Кабинет пропитался тишиной, густой, как настой полыни. На полке между потрепанным томом «Анатомии» Гайворонского и портретом покойного мужа в золоченой раме пылился кристальный шар — сувенир от пациента-цыгана.

«Видишь будущее?» — смеялась тогда Елена. Теперь шар казался насмешкой.

— Ох, Ленка, — тяжело вздохнул Андрей Федорович, старый друг, хирург-онколог, вертя в руках карандаш. Его пальцы дрожали, будто впервые держали скальпель.

— Хватит церемоний. Глиобластома? Четвертая стадия? — Она откинулась в кресле, сплетя на груди руки — привычный жест, которым останавливала панику родственников пациентов.

— Как ты…

— Я врач с семидесятилетним стажем. Сама, конечно, уже двадцать лет как не оперирую, но консультации до сих пор просят. Как и у тебя. — Елена щелкнула пальцами, словно перелистывая невидимую книгу. — «Средняя выживаемость — четырнадцать месяцев при лечении. Без химиотерапии — два». Ты ведь не предложишь мне химию? У нас на дворе, конечно, второй год третьего тысячелетия от Рождества Христова, но наука до излечения рака мозга еще не доросла. Хотя весь прошлый век скакала семимильными шагами.

Старый друг сглотнул, кивнув на снимок МРТ:

— Два месяца. Но ты же не из тех, кто сдается.

— Нет. — Она встала, опираясь на резную трость с набалдашником в виде змеи. — Я из тех, кто ищет цель. Даже если это последний бой.

Андрей вдруг ухмыльнулся, вспомнил тот случай, когда им в госпитале приходилось работать при свете фонарика, и при керосинке, и даже при свечах. В войну всякое бывало.

— Тогда слушай, Ленка-пенка. — Андрей назвал ее так, как когда-то в юности они с лучшим другом называли подругу на рабфаке, а потом уж и в медицинском. Жизнь промелькнула длинная, Ленка тогда из двоих влюбленных пацанов выбрала Петьку и не прогадала… а он на всю жизнь остался лучшим другом для обоих. — Я помню, ты ж была помешана на петровской поре, все ахала, вот бы туда антисептики да методику. Представь, что готовишься стать… попаданкой. Помнишь, мы читали что-то такое? Ты всегда была любительницей фантастики. Выбери эпоху. Живи ею. Тогда и помирать, глядишь, не страшно будет.

— Попаданкой? — Елена Федоровна фыркнула, поправляя седую косу. — Ты предлагаешь мне заняться самовнушением? Вместо того чтобы плакать и писать завещание, поиграть в альтернативную историю?

— А почему нет? Вместо того чтобы умирать два месяца бесполезной старухой, будешь жить. Ты ж со своей гипермнезией можешь запомнить все что захочешь. Тем более теперь у нас еще и этот есть… сеть эта. Интернет вроде. Там разного можно найти. Ну и справочники никто не отменял. Вот и набей себе в голову все, до буковки и картинки. Даже несмотря на… — Он махнул рукой и выразительно скосил глаза на снимки МРТ. — Кроме того, многие исследователи утверждают, что если заставить мозг работать до последнего, то он медленнее сдается болезни. Глядишь, и три-четыре месяца протянешь. Причем это будут насыщенные и интересные три-четыре месяца. И да, если ты захочешь по-настоящему внушить себе эту мысль, уж ты сможешь. Что я тебя, первый день знаю?

Елена подошла к окну. За снежной завесой чернели стены Новодевичьего — там, под плитами Смоленского собора, покоилась ее тезка. Еленой жена Петра стала в постриге, но это сейчас неважно.

— Это ты здорово придумал, Андрюш, — обернулась она, и в ее голосе зазвучал стальной оттенок, знакомый всем, кто хоть раз видел ее в операционной. — Никогда не сдаваться — это же интересно! Ты поможешь мне с архивами, я составлю план.

— План?

— Чтобы выжить в те века, доктор, нужно знать больше, чем как пускать кровь пиявками. — Она ткнула тростью в стопку книг на столе. — Языки, допустим, у меня кое-какие есть, архаичные формы подтяну на основу. Еще травы, политика, физика, механика… из прикладного. Все возможные мемуары соотечественников, картотека современников, чтобы хоть примерно представлять, кто на что способен. Продумать, как приспособить знания и технологии века нынешнего к веку ушедшему. И как не попасть на плаху, если царь Петр узнает, что его жена говорит о микробах.

— Другое дело! — улыбнулся Андрей. — Любая помощь. У меня есть парочка благодарных пациентов в государственном архиве, в Ленинке и в историческом музее.

— А у кого их нет? — фыркнула старая женщина и налила им обоим свежего чаю. — Не просто так, считай, девяносто с лишком лет протянули в своем уме и при пациентах. Шутка ли, в медицине мы с тобой, Андрюшка, прошагали от щипаной корпии до последних антибиотиков. И военный опыт имеем, и мирный. Уже и помирать-то не обидно, по правде говоря. Но и побороться охота, так даже интереснее. Я ж там буду этой, прости господи, Мери Сью. Бабка в теле молодухи, с девяностолетним опытом, с фотографической памятью и полной головой знаний из будущего. Вот где разгуляюсь!

— Где ты таких слов-то нахваталась? — улыбнулся старый друг. — Опять на сайт с графоманией лазила? Вот-вот, точно, там про попаданцев чего только не пишут. Но в петровские времена пока не было вроде. Первая пойдешь.

Вот так и повелось у них каждый вечер за чаем встречаться и обсуждать будущее в прошлом. Почему бы нет? Не про глиобластому же разговаривать двум хирургам с огромным опытом. За жизнь наговорились.

— Доля бабская в те века понятна: дома сидеть, детей рожать, — посмеивалась Елена, наливая свежего чайку в две чашки. — Это тебе не в цари попадать или, на худой конец, в генералы. Да хоть в крестьянина — при Петре и такой мог умом выслужить дворянство. Прогрессорствуй хоть с утра до вечера. А вот баба… ну да тем интереснее.

— Не хочешь, значит, в мужика попадать?

— Тьфу, прости господи, ты как скажешь. Нет уж. Меня моя женская доля девяносто с хвостиком лет устраивала, и менять ее не желаю. И для царицы дел найдется столько, только успевай отмахивайся. Но от парня из наших рядом не отказалась бы. Вон ты, хрыч старый, тоже на ладан дышишь, чем не второй попаданец? Хоть бы и в Лопухина какого-нибудь, братьев у царицы достаточно.

— Угу, пока их царь-батюшка не проредил. Ну спасибо, дорогая, за перспективу. Одного четвертовали, другого на дыбе изломали так, что сам помер. Третий сидел как мышь под метлой, пискнуть боялся.

— Ладно уж, мышь с перспективой. Так мы им и дались, если что. Зубы обломают.

— Спасибо, дорогая, еще раз за то, что ты в меня веришь, но я еще поживу, пожалуй, при теплом клозете и центральном водопроводе.

Их смех наполнил комнату, словно отгоняя тяжелую тень болезни. Постепенно маленькая двушка в центре превратилась в настоящий лабиринт эпох. Каждый вечер они встречались за чаем, превращая квартиру в хранилище знаний: старинные карты соседствовали с современными справочниками, пожелтевшие от времени письма лежали рядом с распечатанными статьями из интернета.

На кухонном столе рядом с чашкой остывшего кофе лежала карта старой Москвы, испещренная пометками: «Аптека на Никольской, 1702 г.», «Травница Марфа — снотворное из мака». На полу в ореоле настольной лампы сияла репродукция «Утра стрелецкой казни».

— Валиум, восемнадцатый век, — бормотала старая женщина, заполняя тетрадь. — Рецепт…

Внезапно в висках застучало. Боль была острая, как игла. Елена схватилась за стол, смахнув на пол пузырек с таблетками.

— Нет, — прошипела она, впиваясь ногтями в дерево. — Не сейчас. Я должна…

Она закрыла глаза, вызывая в памяти строки из учебника: «”Глиобластома разрушает нейронные связи”. Но я не пациент. Я — врач. Я контролирую…»

На полу среди рассыпанных таблеток белел листок с ее же почерком:

«1. МЕДИЦИНА!!!

2. Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги.

3. Если не…»

Елена отдышалась, подняла листок, разгладила скомканные края.

— Никаких «если», — сказала она вслух. — Должно получиться, и точка.

За окном завывала метель, в висках болезненно стучало, но ей уже было все равно. Она достала старинный пергамент — копию письма Петра к Евдокии: «Жить вместе не изволю…»

— Посмотрим, товарищ царь, — прошептала Елена, обводя строку алой ручкой, — кто чего не изволит и куда пошлет.

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не вставать же, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Вот, теперь можно отверзнуть очи. Прочихать ноздри от соломенной пыли, скинуть теплое одеяло. Заодно вспомнить, что два месяца назад его поднимали не «Кузенькой». И даже не «Кузей», а кнутом.

Все-таки он чего-то добился в этом непривычном мире.

А началось все в тот проклятый день…

Нет, видимо, не тогда. Чуть раньше, когда Слава обиделся на Андрея Федоровича и решил проучить старого хрыча, которого даже юные стажеры бумером не называли — уж совсем древнее поколение, без клички.

Федорыч, конечно, уникум. Если бы Вячеслав Николаевич Кузяев был психиатром, а не терапевтом общей практики, написал бы на основе его случая диссертацию «Локализованная шизофрения». Или «Половинчатый маразм». То есть человек, несмотря на старость, вполне в своем уме, но иногда выдает такое, что усомнишься в адекватности.

Федорыч — профессионал-перестарок, тут спорить нечего. Недаром, хоть он четверть века на пенсии, в больнице у него свой кабинет. Взгляд — диагноз, а любые анализы-УЗИ — только уточнения. За это его и терпели. Даже Вячеслав Николаевич.

При этом гипертрофированная честность как форма шизофренического маразма. Человек и в советское время, и после жил на одну зарплату. Ладно, у каждого своя придурь, другим-то зачем мешать? Например, товарищу Кузяеву лично.

Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны.

Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах.

Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки».

Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги.

— Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл…

И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец.

Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией:

— Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина.

И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками.

— Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели.

Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок.

«Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А он если и обиделся, то незаметно. Зато обращался ко всем: «Ну что, кузнечик-человечек?» Кроме взрослых, конечно. Потом стал добавлять «дорогой». Тут важна интонация.

Уже с пионерского возраста дразнить перестали. Но в словаре «кузнечик-человечек» остался. Сейчас бы сказали: личный коммуникационный бренд.

Что же касается маленькой мести, то все сложилось — ну загляденье. Была у Федорыча подружка Леночка, такая же поганка-перестарка. У бедняжки обнаружилась глиобластома, Федорыч договорился, чтобы в случае обострения ее привезли в свою больницу, причем сразу в палату, без приемных промедлений.

Ну а Слава передоговорился. И когда ее доставили, старушенция задержалась в приемном покое, по принципу «молодым везде у нас дорога». Других поступивших осмотрим в приоритетном порядке, а старушка подождет.

Подождали как следует. Так, чтобы в реанимацию катить уже не было смысла. А также нет ничьей вины — на такой стадии, в таком возрасте… Странно, что прожила столько.

У Федорыча от этих событий наступил летальный инфаркт. Так что выстрел-дуплет. Хотя немножко совестно стало. И обидно. Думал Слава насладиться местью, а пришлось участвовать в сочинении некролога и толкать унылую речь.

Ну ладно. Когда выносили вещи из кабинета покойного, книги про петровское время Слава забрал в свой кабинет — хорошо изданы, прикольно смотрятся. И солидно. С большим государственным орлом на обложке.

***

А потом наступил тот самый день… Нескладный с самого начала. В коридоре Вячеслав Николаевич задержался у траурного портрета Федорыча. Хотел прошептать: «Ну что, кузнечик-человечек?» Взглянул и поперхнулся. Старик будто сам на него посмотрел. Без злости, без гнева, даже с жалостью.

Кузяеву даже послышалось: «Живой пока? Мне, мертвому, позавидуешь».

Слава посмеялся, хотя сердце кольнуло. Пошел в кабинет ждать важного визитера.

Думал с текучкой разобраться, а тут позвонила дочка и сказала, что подарок на день рождения — сюрприз, но Мальдивы лучше, чем Тунис. Ладно, будут ей Мальдивы.

Потом позвонила супруга, поохала, сказала про плохой сон. Добавила:

— Славочка, будь осторожен. Все у нас есть, дом полная чаша.

Вячеслав Николаевич ответил, что чаша чашей, но дочка желает с парнем именно на Мальдивы и, конечно, бизнес-классом. Сердечко опять кольнуло, хотел даже принять рюмочку того, что надежней, чем валидол, но тут явился визитер.

Визитер — партнер по проверенному бизнесу. Справочки с диагнозами, печатями, с кузяевской подписью. Только нет ФИО пациента. Как у какого-то французского Людовика были такие бумажки: вписал имя — и человечка в Бастилию. Или колесовать.

Ну, Славины-то бумажки на доброе дело. Попал человечек в ДТП, ушиб ножку, а в страховую контору предъявит, что она сломанная, ущерб другого порядка. И другая выплата. Раньше Вячеслав Николаевич такие справки делал персонально, по отдельным случаям. Но ведь дочке подавай Мальдивы. И пришлось наладить поток.

Вот и явился визитер с физиономией стоматолога Шпака из известного фильма. Так его Слава про себя и звал.

Обычно — эталон спокойства. Но сегодня явно на нервах. Да таких, что Кузяев обошелся без «кузнечика-человечка» и даже чай не предложил. Протянул папку со справками — пересчитайте. Взял конверт с купюрами, тоже пересчитал, открыл сейф…

— Простите, Вячеслав Николаевич, — вздохнул Шпак.

Не успел Слава ничего переспросить, как в коридоре раздался топот, послышался испуганный писк секретарши. И в кабинет влетели четверо в штатском. Двое зафиксировали Кузяева, третий полез в сейф, четвертый держал камеру.

А в сейфе — хороший запас справок. И налички — в рублях, долларах, евро, даже в юанях. Рабочему кабинету Слава всегда доверял больше, чем супруге.

Себе на горе. Ибо все это — «в особо крупном размере». И никакая не «условка», а строгий режим.

