи ты лежнем, скажи что-нибудь. Скажи, чего они хотят, иначе они отрежут. Они же так и сказали. Ты дурак, что ли?

— И я знаю, что они вернутся и сделают все возможное для вашего удобства, пока они не снимутся. То есть не пройдут. Показатели в крови.

— Я голый, знаете ли. Подо всем этим.

— Нам как может понадобиться, так и нет, снова вас опросить, сэр. Когда эффекты станут менее заметны, если вы понимаете.

— Как сокол. Нагишом. В чем мать родила.

— Скажи им, скорей. Это немецкий.

— Да, и у меня есть, я имею пенис. Пенис.

— Ненавижу это слово, Клозир.

— Страшное слово, а? Пенис? Будто что-то такое, что захочется трогать только в толстой резиновой перчатке, если вообще захочется.

— Ах ты, Девитт, старый шаполай! Я же все-таки женщина!

— Повторяйте со мной, парни. Пенис-пенис-пенис-пенис-пенис.

— Ты не забыл, о, Девитт, это замечательно.

— Просто передохните пока, сэр.

— А зовут его… я вам не скажу. Как вам это понравится? Не скажу и все тут!

— Я еще помню, как ты смотрел так на меня.

— У него есть имя. Его зовут… а вот не скажу. Он мой. Моя третья нога. Так его зовет Мириам. Но никогда не со лба. Это же не маска. Они начинают с подбородка. Вверх тормашками. И тут летят иголки с крылышками!

— Демпой, Эйлортей?

— У меня чешется хоботок, так что я погружаю его поглубже перед тем, как блевать.

— Только не в меня, Девитт. Ты как будто блюешь внутрь меня. У тебя в этот момент даже лицо как у больного. Если бы ты его видел, сам бы…

— Знаете, Мириам фригидна.

— Я за собой запру, сэр, но не обращайте внимания, это просто процедура.

— Со времен нашего третьего. Ужасные роды. Мертворожденный. Синий и холодный. Знаете, как мы его назвали?

— Тейлор?

— Вот именно. Тейлор. Славный маленький Клозир, прямо как его папуля.

— Я просто не хочу. Не мучай меня за это, умоляю.

— Пойдем… вот и все, сэр.

— С тех пор никакого интереса. Фригидна. Сухая, как хороший мартини, как сказал бы Берни Чидл [196].

— Засим прощайте, сэр.

— Слава богу, у нас есть наша работа, а, парни? И наши хобби. Наши домашние мастерские, да? Делать иголки и крылышки ради всеобщего блага? Да, Эйлор?

— Но я еще с ними вернусь, если не будете лежать, как хороший мальчик, сэр, и ждать их, сэр, чтобы выглядеть вот — ТАК! Дернешь раз — и все.

— А она скажет: сам подергай, дегенерат старый.

— Ничего не почувствуете. От этой шутки в офисе будут под столами кататься, а, сэр, что?

— Я могу вдохнуть, но как будто не могу выдохнуть.

[Голоса в коридоре.]

— Моя мастерская организованная, это правда, вы бы ее видели.

[Голоса в коридоре.]

— Я могу найти там что угодно.

[Голоса в коридоре.]

— Вот увидите.

[Голоса в коридоре.]

Фогл сидел и ждал в маленькой приемной перед кабинетом директора. Никто не знал, как понимать, что теперь кабинетом мистера Гленденнинга пользуется Меррил Эррол Лерль. Мистер Гленденнинг и его руководящий персонал уехали в Регион; может, Лерлю кабинет мистера Гленденнинга уступили из простых гостеприимства и профессиональной вежливости. Миссис Уули за ее стойкой в приемной не было; вместо нее сидел один из помощников Лерля — то ли по имени, то ли по фамилии Рейнольдс. Он убрал кое-что из вещей Кэролайн, это было видно. На полу приемной лежал большой ковер, из-за геометрических узоров — запутанных — похожий на турецкий или византийский. Свет на потолке не горел; кто-то расставил по приемной настольные лампы привлекательными оазисами в общей сумрачной атмосфере. Фогл считал приглушенный свет сумрачным. Другой помощник доктора Лерля, Сильваншайн, сидел на стуле справа от Фогла, так что оба помощника находились на самой периферии зрения и их нельзя было наблюдать одновременно, надо было слегка повернуть голову, чтобы посмотреть на кого-то из них прямо. Что и приходилось делать, и часто, потому что они, похоже, к чему-то его готовили. В тандеме. Но одновременно будто переговаривались через Фогла друг с другом. Когда они обращались непосредственно к нему, то говорили слегка наставительно, но в то же время не то чтобы без интереса. И Рейнольдс, и Сильваншайн прекрасно разбирались в карьерных траекториях и резюме разных влиятельных администраторов. Чего и следует ожидать от помощников из Национального; они там все как придворная свита. Большинство имен, которые они называли, были из Национального; Фогл слышал только парочку. Как и принято в Службе, помощники тараторили быстро, возбужденно, не показывая на лицах ни возбуждения, ни даже интереса к теме, начав с небольшой лекции о двух основных путях к верхушке и к большой ответственности в бюрократии Налоговой службы. Бюрократическая аэродинамика и режимы продвижения были очень распространенными интересами инспекторов; непонятно, то ли Рейнольдс и Сильваншайн не знали, что Фоглу и так многое из этого хорошо знакомо, то ли их это и не волновало. Фогл представлял, что на Посту, откуда они явились, они считаются легендарными придурками.

По словам двух помощников, один способ возвыситься до уровня руководства выше GS-17 — медленная и верная демонстрация компетентности, преданности, инициативы в разумных пределах, межчеловеческих навыков общения с людьми выше и ниже тебя и так далее, чтобы медленно продвигаться через уровни.

— Другой, менее известный, — фурор.

— Фурор — это внезапная незаурядная идея или новация, благодаря которой тебя заметят на высших уровнях. Даже национальном. — Складывалось впечатление, что они передразнивают друг друга.

— Доктор Лерль — из последних. Из тех, кто с фурором.

— Позвольте ознакомить с предысторией.

— Это было довольно давно. Мне назвать год?

Ритм переброски словами у Рейнольдса и Сильваншайна был очень четким. Ни секунды зря. В вопросах смутно ощущалась постановочность. Если за той матовой дверью сидел сам доктор Лерль, то было неясно, считают ли Рейнольдс и Сильваншайн, что он их слышит, или нет.

— Детали неважны. Он просто был из группы аудита нижнего уровня где-то в захолустном округе — и тут ему пришла идея.

— В группе даже не на 1040-х, между прочим. На малом бизнесе и S.

— Но идея, впрочем, касалась 1040-х.

— А именно — освобождения.

— Знакомая вам область, надо думать. — У обоих не было ни намека на акцент.

— Вы, например, можете знать, что до 1979-го декларанты могли вписывать только имя иждивенцев.

— В 1040-х того времени.

— Иждивенцы. Дети, пожилые под опекой декларанта.

— Думаю, можно исходить из того, что он знает, что такое «иждивенец», Клод.

— Но знаете ли вы 1040-ю того периода? Декларант должен был указать имена детей-иждивенцев на строке 5с, имена и родственные связи других — на 5d.

— Сейчас это, понятно, все 6c и 6d. Мы говорим про 1977 год.

— И проверить их было нельзя, — сказал Сильваншайн.

— Теперь-то это кажется бредом, — сказал Рейнольдс.

— Но наивным это выглядит только после фурора. Ведь проверить было нельзя.

— Никак. Только имя и родственная связь.

— Под честное слово. Никаким реальным способом не проверить, что иждивенцы непридуманные.

— Точнее, никаким эффективным.

— О да, да, они-то думали, декларант решит, будто мы можем проверить, но на практике мы не могли. Никак. Никаким убедительным способом.

— Особенно раз обработка данных еще находилась на таком примитивном уровне. В теории можно было проверить иждивенцев на протяжении лет, но это требовало времени и не давало убедительного ответа.

— Ребенку уже могло исполниться восемнадцать. Престарелый иждивенец мог умереть. Мог родиться новый ребенок. И кто будет разбираться? Это не стоило человеко-часов.

— И да, если аудит все-таки проводился и некоторые иждивенцы оказывались выдуманными, декларанта ждали большие неприятности, уголовное наказание плюс процент и наказание. Но это зависело от случая. Сами иждивенцы не могли спровоцировать аудит.

— Каждый иждивенец, — по-моему, плюс двести долларов к стандартному вычету.

— Что теперь вы, ребята, называете суммой, не облагаемой налогом. — Обоим помощникам было под тридцать, но с Фоглом они говорили так, будто они намного, намного старше него. — Но до 78-го все это называли стандартным вычетом.

— Но то еще был 77-й.

Сильваншайн бросил на Рейнольдса взгляд, передавая свое нетерпение его длительностью, а не выражением. Потом сказал:

— Если это кажется лишь какой-то безделицей или несуразицей, подчеркнем, что речь идет о 1,2 миллиарда долларов.

— М-м-миллиард — всего из-за одного крохотного изменения.

Фогл гадал, полагается ли ему теперь спросить, что же это за изменение, включен ли он сам в хореографию как этакий суфлер, настолько ли продуман их номер.

Сильваншайн продолжил:

— Что увидел доктор Лерль, когда был каким-то безымянным аудитором GS-9, так это нехватку стимула для декларанта указывать иждивенцев полностью. Институционального стимула. Задним умом это кажется очевидным.

— В том и заключается гений, фурор.

— И решение-то с виду простое. Он всего лишь предложил ввести требование, чтобы налогоплательщики указывали СС-номер каждого иждивенца.

— Указывать ССН рядом с каждым именем.

— Поскольку в то время всё в мартинсбергской базе данных привязывалось к СС.

— Что на самом деле далеко не упрощало процесс проверки.

— Но декларант-то этого не знал. Само уже требование значительно повышало страх перед тем, что фантомного иждивенца разоблачат.

— Такова была сила СС.

— Другими словами, Лерль создал дополнительный стимул для комплаенса в отношении иждивенцев.

— Причем очень простой и недорогой. Просто добавить «…и номер социальной страховки» в инструкциях для 5c и 5d.

— Его директору округа хватило ума распознать фурор и поднять идею в Регион, а оттуда ее направили в офис ЗК-Комплаенс на Индепенденс, 666.

— Не верилось, что это никому не приходило в голову раньше.

— Первый налоговой год, когда это, собственно, внедрили, — 78-й, в разделе 151(e) Кодекса. То есть 79-й — первый год с новыми инструкциями для 1040-х. И шесть запятая девять миллиона иждивенцев как не бывало.

— Из 1040-х всей страны.

— Пропали — пуф.

— В сравнении с декларациями 77-го.

— Никаких наказаний. Все просто решили сделать вид, будто лже-иждивенцев никогда и не было.

— 1,2 миллиарда долларов в первый же год.

— Хрестоматийный фурор.

— А еще политически блестящий. У фурора есть больше одного вида.

— И этот был обоими.

— Поскольку, хотя само внедрение стоит всего ничего, оно требует письменных изменений в разделе 151 Налогового кодекса США, а это требует, чтобы кто-то из старшего руководства Трехликого Бога направил их через каналы Комитета по методам и средствам, чтобы закрепить законодательно.

— То есть идею одобряли в самых верхних эшелонах Трех Шестерок.

— И доктор Лерль после всего двух кварталов ни с того ни с сего перескакивает четыре грейда и даже Регион и в кратчайшие сроки становится для ЗК Систем самым ценным…

— Ну, справедливости ради, одним из самых ценных, ведь еще есть и — в —.

— А это целая отдельная история о том самом более медленном, традиционном подъеме.

— Но точно один из самых ценных знатоков Систем.

— Как бы, штатный консультант.

— Особенно после Инициативы.

— Особенно в Системах Кадров.

— Тут в дело и вступаете вы, мистер Фогл.

— По сути, доктор Лерль вступает и перестраивает Посты для максимизации прибыли.

— По сути, он реорганизатор.

— Генератор идей.

— Больше отдачи за бакс.

— Конечно, в основном на уровне округов.

— Но это далеко не первый его Региональный центр.

— Кое о чем мы рассказывать не можем.

— Мы соглашались на неразглашение.

— Считайте его человеком Кадров — или человеком Систем.

— Систем Кадров, короче говоря.

— Но отвечает он перед Системами. Он служит заместителю комиссара — Системы. Он, можно сказать, инструмент в руках ЗКС.

— Но и не раб какой-то одной системы.

— Он знаток людей.

— Он в конечном счете администратор.

— Или скорее администратор администраторов.

— Управление систем, как вам может быть известно, раньше называлось Администрацией.

— Признаться, расплывчатый термин.

— Сам он себя называет скорее кибернетиком.

— Служба — это все-таки система, состоящая из множества систем.

— Его работа — приходить и перестраивать Посты, чтобы добиваться большей прибыли. Искать, как облегчить и повысить продуктивность, устранить бутылочные горлышки, баги. Для этого требуется знание автоматизации, кадров, вспомогательной поддержки и систем в целом.

— Он едет, куда пошлют. Его назначение — просто конкретный Пост. Его приказ о назначении — всегда одна строчка.

— Первая фаза — знакомство с ситуацией. Прощупывание.

— Его истинный гений — стимулы. Создание стимулов. Поиск того, что движет людьми.

— Он разберет тебя, как машинку.

— Ведь не то чтобы строка 5 — его единственный фурор. Мы просто приводим один пример. На самом деле он гений человеческих мотиваций, стимулов и разработки систем их достижения.

— Он тебя проверит.

— Когда зайдешь.

— Он читает людей. Это даже страшновато.

— Будь готов, вот мы о чем.

— Но не нервничай, не стой с таким видом, будто тебя завалят проверками. — Фогл знал о восточных культурах, где любой мелочи в бизнесе приходится проходить через запутанную систему пустых разговоров и ритуальных обиняков. Только дурак не задумался бы, не к этому ли клонят Рейнольдс и Сильваншайн — или они просто ужасно скучные и слишком долго ведут к сути, если суть вообще есть. Фогл отсутствовал на рабочем месте уже больше полутора часов. Сильваншайн продолжал. — Потому что тут все по-другому устроено. Это не такие проверки.