Спасибо, не уронили мордой в пол. Но наклонили над столом. Как раз над книгой про царя Петра Алексеевича. Глядел Вячеслав Николаевич на свирепого двуглавого орла, вспоминал разговор о краже и стоимости веревки…

А сердце уже не просто болело. Оно остановилось. И орел вспорхнул с обложки, взмахнул крылами, да так, что мир сразу стал ночным.

— Есть в этой больнице реанимация? — донесся испуганный голос оперативника.

И больше Слава в своем мире ничего не слышал.

***

— Кузька! Кузь-ка! Вставай, бурундучий сын! Беги во двор!

Откуда в реанимации дети? Чьи они? И почему им разрешили врача поднимать? И почему во двор? Эвакуация?

И кто посмел к нему обратиться «Кузька»?

Резко похолодало — со Славки потянули одеяло. Вцепился руками, потащил на себя. Заодно открыл глаза.

Ешкин корень! Сразу каскад открытий, и одно другого хуже.

В реанимационном отделении отключили свет. И ни резервных мощностей, ни телефонного фонарика, лишь пара тусклых лучин. Но и в их нищенском свете он разглядел, что стены бревенчатые. Одеяло — не одеяло, а шубейка, рваная даже на первый ощупь.

Но больше всего ужаснули Славку его руки. Не ручки даже — ручонки, маленькие, детские. Даже вспомнил педиатрическую практику и на автомате выставил возрастные границы: не младше десяти, не старше четырнадцати.

А боролся Славка за одеяло с девчонкой лет четырнадцати или чуть старше. Двумя конечностями, из положения лежа, потому победил. Показалось или нет, в руках у девчонки остался клок мехового одеяла, а остатки накрыли Славку.

Девчонка взглянула даже не гневно, а жалостливо.

— Ну ты и дурак, Кузька.

И вышла.

За несколько секунд одеяльной борьбы Вячеслав Николаевич изрядно продрог. Поэтому снова укрылся шубейкой. А сам пытался понять: что с ним происходит, почему он Кузя и где оказался?

Но тут случилось такое, что Славка окончательно осознал: это не реанимация. А скорее всего, место, где карают за все прежние поступки разом.

Лихорадка отступила через три дня. Прасковья (Елена с трудом, но упорно привыкала к этому имени) окрепла настолько, что мамушка Арина разрешила ей встать с постели. Первые шаги по горнице давались тяжело — новое тело, хоть и молодое, было ослаблено.

— Ну вот, ягодка, и на ножки встала! — Арина крестилась и суетилась, поправляя на девочке теплую душегрею. — А что схуднула да побледнела, то не печалься. На блинках да на медках живо изнова красавицей станешь, статной да румяной! Лопухинские-то девки издревле красотой славны, вся Москва завидует!

— Спасибо, мамушка, — улыбнулась Прасковья, ловя себя на мысли, насколько здесь все проще. Выздоровел — живи. Никаких прогнозов, томографий, диет для бледных худышек. Красота здесь — это стать, дородность и румянец.

Пока лежала, она мысленно перебирала все, что знала о семье Лопухиных. Интересно, насколько скудные исторические сведения совпадают с этой реальностью? Семья только обустраивалась в Верхотурье после переезда.

Ее также удивлял быт. Никакой антисанитарии, как любили рисовать в «седой старине» современники Елены Федоровны.

Баню топили не каждый день, но мылись регулярно. Во время болезни Арина дважды в день обтирала ее полотенцем, смоченным в воде с «ароматной водкой», и меняла рубашку. Постель перестилали ежедневно.

Горницу по просьбе Прасковьи проветривали дважды в день, хотя и удивлялись: «Чудная ты, Параша! На сквозняк нарываешься!» Но уступали, укутав девочку в перину. Печь топили исправно — сухо и тепло. Зубы чистили тряпочкой с меловым порошком и мятой.

Полы мыли, еду готовили свежую: кашки, творог с медом, щи постные. Обилие питья — взвары, сухофруктовый компот, сбитень с имбирем и клюквой. То что надо от простуды. Заморских лекарей тут призывать не привыкли и вообще относились с большим недоверием, предпочитая народную медицину. Травы знали многие женщины, но были и особые «старухи».

Андрей («Абраша», — строго напоминала себе Прасковья) прибегал вечерами на пять минут, садился на край перины, и глаза у него тут же слипались. Детское тело не выдерживало взрослых нагрузок.

— Ну что? — спросила Прасковья в первый вечер.

— Замучили, ироды. — Абраша зевал во весь рот и клевал носом. — Но пока хоть тресни, больше отличий от нашего мира не вижу.

— Иди спать, горе горькое. — Прасковья мягко подтолкнула его. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Спешки нет.

Через день, когда Прасковья окончательно окрепла, ее навестила мать, Устинья Богдановна. Одетая в темно-синий ферязь — тяжелую парчовую накидку с рукавами до полу, отороченную куницами, она казалась попаданке, непривычной к таким нарядам, сказочной героиней, пахла ладаном и воском — видно, только что от молитвы.

— Доченька, — голос Устиньи Богдановны был теплым, как мед, — вижу, силы к тебе возвращаются. Братья что ни день забегают, балуют ягодку мою. Дай им Бог. — Она степенно перекрестилась на красный угол.

— Здравствуй, маменька, — улыбнулась Прасковья, глядя, как в горницу вслед за матерью проскользнула младшая сестра, Ксения. В руках она бережно несла образок святой Параскевы в вышитом платке.

— На, — прошептала Ксения, кладя сверток на одеяло. — Матушка игуменья благословила. Чтоб ты больше не хворала.

Ее пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись сестриной ладони — холодные, как ключевая вода. В глазах стояла та самая глубокая серьезность, что позже заставит князя Куракина называть жену «мой молчаливый летописец».

Выздоровевшая Прасковья застала уже налаженный быт. Утром девушки вносили в горницы медные рукомойники с мятой в воде. В светлице, где солнце играло в слюдяных окошках, мамки учили девушек шить пелену для храма.

Вечером подали »солнышко» — круглый пирог с маком. Ксения, прижавшись к матери, слушала жития святых, водя пальцем по странице и выискивая знакомые буквы. Что было дивно, в эти времена далеко не всех дворянских да боярских дочерей учили грамоте. Но Лопухины, как оказалось, в деле сем были достаточно прогрессивны.

— К Сретенью, даст Бог, и вовсе окрепнешь. — Устинья Богдановна погладила дочь по голове. — Тогда и в горенку мою приходи, дела обсудим. Приданое ведь готовить пора, Парашенька.

— Приданое? — невольно переспросила Прасковья, мысленно усмехаясь: в одиннадцать лет! О времена, о нравы.

— Ну да, доченька. — Мать еще раз ласково, но твердо погладила ее по голове. — Годы-то летят. Время не ждет. Шить, прясть, узоры знать — нехитрое дело, ты все умеешь. Пора учиться быть хозяйкой большого поместья. Что муж принесет в дом, то сберечь и приумножить — то наша бабья доля. Не за один год искусницу вырастишь.

— Хорошо, маменька, — послушно кивнула Прасковья, про себя добавляя: и верно, готовиться надо. Процветание семьи — ключ к выживанию. Как говорится, на войне против всего мира нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Эх, кабы угадать, будет ли тут все идти тем чередом, что им с Абрашей известен? И когда пора менять будущее? Мимо царя, например, проскочить — спокойнее, но слабых тут жрут. А знания... зря она, что ли, запасалась ими как не в себя?

Когда им с Абрашей удалось выбрать момент и поговорить, у обоих в голове уже немного прояснилось. Первый шок прошел. Реальность вокруг перестала восприниматься чудом, более того, тело словно исподволь перестраивало восприятие под себя.

— Ну так с чего начнем, Лен… Параш? Слушай, все равно каждый раз спотыкаюсь на этом имени. — Авраам вручил сестре полотняный мешочек с калеными орехами и сел на лавку рядышком. — Все понимаю, но жаргон из будущего так и чешется в голове. Что за имя такое, «Параша»!

— Здесь подобного жаргонизма не существует, — пожала плечами Прасковья. — Имя как имя. Но я тебя понимаю, у самой каждый раз запинка. И ведь не придумывается ничего взамен, как ни сокращай, все странновато на наш будущий вкус звучит.

— Может… Паша? — предложил Авраам, щипчиками аккуратно раскалывая орех и передавая сестре сладкое ядрышко. — Пашенька.

— Хм… А знаешь, хорошо! — обрадовалась Прасковья. — Ты начни, а там, глядишь, и другие подхватят!

— Я тут насчет старинных книг поузнавал, — решив один вопрос, сразу же перешел к другому Авраам. — Помнишь, ты планировала записать нужное и выдать за тайные записи разных монахов, библиотеку Ивана Грозного и прочее? Так вот, на торгу есть одна лавочка, где писчее все продают, а там старые свитки, приказы, тетради среди прочего, ученические, или с приказной избы бумаги порченые, отскобленные. Вроде как можно и наново использовать. Я думаю, нужно денег раздобыть и скупать этой макулатуры незаметно, да побольше. На вид бумажонки в самый раз под старину. Да многие и есть старые, чуть ли не доромановских времен.

Прасковья удовлетворенно кивнула. Она еще там, в прошлой жизни, задумалась, как легализовать множество революционных для этого времени знаний. Ведь, даже став царицей, она не перестанет быть женщиной в обществе, где «бабские» слова стоят недорого. Да что там, даже мужчинам невероятно трудно будет преодолеть косность общества. Даже в девятнадцатом веке всем «прогрессивным медицинским сообществом» будут травить врача, заикнувшегося о том, что лезть в роженицу немытыми руками после осмотра трупов в морге — не лучшая идея. И затравят ведь, доведут до сумасшедшего дома бедолагу.

Что уж говорить о конце семнадцатого века, где миром медицины правят четыре «гумора» в теле, где баланс черной и желтой «желчи» объясняет все от головных болей до гангрены.

— Это даже удачно, что мы пока далеко от столицы, будет время на подготовку, — задумчиво сказала она. — К тому же тятенька воеводой нынче не где-нибудь, а на «воротах Урала». Ты карту месторождений вместе со мной смотрел?

— Смотрел, конечно, но предпочту положиться скорее на твою память, чем на свою.

— Серебра поблизости нет, вот что плохо, — вздохнула будущая царица. — Алтай далеконько. И найдешь рудник, так попробуй разработать, а потом довезти драгоценный груз до Москвы.

— Зато золото имеется. И мест тех покуда никто не знает.

— Опасно с золотом связываться, голову оторвут и скажут, что так и было. Мы еще недостаточно сильные, — покачала головой Прасковья. — Начнем, пожалуй, с более простых мелочей.

В горнице пахло дымком — трещал фитиль в масляной плошке, отбрасывая на стены пляшущие тени. Прасковья подтянула ноги на лавку, обхватив колени руками. За окном выл февральский ветер, а здесь, в тепле, Авраам щелкал щипцами лесные орехи, складывая ядра попеременно то в грубый керамический горшочек, то в протянутую ладонь сестры.

— С нормальной лампы, например? — предложил он, в очередной раз прищурившись на фитилек в масле. — Кошмарно неудобно без хорошего освещения.

— Лампу само собой, для нее тоже какой-никакой ресурс понадобится. — Прасковья задумчиво покатала орех между пальцами. — Другое дело, что есть вещи, которые здесь под ногами валяются. И цену им знаем лишь мы с тобой.

— Кузька, душа твоя окаянная!

В помещение вошла женщина, одетая как деревенская баба. К тому же с первого взгляда Вячеслава Николаевича (или нет, уже Кузьки) ее фольклорный костюм — понева и телогрейка — давно нуждался в стирке.

Но больше всего Кузьку интересовал кнут в ее правой руке. И если он ждал, что баба, как и девчонка, просто попросит его встать, то ошибся.

Р-раз — и тонкие ручонки не сдержали эрзац-одеяльце.

Два-с — крепкий удар.

— Ой-й-й-й!

Кузя на миг стал Славкой: вспомнил студенческие приключения в гопских районах. И мудрость: когда ты упал и побои неотвратимы, принимай позу эмбриона.

Увы, она была не рассчитана на защиту от этого гнусного предмета. Новый взмах кнута — и Кузя получил удар по выпяченному месту. Да-да, по которому не получал со школьных лет. Пятый класс, мама обнаружила пачку сигарет, и бедняга не смог убедить ее, что курит сестренка-детсадовка. Хотя долго пытался.

— Ай-й-й-й! Не на…!

Опять свист. И Кузя сквозь истошный крик все же сумел подумать: если бы его в пятом классе лупцевали не ремнем, а этим предметом, то он даже и не начал бы курить во взрослом возрасте.

А еще понял: встать придется.

— Что, лядин сын, думал, без Титыча забалуешь? — наконец-то произнесла баба. — Оделся и во двор!

Было так больно, что Кузе захотелось отнести свой копчик на рентген. Но баба стояла рядом, с кнутом, и не было сомнений, что промедление привело бы к новым сеансам альтернативной физиотерапии.

Хорошо хоть одеваться было недолго. Кузя поднял одеяло, сброшенное на пол, накинул на плечи, уже в качестве шубы, и даже сразу попал в рукава. Заодно понял, что спал в штанах и какой-то рубахе. От боли даже вспомнил, что ее называют «армяк».

Пол не просто холодил — обжигал босые ноги. Но Кузя разглядел неказистые, бесформенные какие-то валенки, а на них — портянки. Не успел вспомнить давние армейские сборы, как руки сами взяли процесс в свои руки и более-менее пристойно обмотали ноги дырявыми тряпками.

Кузя сунул ступни в валенки, сразу осознав: те не просто разношенные, а наследство от кого-то явно постарше. На бегу точно свалятся, но если не заставят кроссы бегать, то, может, и удержатся.

Хотя откуда знать, какие мучения полагаются в аду плутоватому Вячеславу Николаевичу? Еще явится черт с таким же кнутом и велит пробежать марафон.

К счастью, никакой дополнительной нечистой силы не явилось. Просто тетка Настя стояла рядом, поигрывая кнутом. Потом щелкнула и показала на дверь.

Кузя устремился туда, как птиц-письмоносец, выпущенный из темного ящика. Выбежал во двор. И столкнулся с мешком, плывущим навстречу.