— Дай ему, может, пример, — сказал Рейнольдс Сильваншайну, показывая на Фогла головой, словно мог иметь в виду кого-то другого.

— Ладно. — Сильваншайн подчеркнуто посмотрел прямо на Криса Фогла. — Где учился?

— Эм-м, в плане «учился»?

— Колледж. Альма-матер.

— Я вообще-то в разных учился.

Если Сильваншайн и терял терпение, то это было невозможно разглядеть. Фогл не видел ни одного покерного признака.

— Назови любой.

— UIC. Ду-Пейдж. Де Поль.

— Идеально. Де Поль. Вот он тебя это спросит, ты ответишь — Де Поль, он скажет: «А, „Синие демоны“». А там не «Синие демоны», а «Синие дьяволы». Но поправишь ли ты его?

— Вообще-то там правда «Синие демоны». «Синие дьяволы» играют за Дьюк.

Секундная пауза.

— Неважно. Неважно, как называется команда, он называет ее неправильно. Но вопрос: ты его поправишь?

Фогл перевел взгляд с Сильваншайна на Рейнольдса. Их пиджаки не были одинаковыми, но рубашки и брюки — были, это он видел. Рейнольдс спросил:

— Поправишь?

— Поправлю? — переспросил Фогл.

— Вот в чем вопрос.

— Я вообще не понимаю, что вы спрашиваете.

— Понимаешь. Правильный ответ — ты его поправишь, — сказал Сильваншайн. — Потому что это проверка. Он проверяет, лизоблюд ли ты, трусливый ли ты, подхалим ли ты.

— Лицемер ли, — сказал Рейнольдс.

— Это сейчас была проверка?

— Если он говорит «Синие дьяволы», а ты просто улыбаешься и киваешь, он ничего не скажет, но проверку ты провалил.

Фогл быстро посмотрел на часы.

— И она не одна?

— Ну, и да, и нет, — сказал Сильваншайн. — Это очень тонкий процесс. Ты не поймешь, что происходит. Но все время вашего общения он будет тебя проверять, прощупывать. Все время.

— Еще одно, — сказал Рейнольдс, и Фоглу пришлось снова повернуться. — С ним будет ребенок. Семи-, восьмилетний ребенок.

Пауза. Рейнольдс и Сильваншайн обменялись нечитаемым взглядом. У Сильваншайна были очень маленькие, тонкие, ухоженные усики.

— Это ребенок доктора Лерля? — спросил наконец Фогл.

— Не спрашивай его. В том и суть. Ребенок будет в углу, читать, играть там с чем-нибудь. Не обращай на него внимания. Не спрашивай его и не спрашивай о нем. Ребенок не обратит внимания на тебя, ты не обратишь внимания на него.

— Еще может быть кукла-перчатка. Это старая привычка Лерля с Аудитов. Считай это эксцентрикой. На твоем месте я бы и о кукле не говорил.

— Для протокола, — сказал Сильваншайн, — ребенок — не его.

Фогл с задумчивым видом смотрел прямо перед собой.

— Ребенок одного из старших помощников доктора Лерля в Дэнвилле, — сказал Рейнольдс. — Просто доктору Лерлю нравится его с собой возить.

— Даже если его папы нет рядом.

— В общем, долгая и скучная история. Для тебя главное — не обращай внимания на ребенка, и так-то дело твое, но наш совет — не обращай внимания и на куклу-перчатку добермана.

Веко Фогла снова выделывало раздражающий трепет, хотя этого не мог видеть ни один помощник.

— Вот только вот что, можно вас спросить? — спросил он.

— Давай.

— Вот это все про спортивные команды колледжа — почему вы мне рассказываете?

Рейнольдс, за стойкой, чуть поправил один рукав.

— В каком смысле?

— Ну, если это будет его проверка, почему вы рассказываете заранее, что отвечать? Разве проверка так-то не теряет смысл?

Сильваншайн открыл папку наверху стопки перед ним и слегка театрально что-то пометил. Рейнольдс откинулся на кресле Кэролайн Уули и с улыбкой поднял руки:

— Хорош. Подловил.

— Прошу прощения?

— Подловил. Ты прошел. Проверка была — не подхалим ли ты, который так хочет угодить выскочке из Национального, что поведется на наш внутряк, зайдет и скажет то, что скажем мы.

— И ты — не он, — сказал Сильваншайн.

— Но я еще даже не зашел, — сказал Фогл.

— А ты вместо этого взял и заметил нашу логическую ошибку.

— Признаться, довольно очевидную.

— Но ты поразишься, сколько людей не сомневаются. Сколько GS-9 семенят внутрь и лицемерно поправляют так называемую ошибку доктора Лерля.

— Жополизные подхалимажники.

То, что ощущало его веко, можно было назвать ве́ковым эквивалентом содрогания всем телом.

— То есть проверка прошла сейчас?

— Считай, что тебе дали пять.

Из-за поднятых в жесте капитуляции и поздравления рук у Рейнольдса снова неровно показались рукава рубашки, и он снова принялся их поправлять.

— Ладно, но тогда можно еще вопрос?

— Да он в ударе, — сказал Сильваншайн.

— Когда я зайду, будет доктор Лерль спрашивать о колледже? Или вы это просто выдумали?

— Давай еще раз, — казал Сильваншайн.

И теперь ему снова пришлось повернуться к Сильваншайну, который не сменял позу на стуле у столика с журналами и брошюрами ни единого раза за все время, видел Фогл.

— Скажем, ты зайдешь, начнешь общаться и тут он неправильно назовет твою футбольную команду, — сказал Сильваншайн. — Что ты сделаешь?

— Потому что, — сказал Рейнольдс, — если не поправишь — ты подхалим, а если поправишь — может, тоже подхалим, потому что следуешь внутренним сведениям, которые мы тебе только что дали.

— А он презирает подхалимов, — добавил Сильваншайн, снова открывая папку.

— А он вообще там? — спросил Фогл. — С каким-то таинственным ребенком, из-за которого надо притворяться, будто его нет? И это тоже проверка — обращу я внимание на ребенка или нет?

— Давай по мере поступления, — сказал Рейнольдс. Они с Сильваншайном очень пристально смотрели на Фогла; ему впервые пришло в голову, что, может, они вполне видят, что у него с веком. — Он говорит «Синие дьяволы» — что ты делаешь?

Офис может быть любым офисом. Приглушенное диммером скрытое флуоресцентное освещение, стеллажи, стол практически абстракция. Шепот невидимой вентиляции. Вы опытный наблюдатель, а наблюдать здесь нечего. Открытая банка «Тэба» — почти аляповатая на фоне бежевого и белого. Крючок из нержавеющей стали для вашего пиджака. Ни фотографий, ни дипломов, ничего личного — помощник либо только что назначен, либо сторонний подрядчик. Женщина с приятным лицом, глаза навыкате, начинающие седеть волосы, в таком же, как у вас, мягком кресле. Иногда вытаращенные глаза кажутся жутковатыми, пристальными; не у помощника. Вы решили не разуваться. Рукоятка рядом с диммером — настройка вашего кресла; оно опускается, ноги поднимаются. Ваш комфорт прежде всего.

— У вас все-таки есть тело, знаете ли.

Оказывается, у нее нет блокнота. А учитывая положение в северо-западном крыле здания, у кабинета по логике вещей положено быть окну.

Настройка, при которой вы не чувствуете собственного веса, — наклон на две трети. На подголовнике — одноразовая салфетка. Перед глазами — стык стены и навесного потолка; на нижней периферии видны мыски вашей обуви. Помощника не видно. Стык как будто утолщается, когда потолочное освещение снижается до уровня лже-зари.

— Мы начинаем с того, что расслабляемся и осознаем свое тело.

Далее мы оперируем на уровне тела.

Не пытайтесь расслабиться.

В ее голосе улыбка. Он ласковый без мягкости.

Мы все дышим, все время, и потому просто поразительно, что происходит, когда кто-то другой командует, когда и как вам дышать. И как ярко человек безо всякого воображения может видеть прямо перед собой все то, о чем говорят, вместе с поручнем и резиновой дорожкой, изгибающимися вниз и направо, во тьму, что отступает перед вами.

Ни разу не похоже на сон. И голос ее не меняется и как будто не удаляется. Она здесь, спокойно говорит; как и вы.

В рукописи «Бледного Короля» Дэвид Фостер Уоллес оставил сотни заметок, наблюдений и крупных задумок. Некоторые записи на полях намекают, куда мог бы направиться сюжет романа. Другие дополнительно раскрывают предысторию персонажей или их будущее развитие. Все это изобилует противоречиями и усложнениями. Например, в одних примечаниях говорится, что это Девитт Гленденнинг собирает в Пеории инспекторов с уникальными способностями; в других — что это Меррилл Эррол Лерль. Примечание в главе 22 намекает, что Крис Фогл знает некий набор цифр, который, если его произнести, дает ему силу тотальной концентрации, но ни в одной главе это не показано. (Возможно, из-за этой способности Фогла и вызывают на встречу с Мерриллом Лерлем в главе 49.) Я включаю эту выборку примечаний с надеждой, что они помогут более полно понять те идеи, которые Дэвид исследовал в «Бледном Короле», и покажут, насколько это незаконченный труд.

Первыми следуют примечания к конкретным главам «Бледного Короля», затем — примечания из других частей рукописи.

— Ред.

Форма 1040: декларация по индивидуальному подоходному налогу Налоговой службы США. Форма А (1040): постатейные вычеты. Форма B (1040): доход от дивидендов и процентов. Форма С (1040): прибыль и убытки от бизнеса. Форма D (1040): прирост капитала и убытков. Форма Е (1040): дополнительные доходы и убытки. Форма EIC (1040): налоговый зачет за заработанный доход. Форма F (1040): индивидуальные расходы на сохранение почв и водных ресурсов. Форма G (1040): усредненный доход. Форма R & RP (1040): налоговый зачет для престарелых лиц. Форма SE (1040): налог для самозанятых лиц. Форма 1040А: декларация по индивидуальному подоходному налогу Налоговой службы США (упрощенная). Форма 1 (1040А): доход от дивидендов и процентов. Форма W-2: заработная плата, оклады, чаевые и удержания. Форма W-2G: призы и выигрыши. Форма 1099-MISC: выплаты лицам, не являющимся сотрудниками. Форма 1099-DIV: доходы от дивидендов и распределенных капиталовложений. Форма 1099-INT: процент от кредитно-финансовых учреждений. Форма 2106: коммерческие расходы работодателя. Форма 2106-EZ: невозмещенные коммерческие расходы работодателя. Форма 2119: продажа дома. Форма 2120: декларация по финансовой помощи иждивенцам, поступающей из нескольких источников. Форма 2210: недоплата расчетного налога физическими лицами, фондами и трастами. Форма 2441: расходы на поддержку детей или иждивенцев. Форма 3468: расчет налоговой скидки для капиталовложений. Форма 3800: общая предпринимательская налоговая льгота. Форма 3903: расходы на переезд. Форма 4255: уплата инвестиционного кредита. Форма 4562: износ и амортизация. Форма 4625: минимальный налог на преференции. Форма 4684: травмы и кражи. Форма 4726: расчет максимального налога на доход от персональных услуг. Форма 4797: продажа имущества организации. Форма 4868: заявление на предоставление автоматической отсрочки подачи налоговой декларации по индивидуальному подоходному налогу США. Форма 4952: вычет затрат на процент по инвестициям. Форма 4972: налог на единовременные выплаты. Форма 6251: альтернативный минимальный налог — физические лица. Форма 6252: доход от продажи с рассрочкой платежа. Форма 8283: неденежные взносы в благотворительность. Форма 8332: заявление на освобождение ребенка, разведенного, разведенных родителей. Форма: ограничения на убытки от пассивной активности. Форма 8606: не подлежащие вычету индивидуальные пенсионные счета (взносы, выплаты, основа). Форма 8615: налог на детей младше 14, имеющих доход от инвестиций свыше 850 долларов. Форма 8824: равноценные сделки. Форма 8829: расходы на использования своего дома в коммерческих целях. Форма 656: компромиссное предложение. Форма 709: налоговая декларация по подаркам и перемещению иждивенцев. Форма 851: аффилиации. Форма 870: оценка недоплат подоходного налога США. Форма 870-AD: корректирование недоплат по оценке. Форма 990: декларация по подоходному налогу освобожденных организаций США. Форма 990-T: налоговая декларация освобожденных организаций. Форма 1041: декларация по подоходному налогу фидуциаров США. Форма I (1041): альтернативный минимальный налог. Форма J (1041): выплата накопления сложного траста. Форма K-1 (1041): доля бенефициара от дохода, вычетов, кредитов и т. д. Форма 1065: декларация по подоходному налогу партнерств США. Форма K (1065): доля партнера от дохода, кредитов, вычетов и т. д. Форма 1120: декларация по подоходному налогу корпораций США. Форма 1120A: декларация по подоходному налогу корпораций США (упрощенная). Форма PH (1120): налог индивидуальных холдинговых компаний. Форма 1120F: декларация по подоходному налогу иностранных корпораций. Форма 1120-ES: расчетный налог корпораций. Форма K-1 (1120S): доля акционера от дохода, кредитов, вычетов и т. д. Форма 1122: разрешение и согласие дочерней корпорации о включении в консолидированную декларацию по подоходному налогу. Форма 2220: недоплата расчетного налога корпорациями. Форма 4626: альтернативный минимальный налог для корпораций (включая экологический налог). Форма 7004: заявление на предоставление автоматической отсрочки подачи налоговой декларации по подоходному налогу корпораций США. Форма 8275: заявление о раскрытии информации. Форма 8832: выбор классификации организации. Форма 9465: заявление на заключение соглашения об уплате в рассрочку.

Дэвид Фостер Уоллес родился в Итаке, штат Нью-Йорк, в 1962 году, вырос в Иллинойсе, где был теннисистом-юниором с региональным рейтингом. Бакалавр философии и английского языка, колледж Амхерст, свой первый роман «Метла системы» (The Broom of the System, 1987) написал как дипломную работу по английскому. Магистр искусств, Университет Аризоны, 1987 год, недолго учился в аспирантуре по философии в Гарварде. Его второй роман, «Бесконечная шутка» (Infinite Jest), вышел в 1996 году. Затем преподавал писательское мастерство в колледже Эмерсон, университете штата Иллинойс и колледже Помона, опубликовал сборники рассказов «Девушка с любопытными волосами» (Girl with Curious Hair, 1989), «Короткие интервью с подонками» (Brief Interviews with Hideous Men, 1999) и «Забвение» (Oblivion, 2004), а также сборники эссе «Может, это и интересно, но повторять не хочется» (A Supposedly Fun Thing I’ll Never Do Again, 1997) и «Посмотрите на омара» (Consider the Lobster, 2005). Лауреат стипендии Макартура, литературной премии фонда Ланнан и писательской премии Уайтинга; выбран в языковую коллегию словаря The American Heritage Dictionary of the English Language. Умер в 2008 году, оставив неопубликованные работы, среди них — роман «Бледный Король».

Балансовое уравнение: Активы (assets) = Обязательства (liabilities) + Акционерный капитал (stockholders’ equity). (Здесь и далее примечания переводчика отмечены отдельно, в отличие от примечаний автора.)

СРА (Certified Public Accountant) — сертифицированный аудитор (прим. пер.).

GS (General Schedule) — основная тарифная сетка для госслужбы в США (прим. пер.).

Налоговый комплаенс — соблюдение требований налогового законодательства и предупреждение его нарушений (прим. пер.).

На столе президента Трумэна стояла табличка с надписью «The buck stops here» («Фишка останавливается здесь»), подразумевая его высшую ответственность. Buck — фишка дилера в покере, из-за которой возникла идиома pass the buck — «перекладывать ответственность» (прим. пер.).

Произнесенное по буквам, слово attic («чердак») напоминает фразу «я вижу сиськи»; детский розыгрыш. Упоминалось в «Бесконечной шутке» (прим. пер.).

Фиббер Макги — ставший нарицательным персонаж комедийного радиошоу «Фиббер Макги и Молли» (Fibber McGee and Molly, 1940–1959), у которого всегда вываливалась гора вещей из чулана (прим. пер.).

AGI (Adjusted Gross Income) — скорректированный валовой доход (прим. пер.).

SSI (Supplemental Security Income) — дополнительный гарантированный доход (по социальному обеспечению), может облагаться налогом. Здесь имеются в виду налоги, которые должен удерживать из зарплаты работника работодатель и передавать в Налоговую службу (прим. пер.),

EST (Estimated tax) — расчетный налог (прим. пер.).

DIF (Discriminant Function System) — система дискриминантной функции, здесь и далее — налоговая шкала для оценки изменений на основе прошлогодних деклараций (прим. пер.).

«Пасхальные печати» (Easter Seals, ныне Easterseals; 1919) — американская некоммерческая организация, поддерживающая ветеранов и их семьи (прим. пер.).

«Новые квартеты» (фр).

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) — американский натуралист, среди прочего составивший известный труд «Птицы Америки» с иллюстрациями его авторства (прим. пер.).

Отсылка к идиоме «Дитя — отец человека», произошедшей от строчки стихотворения Уильяма Вордсворта «Ликует сердце» (My Heart Leaps Up, 1807) (прим. пер).

Странная (исп.).

LEER — название бренда жилых модулей; букв. перевод — «пялиться» (прим. пер.).

Малоизвестный факт: только те граждане США, чьи номера социальной страховки начинаются с цифры 9, работают — или когда-то работали — по договору о найме в Налоговой службе. Благодаря налаженным отношениям с Управлением социального обеспечения Налоговая в день начала договора выдает вам новый номер СС. То есть, поступая в Службу, вы будто заново рождаетесь, по документам. Об этом известно очень немногим обычным гражданам. Да и с чего бы. Но вспомните свой номер социальной страховки или номер тех, кто настолько близок, что вам его доверил. Есть только одна цифра, с которой номера СС не начинаются никогда. Это цифра 9. 9 зарезервирована за Службой. И если вам такой номер выдали, он ваш уже до конца жизни, даже если вы давно ушли из Налоговой. Вас как бы клеймят. Каждый апрель — и, конечно, каждый квартал для самозанятых, выплачивающих ежеквартальный EST, — декларации и EST, где номера соцстраховки подателей начинаются с 9, автоматически направляются на особую программу инспекции в Мартинсбергском компьютерном центре. Ваш статус в системе меняется навечно. Служба знает своих — всегда.

Это юридический термин; на самом деле я имею в виду, что все вокруг этого предисловия — правда. Сейчас предисловие перенесли на 92 страницу от начала из-за очередного перестраховочного припадка издателя, о чем см. ниже.

По совету своего штатного юриста издательство отказалось от того, чтобы его название прозвучало в данном авторском предисловии, несмотря на то, что любой, кто посмотрит на корешок или титульную страницу, тут же его узнает. То есть мера совершенно иррациональная; ну да бог с ним. Как заметил мой юрист, советникам корпораций платят не за абсолютную рациональность, а за абсолютную осторожность. И вполне понятно, почему зарегистрированная в США корпорация вроде издательства этой книги осторожничает даже из-за небольшой вероятности, что ее заподозрят в насмешке над Налоговой службой (цитата из первых истерических писем какого-то штатного юриста) или в «соучастии» нарушения автором договора о неразглашении, который обязаны подписывать все сотрудники министерства финансов. При этом — как мы с моим адвокатом 105 раз сказали перед тем, как до юриста компании наконец дошло, — версия договора о неразглашении, обязательная для всех сотрудников министерства финансов, а не только агентов Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия и Секретной службы, принята в 1987 году, то есть в том же году, когда для инспектирования почти всех личных налоговых деклараций, в США впервые применили компьютеры и высокомощную статистическую формулу, известную как ANADA (т. е. «дискриминантный алгоритм „Аудит / Не аудит“»). Знаю, что для всего лишь какого-то предисловия вываливаю на вас довольно сложную и путаную кучу данных, но главное тут — что Службу волнует защита ANADA(а) и составляющих этой формулы по определению, аудит каких налоговых деклараций вероятнее всего принесет дополнительную прибыль, поэтому-то в 1987-м договор о неразглашении неожиданно коснулся и сотрудников Налоговой. Но меня-то в 1987-м там уже не было. Некоторые личные неприятности наконец остались позади, я смог перевестись в другой колледж, и к осени 1986 года вернулся на Восточное побережье и снова работал в частном секторе — хотя и, конечно, все еще с новеньким номером СС. Вся моя карьера в Налоговой продлилась с мая 1985-го по июнь 1986-го. Поэтому я освобожден от договора. Не говоря уже о том, что я едва ли был в состоянии узнать что-нибудь чувствительное или конкретное об ANADA. Моя должность в Службе ограничивалась низшим уровнем и пределами региона. По большей части я был инспектором рутинных деклараций — он же «букашка» в номенклатуре Службы. Мой зарплатный грейд по договору — GS-9, на тот момент — самый низкий при полной занятости; даже некоторые секретари и уборщики зарабатывали больше. И назначили меня в Пеорию, штат Иллинойс, то есть настолько далеко от Трех Шестерок и Мартинсбергского центра, насколько можно представить. Признаться, в то же время — и вот что особенно беспокоило юриста издательства — Пеория являлась РИЦем, то есть одним из семи узлов Отдела инспекций Налоговой — того самого отдела, который закрыли, или, если точнее (хотя тут можно поспорить), передали из ведения Управления комплаенса расширенному Техническому управлению после появления ANADA и цифровой сети «Форникс». Эти факты о Службе явно более эзотерические и бесконтекстные, чем я вправе просить запомнить вот так сходу, и уверяю, все это еще будет объясняться и/или разворачиваться с бо`льшим изяществом и драматургией в самих мемуарах, когда они, собственно, начнутся. А пока, чтобы вы не одурели и не заскучали окончательно, достаточно просто сказать, что Инспекции — это такой отдел Налоговой службы, в чьи задачи входит прочесывать и отсеивать декларации разных типов, идущих на аудит в подразделение разных типов, чтобы помечать некоторые из них как «20-е» — это сокращение для деклараций, идущих на аудит в подразделение соответствующего округа. Самими аудитами уже занимаются агенты из Отдела аудита, обычно — GS-9 или -11. Трудно подать все это легко или изящно — и, пожалуйста, знайте, в этой абстрактной информации нет ничего такого уж важного для задачи данного предисловия. Так что спокойно пропускайте или читайте наискосок, если хотите. И только не подумайте, будто вся книжка такая, потому что она не такая. Впрочем, если у вас вдруг проснулся жгучий интерес, каждая декларация, отобранная по какой(им) — либо причине(ам) (как по обоснованным и дальновидным, так и, если честно, причудливым и оккультным, в зависимости от букашки) линейным инспектором и направленная на аудит, обязана сопровождаться служебной запиской серии 20 Налоговой службы, откуда и взялось название «20-е». Как и у большинства обособленных и (будем откровенны) презираемых государственных органов, у Службы полно особого жаргона и кодов, в которых сперва вроде бы тонешь, но потом они запоминаются так быстро и применяются так часто, что чуть ли не входят в привычку. Мне и сейчас иногда снятся сны на службоязе. Впрочем, если вернуться к сути, Инспекция и Аудиты — два главных отдела Управления комплаенса Налоговой, и штатного юриста издательской компании заботило, что юристы Налоговой, если достаточно обидятся и захотят придраться к вопросу с договором о неразглашении, могут заявить, будто я и несколько моих коллег и администраторов Поста-047 РИЦа, присутствующих в сюжете, подпадаем-де под действие договора задним числом, потому что не только подчинялись Управлению комплаенса, но и работали в том самом РИЦе, который в итоге сыграл такую важную роль в преддверии того, что стали называть «Новой Налоговой службой», «Инициативой Спэкмана» или просто «Инициативой», якобы введенной лишь в Законе о реформе налоговой системы 1986 года, но на самом деле ставшей результатом затяжного и очень сложной бюрократической грызни между Юридическим и Техническим управлениями из-за Инспекций и функций инспекторов в процедурах Налоговой. Конец инфодампа. Если еще читаете, надеюсь, вы хотя бы разобрались, почему вопрос, называть или не называть издательство, — не из тех, на споры из-за которых мне хотелось бы тратить время и редакторское расположение. В документальной прозе часто приходится идти на компромиссы. (а) Кстати, формула правда так называется, это не шутка. Понимали ли статистики из Технического управления, что дают алгоритму такой мрачный, почти танатоидный акроним?[198] Очень сомневаюсь. Как теперь знает слишком много американцев, компьютерные программы совершенно и раздражающе буквальны и неконнотативны; как и, собственно, работники Технического управления.

(кроме, конечно же, положения «Все права защищены».)

Последнее — хороший пример того, что ввергает юридический отдел издательства в омут дотошности и перестраховок. Люди часто недооценивают, как серьезно большие американские корпорации относятся к малейшей угрозе иска. Как я в конце концов понял, дело даже не в том, проиграет или выиграет издательство в суде; их больше беспокоят судебные издержки и влияние этих издержек на рост стоимости страхования ответственности — и без того крупной статьи текущих расходов. Тяжба, другими словами, — дело недешевое, и уж лучше редактору или штатному юристу, которые подвергнут издательство возможной юридической ответственности, суметь показать финдиректору, что к рукописи отнеслись со всеми возможными осторожностью и юридической экспертизой, иначе надеть ему, как выражались мы в Инспекциях, «коричневый шлем». В то же время несправедливо винить во всех тактических маневрах и уклонениях одного издателя. Я (т. е., еще раз, настоящий человек Дэвид Уоллес) тоже боюсь исков. Как и на многих американцев, на меня подавали в суд — даже два раза, хотя оба иска признали несостоятельными и один отклонили как недобросовестный раньше, чем меня вызвали давать показания под присягой, — поэтому я знаю то, что знают столь многие из нас: тяжба — это не прикольно, и лучше по возможности потратить время и силы, чтобы ее избежать. Плюс, конечно, надо всем процессом одобрения-и-юридической-экспертизы «Бледного короля» нависала тень Службы, которую никто в здравом уме не помыслит злить — или даже привлекать ее внимание — без нужды, ведь Служба, как и гражданские иски, могут попортить вам кровь, даже не добившись от вас ни гроша.

Например, один сейчас — помощник регионального комиссара по помощи налогоплательщикам в офисе западного регионального комиссара в Окснарде, штат Калифорния.

Подписанный и нотариально заверенный запрос в соответствии с Законом о свободе информации (FOIA) 2002 года на получение копий этих видеозаписей находится в архиве Отдела общественной информации Налоговой службы по адресу Вашингтон, Индепенденс-авеню, 666… И да: номер здания головного офиса Службы — правда «666». Насколько я знаю, это не более чем прискорбная случайность при распределении офисного пространства министерством финансов после ратификации Шестнадцатой поправки в 1913 году. На региональном уровне работники Службы зовут головной офис Три Шестерки — смысл прозвища очевиден, хотя вроде бы никто, с кем мне удалось поговорить, не знает, когда именно оно вошло в обиход.

Этот ненаучный термин должен означать драматическую реконструкцию эмпирически реального происшествия. Это распространенный и со всех сторон уважаемый современный прием, им пользуются как в кино (например, «Границы дозволенного», «Форрест Гамп», «Джон Ф. Кеннеди: Выстрелы в Далласе»), так и в литературе (например, «Хладнокровное убийство» Капоте, «Бунт на „Кайне“» Вука, «Зомби» Джойс Кэрол Оутс, «Алый знак доблести» Крейна, «Нужная вещь» Вулфа и т. д. и т. п.).

Основной способ увидеть это отличие — наша реакция на разрыв договора. Чувство предательства или неверности, когда выясняется, что в якобы документальном тексте есть выдумки (как открылось в некоторых недавних литературных скандалах, например с «Раскрашенной птицей» Косинского или с той печально известной книгой Каркатерры), возникает из-за нарушения условий договора нон-фикшена. Конечно, и в художке есть свои способы, так сказать, обмануть читателя, но они, как правило, скорее технические, то есть обусловлены формальнами самой истории (см. пример с рассказчиком от первого лица в детективе, который не сознается до последней страницы, что он и есть убийца, хотя, очевидно, знает это с самого начала и скрывает, просто чтобы поиздеваться), и читатель, как правило, чувствует скорее эстетическое разочарование, чем обман.