Донеслась ругань. Кузя разглядел в полутьмах мальчонку, согнувшегося под огромным грузом. Пропустил, вышел под темное небо. Ощутил, что под крышей, в убогой спальне, был не холод, а терпимая прохлада.

Во дворе царила почти темень, но все же он разглядел сани с мешками. Бородатый мужик наваливал столь же большущую ношу на девчонку-подростка — верно, ту, что пыталась его разбудить. Учитывая последующее явление тети Насти с кнутом, действовала она из лучших побуждений.

Девчонка согнулась, но понесла.

— Чего встал столбом, Кузька? Подхватывай!

Командовал еще один мальчишка, стоявший у саней. Сам он подхватывать не спешил. Но Кузя, верней, некоторые части его тела хорошо помнили, к чему привело недавнее ослушание. Шагнул к саням, подставился под мешок. Подумал: или попал в страну супердетей, а сам будет раздавлен грузом, или…

Оказался второй вариант. Мешок был набит сеном. Неудобно, да, но хребтина не треснет. Углядел, куда ушла девчонка, потащился следом.

Пару раз все же чуть не упал. Стукнулся об углы и стены, получив порцию ругачек. Но дошел до точки складирования, сбросил мешок, пошел за девчонкой следом. Заметил, что в процесс вовлечен третий такелажник — парень чуть младше девчонки.

Когда на Кузю навьючили третий, последний мешок, удалось определить функцию парнишки-торопилы, стоявшего возле саней.

— Сколько насчитал, Лексеюшка? — спросила тетя Настя мягким материнским тоном.

— Десять по два да шесть.

Услышал возражения мужика, что мешков десять по три, но баба признала верным счет мальчишки.

Больше об углы Кузя не бился. Чтобы совсем не утонуть в бездне отчаяния, принялся думать. Во-первых, почему сено в мешках, а не в копнах? Во-вторых, почему привезли его впотьмах? Лишь на краешке неба нашлась небольшая просветленность. Может, эта разгрузка из тех операций, что лучше делать под покровом темноты?

Конечно, в такой ситуации следовало бы разобраться в более важных вещах. Но мелочей не бывает.

Кузя дотащил последний мешок и был награжден призовой работой — подавал мешки взрослому трудяге, тот ссыпал сено на сеновал.

Потом появилась тетя Настя и велела поспешить на кухню, чтоб не остаться без завтрака.

Шанс на это был — остальной народ заканчивал трапезу, причем все хлебали из одного котелка. Когда Кузя несмело сел на иссохшуюся лавку, наевшаяся девчонка протянула деревянную ложку. Он обтер грязной ветошью и стал черпать ячменную кашу. Конкурентом оказался тот же мужик с сеновала — обладатель большой, а главное, длинной ложки. Пару раз замахивался, мол, не мешай наесться вволю, не то по лбу двину!

Никогда прежде Вячеслав Николаевич не ел с таким аппетитом и отвращением одновременно. Кроме крупы, в каше скромно присутствовало снятое молоко, а вот песок и камни — нескромно. Плюс продукт обладал одиозной диетичностью: малосоленый и без малейшего присутствия сахара. Если бы пробу такой каши набрали в контейнер в его больнице и отнесли в Роспотребнадзор, то посадили бы без всякого мухлежа со справками.

Единственным дополнением к каше стала краюшка черного хлеба. Вообще-то, ощутимо пахло недавней выпечкой, но это был явный черствяк. Да еще кружка с кислым рыжим квасом, сваренным без малейшего участия сахара.

Пока Кузя прокашливался от шибанутого кваса, мужик выскреб кашу. Но и жалкие донные пригарки возбуждали аппетит.

— Ложку сломаешь — взгрею! Руками будешь есть до Пасхи! — крикнула тетя Настя. — Ступай во двор, вымой, чтоб не спал в следующий раз!

Девчонка — Кузя уже узнал, что ее зовут Машка, — протянула ветошь и деревянные скребки. Плеснула горячей воды из котла и проводила с котелком во двор. Но тут ее отвлекли на другую работу.

Бедному Кузе пришлось приняться за такой черный труд, каким лет пятьдесят не занимался. Хныкать, но самого себя поторапливать. Понимая: вода скоро остынет, если не замерзнет, и придется тереть по ледяному.

***

Может быть, ему следовало сесть в тюрьму? Уйти живым из своего кабинета с оперативниками, получить срок, провести на общем режиме восемь, а то и шесть лет? Тоже не радость, но хотя бы баланда посолена, а чай с сахаром. И работа привычными инструментами.

Эта малодушная мысль не раз посетила беднягу и в тот день, и в последующие. Увы, ничего не сделаешь. Надо принимать данность: он умер и очнулся в теле пацана лет двенадцати, живущего во времена правления царя Петра, первого по номеру. Никакими преобразованиями пока не пахнет — ни табака, ни кофе. Вот так ирония судьбы! А еще он вспомнил, как в прежнем мире над стариками насмехался. Не иначе наказание прилетело.

Уже скоро Кузя выяснил, что город, в котором он очутился, именуется Верхотурье. В школьных учебниках про него не написано, но совсем не Тмутаракань — главный таможенный пункт между Сибирью и европейской Россией. Вот что внутренние таможни потом отменят — это Вячеслав Николаевич помнил, благодаря дочке, будущей таможеннице. Но пока не отменили.

Так что не самая глушь, скорее, стратегически бойкое место. Зато конкретные условия — хуже некуда.

Увы, Кузя оказался домочадцем хозяина постоялого двора Тита Григорьевича, богатого купчика, бравшего на воспитание сирот. За это благодеяние — ненормированный рабочий день, когда побоев больше, чем еды. И переходная одежда, верней обноски.

Как-то и без того Кузя считал, что в прошлом жизнь была не сахар. Но все же вспоминался лозунг «Все лучшее — детям». И самое обидное, он отчасти исполнялся — по отношению к хозяйскому сыну Алексею, который считал ночное сено. Лешка был избавлен от тяжелых работ и надзирал над сверстниками, так еще и доносил. Вот он-то пил молоко, ел кашу со сметаной, посасывал леденчики. Однажды на глазах Кузи Машка еле выпросила у него почти невидимый остаток. Ну а остальным — каша с конопляным маслом даже не в постные дни и щи с требухой.

Леденец-то ладно. Но как утерпеть, когда с кухни постоянно доносятся мясные запахи?

***

Однажды Кузя не выдержал. Было последнее воскресенье перед Масленицей — прощание с мясом до Пасхи. У хозяина гости — поп, двое купцов и пушкарский голова, начальник артиллерии местного кремля.

Хозяйка, в очередной раз цыкнув на сироток, отнесла в горницу блюдо с жареной бараниной. Удалилась — не дело бабам сидеть на мужском пиру. А позже разобрала мужнин рык и велела Машке отнести квашеной капусты — закончилась.

— Кузя, отнеси, — попросила девчонка. — Пушкарь меня щипать любит.

Вообще-то Маша была не противная, даже иногда его жалела и помогала советами. Кузя взял большущую деревянную миску и смог не споткнуться на пороге. И что еще важнее, поставить на стол, не задев чарки.

Надо убираться. Но запах жаркого…

И тут родилась идея:

— Тит Григорьевич, я на днях байку забавную слышал про подьячего.

Все на миг замерли: малец уста отверз. А потом взревели — давай!

А почему? Потому как Кузя не раз слышал от гостей, что от подьячих нет житья. Ненавидимая социальная группа. Про нее любая потешка — в кассу.

— Такое было дело, — начал он отчетливо и неторопливо, — пришел домой подьячий, а жена его со стрельцом в постели. Подьячий его бить хотел, стрелец горазд был силой, сам отшвырнул подьячишку, как дохлого пса. Достал…

Кузя хотел сказать «мел». Но понял: в школе слушатели не учились.

— Взял уголек печной, начертил межу на полу, молвил: «Хоть раз зайдешь за межу — пришибу насмерть». И опять с бабой кувыркаться. Потом ушел. Глядит жена, а подьячий смеется. «Дурак стрелец, не видел, как я два раза за межу стопу поставил».

Собутыльники захлебнулись хохотом. А поп одобрительно махнул мальцу рукой — «дерзай, чадо», когда Кузя взял ломоть хлеба, еще быстрей положил на него большой кус баранины и удалился.

Первая победа в этом мире.

— Так про что ты? Про богатство под ногами, никак? Например, иван-чай. Тот самый кипрей, по вырубкам прямо ковром. — Глаза Прасковьи сузились, будто она уже видела огромные заросли за околицей. — Если листья правильно обработать — подвялить, скрутить, в тепле выдержать, а потом досушить... выходит напиток не намного хуже настоящего китайского чая. Кофеина в нем, конечно, нет, но есть другие вещества, которые бодрят. Действие на первый взгляд мягче, но, если правильно заварить, и поприятнее будет. А стоит эта трава грош. В Москве же за китайскую сухую золотом платят. Правда, до 1689 года, до Нерчинского договора с Китаем и указов батюшки царя, спроса-то особого и нет, да и прямых каналов для поставки тоже. Разве что иностранцам можно продавать понемножку… как мелкие партии от своих людей из той же Поднебесной. Афера, конечно, ну да с басурман не убудет. Мы же можем дать вдесятеро дешевле, а вкус не отличит никто, ежели особым сортом назвать. И про долгий эффект бодрости намекнуть.

Авраам присвистнул тихо:

— Ловко! А обработка сложная?

— Нет. Тайна в ферментации. Только сушить потом надо бережно. Доверить можно девкам-холопкам из ближних, они не проболтаются. А прочим скажем, мол, для монастырской благотворительности травы собираем. Никто и не заподозрит.

— Ладно, чай... — Авраам почесал висок, оставляя сажистую полосу. — А еще что? Чай — дело тонкое, небыстрое. Его еще правильно тем басурманам продать надо, это не для малолеток дела.

— Лошади. — Прасковья ткнула пальцем в его грудь. — Твоя страсть. Видел вогульских жеребят у Федьки? Мелковаты, да? Но ноги — стрелы, грудь широкая. Выносливость у них — не чета нашим московским. Если взять таких, откормить льняным жмыхом — он рост ускоряет, костяк крепит... К следующей весне будут красавцы. А потом — почтовые тройки! Купцы золотом осыплют за скорость. И нам комиссионные. Это дело на десяток лет запросто можно сделать родовым, пока еще конкуренты подтянутся. А потом встать у истоков государевой почтовой службы. Оно повернее будет, чем через замужество влияние обретать!

Глаза Авраама загорелись. Лошади — его слабость еще с той, прежней жизни.

— Федька говорил, как раз нынче вогул один хочет трех жеребят продать... дешево. Говорит, дикие, с норовом. А я-то их выездить смогу! — Он уже вскочил, будто рвался на конюшню сию минуту.

— Подожди, горячий! — Прасковья удержала его за рукав. — Третье. Видел желтые натеки на старых соснах у реки? Как воск, только твердый, с душистым запахом?

— Прополис? Пчелиный клей?

— Он самый. Тут его в тайге пропасть! А в Европе аптекари бьются насмерть за каждую унцию. Ранозаживляющее — лучше виленского бальзама. Собирать просто: соскоблить, растопить на водяной бане, шарики скатать. Назвать можно «чудской смолой» или «лесным воском». Староверов нанять на сбор, они тропы знают. Продавать будем через Нарышкиных. Пока что они наши естественные союзники в борьбе против Милославских. А если особую выгоду от нас почуют, так и вовсе лучшими друзьями объявят.

— Тоже хорошо… но я ж чую, до продажи не скоро дойдет, — понимающе усмехнулся Абраша. — Ты ж пока полные закрома всего что можно лечебного не наберешь, не успокоишься! Кстати, что там маменька давеча с твоих слов о сиротах заикнулась?

— А это я решила зарок дать, вроде как в благодарность за выздоровление. — Прасковья смиренно и слегка заученно (она всеми силами заставляла себя вживаться в это время и в это тело, ту же набожность восприняла без халтуры) перекрестилась на красный угол. — Ты же знаешь, что две наши тетки настоятельницами при немаленьких монастырях? Одна в Подмосковье, а другая здесь, неподалеку. Я хочу над своими лекарскими да прочими задумками хорошую крышу заиметь. На всякий случай. А кто может быть лучше, чем сам Господь Бог? И потом, ты представляешь, сколько по монастырям да прочим молельням ресурса людского? Которому делом бы заняться. У нас впереди война на войне, тот же Азов брать свет Петрушеньке надо бы с первого раза. Медсанчасть при войске нужна как воздух! А если она еще и с божьего благословения…

Они еще о многом поговорили в этот вечер. Планов было громадье. А вот начинать решили с самого малого. Даже мельче дикого прополиса и жеребят.

Для первого «чуда» пришлось провести основательную подготовку. И обязательно встроить в него старшего брата, которого на будущее следовало иметь в надежных союзниках.

И вот, когда все было готово, в один из вечеров Паша решила воспользоваться хорошим настроением отца. Тот плодотворно пообщался с местным купечеством, получил хорошие новости от родни из столицы и отдыхал в горнице.

— Тятенька, гляди-ка! — Прасковья, запыхавшись от спешки, но стараясь держать девичью осанку, подошла к столу, где Илларион Лопухин допивал чарку медовухи. — Что братики сотворили!

Она сняла холст. На столе оказался глиняный кувшинчик. Из горлышка торчал толстый фитиль из плоского льняного шнура. Поверх кувшинчика на медных подхватах был надет прозрачный стеклянный колпак, сделанный из винной бутыли с аккуратно отбитым дном. Он был неидеален, с пузырьками и чуть зеленоватым отливом, но дочиста отмытый и достаточно прозрачный.

— Что за диковинка? — Илларион нахмурился, отодвигая чарку. Повел носом. — Пахнет как смолокурня после пожара. И Абрашка весь как трубочист. Опять баловство? — И отец грозно взглянул на самого старшего, Ваську, которого малые притащили с собой. Племянника он привечал, даже баловал, все ж сирота, мать родами померла, а мачеха мальца не жалует. Вот и прижился сынок братца Петра Большого в семье дядьки. А тот промеж ним и родным сыном разницы не делал, и награждал, и наказывал одинаково.