Извиняюсь за предыдущее предложение — это результат торгов и компромиссов с юротделом издательства.

(если вы не знали, на тот момент формально не существовало или почти не существовало таких курсов)

(как оказалось, оправданно)

Третий курс, кстати, — это время, когда многие из более привилегированных студентов колледжа, включая и нескольких моих клиентов, наслаждались традиционным «семестром за границей» в таких местах, как Кембридж и Сорбонна. Это просто к слову. Не жду, что вы будете заламывать руки из-за каких-нибудь там лицемерия и несправедливости. Это предисловие — ни в коем случае не попытка выдавить слезу. Плюс, очевидно, это все дела давно минувших дней.

Имеется в виду традиция называть студенческие братства греческими буквами (прим. пер.).

(но крайне маловероятной, учитывая внимание колледжа к своим репутации и пиару)

Простите за это текстовое предложение. Признаться, я до сих пор завожусь из-за этой ситуации с картотекой-братства-и-потребностью-в-козле-отпущения-из-за-последовавшего-скандала, в эмоциональном смысле. Стойкость этих чувств проясняют два факта: а) из пяти других студентов, обвиненных коллегией либо в покупке диссертации, либо в плагиате у тех, кто ее купил, двое закончили с отличием, и б) третий сейчас состоит в совете попечителей колледжа. Просто оставлю это как голые факты и предоставлю вам самим делать выводы об этом паршивом случае. Mendacem memorem esse oportet.[199]

И прошу простить эту уловку. Учитывая описанные ниже семейно-юридические ограничения, подобное антиобъяснение — единственный доступный мне способ не оставить свое присутствие на Посту-047 огромным, необъяснимым и немотивированным пробелом, что в некоторых видах художественной литературы, может, и ничего (формально), но в мемуарах представляет собой тяжелое и критическое нарушение договора.

(не родителя)

Без последствий (лат., юридический принцип).

См. сноску 2 выше.

Слово «бюрократия» здесь важно, поскольку в преддверии «Новой Налоговой» играл роль растущий анти- или постбюрократический настрой как Трех Шестерок, так и регионов. См. как краткий пример следующий отрывок из интервью с мистером Дональдом Джонсом, GS-13, руководителем команды Толстых в РИЦе Среднего Запада в 1984-1990-х годах:

То есть в дискурсивном плане, в пору тех лет одну из самых крупных бюрократий в мире хорошенько тряхнуло, пока она пыталась переосмыслить себя как не- или даже антибюрократию, что сперва может показаться не больше чем забавным бюрократическим капризом. На самом деле это было страшно — словно наблюдать, как огромная машина обретает сознание и пытается мыслить и чувствовать, будто живой человек. Хоррорность фильмов того времени вроде «Терминатора» и «Бегущего по лезвию» стоит на том же самом допущении… но, конечно, в случае Службы и встряска, и ее последствия, хоть и более размытые и недраматичные, имели реальные последствия для простых американцев.

Примечание. «Они» у мистера Джонса — это некоторые высокопоставленные персоналии, поддерживавшие так называемую «Инициативу», чье абстрактное объяснение здесь приводить совершенно непрактично (впрочем, см. § 14 — интервью, представляющее собой затянутую и, пожалуй, не самую идеально сфокусированную версию такого объяснения от мистера Кеннета [ «Такого Рода»] Хиндла, одного из старожилов группы Рутинных, куда я в итоге попал [после немалых первоначальных путаницы и ошибочных назначений]), разве что скажу, что единственная такая персоналия, кого видел воочию кто угодно из нашего низшего уровня, — это М. Э. Лерль из Технического управления и его странная команда интуитов и оккультных эфебов, кому (как выяснилось) поручалось внедрение Инициативы в той части, где она касалась Инспекций. Если вы пока что ничего не понимаете, пожалуйста, не переживайте. Я сам помучился над вопросом, что объяснить здесь, а что развернуть более органично и драматично в самих мемуарах. И наконец решил дать пару кратких и потенциально путаных объяснений, поставив на то, что если они и выйдут слишком заумными или барочными, то вы не станете особенно забивать ими голову — и еще раз спешу уверить, это совершенно нормально.

Если интересно, это сокращение, обозначающее невозмещаемый аванс вместо прогнозируемых роялти (в пределах 7½%-15 %) от продаж книги. Поскольку сами фактические продажи предугадать трудно, в финансовых интересах писателя получить как можно более крупный аванс, хоть единовременный платеж и может вызвать налоговые проблемы в год получения (в основном из-за исключения усреднения дохода в Законе о реформе налоговой системы 1986 года). И, опять же, раз гадания о фактических продажах — наука неточная, размер авторского аванса, который готова выплатить компания за права на книгу, — это лучший измеряемый показатель готовности издателя эту книгу «поддерживать», где последний термин включает все от размера тиража до маркетингового бюджета. А эта поддержка — практически единственный способ привлечь внимание массовой аудитории к книге и добиться значительных продаж — как ни крути, а таковы нынешние коммерческие реалии.

К сорока годам, художник ты или нет, а только неблагоразумный балбес не удосужится начать копить и инвестировать на время неизбежной пенсии, особенно в наш век индивидуальных и корпоративных пенсионных планов с отложенным налоговым платежом и с щедрыми ежегодными рамками освобождения от налога — и сверхособенно, если можешь оформиться как S-корпорация, чтобы уже корпорация вносила по договору дополнительную ежегодную сумму сверх пенсионного плана в качестве «вознаграждения работникам», исключая из своей налоговой базы и эту сумму. Налоговые законы сейчас практически на коленях, так и просят американцев с высоким уровнем дохода пользоваться этим пунктом в свое удовольствие. Фокус, конечно, в том, чтобы сперва заработать и считаться американцем с высоким уровнем дохода — Deos fortioribus adesse.[200]

(Несмотря на его внезапную славу и везение, я до сих пор — почти четыре года спустя — жду основную сумму долга от этого неназванного писателя, о чем упоминаю не из-за мелочности или мстительности, а всего лишь как об очередном финансовом обстоятельстве qua мотивации.)

(что означает, довольно парадоксально, «классически либеральные»)

(не то чтобы безосновательные настроения, учитывая враждебность НП к Службе, привычку политиков песочить ее ради популистской славы и т. д.)

Вполне уверен, что я — единственный живой американец, который правда прочитал все эти архивы от начала до конца. Вряд ли смогу объяснить, как у меня получилось. Мистер Крис Эквистипейс, GS-11, один из лидеров звена в нашей группе Рутинных и человек немалых проницательности и чуткости, провел аналогию между публичной информацией об Инициативе и огромными Буддами из чистого золота, украшавшими некоторые храмы в древней Кхмерской империи. Этим бесценным статуям, хоть их никогда не охраняли и не прятали, кража не грозила не вопреки, а как раз благодаря их ценности — слишком большие и тяжелые, чтобы утащить. Что-то в этой мысли меня и поддерживало.

(а это, в конце концов, задача мемуаров)

(осознаем мы это или нет)

(опять же — осознаем мы это или нет)

AMA — Американская медицинская ассоциация. DSM(II) (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) — Руководство по диагностике и статистике психических расстройств, вторая редакция (прим. пер.)

EAP (Employee Assistance Program) — программа психологической поддержки сотрудников (прим. пер.).

С точки зрения психодинамики он как субъект запоздало и оттого травматически начал осознавать себя как объект, тело среди тел, то, что может видеть — и быть увиденным. Это двойственное представление о себе многие дети обретают уже в пятилетнем возрасте, часто благодаря случайной встрече с зеркалом, лужей, витриной или фотографией в правильном свете. Впрочем, хотя мальчику была доступна среднестатистическая доля отражающих предметов, эта стадия развития у него каким-то образом замедлилась. Его понимание себя как объекта-в-глазах-других отсрочилось до самого взрослого возраста — и, как большинство вытесняемых истин, наконец прорвавшись, предстало чем-то непосильным и ужасным — крылатой штуковиной с огнем из пасти.

Если говорить в медицинских категориях, он пытался вновь вытеснить истину, и так вытеснявшуюся уже слишком долго, благодаря чему она окрепла, чтобы, когда она (так сказать) прорвалась через зеркало, выдавить ее из сознания одной только силой воли. Просто сознание так не работает.

Вообще ничего не происходило, когда он сидел один в ванной на втором этаже, стараясь вызвать приступ, чтобы исследовать его эффект в зеркале и увидеть объективно, насколько все плохо и очевидно с разных углов, с какого расстояния заметно. Он надеялся — и где-то в глубине души верил, — что, может, все не так уж очевидно или странно, как он всегда опасался во время самого приступа, но подтвердить не мог, потому что настоящие приступы не происходили, когда хотелось — только когда совершенно, совершенно не хотелось.

Из-за фамилии этого мальчика, Каск[201], при распределении мест он попал на первый ряд этих классов.

В любом уважаемом психоаналитическом толковании луч прожектора — несомненный символ человеческого внимания. Впрочем, на уровне латентного содержания повторяющийся кошмар можно истолковать как символизирующий что угодно от, например, вытесненного нарциссического позыва привлечь к себе чужое внимание до подсознательного узнавания приблизительной причины страданий в избыточном увлечении собой. В клинических условиях встали бы вопросы об источнике света прожектора из сна, о статусе фигуры учителя как либо имаго, либо архетипа (или, возможно, спроецированного образа «я», раз стресс как аффект экстернализирован именно в этой фигуре) и о собственных ассоциациях субъекта в связи с такими словами, как «гадкий», «приступ» и «сокрушительный».

Неформальный танец школ и колледжей, где девушки приглашают мужчин, назван в честь персонажа комикса Li’l Abner, в котором был придуман день, когда незамужние женщины играют в догонялки с холостяками и женятся на них. Такие танцы проводятся с 1937 года (прим. пер.).

Впрочем, бывают тайны внутри тайн — всегда.

Из многих — единое (лат.).

Кто-то должен это делать (лат.).

Имеется в виду известная английская поговорка «Неизбежны только смерть и налоги» (прим. пер.).

Великое общество — внутренние предложения и программы администрации Линдона Джонсона, запущенные в 1964-65-х для создания общества без бедности (прим. пер.).

TRA (Tax Revenue Act) — закон о налоговых поступлениях (прим. пер.).

Хуан Мануэль Фанхио — пятикратный чемпион «Формулы-1», но в 1959 году он не участвовал в соревнованиях (прим. пер.).

VISTA — американская волонтерская программа помощи неимущим слоям населения (прим. пер.).

Имена-каламбуры: «Phil Mypockets» — «Наполни мои карманы», «Mike Hunt» — «Моя манда», «Seymour Booty» — «Скажи „Больше задниц“» (прим. пер.).

Поколение «Я» («Me» generation) — название поколения бумеров (1946–1964), связанное с ростом его эгоизма (прим. пер.).

Согласие управляемых (Consent of the governed) — термин политической философии, описывающий идею, что правительство легитимно и имеет нравственное право на власть только с согласия общества (прим. пер.).

Вместо родителей? (Лат.)

Ставшая крылатой цитата президента Джона Кеннеди из инаугурационной речи 1961 года: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя. Спроси себя, что ты можешь сделать для нее» (прим. пер.).

На самом деле все-таки Четырнадцатой, гарантирующей равные права и должный процесс всем гражданам США; Тринадцатая запрещает рабство (прим. пер.).

«Человек в сером фланелевом костюме» (The Man in the Gray Flannel Suit) — роман-бестселлер (1955) Слоуна Уилсона и одноименная экранизация 1956 года о человеке, пытающемся совмещать личную жизнь и работу; название стало нарицательным (прим. пер.).

«Новый рубеж» (New Frontier) — политика Джона Кеннеди, объявленная в инаугурационной речи 1960 года и направленная на социальные реформы (прим. пер.).

Чикаголенд — городская агломерация на территории штатов Иллинойс, Индиана и Висконсин с экономическим центром в городе Чикаго (прим. пер.).

Keep On Truckin’ («Так держать») — растиражированный рисунок 1968 года из одностраничного комикса андерграундного комиксиста Роберта Крамба со строчкой из популярной песни «Truckin’ My Blues Away» Blind Boy Fuller (прим. пер.).

Перефразированный стих из Книги чисел, 23:23 (прим. пер.).

Перси Биши Шелли «Озимандия» (Ozymandias, 1818), пер. с англ.: К. Бальмонт (прим. пер.).

Поведение типа А — ряд личностных особенностей, описанных в 1959 году американскими кардиологами. Такому типу свойственны борьба за достижение успеха, соперничество, раздражительность, повышенная ответственность, агрессивность и т. д. (прим. пер.).

УБН — Управление по борьбе с наркотиками.

Арт Линклеттер (1912–2010) — американский радио- и телеведущий. В 1969 году его 20-летняя дочь покончила с собой, выбросившись из окна. Линклеттер утверждал, что это связано с употреблением ЛСД, и впоследствии активно выступал против наркотиков (прим. пер.).

AFSCME (American Federation of State, County and Municipal Employees) — профсоюз «Американская федерация работников штата, округа и муниципалитетов» (прим. пер.).

Не в здравом уме (лат.).

«Оборванец Дик» (Ragged Dick, 1867) — серия романов Хорейшо Элджера о чистильщике обуви (прим. пер.).

Уильям Джеймс «Многообразие религиозного опыта» (The Varieties of Religious Experience, 1902), пер. В. Г. Малахиева-Мирович и M. Шик (прим. пер.).

Карл Маркс «Немецкая идеология» (Die Deutsche Ideologie, 1845–1846), по изд. ред. Я. Турчинса (прим. пер.).

Добродушный (прим. пер.).

Не буду каждый раз повторять, что это рассказываю именно я, живой автор. Пока что оставлю это здесь как невинную подсказку, чтобы вы не путались в разных частях и агонистах книги, поскольку (как объяснялось в авторском предисловии) юридическая ситуация требует некоторых полифонии и эквилибристики.

В то время Лейк-Джеймс был чем-то средним между пригородом и независимым городком в агломерации Пеории. То же относится к прочим населенным пунктам, таким как Пеория-Хайтс, Бартонвилл, Сиклид-Ор, Юнис и проч., где два последних граничили с Лейк-Джеймсом вместе с зонами без статуса на востоке и западе. Это положение «отдельного-но-прикрепленного-района» связано с неумолимым расширением города и захватом богатых сельскохозяйственных угодий вокруг, со временем затягивавшим небольшие и ранее обособленные фермерские сообщества на орбиту Пеории. Я знаю, что у каждого такого городка-сателлита имелись собственные структуры налога на имущество и местная власть, но во многих других отношениях (например, полиции) они существовали как удаленные районы самой Пеории. Все это порой казалось чрезвычайно запутанным и непонятным. К примеру, фактический адрес Регионального инспекционного центра — 10 047, штат Иллинойс, Лейк-Джеймс, Селф-Сторадж-паркуэй, а официальный почтовый адрес РИЦа — 67 452, штат Иллинойс, Пеория, Инспекционный центр Налоговой службы. Впрочем, возможно, это потому, что в почтовом центре на Джи-стрит в центре города для РИЦа отводилась отдельная зона с тремя отделениями — плюс два особых грузовика, прибывавших в тандеме по закрытой дороге к разгрузочным докам за пристройкой РИЦа три раза в день. То есть почтовым адресом Пеория значилась просто потому, что в нее и приходила ежедневная гора почты РИЦа. Другими словами, это скорее следствие из отношений Почтовой службы США и Налоговой, а не что-то еще. Как и со многими другими особенностями РИЦев и Службы, ответ на вопрос о нестыковке физического/почтового адресов наверняка невероятно сложный, специфический и требует куда больше времени для поиска и истинного понимания, чем захочется тратить в здравом уме. Еще пример: действительно важная и характерная черта Лейк-Джеймса — на самом деле в нем не было никакого озера Джеймс. На самом деле водоем под названием озеро Джеймс существует, но на практике это скорее большой вонючий пруд, заросший ряской от сельскохозяйственных отходов, в добром десятке километров к северо-западу от самого Лейк-Джеймса и ближе к Энтони, штат Иллинойс, который уже действительно отдельный населенный пункт с собственным почтовым индексом, и т. д. и т. п.… Другими словами, нестыковки запутанные и озадачивающие, но не такие уж и важные, если только вы не интересуетесь географическими подробностями Пеории (вероятность чего я уверенно решил считать невысокой).

Примечание: не буду тем мемуаристом, кто притворяется, будто помнит все факты до последнего в фотореалистических подробностях. Человеческий разум не так устроен, что ни для кого не секрет; это даже оскорбительная искусственность в жанре, претендующем на стопроцентную «реалистичность». Если честно, по-моему, вы заслуживаете большего и достаточно интеллигентны, чтобы понять, а то и восхититься, когда мемуаристу хватает искренности признаться, что он не какой-то эйдетический мутант. В то же время не буду тратить время на каждый пробел и неточность своей памяти, и тут яркий и назидательный пример — многословный монолог «Неуместного» Криса Фогла (см. § 22 выше, на самом деле сильно отредактированный и урезанный) времен фиаско Отдела кадров из-за мотивационной/рекламной лжедокументалки 1984 года, отчасти и ставшим фиаско как раз потому, что на Фогла или еще двух-трех пустозвонных показушников извели слишком много пленки и времени и что мистер Тейт не сказал своему заму, мистеру Стецику, поручить кому-нибудь придерживаться на съемках какого-никакого разумного потолка для ответов на «вопросы для документалки», то есть у предполагаемого «документалиста» и его бригады были все основания не мешать Фоглу и компании трепаться и трепаться без конца, а самим таращиться в пустоту и подсчитывать капающие многоуровневые выплаты за переработку. Хоть проект, очевидно, и имеет архивную ценность, кончился он полным провалом — очередной из множества тейтовских, ведь Тейт больше развлекался административными мозговыми штурмами вместо того, чтобы просто, как обычно, свалить всю кадровую работу на Стецика.

У меня не сохранилась оригинальная двухстраничная форма 141-PO, сгинувшая в пасти регистрационных систем Отдела по Решению проблем Систем Кадров и Внутреннего контроля РИЦа во время суеты и комедии ошибок, окружавших мое первоначальное ошибочное назначение в отсек углубленных инспекций — эта история и разворачивается во всей своей жалкой и протобюрократической красе ниже.

Примечание: с возможной конкуренцией только в виде Ист-Сент-Луиса, Пеория и Джолиет славятся как два самых угрюмых, ветшающих и упадочных старинных заводских города в Иллинойсе[202], и это вовсе не совпадение, поскольку там Служба статистически заметно экономит как на зданиях, так и на местном рынке труда. Традиция расположения большинства региональных головных штабов, РИЦев и сервисных центров в ветшающих и/или безжизненных городах, уходящая корнями во времена реорганизации и децентрализации после доклада комиссии Кинга для Конгресса в 1952 году, — просто очередной признак глубинных течений в поддержку бизнеса и экономии, что в Службе начали набирать силу еще при никсоновской администрации.

У меня, кстати, еще осталось это письмо, откуда, как мне поговорят, я по юридическим причинам могу привести здесь для «колорита» одно-единственное предложение, не выйдя за рамки законного использования, — предложение я отобрал из второго, написанного безупречным каллиграфическим почерком абзаца; а именно: «Для начала ему поручат только мелкую работу, и в дальнейшем уже его делом будет расти благодаря усердию и внимательности», — на полях рядом с чем неназванный адресат этого письма рассеянно черкнул либо «ХА!», либо «ХАХ!», в зависимости от того, как разбирать зазубренный и почти не поддающийся расшифровке почерк человека, для которого «легкий коктейль перед ужином» — это пол-литровый тамблер безо льда.

Не забывайте, что это конец эпохи мейнфреймов, хранения информации на пленках и перфокартах и т. д., что теперь-то кажется чуть ли не по-флинтстоунски далеким.

Пускай это кажется ребячеством, но я все же страдал от налетавших иррациональных, как я знал, опасений из-за возможности, что недавние неприятности в колледже могли просочиться в какую-нибудь злодейски всеохватную информационно-поисковую систему, к которой имеет какой-то доступ Налоговая, и что стоит мне предъявить на стойке удостоверение и бейджик, как внезапно заревет какой-нибудь сигнал или сирена, и так далее… иррациональный страх, и я знал, что он иррациональный, и потому не допускал в свое сознание целиком, но в то же время, знаю, провел как минимум часть времени в бесконечной поездке на автобусе в Пеорию за тем, что рассеянно строил запасные планы и сценарии на случай, как, если и когда прозвучат сигнализация или сирена, не возвращаться в Фило в тот же день чтобы не сталкиваться с тем, кто откроет дверь на мой стук и увидит меня с чемоданами и дипломатом на веранде с грязными экранами, — моментами, знаю, вся подсознательная тревога представляла собой просто выражение лица какого-нибудь близкого родственника, который распахивает дверь, видит меня и открывает рот, желая что-то сказать, после чего я ловил себя на тревожных фантазиях и отмахивался от них, возвращаясь в автобусной поездке к невероятно безвкусной книжонке, которую мне «подарила» семья, имевшая свои представления о прикладной мудрости и поддержке, — «подарила» на ужин в вечер перед отъездом (а состоял этот особый прощальный ужин, кстати говоря, из [а] вчерашних объедков и [б] початков кукурузы на пару, попробовать которые у меня не было ни малейшей надежды из-за только что подтянутых брекетов), сперва предупредив, чтобы я разворачивал подарок аккуратно и упаковка не пропала зря.

(плюс, признаюсь, неким расслабленным облегчением при виде кажущейся противоположности ожидаемых сигнализации/сирен и возможного отказа по причине этической непригодности или что там еще выдумало мое подсознательное; думаю, я боялся больше, чем сам себе признавался)

Еще этот мальчик первые несколько минут после того, как я устроился на своем месте, таращился распахнутыми глазами на состояние моего лица, даже не стараясь скрыть или завуалировать свойственный маленьким детям клинический интерес, что я, разумеется, видел краем глаза (и в каком-то смысле почти благодарно оценил).

То есть мужчин в шляпах, которые, как я скоро заподозрю и затем узнаю совершенно точно, являлись фирменной чертой Отдела инспекций (так же, как плоские квадратные наплечные кобуры для калькуляторов — фирменный аксессуар Аудитов, наушники и стилизованные пристяжные галстуки — Систем, и так далее), так что в помещениях групп хоть Рутинных, хоть Углубленных инспекций как минимум одну стену занимала вешалка с крючками или штырьками для шляп инспекторов, поскольку личные вешалки или крючки, вкрученные в край стола-тингла, создавали препятствия для проезда тележек посыльных…

(например, когда один персонаж рассказывает второму то, что оба на самом деле и так знают, лишь бы донести эту информацию до читателя, — что меня всегда в высшей степени раздражало, не говоря уже о сомнительности такого эпизода в «документальных» мемуарах, — хотя правда [и загадка] и то, что массового читателя как будто не смущает, когда над ним так изгаляются)

Примечание: кое-что здесь более-менее скопировано из пачки ориентационных материалов Налоговой, выдающейся новым и переведенным работникам в Приеме и Обработке; отсюда этот несколько мертвый бюрократический привкус, который я предпочел не оживлять и не приукрашивать

Однако я вставил соответствующие подробности, в официальных материалах, очевидно, не упоминавшиеся. Службе не хотелось бы афишировать Ромский скандал даже среди своих; но еще он заметно фигурировал в высокоуровневой борьбе из-за так называемой «Инициативы» и ее внедрения. Само собой разумеется, в первый день я не имел на этот счет ни малейшего понятия или интереса.

Средней Америкой называются сельскохозяйственные районы в южной части Среднего Запада, то есть штатов Огайо, Индиана, Айова, Миссури, Небраска, Канзас и Иллинойс (прим. пер.).

Один из заказов по фрилансу, что я сдал как раз перед тем, как сдетонировал идиотизм из-за документооборота в братстве, — первые две главы диплома довольно приятного, но неорганизованного студента-социолога о торговых центрах как современном функциональном аналоге средневековых соборов (с некоторыми откровенно поражающими параллелями), и к торговым центрам у меня не осталось никаких теплых чувств, хоть на тот момент практически только в них остались кинотеатры, тогда как старинные грандиозные дворцы в городских центрах либо заколачивались, либо переходили на взрослое кино.

Да, хватало поездок в молчании и с моей семьей, но там всегда на полной громкости играла легкая музыка по АМ-радио, что и объясняло/скрывало отсутствие разговора.

WPA (Works Progress Administration) — Управление промышленно-строительными работами общественного назначения (1935–1943), созданное по инициативе президента Франклина Рузвельта для выхода из Великой депрессии (прим. пер.).

Позже GS-9 Крис Фогл объяснит (скорее всего, пока я и все остальные вертели рукой в воздухе в жесте «пожалуйста-побыстрее-уже», как невольно делают почти все, обозначая, что «Неуместного» Криса снова понесло), что расширение Селф-Сторадж-паркуэй откладывали больше года: сперва из-за выпуска облигаций в его поддержку, оспоренного в окружном суде налогово-правозащитной группой консервативных граждан Иллинойса, а потом из-за экстремально суровых региональных зим и внезапных весенних оттепелей, после которых на следующий день часто ударяли заморозки (все это правда), часть нового свежепостроенного третьего ряда ССП не обработали специальным промышленным уплотнителем, и суд приостановил стройку, пока уплотнитель не нанесут редким и очень дорогим тяжелым оборудованием, о чьем прокате надо было договариваться сильно загодя с единственным специализированным дистрибьютором то ли в Висконсине, то ли в Миннесоте (я все еще помню физическое ощущение, как вращалась в воздухе моя рука, почти невольно, когда Фогл начинал тонуть в сторонних подробностях — он был непопулярен совершенно несообразно своему характеру, вообще-то порядочному и добродушному до неприличия; он был Истинно Верующим из низших эшелонов, на чьей бесславной грязной работе и повседневной рутине и держится Служба, и я всегда считал, что обошлись с ним в итоге совершенно несправедливо, потому что ему действительно требовались лекарства и принимал он их исключительно по профессиональным причинам; ни в коем случае не ради удовольствия), и, конечно, юридический запрет и невозможность добавить уплотнитель привели к серьезному ущербу в следующую зиму и весну, практически удвоив расходы на стройку в сравнении с первоначальной сметой гражданской стройфирмы. То есть вся это жуткая каша из судебных и производственных ошибок стала, как оно обычно и бывает, хроническим, раздражающим, утомительным бременем для простых водителей города. Кстати, как выяснилось, была еще одна причина, почему движение по окружной ССП и до строительного кошмара было таким ужасным: Пеория, после того как ее стали воспринимать не как агломерацию живых людей, а как действующее экономическое предприятие, в 1980-х приняла ту же форму пончика, что и многие другие бывшие промышленные города: центр опустел и оголился, практически вымер, в то время как бурный рост торговых центров, моллов, франшиз, бизнес-парков и зон легкой промышленности, застроек таунхаусов и многоквартирных комплексов вытянул большую часть жизни на внегородскую орбиту. В середине 1990-х еще наступят частичный ренессанс и джентрификация речных районов центра — одни заводы и склады преобразуют в кондоминиумы и высококонцептуальные рестораны, другие поделят на лофты для художников и молодых высококвалифицированных работников, и проч., — хотя во многом это оптимистичное развитие подстегивалось появлением речных казино у бывшего главного промышленного района разгрузочных доков, причем казино с неместными хозяевами, от чьей налогооблагаемой базы Пеория так и не получит свою законную долю, то есть все это воскрешение центра подстегнут лишь спорадические и грошовые туристические расходы… то есть люди приезжали ради казино, а раз казино занимаются отъемом наличности, которая иначе бы тратилась на шопинг и рестораны, истинные отношения между прибылью казино и расходами туристов были обратными, а учитывая заслуженную репутацию казино как крайне прибыльных предприятий, любой здравомыслящий человек предсказал бы крутое падение графика прибыли, из-за чего и забуксовал ренессанс «Нового Центра» всего через пару лет, особенно когда казино (осмотрительно выждав почтительное время) пооткрывали собственные рестораны и розничные магазины. И так далее… то же самое происходило во всех городах Среднего Запада.