— Не баловство, тятенька! — горячо вступил Авраам. — Вася-то чудо настоящее придумал! Смотри! Лампа! Свету — море!

— Так и есть, светильник, дяденька! — Василий, почуяв внимание, надулся, стараясь выглядеть знающим. Он кивнул на кувшинчик. — Особая смесь. Горит ярче свечи, почти без копоти. Идея-то... — он запнулся на мгновение, ловя подсказывающий взгляд Авраама, — идея-то моя! А уж Пашенька с Абрашкой помогали как могли.

— Истинно так, тятенька! — подхватила Прасковья с искренним восхищением в голосе, глядя на Василия. — Вася-то самый умный! Он и про фитиль плоский догадался! Помнишь, Абраша? — Она повернулась к брату. — Как Вася нам толковал: «Не суй паклю, дурачье, давай полотно сложим!» Мы и сделали, как он велел.

Авраам усердно закивал, изображая простодушное уважение:

— Точно, тятенька! Без Васиного ума — никуда! Он же и про смесь особую настоял, как увидел, что мы ископтились все на скипидаре-то!

На самом деле, конечно, Прасковья вместе с Авраамом доводили и задумку, и Ваську до ума целую неделю. Наивными вопросами, нечаянными оговорками. Ну да двум взрослым людям малолетку вокруг пальца обвести ничего не стоило. Тем более что Василий оказался не дурак, многие подсказки ловил с первого раза и дальше развивал. В результате и впрямь остался уверен, что за игрой с младшими придумал стоящую вещь.

Так началась борьба Кузи. Продуманная, расчетливая, неторопливая. За место в этом страшном и непривычном мире. Место, которое обеспечило бы, хоть частично, привычный комфорт. По еде, одежде, удобной постели. Ну и статусу. Чтоб не баловать себя утешалкой: спасибо, на этот раз только поругали, не побили.

Поначалу, конечно, тосковал, даже приходилось скрывать слезы. Что поделать, сознание взрослое, а тело детское. Гормональный фон, куда его девать?

Из словаря прежнего мира постоянно всплывало выражение «стадия принятия». Еще не отплакался, как она наступила. Кузя ощутил себя пассажиром уже подзабытого самолета: поднялся по трапу, дверь закрылась, и не вернешься — уже идет разбег по полосе. Только вперед. И самое трудное: полет начат в статусе пассажира, но надо перейти в статус штурмана.

Увы, главный козырь Вячеслава Николаевича пока оставался невостребованным. Прошлое не нуждалось в медицинских познаниях. По крайней мере, из уст отрока. Пусть несчастный не был любителем истории, но знал, что отрок — это вежливое сокращение от «заткнись, мальчик». И тем паче в таких важных вопросах, как индивидуальное и семейное здравоохранение. О том, как лечить, знают старые бабки вроде Василисы Петровны, матери Тита Григорьича, и еще банщики. Да в Москве есть Аптекарский приказ с докторами.

Но он был не бабкой и тем паче не доктором-иноземцем.

Поэтому решил до поры со своими знаниями не вылезать. И лишь втирался ко взрослым как малолетний мастер разговорного жанра. Вспоминал анекдоты, частушки, байки, продумывал заранее, чтобы не смутить выпивох — хозяина и гостей — непонятной терминологией. Например, «попали три матро… нет, лучше морехода на остров, и тут им колдун встретился…». Кузя сообразил по обрывкам бесед, что такая тема зайдет: на постоялом дворе гостевали путники, что плавали по Байкалу и Охотскому морю.

Так что рассказал грубый анекдот про три желания-хотения, причем третье — со ржавым якорем. Тит Григорьич, хоть и заржал громче любого коня в своей конюшне, хотел по шее врезать за похабство. Но бойкий на язык малец тотчас на колени встал перед попом:

— Отпустите, отец Илья, грех сквернословия, а еще упоминание греха содомского, всеми святыми отцами осуждаемого.

Поп хохотал и благословил весельчака, чарку из пальцев не выпуская. Даже пролил на затылок горькую настойку — повод к новому хохоту. Тут уж по шее никак.

Спрашивали, откуда таких баек да прибауток набрался? Отвечал: с торга. Туда Кузя иногда наведывался с Никиткой, сиротой-ровесником. Машке не выйти, ей всегда работу находили.

Вообще-то, и отрокам полагалось куковать дома, ожидая ненормированной трудовой нагрузки. Но здесь было что-то вроде лотереи. Иногда мальчишки проводили на базаре и ледяных горках часа три, а тетя Настя на пороге только ругалась. А иногда прилетало проклятым кнутом, если отлучка длилась меньше часа.

Кузя вздыхал, почесывался. Больно! Но торг того стоил. Прежде всего, источник питания. Воровать пацаны боялись, ну, как боялись? Уцепить с транзитного воза мороженую рыбу, прохудить мешок с кедровыми шишками и потом подбирать — так еще можно. Проезжий возница ругнется и подстегнет сивку. На местных торговцев не покушались — город маленький, все всех помнят. Просто клянчили.

— Ох, сироты болезные, — вздыхала бабка-калачница. — Ох, Тит, рябой ирод, заморил вас!

И совала какой-нибудь съедобный неликвид. Вот и сходили не зря.

А еще на торгу было интересно просто гулять и глазеть. На диковинные товары, что везли из Сибири в европейскую Россию. Не только меха, но и китайскую посуду, ткани, загадочные снадобья. Хоть и до Урала, и за Уралом — все Россия, но здесь таможня, надо платить пошлину. Нередко платили частью товара, который тут же шел в продажу.

Кузя скоро узнал, что с Китаем пока никакого мирного договора. Но когда война мешала торговле? Ну а если товар не купить, его можно отнять. И кое-что из этих трофеев — шелка, фарфор, снадобья — попадалось на торгу.

А еще на базаре Кузя встречал своих элитных сверстников — воеводских детей. От других детишек, да и взрослых, слышал, что старший, Васька, смышлен не по годам и горазд на разные выдумки. Например, недавно изготовил чудо-лампу, яркий светильник.

«Забавное направление технической мысли у воеводского сынка», — подумал Кузя. Если бы ему в этом мире дали комнату без щелей и сбалансированную кормежку да не гоняли на работу с рассвета до после заката, он бы не то что лампу — электрогенератор смастрячил. Даже завидно стало.

Ладно, Кузя согласился бы на жизнь хотя бы в режиме хозяйского Лешки. Работа легкая и чистая, так еще его грамоте учат, а он ленится. Учит поп, непоследовательно и нерегулярно. Посидит, погоняет по грамоте, обзовет дубиной и пойдет водку пить с отцом.

Пару раз Кузя заглядывал в закуток, где на полке хранилась немудреная учебная принадлежность — вощана́я доска с воткнутым писалом. Бумага дорогая, а тут написал и стер.

В любом случае тогда, на торгу, Кузя проводил равнодушным взглядом мелкое сопровождение вундеркинда Васьки — братишку и сестру. Опять отметил социальное неравенство, но все же порадовался. Хоть воеводской дочке дозволено шастать по базару, а не проводить часы за рукоделием. Но и ее выпускают редко — издали заметил, как она зависает у прилавков, глазеет на товары. Причем не только на ткани и украшалки-висюльки, но и на все подряд.

Кузя слышал, будто воеводские дети купили у странного немца-врача некое «чертово яблоко». Догадался: картофель. Наверное, девчонка решила поиграть в колдунью и на кого-то навести порчу картофельной кожурой.

Потом торговке рассказали, что стрельцы увели немца на воеводский двор. Магия не сработала, что ли? Или воеводские дети и правда решили, что картофель — яблоко, и съели сырым, с последствиями для младых желудков?

Чего гадать? Как консультанта-педиатра его не пригласили. Да и немца не казнили — о таком бы неделю в городе судачили.

***

Торг оказался полезен не только для легендирования происхождения баек, но и для более важного: заявки на полезность.

В тот вечер Кузя опять отирался у заманчивого стола, ждал, когда позволят выступить с частушкой или байкой. Но хозяину и гостям было не до потешек. Они увлеклись коммерческим спором.

У Настасьи Ивановны умер брат-бобыль, оставил наследство — мельницу. Но не ей одной, а еще двум сестрам, за разными мужьями. Велел продать и разделить. И не на три части, а учесть, сколько у каждой сестры детей. Тит Григорьич готовил «скаску» — официальное заявление в воеводскую избу, чтобы истребовать свою долю. Но для этого надо долю подсчитать и вписать в заявление обоснованные данные. Если рассчитать неверно, суд может отказать.

Кстати, Кузя недавно сам приложил руку к таким опасениям. Верней, язык. Рассказал басенку, как двое тягались в суде и принесли судье по три собольи шкурки каждый. Потом истец еще и куницу добавил, но судья ее вернул, сказав: «Рассужу по закону, по правде, по совести». Вот и хотел Тит Григорьич, чтобы к иску не можно было придраться.

Хозяин и друзья-гости ругались, пересчитывали. А Кузька уже давно подсчитал. Подготовился. И когда в охрипшем разговоре наступила пауза, подал голос:

— Тит Григорьевич, я подсчет сделал. Вам надо два рубля три алтына истребовать.

Гости удивились, потребовали доказательств. И Кузя торжественно водрузил на стол, ближе к свече, Лешкину вощаницу. И стал царапать на ней арабские цифры. К счастью, поп подтвердил, что такие существуют и ими считать на письме проще, чем буквами.

Долго чиркал, стирал, опять чертил, ждал крепкого леща по немытому затылку. Но настоял на своем. Убедил.

— Где ж такого набрался, малец? — спросил Тит Григорьич.

— На торгу, у сына зодчего, что в Иркутск ехал крепость строить, — соврал Кузька.

— Садись-ка выпей да закуси, — велел хозяин. — Потом посмотрю, чего тебе еще дать подсчитать. И Лешке в счете поможешь.

Сивуха, честно говоря, была гадостной, да и не дело спаивать малолеток. Но Кузя решил не апеллировать к законам далекого будущего, а просто выпить за новую победу.

— Спиртусу тройной возгонки Пашенька у ключницы выпросила, и бутылку из-под заморского вина, — вступил в разговор Василий. — А дальше мы уж и так и сяк пробовали смоляную жижу разбавить, чтоб не коптила!

— Наперед ее почистили, как та знахарка, что Сереже от кашля грудь растирала, — расчетливо-восторженно добавил Абраша. — Через тряпицу с солью! Сразу копоти меньше сделалось! А все Васька догадался!

Старший слегка покраснел, но еще раз важно кивнул и, взглядом спросив у заинтересовавшегося дяденьки разрешения, осторожно снял с поставца лучину, поднес под колпак, к фитилю.

Вспыхнуло яркое, почти белое пламя. Бутылочное стекло преломило свет, залив стол ярким пятном. Копоти было мизерно, лишь тонкая серая струйка, да и та почти сразу пропала.

— Горит! — воскликнул Илларион, привставая. Его глаза округлились от яркости. Он заглянул под колпак — чистое пламя, минимум нагара. Свет был непривычно сильным и белым. — И впрямь горит чисто! Светло! Василий! — Он обернулся к племяннику, лицо расплылось в широкой улыбке гордости. — Молодец! Практическую сметку показал! И про фитиль, и про смесь, и про бутыль! Не ожидал! Васька-то у нас не только в кулаках силен, а и умом-смекалкой!

Василий еще сильнее покраснел от удовольствия, стараясь сохранить взрослый достойный вид:

— Да что там, дяденька... Дело-то нехитрое, коли знать как. И Пашенька с Абрашей помогали.

— Нехитрое? Да это свет настоящий! — Воевода хлопнул племянника по плечу. — С завтрашнего дня вели Федьке сделать таких штук десяток! Для конторки моей — первым делом! Для сеней, где стрельцы стоят! Для ключницы в кладовой — пусть светлее считает! В учебную комнату вам. И... — он окинул взглядом Прасковью, — для девичьей светлицы особливую сделайте! Пусть маменька да холопки при свете рукодельничают, глаза не портят! И Пашеньке в ее уголок — для чтения молитвенника!

— Спасибо, тятенька! — хором ответили Прасковья и Авраам, смиренно склонив головы, скрывая торжество. Василий лишь важно кивнул.

— Бутылей таких прозрачных! — продолжал воевода, разгоряченный и медовухой, и удовольствием. — По всем кабакам верхотурским, по купцам с заморским товаром велю сыскать! Воеводским наказом! Сколько найдут — скупить! Пусть не валяются пустые!

Лампа под колпаком ровно горела, отбрасывая четкие тени. Прасковья поймала взгляд Авраама. В его глазах читалось то же, что и у нее: кирпичик к кирпичику. Теперь у нас есть какой-никакой свет. И Васька получил свою порцию славы, а значит, не только не будет мешать, но еще и помогать станет во всех придумках. Постепенно приучится, что ближе семьи никого нет, слушать надо и брата, и сестру, те плохого не посоветуют. И польза от их совместных игр бывает превеликая.

Следующий шаг по этой дороге случился совсем скоро и словно бы сам собой. Прасковья с Авраамом его ожидали, но все равно произошел он внезапно.

В дом к воеводе пожаловал отец Тихон, протопоп Свято-Троицкого собора, глава местной церкви. Входил он неспешно, словно не человек, а сама строгость на двух ногах. Ряса — чернее ночи, клобук низко надвинут на лоб, из-под него глядят глаза, острые и холодные, как февральские сосульки. Лицо — сухое, в морщинах-бороздах, будто вспахано невзгодами и неустанным чтением пыльных фолиантов. Запахло ладаном, воском и чем-то неуловимо кислым — монастырской постной пищей. Отец Тихон на всю округу славился строгостью и нетерпимостью не только к расколу, но и ко всякому новшеству, что предками не дадено, а стало быть, и нынче не нужно.

— Мир дому сему, Илларион Аврамович. — Голос у отца Тихона был низкий, подспудный, словно из-под земли, но каждое слово отчеканено. — Послание от владыки митрополита...

Он замолк, замер на пороге. Взгляд его, скользнув мимо воеводы, впился в источник света на столе. В ту самую лампу под бутыльным колпаком, что горела ровно и ярко, заливая грамоты и резьбу столешницы почти дневным сиянием. На самом деле, конечно, до настоящего дневного света ей было далеко, но по нынешним временам и спирта со скипидаром хватало для чуда.

— Сие... что за новоизмышление? — вырвалось у протопопа. Голос утратил ровность, в нем зазвенела сталь. — Свет не свечной. Стекло не лампадное.

Он шагнул вперед, его тень, огромная и колючая, метнулась по стене. Запах скипидара, приглушенный спиртом и стеклом, но все же уловимый, будто подтверждал худшие подозрения.

Илларион Лопухин вскочил, неловко заслоняя лампу корпусом. По лицу его пробежала тень досады и тревоги — не ко времени пожаловал протопоп, ох не ко времени!

— Отец Тихон, дети, грешным делом, баловались, диковинку вот выдумали... — запнулся он, чувствуя, как слова вянут под ледяным взглядом протопопа.

— Баловались?! — Голос отца Тихона грянул как обвал в горах. Он ударил посохом о дубовую половицу — звонко, гулко. Лампа под колпаком тонко звякнула в ответ. — Свет — дар небесный! Не игрушки сие для барчуков и девчонок! На кудесничество смахивает! На раскол! На потакание лукавому! — Рука его поднялась, пальцы сложились для крестного знамения — грозного, отгоняющего.

И тут, словно тень от облачка на солнце, возникла Прасковья. Еле перевела дыхание — мчалась на Абрашин тревожный зов со всех ног.

— Батюшка Тихон, — начала она, и голос ее слегка дрожал, но дрожал так, будто от благоговения, а не страха. — Прости нас, неразумных! Сей светильник не для забавы был затеян!

Она подняла на протопопа глаза — большие, темные, полные искренней, казалось, тревоги. — Для труда, батюшка! Для труда во славу Божию! Чтобы маменька с домочадцы в долгие зимние ночи не губили очей, а шили пелены для Покровской обители, низали четки из камушков уральских — красоту для Дома Господня! Чтобы братцы лучше науку постигали. Чтобы тятенька грамоты государевы разбирал, службу царскую! — Голос ее дрогнул сильнее. — Но вижу ныне, батюшка, что не нам, грешным, им пользоваться! Он — для дела святого!

Прасковья резко повернулась к отцу. Взгляд ее, мгновенно потерявший смиренную влагу, стал острым, требовательным:

— Тятенька! Вели сейчас же! Сию минуту! Отнести сей светильник... нет, все светильники, что в девичьей светлице горят, да и тот, что в моем углу, в Свято-Троицкий собор! Пусть батюшка протопоп распорядится ими во благо церковное! Для чтения Святого Писания в алтаре, когда свечи не хватает! Для писания икон, чтоб лики святые при свете чистом рождались! Для освещения книг твоих, отец Тихон! Пусть свет сей служит Слову Божьему!

«Уф…» — выдохнула она про себя. Эту речь пришлось продумывать до мелочей и даже репетировать заранее. Отца Тихона ждали после воскресной службы, а он взял да и явился раньше времени. Едва успела!

Тишина повисла густая, тягучая, как смола. Протопоп стоял ошеломленный. Его гнев, только что кипевший, как бульон в котле, застыл под холодным душем этого неожиданного, щедрого до расточительности дара. Он смотрел на лампу. На яркий, почти неземной свет, бивший из-под зеленоватого стекла. Свет, в котором каждую букву на раскрытой перед воеводой грамоте видно как днем. Свет, который мог бы падать на страницы его драгоценных книг, спасенных из сгоревшей библиотеки в Великом Устюге, — книг, которые он переписывал ночами при тусклом свете сальной свечи, губя зрение. Книжник и ревнитель мудрости в нем дрогнул и поднял голову, заглушая голос сурового пастыря. Голубые глаза, еще мгновение назад ледяные, смягчились, в них мелькнуло что-то неуловимое — жажда, почти алчность просветителя.

— Дщерь… — начал протопоп, и голос его, утратив стальную твердость, звучал глухо, с натугой. — Дар... дар поистине царский. И помыслы... — он тяжело вздохнул, будто сбрасывая камень с души, — помыслы богоугодные зримы. Принимаю. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. — Он медленно, с непривычной торжественностью перекрестил сначала пылающий под стеклом огонь, потом дом, потом Прасковью и наконец самого воеводу. — Благословенны чада, радеющие о Доме Господнем паче собственных утех. И благословен дом сей, воевода, чада коего столь усердны к пользе церковной. Свет сей... — он еще раз взглянул на лампу, и в глазах его уже не было подозрения, а лишь глубокая, почти жадная задумчивость, — свет чистый. Словно отблеск Фавора.

С той поры отец Тихон стал в доме Лопухиных частым и желанным гостем. Заходил не только по делам митрополичьим, но и с воеводой поговорить и благословить дом, а детишек, к наукам и благолепию склонных, поучить уму-разуму.

Иногда, понизив голос, просил у воеводы «малую толику лопухинского масла очищенного для лампадок, горит чище елея» или «хлебного спиртцу крепкого для настойки зверобоя — от ломоты в старых костях». Суровость его теперь была лишь оболочкой, ризой, под которой теплилось признание. А Прасковья, провожая его у ворот, после учтивого поклона ловила взгляд Авраама и хмыкала:

— Самый надежный светильник — тот, что в алтаре горит. Теперь у нас на всех «кирпичиках» печать небесная. Кирпичик к кирпичику.

А новые лампы для девичьей и Прасковьи лично батюшка велел сладить уже на следующий день после подарка.

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не встанет, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Поднимал его ласковым словом Алеша, хозяйский сын. Еще недавно — надсмотрщик, доносчик и мелкий экзекутор в одном лице. Но теперь у Кузи-Кузеньки появилась власть, потому Алешка побаивается. И подлизывается к новому центру силы в отцовском доме.

Кузькина власть — учительская. Вот такая удача-задача на него свалилась.

Впрочем, как любил рассуждать в прошлой жизни почти забытый Вячеслав Николаевич, падают только дождинки, снежинки и голубиные какашки. Все остальное, чего он добился, было организовано, подготовлено, выцарапано и выгрызено у жизни. Как и в случае с первым руководящим постом в этом мире.

Когда Кузя окончательно разобрался в иерархии дома Тита Григорьича, то обнаружил важного персонажа, не уступающего по значимости самому хозяину. Хозяйскую мать, бабу Василису. Василиса Петровна — сгорбленная, ссохшаяся, полуслепая старушенция. Да еще с таким ревматизмом, что, если хотела посетить обедню, ее едва ли не полчаса выводили из избы во двор, в сани посадить. Все это проделывал любящий сын.

Но, несмотря на неполную слепоту и почти полную обезноженность, баба Вася сохранила ясный и четкий ум. Да еще властные амбиции.

Пусть она почти все время проводила в своем закутке и не участвовала в пирушках и обсуждениях, сын ничего не вершил без ее благословения. А она перед этой процедурой требовала от него отчета. Кстати, и Кузин исковый подсчет был принят, лишь когда старушенция одобрила.

Конечно, детишкам она была особой обузой: покорми, сопроводи, да не поспешай. А главное, чего бабка требовала от юного поколения, — это новости. Хотелось ей ведать, что в городе деется. Прежде собирала сведения сама, гуляя по торгу, но сейчас — только из чужих уст.

К бабке Кузя привык легко. В прежней жизни начальство было разное. В том числе и такое, что не медицинскими учреждениями управлять — самим бы полечиться полезно. Поэтому полный лад. Уже скоро баба Вася посылала Машку и Никитку по делам:

— А Кузя пусть со мной посидит, новины торговые расскажет.

Однажды он поведал бабке вполне достоверный слух: воевода нанял немца учить боярычей, сына и племянника, науке арифметике, или, по-русски, мудреному счету.

Бабка дозированно поохала: чему хорошему басурман научит? И спросила:

— С чего же так, Кузя, стали воеводских детей учить подьяческим наукам?

И Кузя устремился в импровизированную авантюру. Для начала вспомнил пролистанную книгу о Петре Великом — оказывается, его предшественник, царь Федор, любил математические науки пуще прочих. Кузя сказал это, а потом присочинил, что якобы московские цари, Иван и Петр, заставляют всех боярских детей учиться математике, и если отрок эту науку не освоит, то воеводой ему не бывать и в думе не заседать. И добавил:

— А еще я слышал от стрелецкого головы, в Нерчинск посланного, что якобы скоро выйдет указ: если купецкие дети арифметику не знают, им, по смерти родимого, нельзя будет вступить в наследство. Отпишут животы на иного, ученого родича, а ежели такого не сыщут — в казну отдадут до полушки.

Бабка даже охать не стала, потребовала еще новостей. Кузя неторопливо рассказал про дочь купца Бобылева, что женихалась с приказчиком, да так явно, что теперь неведомо, кто в жены ее возьмет. Бабка слушала. Но Кузя по прежнему опыту понимал, какая из историй запомнится больше всего и будет сообщена хозяину дома, когда тот явится за вечерним материнским благословением. Причем хитро-наивная бабка не сообщит сыну источник информации; не очень-то престижно узнать такую новость от мальчишки-сироты.

И Кузя в очередной раз не ошибся.

***

Разговор с бабой Васей был в пятницу. Ей последовала суббота — приятный день по прежнему миру и самый безрадостный в этом. Кузя не запомнил советского писателя, которому не посчастливилось жить до революции, но вынес из его книг, как в субботу проходил разбор полетов и подведение итогов, а инструментом подведения служили розги.

Тут было именно так. Причем объектами разбора и последующего воздаяния были именно воспитанники — Машка, Никитка и теперь Кузя. Ну а Алешка — перечислителем провинностей ровесников.

В эту субботу все вышло иначе. Сначала Тит Григорьич устроил экзамен своему сыну по математике. И все оказалось печально. Любимый сыночек еще мог запомнить простой, очевидный счет — два по десять да еще шесть. Но число 26 уже не ведал. Когда же отец ему задал «возьми три по десять, прибавь три по пять да убавь три по два», мальчонка отреагировал так, будто его вызвали толмачом к китайскому послу…

Тем субботним вечером грехи приемных чад были забыты. Состоялся бенефис Алешки, долгий, крикливый и слезливый. Ну а позже хозяин впервые назвал нового приемыша по имени:

— Кузьма, поучи Лешку счету.

Кузя поблагодарил за доверие и приступил к новым обязанностям. Вышло легко, причем невольно помог Тит Григорьич, сурово сказавший сыночку:

— Не выучишь счет, так тебя взгрею, что вчерашняя суббота холодной парилкой покажется.

Так что Кузька получил не столько способного, сколько запуганного ученика, чем и воспользовался в полной мере. Нет, конечно же, и в голову не пришло хоть как-то расплатиться за прежние обиды. Во-первых, месть не должна мешать бизнесу. Во-вторых, Кузя очень хорошо помнил, после чего сюда попал. И подозревал, что пакость, учиненная старушке и старику, стала триггером нерадостных приключений. Вот тебе, Кузнечик, и вселенская справедливость, хвостом ее об забор…

Поэтому Лешку учитель-ровесник пожалел. Даже провел с ним короткий сеанс группового лечебного хныканья.

Потом от совместной печали перешел к совместному страху. С ужасом предположил, как тятя взгреет его в следующий раз. И лишь тогда приступил к учебе.

Работа была легкой — Лешка прежде учился без стимулов. Кузя понимал неизбежность момента, когда придется сказать Титу: «Выучил его всему, что знал». И неторопливо закладывал в пацана знания. И по счету, и некоторые общие, какие купецкому сыну ведать не зазорно, а может быть, и полезно.

— Какой главный порт нашей державы? Архангельск. Какие пять больших товаров Русского государства? Запомни: лен, пенька, сало, юфть, кожа. Чем океан от моря отличается? По морю можно и на веслах ходить, и под парусом, а в океане только большие парусники. Из-за океана привозят кофейные бобы, их в Европе мелют и пьют. Картофель — чертовы яблоки. И траву никоциану, также табак именуемую.

— Грех ее курить, — ответил тогда Лешка. — Грех и опасность. На первый раз батоги, а на третий — нос отрежут. Хоть в Сибирь не сошлют — Верхотурье сибирским городом почитается. А все равно, слыхал, стрельцы в дальних караулах ее курят.

Говорил все это отрок не с омерзением, но с боязливым интересом — эх, самому бы попробовать как-нибудь запретную траву.

Хорошо Лешке! А вот Кузькино новое тело, увы, сохранило старую вредную привычку. Поначалу она погрузилась в анабиоз. Но вышла из него, когда обладатель стал сытно есть и тепло одеваться. Просто какая-то темная цель жизни: добраться в этом мире до табака. Хоть так вернуться в прошлое.

***

Теперь Кузя ел досыта и ходил не в рваной шубейке. Правда, не по росту, но так даже и лучше — теплее. Еженедельно докладывал отцу об учебных успехах сыночка, тот коротко экзаменовал Лешку, благодарил учителя.

За столом сидел рядом с учеником. Ел теплый хлеб, масло и сметану, а кашу — не со дна кастрюли. Понимал, что наглеть опасно, от физической работы не отказывался, но видел: самое грязное уже не поручают.

Пробуждал его теперь, между прочим, Лешка. И если надо было разгрузить краденое сено, то теперь он таскал, а Кузя подсчитывал, как самый надежный грамотей.

Кроме репетиторства, занимался счетоводством. Хозяин, гораздый давать деньги в долг, не раз обращался к умному сиротке с просьбой подсчитать доход от предстоящих операций. Пока что без нареканий.

А некоторое время спустя удалось проявить себя и в прежней своей профессии. Благодаря той же бабке Василисе.

Благодаря дочкину дару, тому самому, разом потеплело не только к детям в доме, но и к делам воеводским. Отец Тихон, нежданный союзник, словно ключом повернул тугую пружину родительской опаски. Где прежде Илларион Лопухин видел лишь угрозу девичьей чести да лишние поводы для пересудов, ныне он усмотрел пользу, и не только духовную.