(опознанные по памяти, потому что были не фургонами «гремлин», «Меркьюри Монтего» или «Форд Эконолайн». Оказалось, казенный автопарк Службы поддержки РИЦа почти целиком происходил от конфискации в результате оценки риска налоговой задолженности консолидированного автосалона в Эффингеме на юге штата, но эта история слишком длинная и отвлекающая, чтобы вас ей подвергать.)

Краткое, неизбежное отступление: первые шесть кварталов назначения по контракту инспекторы без иждивенцев могли пользоваться особым жильем Службы в ряде многоквартирных комплексов и преобразованных мотелей вдоль восточного края окружного кольца ССП, попавших в собственность правительства благодаря либо конфискации, либо налоговым аукционам во времена рецессии начала 1980-х. Тут, конечно, есть своя долгая и утомительно запутанная история, включающая то, что ситуацию с жильем многократно усложняло большое число переводов и перетасовок персонала, через которые прошли все РИЦы из-за (а) гибели и распада среднеатлантического РИЦа в 1981 году и (б) первых фаз так называемой «Инициативы», непосредственно отразившихся на среднезападном РИЦе. Главное, впрочем, — жилье предлагалось и для облегчения перевода, и для финансового стимула, поскольку ежемесячная квартплата в (например) комплексе «Рыбацкая бухта» была как минимум на 150 долларов в месяц ниже рыночной в сравнимом жилье частного сектора. Мой мотив для выбора этого варианта должен быть очевиден… хотя верно и то, что с 1986 года Служба назвала разницу между субсидированной и рыночной платой «неявным доходом» и обложила налогом, вызвав, как можете себе представить, немало проклятий у своих работников, ведь они, конечно же, тоже граждане и налогоплательщики США и каждый год их налоговые декларации подвергались особому вниманию из-за отличительной «9» в шапке с номером ID/СС, и т. д. и т. п. Если задуматься теперь, жилье Службы, пожалуй, того не стоило, учитывая прилагающиеся бюрократические возню и идиотизм (см. ниже), хотя сэкономить на ежемесячной квартплате можно было немало.

Мы заметили, что эгоистично срезали через аварийную полосу и затем закупоривали ряд при попытке вернуться почти всегда частные автомобили и пикапы. Служебные автомобили, в том числе фургоны Службы поддержки на маршруте между жильем букашек в «Рыбацкой бухте» и «Дубах» на севере Пеории, ни разу не сворачивали с положенной полосы: водители Службы были неконтрактными работниками с почасовой оплатой и, следовательно, без поводов торопиться или срезать углы, что представляло очередной набор проблем для нас, обязанных сидеть за своими столами-тинглами к очень четко установленному часу начала смены; но с точки зрения движения на дороге это, пожалуй, правильное административное решение Службы поддержки, хоть из него и следовало, что ее водители — на работе мало того что хиропрактически садистской, так еще и скучной и однообразной до безобразия, — не могли вступить в профсоюз минфина, не получали медстраховку и проч.

В этом указании, когда в период затишья на работе и буквально полного отсутствия других дел я прочитал весь свод правил из «Руководства Налоговой службы», нашлась странная ошибка: объявления в салонах машин и фургонов на самом деле ссылались на требование «располагать объявления в каждом транспортном средстве на заметном месте»; это правило находилось двумя пунктами выше процитированного запрета на еду, курение и т. д. в салоне автомобилей Службы. Другими словами, указанное на объявлениях правило касалось самих объявлений, а не того, о чем объявления объявляли.

Завод по сублимации вакуумом и добавлению кофеина компании «Быстрорастворимый кофе „Брайт Айс“», трудоустроивший 158 человек, являл собой последнюю заявку Фило на промышленность. «Брайт-Айс», дочка «Рейберн-Трапп Агрономикс», был региональным кофейным брендом, чьи банки узнавались в магазинах Среднего Запада по грубоватому рисунку белки, которую будто бьет током, — с выпученными пылающими солнцами вместо глаз и маленькими мультяшными молниями, стрелявшими из растопыренных конечностей. Когда в 1991 году «Арчер Дэниэлс Мидленд Ко.» поглотил «Рейберн-Трапп Агрономикс», «Брайт Айс» (к счастью[203]) закрыли. Рассказать вам больше я не имею права из-за отказа некоторых членов семьи подписать соответствующие согласия. Достаточно будет добавить, что я знаю о химическом составе, производстве и фоновых запахах быстрорастворимого кофе намного больше, чем кому угодно захочется знать добровольно, и что эти запахи — вовсе не уютное успокаивающее утреннее благоухание, как можно наивно полагать (вообще-то ближе к горящим волосам, если не везло с ветром).

Еще одна ирония: во время торнадо в апреле 1987 года под Де-Калбом оторванный кусок одного из этих самых билбордов «БЕЗОПАСНОСТЬ НА ФЕРМАХ» практически обезглавил фермера на поле соевых бобов — после этого знака 4-Н там больше не стояло.

(т. е. фасадом с нашей точки зрения, перемещающейся по ССП с юга на запад буквально со скоростью ползущего младенца)

Еще раз, многое здесь — из настоящего блокнота, куда я заносил впечатления. Я понимаю, что описываю подъездную дорогу с определенного расстояния, но в таких подробностях, которые могли проявиться только тогда, когда мы очень и очень медленно к ней подобрались, а потом и вовсе на нее съехали. Отчасти причина в мастерском ужатии материала; отчасти — в двигающемся автомобиле почти невозможно писать разборчиво.

(накропанной уже давно затупившимся карандашом, что лично я ненавижу всей душой; нужны немалые психическое давление/стимул, чтобы я писал тупым карандашом)

Опять же, «за» — при взгляде с шоссе. Учитывая, что мы подъезжали на самом деле с тыла здания, лучшие парковочные места располагались «перед» РИЦем, хотя его «перед» смотрел в противоположную сторону от Селф-Сторадж.

Ibid.

Давайте пропустим проблему дополнительной людности и дисфункциональности, вызванной пешеходами с дальних стоянок, пытавшимися пробраться по узкой обочине вдоль непроницаемой колонны машин, что можно было бы исправить практически полностью, просто сделав на безупречном газоне тропинку и какой-нибудь вход впереди (т. е. это с виду «впереди»; на самом деле — в заднем фасаде). Короче говоря, пышное великолепие травы РИЦа свидетельствовало только об идиотизме и запутанном планировании территории.

А как иначе: она была слишком узкой для двустороннего движения, не говоря уже о пешеходах, пытавшихся добраться до/от своих машин по обочине.

Я тогда не знал, но в результате сложных реорганизаций Управления комплаенса в связи с введением «Инициативы» РИЦ Среднего Запада в последние два финансовых квартала собирал налоги с более чем трехсот новых работодателей. Среди рутинных инспекторов в «Рыбацкой бухте» ходила одна теория, что это и помогло склонить деликатное равновесие парковочной ситуации РИЦа, усугубленной строительством на Селф-Сторадж и устранением — якобы по причинам морали — стоянок, зарезервированных за работниками грейда GS-11 и выше. Последнее ввел мистер Тейт, директор отдела кадров РИЦа, считавший резервирование паркомест явлением элитистским и вредным для морали. Этот синдром ДОКа Дика Тейта, когда введенная политика причиняла гораздо больше неудобств, чем решала, был всем так знаком, что букашки звали его «Дик-татурой».

Тогда я еще ничего не знал о бюрократической вражде Налоговой и штата Иллинойс, уходящей корнями в пору недолговременного введения штатом прогрессивного налога на продажи, которое верхушка Трех Шестерок при администрации Картера высмеивала наравне со всеми в редакторских колонках главных финансовых ежедневников, критикуя стоящую за этой налоговой схемой «экспертную группу», чем и зародила ненависть, продлившуюся в виде множества мелких стычек и неблагоустройства все 1980-е.

Факт любезно предоставлен GS-9 Робертом Аткинсом (все знает, все рассказывает).

(Как выяснилось, фонтан сломался, и для него ждали какую-то редкую гидравлическую деталь)

С 1978-го в 1040-е внесли отдельные изменения и дополнения, о чем я узна́ю во всех подробностях в следующие месяцы.

Примечание: подробный снимок-иллюстрация западного стыка зеркальной пристройки с фасадом основного здания РИЦа времен 1985 года, который я сделал в качестве Рис. 1 для оригинальных мемуаров, удален издателем по «юридическим» и (осмелюсь предположить) совершенно бессмысленным причинам. Hiatus valde deflendus.[204]

Потому что перед нами парковались во втором и даже в третьем ряду другие машины, и дальше проехать было невозможно, и водитель просто притормозил и сидел, разминая затекшую шею и не убирая рук с баранки, пока более опытные работники сами ринулись на выход.

Кое-кто из мужчин в мельтешащей толпе на входе был в безрукавках, и завихрения ветра из-за перепада температур в тени здания и вне ее задували их галстуки либо на плечи, либо (на пару секунд) горизонтально от груди, как стрелки, казалось, будто они насажены на собственные галстуки, что и объясняет странную достопамятность этого фрагмента нашей остановки.

Оказалось, представительница Кадров миз Нети-Нети — по ее словам, персиянка. Это ее 2К Боб Маккензи и кое-кто еще из группы Рутинных Хиндла окрестили Иранским Кризисом.

Как раз сосед-пакистанец уже на неделе ориентации и дал мне неласковое прозвище, преследовавшее меня следующие три семестра: «карбункулярный человек».

Вообще-то есть и третий класс реакции, когда человек долго смотрел на мое лицо с нескрываемо устрашенным интересом. Обычно это люди с собственной историей разнообразных умеренных проблем с кожей и вытекающим из них интересом к образчику худших сценариев, который затмевает (т. е. интерес затмевает) естественный такт или сдержанность. Ко мне даже подходили незнакомцы и распространялись о собственных прошлых или нынешних проблемах с кожей, думая, что у меня тоже не может не быть живого интереса, — признаюсь, это весьма раздражало. И дети, кстати, в эту категорию (с) не входят — у них совсем другой любопытный взгляд и в целом они (=дети) не включаются в таксономию реакций, потому что их социальные инстинкты и сдержанность еще не развиты, а потому невозможно принимать их реакции или отсутствие такта близко к сердцу — см. например пацана в автобусе, хотя, очевидно, у него хватало своих отвратительных проблем.

Как и не предложила мне помочь с сумками несмотря на то, что та, которую я держал той же рукой, какой как бы прижимал к боку дипломат, болезненно стукалась о ту же коленку, о какую стукалась весь день каждый раз, когда мне приходилось перетаскивать сумки с места на место, а из-за отсыревшей одежды снова дико зачесались ребра слева.

Учитывая огромное число как новых, так и переведенных работников, приехавших в тот день с багажом (почему — я пойму чуть позже), не будет лишним заметить, что Отдел кадров РИЦа мог бы к своей же пользе ввести и какую-нибудь систему, по которой людей сперва заселяют в жилье, чтобы они оставили сумки и только потом отправились в РИЦ на прием и ориентацию. Какой бы сложной ни была логистика, ее альтернатива — огромное число работников Налоговой, повсюду таскающих багаж, в том числе по тесным лифтам и лестничным маршам, а также горы сумок, высящихся без присмотра по углам всех комнат, где проходили разные ориентации и выдачи удостоверений.

Это были тинглы — традиция Инспекций, с которой я познакомился не понаслышке, хотя никто, с кем я разговаривал, не знал происхождение названия — то есть эпонимическое оно, сардоническое, или какое вообще.

Для меня точилка — это очень важно. Я люблю конкретную степень очень острой заточенности, и одни точилки намного лучше других для достижения этой особенной формы, когда карандаш тупится и ломается всего через пару фраз и требуется большое их число, выложенных в особом порядке давности, оставшейся длины и т. д. Суть в том, что почти у всех моих знакомых хватает своих отвлекающих ритуалов, все назначение которых — именно что отвлекать.

Это ощущение личной неорганизованности — конечно, очень распространенное — у меня обострялось из-за того, что мне было очень просто анализировать чужие характеры и мотивации, силы и слабости, и т. д., тогда как все попытки самоанализа упирались в узел противоречащих и безнадежно запутанных фактов и склонностей, откуда было невозможно извлечь какой-то цельный вывод.

Термин из пуританских учений, обозначающий несовершенных, обреченных людей, которых не спасет Господь, в отличие от «избранных» (прим. пер.).

Вспоминается одно наблюдение на вечерних посиделках букашек в комнате Криса Эквистипейса, лидера звена и одного из редких букашек РИЦа на втором этаже в комплексе «Рыбацкая бухта», кто проявлял ко мне какое-никакое дружелюбие или даже непредвзятость, несмотря на административную оплошность, которая сперва возвысила меня над другими GS-9 на этаже. То ли Эквистипейс, то ли Эд Шеклфорд, у которого бывшая жена преподавала в старшей школе, заметил, что новомодный тогда термин «тестовая тревожность» на самом деле, возможно, относится к тревожности из-за тестов на время, то есть экзаменов или стандартизированных текстов, когда нельзя бесконечно возиться и отвлекаться, что и составляет 99,9 процентов сосредоточенной бумажной работы живых людей. Не буду врать, что помню, чье это наблюдение; шел общий разговор о молодых инспекторах, телевидении и теории, что у Америки есть корыстные экономические интересы для того, чтобы перенасыщать людей информацией и не давать им привыкать к тишине и однонаправленной сосредоточенности. Для ясности допустим, что это был Шеклфорд. Наблюдение Шеклфорда заключалось в следующем: истинным объектом парализующей тревожности из этой самой «тестовой тревожности» вполне может оказаться страх перед ассоциирующимися с тестами неподвижностью, тишиной и нехваткой времени на помехи. Без помех — или даже самой возможности помех — у некоторых видов людей возникает ужас, и вот из-за него-то, а вовсе не из-за проверки, люди и тревожатся.