И неудивительно, ведь у него самого дела пошли в гору. Прежде всего, «Васькины лампы» и «лопухинское масло», секрет которого пока что решено было приберечь, принесли в семью копеечку. Пока малую, но отнюдь не лишнюю. А более того поспособствовал делам сам протопоп. Так уж сложилось, что с прежними воеводами он не дружил. Прибывшему же Иллариону Лопухину досталось неприязни по старой памяти. А тут ледок треснул, отчего многие заботы сами собой облегчились. Все же власть у пастыря в нынешние времена нешуточная. Особенно в «медвежьем углу».

Ну а дальше проще.

«Коль уж сам отец Тихон, человек строгий до костей, Пашеньку за благочестие хвалит... да и в собор она с мамушкой исправно ходит, свечи ставит, поклоны бьет... Нешто погулять с братьями под присмотром да на торжок за пряжей сходить — грех?» — размышлял воевода, глядя, как Прасковья смиренно читает Псалтирь у печки, ловко прикрывая этой благочестивой мишурой свои задумки на будущее.

И разрешил. Сперва осторожно, будто пробуя лед: до церкви Покрова Пресвятой Богородицы да обратно, под ручку с мамушкой Ариной. Потом — на торжок, по нуждам монастырского рукоделья, опять же с няней. А там уж и в погожий день — на речной откос, где Василий камушки для четок собирал, а Авраам с Федькой молодых вогульских жеребят на корде водили. Все под тем же предлогом — «монастырская надобность», «благотворительность сиротская», «братцам в послушании быть».

Дух захватывало от этой внезапной свободы. Не то чтобы большая: шаг в сторону — и вот уже мамушкина рука на плече. Но воздух-то уже не теремной, душный от воска и ладана, а уличный, с дымком из труб, с запахом конского навоза и речной сырости. Глаза видели не только киоты да пяльцы, но и груды товара на пристани, и лица купцов, что с нарышкинскими агентами шептались, и работу Федькину в конюшне — живую, потную, настоящую. Уши ловили не только молитвы и материнские наставления, но и цены на торжке, и сплетни стрелецкие, и вогульскую речь охотников, что жеребят приводили.

«Кирпичик к кирпичику, Пашенька», — думала она, пряча довольную усмешку в шаль, пока мамушка с торговцем переругивались о ценах на лен. Теперь можно и нужного чего приметить, и лошадей оценить, и староверов высмотреть — всё под личиной благочестивой прогулки. Самая крепкая клетка — та, прутья которой невидимы. Но Прасковья Лопухина, бывшая Елена, уже один прут, самый толстый, тихонько подпилила. И вышагнула на волю, пусть пока и на коротком поводке.

— А это что? — Весна в эти края заглядывала позднехонько, уже конец марта на дворе, а морозец щипал за нос и щеки нешуточно. И грязный мешок, завернутый от холода еще в три мешка, лежащий в открытом коробе иноземного образца, не мог не привлечь внимания Пашеньки.

— Это Ганс наш чудит, — отмахнулся было приказчик купцов Земелиных, что торговали вразнос с возка солониной да селедкой в бочках. — Книжник он, да уж больно дурноватый. Не иначе юродивый. То траву какую рисует в тетрадке у себя, то комья эти грязные варит в горшке да жрет, прости господи. Ежели б не ревматизм батюшки нашего, Савелия Порфирыча, коий он один унять способен, так бросили б давно на дороге помирать! Как есть бесполезный немец, хоть и лопотать по-нашему навострился!

Прасковья, уже успевшая сунуть нос в сам мешок и увидевшая там настоящую, хотя и мелкую, уже позеленевшую от долгого хранения картошку, завертела головой, высматривая в толпе Василия с Авраамом. Братья отошли смотреть конскую ярмарку и оставили сестру на попечение мамушки и двух рослых холопов.

— Немец? — Как она ни напрягала память, но припомнить мемуары хоть кого-то из иностранцев, посетивших в эти годы Верхотурье, не смогла. Впрочем, рукописи еще как горят, особенно если невезучий натуралист, или кто он там, помер где-то по дороге от воспаления легких или был убит разбойниками. — Ученый?

— Да бес его знает, ученый он или нет, — отмахнулся приказчик. — По мне, так дурень пустой. И настойку на зверобое моя жена не хуже стряпает. Со дня на день погонит его батюшка наш со двора, как есть погонит! А вы, боярышня, чего спрашиваете?

— Сыновьям воеводским учитель по латыни нужен, — с ходу придумала Прасковья. — В православных-то науках они с батюшкой Тихоном весьма преуспели.

— Тьфу, на што им та пакость! — сплюнул приказчик, скривив такую морду, будто навоза свежего нюхнул. — От латинян да прочих срамных немцев одни беды в мире! Сжечь бы все их книжки поганые, да и самих под лед!

Прасковья не стала спорить, только про себя хмыкнула: до петровского бритья бород еще далеко, а немцев некоторые уже ненавидят. Просто так, за то, что не такие, чужие да странные. И переломить эту ненависть будет трудненько. Не просто так Петр бороды, а то и головы рубил.

Но мешок с картофелем она за две деньги сторговала. Приказчик поломался для виду и продал, явно про себя наслаждаясь возможностью нагадить «поганому немцу».

В тот раз они с мамушкой, тихо ворчавшей про странную покупку, просто ушли с торга. Но уже на обратном пути Прасковья выбрала момент, чтобы пошептаться с Абрашей:

— Узнай, пожалуйста, про этого немца подробнее. Попробуем протащить как учителя языков и латыни. Судя по такому открытому недовольству приказчика, Земелины его вот-вот взашей выгонят.

Авраам только кивнул, заинтересованно оглянувшись на торг. И уже пять минут спустя отстал, пошептавшись с Василием и явно найдя какой-то предлог для возвращения.

А этим же вечером пришлось держать ответ перед тятенькой, когда тому донесли, что детки притащили в дом какого-то юродивого, так еще и немца, тьфу-тьфу-тьфу, поганого!

— Дяденька…

Васька, как старший и дядин любимец, расправил плечи, прикрывая младшеньких. Еще бы он не прикрывал, сроду столько почета да восхищения ему не доставалось, как в последнее время. Младшие смотрели как на икону, хвалили вроде без лести, исподволь, да до чего ж ладно! Абрашка, брат двоюродный, лучше любого друга сделался, в каждом деле поддержит, а то и сам чего предложит, но так, чтоб старшему предводительствовать, проявлять и силушку, и характер. Какому мальчишке такое не понравится? А когда за братцем и сестрицы ласковые стали, не вредничают, маменьке с дяденькой не наушничают, смотрят восхищенными глазами… Расцвел Василий. Орлом себя почувствовал. За такое и от дяденьки розог отхватить не страшно, ежели чего.

— Дяденька, мы в Москве когда жили, слыхивал я от тятеньки Петра Большого, что царских детей и по латыни, и по-гречески, да еще и по-немецки учат! Нешто мы хуже? Чай, дворяне, не худородные какие. Ко двору призовут службу служить, спросит царь-батюшка, чего разумеем, а мы и будем, как неучи, глазами хлопать! Неладно выйдет.

Со временем Кузя осознал, что живет в семье не только жадного куркуля, ловчилы и выжиги, но и лекарки. Лекаркой оказалась баба Василиса.

Если точнее, не столько лекаркой, сколько травницей, мастерицей хитро составленных сборов на все случаи жизни. От простуды, от костяной ломоты, от запоров. Греховный отвар, что поможет неразумной девице, переставшей быть девицей, избавиться от плода. И успокоительное для совсем безнадежных старцев-старух, ставших семье в тягость. Пять капель — пациент уснет крепким сном, десять капель… вы догадались.

Увы, слава знахарки осталась в прошлом. Годы не те, самой не пойти на лужок да болотце, не собрать целебную флору. Конечно, всегда можно кого-то командировать на природу с указаниями, какую травку срезать и какие корешки выкопать.

Но если Машка еще справлялась с этой задачей, то, когда наступал самый ответственный этап — дозировка и расфасовка, вот тут она проявляла ротозейство и неаккуратность.

Не так давно почтенный кузнец заказал отвар от профессионального кашля, но после первого же приема эпично проблевался и не останавливался день-деньской. После чего слово «ведунья» относительно бабки Василисы было сокращено до «ведьмы». Тита Григорьича в городе не то что уважали — побаивались, поэтому о его семействе судачили с оглядкой. Но травница ввела самомораторий на свою деятельность.

А тут подвернулся не просто прыткий и глазастый, но и сообразительный мальчонка. Потому однажды бабка Василиса отважилась доверить ему провизорскую работу.

— Кузя, отмерь-ка три лота баранца-травы.

Мальчонка уже знал, что лот — примерно тринадцать граммов. Кое-какой фармакологический опыт был. Отмерил траву, помог заварить настой. Позже узнал, что он предназначался для обжоры соседа, которого постиг жесточайший запор. Снадобье подействовало без последствий, репутация бабки Василисы отчасти очистилась от позорного пятна. Ну а Кузя теперь чередовал учительскую работу с аптекарской.

Окончательно бабкина репутация восстановилась, когда юный аптекарь настрогал нужную дозу кубышки желтой и изготовил отвар для купецкой вдовы. Почтенная вдовушка избегала повторного замужества, а вот замужних утех избегать не собиралась. Но и не желала внебрачных детей. Поэтому заказала предохраняющее снадобье.

То, что кубышка желтая — эффективный контрацептив, Кузя знал еще со студенческих практик в глубинке. Но если тогда бабкина аптека казалась символом отсталости, то нынче была безальтернативна. И на диво многообразна, должно признать.

Трижды перемерял на весах, терпел ворчание бабки. Наконец ведунья со вздохом заявила:

— Господи, помоги!

Признала работу завершенной и отослала Кузю со снадобьем.

Он отнес отвар купчихе, получил гонорар-задаток и кулебяку из хариуса. А три месяца спустя опять посетил вдовушку. Она дала рубль серебром и несколько кулебяк. За то, что получила удовольствий вдоволь и без последствий.

***

Кузя помогал бабке искренне и истово. Гонорар отдавал до монетки, приговаривая:

— Василиса Петровна, да как я хоть полушку утаю? Ко мне Тит Григорьич как к сыну относится, нельзя в семье красть!

Бабуся, не привыкшая к такой декларативной честности, умилялась, ласкала его иссохшими щупальцами, обещала рассказать хозяину, какой надежа младший приемыш.

Кузя и вправду не прельщался полушками. Но бабе Васе не приходило в голову задать ему уточняющий вопрос: воруешь ли ты, внучек-сыночек? Вот тогда точно пришлось бы взять на душу грех лжи.

Дело в том, что Кузя понемножку создавал личную аптечку на базе бабкиных запасов. Причем некоторые снадобья — тот же баранец — производил в более концентрированных объемах, для надежного действия. Для этой цели купил на торгу в гончарном ряду несколько кособоких, почти бракованных уксусниц и сам нарезал пробки.

Бабка, как кошка, две трети дня спала, и, когда Кузя трудился в ее фармахранилище, он всегда мог объяснить: выполняю ее поручение. Иногда даже потихоньку баловался своими изготовлениями — так сказать, осуществлял тайную фармакратию.

Например, однажды один из гостей Тита Григорьича раз принялся ворчать — чего мелочь за столом сидит да рот раскрывает, хоть шутки и смешные. Когда зануда захотел запить перцовку сбитнем, сбитень для него оказался с персональной добавкой, и бедняга раза четыре сбегал до ветру, а потом удалился домой.

***

Другая история оказалась тревожней. Кузя сам не понимал, как рискнул в нее ввязаться. Но не жалел…

На постоялом дворе остановился транзитный стрелецкий голова. Он хотел не только поужинать, но и заодно удовлетворить плотскую страсть более высокого порядка. Впрочем, для моралистов, пожалуй, низкого.

Неофициальный бордель в городе существовал, но с дурной репутацией — девки страдали заморской болезнью. Гость потребовал от хозяина найти здоровую, а когда тот задумался, сам нашел вариант:

— Хуть эту давай. — И ткнул пальцем в Машку. — Баня топлена?

— Топится, — угодливо пояснил хозяин.

— Вот как натопится, тогда попарюсь. А спинку мне девка потрет.

Сначала Тит Григорьич не захотел сиротку обижать. Но когда стрелец-молодец позвенел серебром, жадина махнул рукой и сказал хозяйке:

— Она и так свою невеликую девичью честь скоро потеряет, пусть хоть с прибытком.

Это слышали и Машка, и Кузя. Девчонка задрожала, а Кузя впервые в этом мире возмутился не потому, что был обижен сам.

«А мне тринадцать было лет», — вспомнил классику. Так то хотя бы крестьянская свадьба, и с консумацией брака, верно, пару годков подождали. Тут — незамутненная коммерческая педофилия. Кузнечик, может, в прошлой жизни и был на руку нечист, но до подобной мерзости не опускался. И здесь не намерен такому потакать!

А еще Машка напоминала дочку. Он представил себе, как ее такое бородатое убоище возжелает… Не позволю!

Между тем стрелец-молодец чуток разомлел от выпитого-съеденного. Кузя решил действовать радикально и проверенно. Сбитень хорош тем, что в нем и так пять-семь растительных компонентов. Добавил восьмой — настойку баранца.

— Испейте, почтенный. Вас уже в сон клонит, как бы вам на полке не уснуть.

Стрелецкий голова не уснул, зато уже скоро захотел прогуляться по естественной надобности. Потом еще и еще. Тут уж не до вожделения, главное — добежать.

Правда, в один из перерывов решил провести мини-расследование.

— Эй, малец, не со сбитня пронесло так?

У Кузи была домашняя заготовка. Приблизился к стрелецкому голове, взглянул в мутные очи, заботливо спросил:

— Почтенный, вас на воеводском дворе квасом не потчевали?

Любитель девочек подтвердил удивленно-напряженным тоном.

— Там квас на плохой воде варят. Вам-то повезло — здесь вас настигло. А недавно была смехота велика, когда проезжий полковник войска иноземного строя кваса у воеводы испил.

Стрелец-засранец тотчас забыл о своей проблеме. Кузя уже знал, как этот старый род войск относится к новым формированиям, обученным по немецкому образцу. Тем паче к офицерству.

— Испил, прихватило его. Захотелось, а куда идти — гордость не позволяет. Они же, хоть и из русских, все равно кичатся, будто немец. Стал бродить черными ходами, сунулся в чулан, присел. А тут ключница корыто с мукой несла, кувыркнулась об него, осыпала. Тот выскочил на свет штаны не натянув, дворовые и кричат: «Ой, черт мучной явился!»

Стрелец заржал, но тут же, вспомнив о своем бедственном положении, метнулся во двор проложенным путем. А Кузя лукаво подмигнул Машке — скажи спасибо, избавил.

А воеводскому двору урона не будет, не та величина стрелецкий голова, чтоб на бояр замахиваться. К тому же квас на плохой воде — ну что ж, дело житейское.

Иоганнес Филипп Фридрих фон Штайнбах, кутаясь в потрепанный плащ из тонкого сукна, с досадой подул на озябшие пальцы. В который раз он вспоминал слова покойной матушки: «Науки до добра не доведут, сынок. Учись жить там, где Господь тебя поместил».

И нечего сетовать, что поместил тебя Господь в крошечное поместье под Нюрнбергом, где надо работать по двадцать часов в сутки, чтобы просто выжить. Да и то впроголодь. А слова о том, что пост благотворно воздействует на душу, ничуть не утешают. И живот от них меньше не бурчит.

Ганс шмыгнул простуженным носом, пряча замерзшие руки под мышки. В его жалкой каморке не было даже дров для печки. Серые стены давили, а через щели в окнах просачивался холодный воздух. Попросить у приказчиков? Так они только ухмыльнутся. Украсть? Нет, на такое он пока не готов. Благородный дворянин не должен опускаться до воровства, даже если от этого зависит его комфорт.

А ведь все начиналось так многообещающе! Три года назад, полный юношеского задора и амбиций, он поспорил с университетскими товарищами, что отправится в дикую Московию, напишет книгу и станет приват-доцентом. Кто бы мог подумать, что эта авантюра затянется так надолго!

Судьба подкинула ему работу при посольстве, потом свела с купцом Земелиным, имевшим дела с кукуйскими немцами. Сначала все шло хорошо: он помогал с переводами, а однажды купец неудачно поскользнулся, и Ганс, благодаря знаниям, полученным в Лейпцигском университете, вправил ему вывихнутую щиколотку. А потом был случай с родственником Земелина — тот мучился от ужасного чирья, ни печеный лук, ни заговоры местной знахарки не помогали. Пришлось вскрывать и чистить нарыв, и — о чудо! — больной поправился!

Ему предложили постоянную службу, а он и обрадовался. Впереди было путешествие, и не куда-нибудь, а в Верхотурье! Ворота Урала! Наивный студиозус не сразу и заметил, что не все так гладко. Местные косились, перешептывались. «Немец, басурман, отравитель!» — слышалось то тут, то там. Особенно когда он возился со своими травами и настойками на зверобое.

Даже те, кому он помогал, после лечения спешили в баню или церковь — «очиститься» от прикосновения иноземца. А он-то думал, что просвещение побеждает предрассудки! Увы, в этих диких краях наука и прогресс отступали перед вековой подозрительностью.

Его ошибка была в том, что он не вписался в местный быт. Вместо того чтобы пить с приказчиками в кабаках, играть в кости до утра и волочиться за девками, как подобает настоящему мужчине, он сидел в своей каморке, чиркал в тетрадке и изучал травы. Еще и картофель привез — вот где поднялся скандал! Местные никак не могли понять, как можно есть эти странные клубни вместо привычной каши. «Чертово яблоко», «диавольское зелье» — как только не обзывали полезный овощ. Дикие люди!

Но последней каплей стало его желание помочь купцу с бухгалтерией. Ну не мог Ганс пройти мимо явного воровства в счетных книгах! Не надо было лезть не в свое дело. Теперь его положение стало почти невыносимым. Приказчики откровенно издевались, ключница плевала в суп, а сам купец все чаще косился с неприязнью. Наслушался наушников, а те и старались: и то немец поганый не так сделал, и тут провинился, и на икону смотрит непочтительно, латинянин поганый!

И вот он здесь — замерзший, больной, никому не нужный. Природа оказалась не самым страшным испытанием — бесконечные леса, где день за днем можно ехать и не встретить ни души, кроме диких зверей; лютые морозы, от которых стынет кровь в жилах; гнус, налетающий тучами и забивающий нос и глаза. Но человеческая злоба… Она пробирала до костей похлеще февральского мороза.

Ганс понимал: еще неделя-другая — и его выставят за ворота. Как переводчик он бесполезен — кроме него, немцев здесь нет. Как лекарь… местную бабку-травницу он уже научил всему, чему мог. А вывихи и нарывы случаются не каждый день.

Что же делать? До Москвы путь неблизкий, а на дворе мерзкая распутица, когда дороги превращаются в сплошное болото. Может, попробовать обратиться к воеводе? Вдруг повезет найти новое место? Хотя бы на обратную дорогу заработать…

Он снова шмыгнул носом и посмотрел в окно. За мутным стеклом серела мартовская слякоть, а небо, казалось, готово было обрушиться на землю вместе с тяжелыми тучами, полными мокрого снега.

И все же, несмотря на страх, на недружелюбное окружение, на тяжести путешествия, Ганс решил, что не жалеет о том, что когда-то пустился в путь. Он столько всего видел! Со столькими людьми успел пообщаться! Так много нового узнал, записал, зарисовал, обдумал! И парадоксальным образом влюбился в эту неприветливую дичь. Решено, даже ждать он не будет, когда его выгонят с подворья купца Земелина. Сам пойдет к воеводе и предложит свои услуги. В конце концов, он не дрянь какая подзаборная, он дворянин. И как дворянина его должны хотя бы выслушать!

— Эй ты, немец! — Хлипкая дверь в каморку содрогнулась от хорошего пинка. — Вылазь, басурман!

Сердце пропустило удар. Ганс замер, прислушиваясь к тяжелым шагам за дверью. «Вот оно, началось», — пронеслось в голове. Но почему-то паника не пришла. Наоборот, внутри разлилось странное предвкушение.

— Иду, иду! — крикнул он, торопливо собирая свои записи и чертежи.

В дверях показались двое стрельцов в потрепанных кафтанах. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось явное любопытство.

— Пошли, — буркнул старший, не глядя на него.

Ганс быстро огляделся. Его каморка казалась теперь такой маленькой и пустой. Приказчики, толпившиеся в коридоре, ухмылялись, перешептываясь. Их шепот он слышал слишком хорошо:

— Вот и досиделся… — Говорил я тебе, басурман, добром это не кончится! — Теперь-то его живо на кол посадят…

Он гордо вскинул голову. Пусть злорадствуют. Пусть считают его побежденным. Он сам пришел к этой точке, сам решил действовать.

Спускаясь по скрипучей лестнице, Ганс заметил, как ключница, стоя у печи, демонстративно отвернулась. Ее губы шевелились — наверное, молилась за спасение своей души от общения с иноземцем.

На улице было промозгло. Весенняя грязь хлюпала под сапогами стрельцов. Ганс шел, стараясь не показывать своего волнения. В конце концов, он дворянин, а не какой-то там беглый каторжник.

— Куда путь держим? — не выдержал он молчания.

— К воеводе, — бросил младший стрелец. — Не боись, не на плаху ведем.

Ганс едва заметно улыбнулся. Значит, все-таки аудиенция. Может, это его шанс? Шанс не только выжить, но и принести пользу. И кто знает, возможно, даже вернуться в Лейпциг с триумфом, с книгой, полной удивительных открытий.

— Заработать деньги каждый дурак сможет, — говорил друг Филя. Конечно, не друг Кузи в Верхотурье, а Игорек Филимонов, однокашник по медицинскому институту, любитель рисковых махинаций. — Вот сохранить их попробуй.

Не поспоришь. Хранить без мозгов — так в лучшем случае оприходуют воры, тихо и деликатно. В худшем государство спросит: откуда денежки? И срок с конфискацией. Уж кому-кому, а Вячеславу Николаевичу этого не знать?

Что касается Фили, он баловался черной трансплантологией. В эту сферу Вячеслав Николаевич не полез бы ни за какие коврижки. Деньги Филя сохранил, жизнь потерял, так что на каждого мудреца довольно простоты.

Шутки шутками, но сберечь честно заработанное, ну ладно, всяко заработанное, непросто было и в прежней жизни. А уж в нынешней… Даже самым шустрым мальцам, разумевшим счет и грамоту, полагалось в то время иметь на кармане одни полушки. Серебряная монета — это как первоклашка-миллионер.

Поэтому перед тем, как приступить к скоплению капитала, Кузя решил озаботиться его сохранением. В прежней жизни проявил непохвальную непредусмотрительность, так что, теперь в этой да на те же самые грабельки?

Память Вячеслава Николаевича напоминала, что любое второстепенно-вспомогательное действие может оказаться столь же непростым, как основное. Иной раз рыбку поймать проще, чем разделать и приготовить.

Тут оказалось то же самое. В первую очередь зимний сезон, хоть и самый конец его, будь он неладен. Если тайное хранилище оборудовать в земле, грунт придется не копать, а долбить, что и мозольно, и заметно, потому как громко и долго.

Между тем любая продолжительная работа исключена. Большая семья Тита Григорьича живет скученно. До ветра не сходить, чтоб чей-то заинтересованный взгляд не уперся в спину — кто куда пошел? Хорошо было в прежней жизни, где все воткнуты жалами в мобилы или экран побольше. Здесь главное развлечение — глазеть, чем занимается ближний. И малейшее отступление от нормы приводит к повышенному интересу. А если у ближнего еще и успехи не по возрасту, интерес удваивается: в чем же загадка везучести, в какой магии? Как бы мне заветное слово подслушать, заветную повадку подглядеть, чтоб использовать в своих интересах? Ну или разоблачить, подвести под наказание, чтоб не задавался.

Вот потому-то идею с закопанным кладом Кузя оставил. А также хранение под потолком, в погребе и на сеновале. На верхотуру легко не залезешь, погреб под присмотром по той же причине, что и чулан, — там пища. Если кто-то просто идет в сторону чулана, тут зоркой становится даже полуслепая бабка Вася. Сеновал полупуст, к тому же, как окончательно понял Кузя, он не просто склад, но и перевалочный пункт для ворованного сена.

Ненадежным казался и дровяник — кто знает, с какой стороны вытащат полешки при очередном заходе. Впрочем, ход мысли юного умника оказался правильным. Кроме основной печи, существовала и летняя кухня — очаг под навесом. Возле него прошлогодние дрова, укрытые пластами коры, а кору, в свою очередь, засыпали семимесячные метели. Снег спластовался, но не стал непроницаемым саркофагом: в летней поленнице гнездились грызуны, и в охотничьих целях туда периодически заглядывали ласки, конкурировавшие в городе с кошками.

Кузя отрыл один из ходов, создал выемку между двух поленьев и оборудовал несколько мини-каморок, чтобы заносить свою прибыль. Делал это с опаской, с оглядкой, с бережением. После каждого захода наметал снежок, будто возле этой стенки месяца два ни одна мышь не шуршала.

Поглядывал с усмешкой на Машку, проходившую возле занесенной поленницы с помойным ведром. Знала бы девчонка, что за этим грязным снежным холмом, на который сама случайно и плеснула, скрываются медяки и даже сребреники? И уже не такой уж и маленький капитал.

Теперь, когда физической работы стало поменьше, Кузя уже не падал в постель без задних ног. Иной раз и сон приходил не сразу. Он думал и мечтал.

Сейчас-то он отрок неведомого года рождения. Будем полагать, ему годков тринадцать. Если удастся обеспечить хорошее питание — считай, уже обеспечил, — через годик-другой выбьется в юнца, почти самостоятельную персону. И тогда прощай, пьющий Тит Григорьевич с драчливой женой, прощай, холодное Верхотурье.

Надо прибиться к купеческому обозу, как еще не родившийся Ломоносов, добраться до Москвы, где всяко интересней и разнообразней. Ну а там, может быть, с каким-нибудь посольством прошмыгнуть в Европу. В Венецию, например, или в Неаполь, где еще теплее. А может, добраться до Лондона. Если Ньютон еще жив, может, поможет объяснить ему, как вернуться обратно.

И Москва слезам не верит, и Европа — пустому кошельку. Поэтому уже сейчас надо ковать железо, в смысле копить медь, превращать ее в серебро, а может, и в золото. Лучше заниматься этим прямо сейчас, в его нежном возрасте. Как думал Кузя, если попасться в лихих делах по малолетству, то и спрос будет не такой, как если ты уже бородатый.

***

Но откуда образовались эти полушки, копейки и рубли, лежавшие за щитом из грязного снега, чтобы в будущем превратиться в гроши, пенни, гульдены, ливры?

Во-первых, в глазах бабы Васи сообразительный сиротка был лишь помощником да гонцом-курьером. А Кузя стал еще и менеджером-дистрибьютором. Если зелье не тайное. От срамной болезни или для избавления от последствий прелюбодейства, кроме хозяйки, в избе был целый женсовет кумушек-соседушек. Им Кузя, конечно втайне, предлагал те же лекарства от бабки, но за полцены.

По большому счету старая знахарка просто радовалась, что теперь в городе ее опять считают ведуньей, а не ведьмой. Деньгам счет не вела, просто передавала прибыль Григорьичу. Тому же не приходило в голову устроить аудит матушкиной фармакологической коммерции.

Зато перед Великим постом аудит понадобился отцу Илье. Точнее, понадобился отчет перед протопопом Тихоном. Сколько поступало от жертвователей, какие были расходы на починку стен и поновление икон. Конечно, к отчету прилагался весомый дар, как иначе. Но в любом случае цифры должны были выглядеть правдоподобно.

— Помози, отроче, скаску составить, — взмолился поп. — Голова болит, числа с цифрами не бьются.

Кузя помог батюшке вдвойне. Угостил усовершенствованным похмелином и подсчитал к сроку. Поп умилился и одарил горстью монеток. Среди полушек мелькали копейки.

— Только ты, чадушко, не на грешное потрать, — попросил, благословляя.

Кузя пообещал. К вину, на самом деле дрянному самогону, он не стремился — увернуться бы от хозяина, когда тот наливает. А мечты о запретной траве никоциане так и оставались мечтой.

И все же левая торговля снадобьями и бухгалтерская помощь были второстепенными источниками дохода. Кузя мечтал делать деньги по-крупному. Для чего сколотил настоящую ОПГ. Верней, лихую ватагу, как говорили в те времена.