Еще раз, только потом я узнаю, что большинство букашек и работников Службы поддержки в РИЦе зовут весь процесс приема/ориентации «дез-ориентацией» — очередной пример неуклюжего внутреннего юмора. С другой стороны, никто наверху не ожидал, что кто-то растеряется и запутается так, как я по прибытии, потому что выяснилось, что Отдел кадров принял меня за совершенно другого Дэвида Уоллеса, а именно элитного и опытного специалиста из Углубленных инспекций Северо-Восточного РИЦа в Филадельфии, его переманили в 047 путем хитрых переводов и бюрократических уловок. То есть существовал не один, а целых два Дэвида Уоллеса, чьи назначения в 047 по контракту начинались в эту неделю середины мая. Проблема компьютерной системы, стоящая за этой ошибкой, расписана в § 38. Незачем и говорить, что все это выяснилось только много часов, недоразумений и путаной волокиты спустя. Это и есть истинное объяснение спланированной словоохотливости и почтительности миз Нети-Нети: на самом деле на ее особом стираемом планшете было имя другого человека, GS-13, онтологически выражаясь, хотя не то чтобы «Дэвид Уоллес» — такое распространенное американское имя, чтобы ожидать от меня догадки сходу о какой-то непредсказуемой путанице имен и личностей, особенно во время дальнейшей путаницы и непрофессионализма «дезориентации». (Примечание. Чисто как биографическое отступление вставлю тут, что теперь пользуюсь полным именем для книгоиздания как раз из-за той давней путаницы и травмы, то есть травмы из-за первоначальной угрозы обвинить во всей кутерьме меня, а это — хоть и вопиющий бред — все равно, понятно, травматично для двадцатилетнего зеленого рекрута с боязнью бюрократии и нарушений так называемого «кодекса чести», пусть даже, в анамнезе, фарисейского и лицемерного. Потом я много лет мучился от жутких переживаний из-за бог знает скольких Дэвидов Уоллесов, которые делают бог знает что; и больше не хотел, чтобы в профессии меня путали или объединяли с каким-нибудь другим Дэвидом Уоллесом. А когда выберешь определенный псевдоним, отделаться от него уже более-менее нельзя, хоть он тебе и кажется чужеродным или претенциозным в обычной жизни.)

Подземный уровень, вырытый и добавленный (за заоблачные деньги) к главному зданию в 1974-75-х, назывался «этаж 1», а наземный этаж, следовательно, технически стал «этаж 2», что еще больше запутывало по той причине, что сменили не все старые таблички РИЦа со времен до раскопки-и-добавления, а на этих табличках и указателях главный, наземный этаж все еще назывался первым, этаж над ним — вторым и так далее, так что сориентироваться по старым табличкам и картам «Вы здесь» можно было только в том случае, если заранее знаешь, что в уме все номера этажей надо откалибровать, — очередной пример легко исправимого бюрократического идиотизма, и мистер Стецик был благодарен, что это довели до его сведения, хотя и устыдился, что сам не заметил и не исправил оплошность раньше, и, по сути, взял на себя полную ответственность за нее, хотя технически обязанность заметить и исправить таблички много лет назад лежала на завхозе Линне Хорнбейкере и его отделе, и это одна из причин, почему процесс планирования и заказа новых табличек оказался таким деликатным и излишне запутанным — максимально усложняя ситуацию с табличками, штат Хорнбейкера сгладил и размыл собственную ответственность за то, что не заметил и не исправил их много лет назад, и до директора РИЦа дело дошло уже в таком густом и непрозрачном облаке докладных записок и групповых переписок, что никто из непосредственных участников не мог обратить больше самого поверхностного внимания на самые общие детали бардака.

Эти двойные двери были из серой стали, и такая в целом цветовая схема у первого этажа — жгуче-белый и матово-серый.

(Среднезападный из этих РСЦ располагался в ту эпоху в Ист-Сент-Луисе, два часа езды на юго-запад)

(К вашему сведению, конец весны всегда был исключительно неудачным периодом для кожи, в ту эпоху; и резкое флуоресцентное освещение первого этажа выставляло на безжалостный показ каждый волдырь, струп и язвочку.)

Логистическая информация, строго говоря, — тоже постфактум. В тот самый день я бы даже не смог ответить, где именно в здании мы находимся; да и никто бы не смог.

= заместитель директора отдела кадров, официальное наименование должности мистера Стецика. На моем контракте с Налоговой, кстати говоря, стояла подпись не мистера Стецика или ДОКа Ричарда Тейта, а мистера Девитта Гленденнинга-мл., чей двойной титул — ДРИЦ (Директор — Региональный инспекционный центр) и ПоРКИ (пом. регионального комиссара по инспекциям), но почти все звали его просто «Двитт».

(Как оказалось, это миссис Мардж ван Хул, адьютантка и правая рука мистера Стецика, обладательница вытаращенных глаз без ресниц, как у рептилии или кальмара — у чего-то такого, что может тебя убить и сожрать, даже не моргнув своими выпученными инопланетными семафорами, — хотя миссис ван Хул оказалась прямо-таки солью земли, классическим примером истины, что внешность большинства людей практически не коррелирует с внутренними человеческими качествами… истины, что конкретно в тот период жизни была мне очень дорога.)

(в этот период, через секундные просветы, я видел, как Иранский Кризис сперва читала книжку в мягкой обложке, а позже взялась за рукав своего газово-синего пиджака с каким-то портативным инструментом для шитья — очевидно, она была из тех, кто благодаря темпераменту и/или опыту хорошо переносит долгие очереди)

(т. е. тошнотворно согретым чужими задом и спиной)

Только намного позже я узнаю, что сын миссис Слоупер тяжело обгорел в какой-то аварии на военной службе и что состояние моей кожи подействовало на нее сильнее, чем на среднюю мать. На тот момент я только понял, что мы возненавидели друг друга с первого взгляда — так, конечно, тоже бывает с некоторыми людьми.

Как и заведено у двадцатилетних, дома в Фило я старался ссориться с членами семьи из-за политических убеждений и все же вне дома часто ловил себя на том, что рефлекторно придерживаюсь тех же родительских взглядов или как минимум им сочувствую. Пожалуй, это просто значит, что у меня еще не развилась собственная личность.

(в чьи личные достоинства не входила наблюдательность — и я далеко не единственный член семьи, кто это заметил; уж поверьте на слово)

Впрочем, я подслушал разговор двух или, возможно, трех невидимых голосов в узком коридоре, рядом с дверью, где стоял мой стул, — голосов двух работников РИЦа, предположительно — в какой-то очереди, — что (разговор) я запомнил во всех подробностях, поскольку флуоресцентное освещение в приемной было серо-белым, ослепительным и не давало теней — таким, от которого так и хочется покончить с собой, — и я не мог себе представить работу по девять часов под таким светом каждый день, поэтому был эмоционально настроен вычленить именно этот диалог из фонового шума комнатных диалогов, хоть и не видел ни одного участника; и я даже протоколировал отдельные отрывки в реальном времени чем-то вроде личной стенографии на форзаце книжки по поп-психологии, чтобы позже перенести в блокнот (почему теперь и могу изложить его в таких потенциально подозрительных подробностях); а именно:

— Это если вкратце?

— Ну, главное — что подход Систем нельзя назвать антитворческим. Нельзя их грести под одну гребенку.

— Антитворческим? Это что за слово такое?

— Экономия флуоресцентных ламп была очевидна. Достаточно просто сравнить счета за электричество. Поэтому флуоресцентное освещение в Инспекционных центрах было доктриной. Но Лерль узнал — по крайней мере, по Ла-Хунте, — что если заменить встроенные флуоресцентные потолочные лампы лампами накаливания и настольными, то повышается эффективность.

— Нет, ребята из Систем узнали только то, что после замены флуоресцентных на настольные повысилась пропускная способность инспекторов деклараций.

— Еще раз — нет. Команда Лерля увидела, что в Западном РИЦе выросла сумма от чеков по аудитам от месячного объема деклараций, во всех трех кварталах после внедрения ламп накаливания, и в сравнении с этим можно практически пренебречь стоимостью установки и подскочившими ежемесячными расходами на электричество вместе взятыми, если амортизировать разовый платеж за устранение всех флуоресцентных ламп и починку потолка.

— Но они ведь так и не доказали причинно-следственную связь ламп накаливания с ростом прибыли от аудитов.

— А как ты это докажешь? Балансовая ведомость региона — это тысячи страниц. Чеки стекаются из окружных офисов по всему Западу. Слишком много переменных, связь недоказуема. Вот почему и нужен творческий подход. Парни Лерля знают, что корреляция есть. Просто никогда не могли убедить кого-нибудь в Трех Шестерках.

— Это ты так считаешь.

— В Шестерках требуют голых чисел. Но как измеришь мораль?

…благодаря этой транскрипции книжка стала ценной спустя десятки лет, для реконструкции событий. Так что я и зря потратил на нее время, и нет, в зависимости от точки зрения и контекста.

Большой кабинет самого директора Отдела кадров находился в конце одного из радиальных коридоров, отходящих от приемной. Позже я узнаю, что мистер Тейт, как и многие старшие администраторы, не любил работать на виду; он редко общался с кем угодно ниже GS-15.

«Ничто не препятствует» (лат.) — в Католической церкви официальное одобрение цензором трудов на богословскую тему (прим. пер.).

Управление по охране труда (прим. пер.).

Отсылка к актеру сэру Джону Гилгуду. Филгуд (Feelgood) — располагающий, приятный (прим. пер.).

Это, как я узнал позже, «хренагели»[205] — этот термин относился к низкооплачиваемым или сезонным разнорабочим Налоговой, в чьи задачи главным образом входило вводить или находить данные в компьютерных системах РИЦа. Многие из них учились либо в местном ПТУ, либо в бизнес-колледже Пеории — далеко не элитном вузе. Как и многие низшие касты или маргиналы, хренагели держались очень сплоченно и обособленно, несмотря на то что многих назначали «посыльными» и потому они шапочно знали многих букашек и высокопоставленных глубинщиков, чьи материалы они (т. е. хренагели) и транспортировали туда-сюда в больших тележках со всевозможными рядами, отделениями и лотками, которые выдвигались, словно в каком-то исполинском рыболовном ящике, и эти тележки выглядели громоздкими и сложными руб-голдберговскими версиями обычных продуктовых или почтовых, а кое-какие (в смысле, тележки) жутко дребезжали при движении из-за всех этих подвижных частей, навороченных рядов и отделений.

(т. е. первый парень не сказал ничего)

Если точнее, я предположил, что это мужчина… С моей точки зрения — главным образом из-за спины сутулого человека, — я видел, что он/она сидит в костюме с плечиками, которые в ту эпоху считались унисекс.

(опять же — по моему предположению)

Получалось, эти люди стояли в как бы предварительной очереди, только чтобы влиться в три коридорных очереди к разным менеджерам Кадров среднего уровня вроде миссис ван Хул, которая как раз в эту минуту (это я экстраполирую из скорого возвращения миз Нети-Нети с подписанной формой 706-IC) давала четкие и решительные указания, что делать и чем угодить ценному опытному высокопоставленному специалисту по углубленным инспекциям, за которого меня принимали. (Примечание. С этим инспектором, переведенным из Северо-Восточного РИЦа в Филадельфии, — не только по имени Дэвид Уоллес, но и ожидавшимся на следующий день, — кого Иранский Кризис действительно должна была ожидать и лично сопроводить, компьютерные системы Кадров совершили ошибку, объясненную в § 38, и в итоге объединили этого второго, прибывающего позже Дэвида Уоллеса со мной, что объясняет путаницу и людей, и дней… все это, само собой, факты постфактум, тогда я не мог о них ни подозревать, ни догадываться, ведь «Дэвид Уоллес», хоть и не самое редкое имя в Соединенных Штатах, все-таки и не то чтобы распространенное. И ни я, ни кто-либо другой, очевидно, не знал 15 мая — когда второй Дэвид Уоллес, старше и куда «ценнее», разбирал свои лотки на столе-тингле и помогал дежурному посыльному подшить и организовать файлы и вспомогательную документацию для распределения среди других членов его группы Углубленных перед переводом и перелетом на следующий день, — что, когда на следующий день этот старший работник прибудет в назначенное время и попытается зарегистрироваться в пункте приема GS-13 в вестибюле РИЦа Среднего Запада, у него ничего не получится — ни зарегистрироваться, ни встать в очередь за новым бейджиком, — потому что в пункте приема GS-13 его, понятно, уже отметили как зарегистрированного и получившего новенькое удостоверение — в Пеории этот бейджик и идентификационный номер GS-13 (принадлежащий второму Дэвиду Уоллесу; он получил его двенадцать лет назад) дали мне, автору и «настоящему» (для меня) Дэвиду Уоллесу, который, очевидно, был не в состоянии понять или объяснить (позже), что все это только административный косяк, а не намеренная попытка выдать себя за GS-13 Налоговой службы с более чем двенадцатилетним безукоризненным стажем на должности, чью трудность и эзотеричность я скоро узнаю на собственной шкуре; но так или иначе, этот бардак объясняет не только великодушное приветствие, ошибочно высокий грейд и оклад (не буду притворяться, будто они не стали приятным сюрпризом, хотя и, конечно, озадачивающим), но и — частично — странную и — для меня — довольно беспрецедентную интерлюдию с миз Нети-Нети в темной подсобке с распределительным шкафом в одном из радиальных коридоров, отходящих от центрального прохода первого этажа, вскоре после того как меня сопроводили в начало очереди за удостоверениями и снабдили новеньким бейджиком, когда (т. е. уже в подсобке) она прижала меня к теплым щиткам и удостоила, по определению бывшего президента У. Дж. Клинтона, ни в коем случае не полноценным «сексом», но лично для меня — бесспорно самым сексуальным событием до почти 1989 года, и все из-за неспособности компьютера Кадров различить двух разных внутренних Дэвидов Уоллесов и, видимо, из-за указаний миссис ван Хул для миз Нети-Нети отнестись ко «мне» (т. е. к GS-13, кого они с таким трудом завлекали и уговорили перевестись из элитного отсека Углубленных в Северо-Восточном РИЦе) «со всей любезностью», что оказалось чересчур многозначительным и психологически заряженным термином для Чалы Нети-Нети, которая достигла экономической зрелости в сибаритской, но при этом крепко замешанной на этикете и эвфемизмах культуре дореволюционного Ирана (о чем я, очевидно, узнал только потом) и, как и многие молодые иранки с родственными связями в существующем правительстве, была вынуждена, по сути, вступить в сексуальный «обмен», или «бартер», с высокопоставленными сановниками, чтобы вывезти себя и еще двух-трех членов семьи из Ирана в накаленный период, когда свержение режима шаха виделось все более неизбежным, и для кого, следовательно, «отнестись со всей любезностью» выливалось в быструю, почти дятлоподобную интенсивную фелляцию — по всей видимости, предпочтительный метод ублажения тех правительственных чиновников, от кого очень нужна услуга, но на кого не хочется или тяжело смотреть. Но что ни говори, а опыт был очень возбуждающим, хотя и — по очевидным причинам — чрезвычайно коротким, и заодно объясняет, почему я далеко не сразу заметил, что оставил один чемодан на полу приемной в Отделе кадров… А заодно вся эта предыстория позже объяснит и прозвище «Иранский Кризис» миз Чалы Нети-Нети, ощущение чьей груди на сыром вельвете моих бедер остается самым ярким чувственным воспоминанием о трындеце моих первых дней на должности специалиста по углубленной налоговой инспекции.

(что, опять же, не помогало с ответом на вопрос о половой принадлежности…)

Ричард Блэкуэлл (1922–2008) — американский критик моды и телеведущий (прим. пер.).

I Like Ike — слоган из оставшейся в культурной памяти США президентской кампании Дуайта Эйзенхауэра 1952 года (прим. пер.).

RRA (Railroad Retirement Annuity) — пенсионный аннуитет для железнодорожников (прим. пер.).

«Мысль» (фр.); имеется в виду философский трактат Паскаля «Мысли» (Pensées, 1657–1658), где четвертая часть называется «Скука» (прим. пер.).

Daemon meridianus — «полуденный демон» (лат.)

Праздность, уныние (лат.)

Серен Кьеркегор, «Или — или» (Enten — Eller, 1843), пер. Н. Исаева и С. Исаев (прим. пер.).

NOL (Net Operating Loss) — чистый операционный убыток (прим. пер.).

ACE (Allowance for Corporate Equity) — поправка на акции компании (прим. пер.).

(еврейкой)

Производственные квоты в Службе — реальность. И вполне понятная. Но, учитывая многочисленные и неоднократные публичные опровержения со стороны верхушки из Трех Шестерок, все внутренние квоты хранятся и записываются в коде. В то же время администраторы считают знание о квотах ценным производственным стимулом, поэтому Управление комплаенса устанавливает и одобряет коды, до смешного знакомые большинству аудиторов. Код Чарльстона, где «С» означает «0», «Н» означает «1» и так вплоть до «N», обозначающей «9», ныне общепринят в системе непрерывной инвентаризации у ритейлеров, где требуется обязательно указывать номинальную стоимость проданных товаров. Так, в ценнике товара, скажем, в сельском супермаркете IGA и розничная цена цифрами, и CGS, или цена единицы товара дистрибьютора, обозначены кодом Чарльстона, часто — внизу ценника. И любой знакомый с кодом может вычислить по, скажем, розничной цене в 1,49 доллара и малюсенькой «ТЕ» под ним, что наценка — почти стопроцентная и что этот супермаркет IGA либо склонен надувать, либо страдает от незаурядных накладных расходов — возможно, из-за плохо обслуживаемого долга, что обычное дело для сетей супермаркетов на Среднем Западе. С другой стороны, преимущество кода Чарльстона в том, что для розничной франшизы раздуть себестоимость реализованной продукции в форме А — один из самых распространенных и действенных способов занизить свою строку 33, особенно если они пользуются для CGS одним кодом, а дистрибьютор для своих поступлений — другим; а большинство дистрибьюторов действительно пользуются куда более сложным восьмеричным кодом PIS. Вот почему часто аудиты крупных корпораций координируются, чтобы проверить все звенья поставок одновременно. Подобными скоординированными аудитами занимаются на уровне Региона, часто бросая на это специально отобранных инспекторов GS-13 из Регионального инспекционного центра; мы на окружном уровне такими аудитами не занимаемся.

(я заметил, что один эластичный рукав его желтого замшевого джемпера промок от слюны и выглядел — в нескольких сантиметрах от предплечья — темнее другого рукава, о чем младенец вроде бы не переживал, а я — не говорил и не предвидел, что как-либо исправлю)

«Слезы и святые».

Роберт Рипли — создатель франшизы «Хотите верьте, хотите — нет» (Believe It or Not! 1918; в нее входят газетные рубрики, радио- и телепередачи и т. д.), собирающей необычные факты со всего света.

Алан Росс и Норрис Макуиртеры — основатели «Книги рекордов Гиннесса» (1955) (прим. пер.).

«Бракосочетание Рая и Ада» (The Marriage of Heaven and Hell, 1793), пер. С. Маршак (прим. пер.).

Книга Притчей Соломоновых, 28:1.

Цитата причисляется Гете ошибочно и на самом деле происходит от вольных переводов «Фауста» на английский язык (прим. пер.).

Вещь в себе (нем.) — понятие из философии Иммануила Канта (прим. пер.).

Из-за большой и более-менее непрерывной загрузки Налоговой компьютерные системы выстраивались на ходу, поддерживать и обновлять их приходилось так же. Это сравнимо с шоссе, где большой трафик одновременно и требует, и ограничивает серьезный ремонт (т. е. нельзя просто взять и перекрыть дорогу, чтобы починить ее всю за раз; перенаправить движение некуда). В ретроспективе было бы дешевле и эффективнее ненадолго закрыть всю Службу и перевести ее по всей стране на современную новую дисковую систему. Впрочем, в то время это представлялось чем-то невообразимым, особенно в свете зрелищного краха РИЦа в Роме, штат Нью-Йорк, 1982 года под давлением накопившихся деклараций. Слишком много заплаток и обновлений были временными, частичными и — в ретроспективе — совершенно неэффективными, например попытка увеличить производительность, подгоняя устаревшее оборудование под менее устаревшие перфокарты (плюс у карт Пауэрса были круглые отверстия, а у холлеритских — квадратные, что требовало всячески радикальных изменений для и без того древнего и хрупкого железа «Форникс»).

Что обывателю может показаться очевидной проблемой из-за устранения багов — то есть утрата способности системы распознавать и классифицировать понижения в Службе, — для Кадров не представляло особой проблемы, сравнительно. Дело в том, что в Налоговой службе в грейде понижаются меньше 0,002 процента сотрудников — в основном благодаря коллективно-договорной мощи Национальной ассоциации работников министерства финансов. Если вкратце, условия и процедурные препятствия для понижений понемногу ужесточались и в большинстве случаев стали ненамного мягче условий для обоснованного увольнения… хотя это все мало относится к делу и рассказывается, только чтобы предотвратить возможное недоумение читателя.

(опять же, на самом деле первый этаж основного здания)

Пожалуй, стоит отметить два дополнительных бага, или слабости систем, или как назвать то, что способствовало косяку и моему первоначальному ошибочному назначению в Посте-047. Первая проблема: из-за ограничений, вызванных перенастройкой некоторых ключевых программ под девяностостолбцовые перфокарты Пауэрса с круглыми отверстиями, в названия досье компьютерной системы Кадров умещался только средний инициал сотрудника, чего в случае Дэвида Фрэнсиса Уоллеса — переведенного из Филадельфии высокооплачиваемого специалиста — не хватило, чтобы система отличила его от Дэвида Фостера Уоллеса, низкооплачиваемого контрактного новичка. Вторая и куда более серьезная проблема: родные номера соцстраховки служащих Налоговой (т. е. гражданские СС, выдающиеся в детстве) всегда удаляются и замещаются по всей системе новенькими СС от Налоговой, выступающими одновременно и как служебные номера. Изначальная СС «хранится» только в первоначальном заявлении о приеме на работу — они всегда копируются на микропленку и хранятся в Национальном архивном центре, но к 1981 году НАЦ распределился по десятку региональных площадок и складских комплексов и славился халатным управлением, неорганизованностью и невозможностью найти нужные записи в мало-мальски своевременные сроки. Плюс все равно в названиях досье от Кадров умещался только один номер СС — и это, очевидно, новый СС с «9», он же — идентификационный номер в Службе. А раз 975-04-2012, выданный на Приеме новенькому низкооплачиваемому Дэвиду Ф. Уоллесу, и был служебным 975-04-2012 старшего высокооплачиваемого GS-13 Дэвида Ф. Уоллеса, оба сотрудника с точки зрения компьютерной системы стали одним лицом.

По прошествии лет видно, что на самом деле имелась и третья, куда более серьезная системная проблема, а именно что до 1987 года компьютерные системы Службы организовывались по, как это сейчас называется, модели интеграции сетей «сломанное колесо». Опять же, тут много эзотерики и объяснений — в основном связанных не только с вышеприведенной ситуацией «поддерживать-шоссе-не-мешая-им-пользоваться», но и с общим качеством разношерстных и импровизированных систем, зависевших от ежегодных бюджетных ассигнований Техническому управлению, которые по множеству бюрократических/политических причин дико скакали год от года, — но суть этого самого «сломанного колеса» в том, что сеть Технического управления в середине 1980-х напоминала колесо со втулкой, но без обода. С точки зрения компьютерного интерфейса, все сперва шло через мартинсбергский НКЦ. Передача данных, например, из Среднезападного Регионального инспекционного центра в Пеории в Среднезападный Региональный штаб в Джолиете на самом деле состоял из двух отдельных передач: первая — из Пеории в Мартинсберг, вторая — из Мартинсберга в Джолиет. Модемы и выделенные каналы в Мартинсберге были (для той эпохи) высокободными и эффективными, но часто возникала задержка из-за «времени маршрутизации» — этот ничего не говорящий термин означает, что поступающие данные висели в магнитных ядрах мартинсбергских мейнфреймов «Форникс», пока не придет их очередь маршрутизации. То есть — постоянный лаг. И, по понятным причинам, очередь была дольше, а лаг — хуже в недели после наплыва налоговых деклараций физических лиц 15 апреля. Было бы в системе Налоговой хоть какое-то подобие латеральности — то есть могли бы компьютеры Систем/Кадров Среднезападного РИЦа сообщаться напрямую с коллегами из Систем/Кадров в Северо-Восточном РИЦе в Филадельфии, — и всю эту канитель из-за Дэвида Ф. Уоллеса можно было бы решить (а несправедливых обвинений — избежать) намного проще. (Не говоря уже о том, как модель колеса без обода противоречила расхваленной децентрализации Службы после доклада комиссии Кинга 1952 года, хотя здесь это не так уж важно, разве что лишний раз подчеркивает идиотизм этой организации в стиле Руба Голдберга.)

(Это были последние доступные опубликованные данные, а Службе приходилось полагаться исключительно на опубликованные данные из-за несовместимости новой системы UNIVAC в министерстве торговли с допотопным железом «Форникс» в Мартинсберге.)

(Теперь вы, наверное, понимаете, почему иногда необходимо это регулярное подтверждение «авторства»; оказывается, в РИЦе Среднего Запада работали два разных Дэвида Уоллеса, из которых угадайте кого обвинили в попытке выдать себя за другого.)

ДСФ — дистанционный сбор фактов.

СВИ — спонтанное вторжение информации.

USFWS (United States Fish and Wildlife Service) — служба охраны рыбных ресурсов и диких животных США (прим. пер.).

ВНА — Вьетнамская народная армия (прим. пер.).

Имеется в виду Университет Вашингтона в Сент-Луисе (прим. пер.).

Щеночки под свитером (Sweater Puppies) — американская (и существующая по сей день) идиома о женщинах с большой грудью в свитере (прим. пер.).

Клубы Ньюмена — католические центры в американских университетах. Вдохновлены трудами Джона Генри Ньюмена (1801–1890), влиятельного кардинала в Великобритании (прим. пер.).

«Велкам Вагон» (Welcome Wagon) — организация, помогающая новым домовладельцам после переезда (прим. пер.).

Окружной отряд — группа гражданских, собранная для защиты округа шерифом (прим. пер.).

Мередит Рэнд нисколько не теряет в учтивости и красоте, когда рассказывает, как ритуально резала себя и попала в Зеллер-центр. Зато резко выглядит старше или замкнутее. Можно видеть — не просто представлять, а видеть, — каким ее лицо будет в сорок, что, в конце концов, как всем известно, всего лишь другая форма красоты, менее врожденной и более строгой и «заслуженной», когда проступающие изъяны и линии не портят красивые черты, а скорее обрамляют их, демонстрируют морщины заработанные, а не намятые абы как. Опрятные ямочки на носу и подбородке Мередит Рэнд слегка светятся в красном освещении от искусственного пламени на стенах.

Loco — сумасшедший (исп.), Loco parentis — «место родителя» (лат.), юридический термин (прим. пер.).

Искаженное и незаконченное выражение Mens sana in corpore sano — «В здоровом теле здоровый дух» (лат.) (прим. пер.).

Смешаны вместе черные комики Дон Чидл и Берни Мак из телепередачи «Шоу Берни Мака» (The Bernie Mac Show, 2001–2006) (прим. пер.).

СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности (прим. пер.).

Прим. пер.: Nada (исп.) — «ничто».

Прим. пер.: Лживому надобно памятну быть (лат.).

Прим. пер.: Боги помогают сильным (лат.).

Прим. пер.: С (Cusk) — третья буква английского алфавита.

Для общего релевантного контекста примите к сведению, что на 1985 год пять крупнейших по населению городов и метрополий Иллинойса (не считая Чикаго — он, скорее, своя собственная галактика), в порядке уменьшения, — Рокфорд, Пеория, Спрингфилд, Джолиет и Декейтер.

Уже в 1970-х научные исследования показывали связь искусственного кофеина со всем подряд, от аритмий до паралича Белла, хотя первый коллективный иск по этому поводу подали только в 1989 году.

Прим. пер.: Рукопись сильно повреждена (лат.), термин.

Прим. пер.: Предположительно, частично это прозвище (turdnagel) автор взял от имени американского философа Томаса Нагеля (1937), исследователя философии сознания, этики и альтруизма.