— За вещами немца к купчишке сейчас пошлите, — велел воевода, благодушно откинувшись на спинку большого резного кресла.

Не зря его, тяжеленное такое, аж из самой Москвы везли со всем бережением. Деды, может, от века на лавках и сидели, а все подушка под седалищем да под спиной удобно. Чай, не мальчик воевода, хотя еще в силе.

Наградил его Бог хорошими детьми! И Васька, племяш старшенький, вдруг повзрослел, детские глупости бросил, об учении думает. О пользе для семьи. И Абрашка за ним тянется. А уж две доченьки-кровиночки и вовсе… Пашенька да Ксюшенька… Заметили же, что тятеньке на жестком неудобно, устает он на государевой-то службе, сидит за столом, грамоты разбирает, с гостями беседует, так к вечеру спина болеть начинает, хоть вой!

Сообразили, у маменьки совета испросили да пошили хитрые такие подушки, что сел на них Илларион Лопухин как в облако — и мягко, и приятно, и пояснице упор, и удобно как! Хоть весь день не вставай!

— Послали, батюшка воевода, — поклонился от порога один из стрельцов, что нынче дежурили в палатах. — Сей час побежали. С наказом все его пожитки собрать до последней бумаги. И чтоб земелинские не вздумали чего удержать с немца.

— Ну и ладно. Ключнице я уже велел ему горенку вымести, протопить да постелить по-божески. В бане попарится, а там и накормим, ишь, на купеческих-то харчах кожа да кости от немца остались. Нам такое невместно, у Лопухиных, чай, последний холоп и тот не голодает. Не то что учитель при сыновьях дворянских!

— Все уж сделано, батюшка, немец в бане моется. А там во двор медник пожаловал, из слободы. Пузо водогрейное привез, сказывает, для воеводычей! И денег не просит, говорит, уплочено!

— Что еще за пузо водогрейное? — удивился Илларион Аврамович, аж привстал. — Опять Васька чего удумал?

— Вроде как младший воеводыч играется, — пожал плечами стрелец. — Медник Авраама Илларионыча спрашивает. Но во двор и Василий Петрович побежали, и Прасковья Илларионовна из девичьей светелки выглянуть изволила.

— Ну-ка, ну-ка. — Воевода даже хмуриться не стал, слушая про детские шалости. И то, в последнее время от них польза сплошная. Любопытно, что на этот раз придумали? — Вели сюда тащить это пузо водогрейное, посмотрим!

На криминальный элемент проще всего выйти, когда он выходит на тебя сам. Так и случилось.

Злодеи оказались парнишками старше Кузи, сыновьями пушкаря, — Егорка и Гришатка. Были они взрослее жертвы, как думали. И решили поживиться калачами, которые сообразительный мальчонка нес с торга, желая порадовать себя.

Кузя бойцом себя не считал, поэтому расстался со снедью почти без побоев. После чего стал собирать информацию. Оказалось, что пушкарь Ивашка — бобыль, пьет по-черному, да и что делать пушкарю в городе, который осаждать некому. Убогим хозяйством управляет новая женка, ненавидящая мужа за пьянство, себя — за раннюю старость, а пасынков — за то, что пасынки. Егорка и Гришатка еще не пришли в возраст, когда воевода будет вправе их приспособить по военному хозяйству или иной служебной надобности. Гришатка хоть и вымахал с коломенскую версту, да еще усишки и бороденка прорезались, — везунчик, его год рождения в церковной книге записан, так что недоросль в законе. Потому братья просто шлялись где вздумается в надежде урвать полушку, а лучше — еду.

Месть была продуманная, первый этап оказался незатейливым, но эффективным. Кузя улучил момент, когда мачеха зайдет к соседке, к той, что уже получала снадобья от бабы Васи. Обратился к мачехе, сказал, что мог бы и ей принести проверенные травяные омоложения за скромную плату. И добавил:

— Только как я их принесу, если ваши сыновья меня побили на днях? Небось и сейчас караулят в закоулке.

Бабенка осознала, что на пути к превращению лягушки в царевну стоят два оглоеда. Помчалась к мужу. Пригрозила, что, пока не проведет педагогическую беседу, он ничего не выпьет крепче кваса. Испуганный супруг протрезвел и покарал сыновей чем под руку попалось. Попались две жерди из забора. Лупил до разлома деревяшек и пригрозил в следующий раз принести со стены пушечный банник. Уж он-то не сразу пополам.

Это было рядовое возмездие. Следующим пунктом в программе Кузи было отмщение-укрощение.

Он подкараулил Егорку и Гришатку в проулке, убедился, что нет свидетелей, участливо приветствовал:

— Здравствуйте, ребяты. Слыхал, что батя вас взгрел без пощады. Бока-то болят?

— Да уж рук не пожалел, — опасливо ответствовал Егорка, считавшийся настолько умным, что говорил вместо долговязого братца. Ребятки уже поняли, источником каких опасностей может быть сиротка со двора Григорьича, и второй раз не нарывались.

— Через меня вам попало, бедные, — жалостливо молвил Кузя. — Возьмите баранки из лукошка, угоститесь, утешьтесь. Не, эту не берите, ее крыса кусала.

Братья, как вороватые битые щенки, несмело вытянули два бублика. И тотчас уплели.

Кузя окончательно понял: это не князья подросткового криминала и даже не князьки. Обычная оголодавшая шантрапа.

— А вот и крыса, что баранки кусала, — продолжил Кузя. И достал из сумки дохлую крысу. — Знаете, с чего она окочурилась?

Егорка и Гришатка отпрянули, будто мертвый грызун собирался вцепиться в их драные шубейки.

— Потому что баранки в растворе смертынь-травы полосканы. Крыска-то их на зубок — да сдохла, а вы целиком умяли. Чувствуете, как нутро взыграло?

Братики переглянулись. Конечно, их пустые желудки не играли, а лишь издавали привычное урчание протеста. Но и Егорка, и Гришатка ощутили, что сегодня внутренности чувствуют себя иначе. Будто готовы упрекнуть: лучше бы нам ничего не давали, чем такое. Вот сейчас как откажемся, вместе с сердечком и прочей требухой.

— Что же с нами будет? — промямлил Егорка, готовый к неутешительному ответу.

— Помрете, как крыса, если отвар оживин-травы не изопьете.

— Где его взять? — вопросил Егорка предсмертным тоном.

Кузя позволил ожиданию настояться. Потом сдернул плат с лукошка. А там, кроме крысиной баранки, множество крыночек, туесков, шкатулочек, мешочков. Несмотря на разыгравшуюся психосоматику, парнишки глядели на лукошко как на стену с множеством ходов в потусторонний мир. И каждый ход — без возврата.

— Глядите, — указал Кузя на скромную емкость, — настой корня возврат-травы. Если примете, то малой бедой отделаетесь: пронесет вас нещадно. Не тяните грабли! Сперва клятву мне дайте.

— Только не душу на веки вечные, — вздохнул Егорка, а Гришатка впервые раскрыл рот, пробормотав:

— Да хоть бы и душу...

Клятву Кузя составил заранее. Про душу в ней, разумеется, не было и полслова. Братики просто клялись никогда Кузьму не обижать и завсегда его слушаться, что бы тот ни приказал. Потом Кузя назначил время и место будущей встречи, а пушкарята умчались подальше от посторонних глаз, чтобы сдаться побочному действию препарата.

***

Так маленькая проблема обернулась большим успехом-приобретением. У Кузи появилось послушное силовое сопровождение. Егорка и Гришатка. Они приходили по первому требованию, причем в эти часы мачеха их едва метлой из дома не гнала. А потому, что Кузя принес ее новые снадобья в подарок и поблагодарил сыновей за помощь.

— Хватит во дворе торчать, лоботрясы! Поспешайте помогать Кузьме Николаевичу.

Братья и рады. Теперь калачи и баранки им доставались едва ли не каждый день.

Радовался и Кузя. Например, благодаря братьям-разбойникам он устранил конкурентку, малахольную бабенку, считавшую себя ученицей бабы Васи.

Подкараулил в темноте в проулке. И пока братья удерживали охавшую и визжавшую травницу, провел ревизию ее переносной аптечки, приговаривая:

— Еще отравит кого, ведьма!

Наконец он сказал:

— Говоришь, приворотное зелье несешь? — И вернул бабенке один из туесков… На самом деле не совсем вернул, а поменял на взятый из своей сумы. — Давай, иди, демон эскулап тебе в подмогу.

От такого напутствия бабенка заскользила по вешней наледи, будто готовилась к чемпионату по подошвенному катанию. А Кузя забросил в сугроб трофейный сосуд. И проворчал:

— Было зелье приворотное, стало просто рвотное. Ох, поблагодарят ее за такое подношение.

Егорка сообразил не сразу, потом заржал. Гришатка посмотрел на брата с высоты своего колокольного роста и решил не отстать от смеха.

***

Как-то получилось так, что день Кузи оказался расписан по свободному графику. Два часа, утром или вечером, уроки с Алексейкой. Хозяйский сынок был скорей лентяй, чем дурак, так что кое-что запоминал, и батя оставался доволен. Остальное время уходило на фармакологическое курьерство, и по заказам бабы Васи, и в своих интересах.

А однажды Кузя задумал серьезную аферу. Уж очень ему хотелось использовать взрослый облик брадатого Гришатки.

В авантюру втянул вдову-портниху, славившуюся в своем ремесле не хуже мужчин. Она перешивала стрелецкие мундиры, вот и выпросил два. А для себя — роскошный кафтан.

Весна уже вступила в свои права, но дорога считалась зимней, да и реки не вскрылись. Запоздалые обозы из Сибири стремились поскорей миновать Камень-Урал и добраться к навигации до берегов Камы. Значит, на таможне задерживаться не хотели.

На этом и решил сыграть Кузя.

— Мы свой караул за городом поставим.

— А что смотреть будем? — спросил Егорка, понимавший смысл махинации: меха неучтенные.

— Нет. Мы будем посланцами от Лекарского приказа, а смотреть будем страшную болезнь, именуемую птичий грипп, — пояснил Кузя.

— Вот смотри, тятенька, сюда воздух заходит. — Абраша снял шапку и постарался незаметно утереть пот со лба. — А вот сюда вода. И она вокруг внутренней трубы греется. Хоть весь день горячий самовар можно на столе держать, только угольки подбрасывать! А ежели такой, только побольше, в мыльне поставить…

— Ну Абрашка… — Отец был впечатлен. — Ну голова!

— Если б не Васькина лампа, я б и не сообразил. — Ссылка на старшего брата стала для Авраама такой естественной, что он уже и сам почти не замечал эту присказку. — А Паша с Ксюшей травяной сбор спроворили, из старых запасов, правда, вкусно, тятенька? Отпустишь нас по лету в лес с мамками и стрельцами, мы еще трав наберем? Липового цвету еще. Да земляничного листа, да малинового! То-то дух медвяный будет в зиму, когда заваришь горяченького и с морозца, с пирогами маменькиными!

Вот так тятенькино дозволение и было получено в очередной раз. И на походы в лес. И на торг. И на медника. И на плотника. И колесных дел мастер свой нужен, а чего бы нет? И уроки немецкого не только для сыновей, но и дочкам пригодятся, чай, хоть и бабий ум, а все равно.

Математика? Пускай, пригодится. Деньги считать всем надо, в хорошем хозяйстве без учета никуда.

Латынь? Ну… как там Пашенька разок сказала? Врага надо знать в лицо и бить его же оружием. Мол, начнет какой латинянин православному человеку голову дурить, а мы ему раз — и цитату! Врешь ты все, не так в священных книгах написано, и вообще!

А Прасковья в это время уже вылезала из возка на монастырском подворье. Это в лес бегать воеводской дочери не очень прилично. А в монастырь на богомолье — сам Бог велел!

Устинья Богдановна, величественная и степенная, первой сошла с возка, опираясь на руку верной ключницы.

— Матушка Феврония! — Голос матери прозвучал торжественно, когда настоятельница вышла навстречу.

Игуменья Феврония оказалась именно такой, какой Прасковья ее себе представляла: высокая, статная, с проницательным взглядом и властной осанкой. Черные одежды подчеркивали бледность лица, а на пальце поблескивало серебряное кольцо — единственное украшение, выдававшее ее знатное происхождение. И то седьмая вода на киселе, а через маменьку Устинью Богдановну Феврония, в миру Мария Беркутова, приходилась им родственницей.

— Благословите, матушка! — Мать склонилась в поклоне.

Ксения, стоя позади, переминалась с ноги на ногу. Прасковья же старалась держаться достойно, хотя сердце колотилось от волнения. Она украдкой рассматривала кельи сестер, их простые одежды, суровые лица. Столько планов завязано на этот визит! И все они висят на волоске, если ошибиться и неправильно повести дело.

О характере матушки Февронии за пределами монастырских стен болтали всякое. И что мужики ее не зря побаиваются, и что сестер она в строгости держит, и что те купцы, что имеют дела с монастырем, воровать опасаются.

Монастырь маленький, бедный. Не с чего богатеть в этом времени в этом месте. Ни паломников, ни земель, ни огородов особых — климат не тот.

Но вот пришла сюда матушка Феврония настоятельницей, и года не прошло, как сестры перестали на торгу побираться ради Христа, зажили скудным, но своим хозяйством и на шее у епархии больше не висят камнем.

В трапезной было прохладно. На столе — скромная еда: хлеб, мед, травяной отвар. Сестры двигались бесшумно, словно тени, их голоса звучали приглушенно.

Матушка Феврония заговорила с матерью о делах монастырских, о пожертвованиях, о нуждах обители. Прасковья же примечала каждую деталь: как споро управляются сестры, как прячут улыбки под покров, как тихо перешептываются в стороне.

Одна из сестер, совсем молоденькая послушница, привлекла ее внимание. В руках у девушки были пучки трав, и Прасковья заметила, как ловко та перебирает листочки, что-то бормоча себе под нос.

После трапезы мать отпустила их с Ксенией погулять по монастырскому двору. Здесь было на что посмотреть: небольшой огород с ровными грядками, сейчас закрытыми еще не стаявшим снегом, ульи в загородке, колодец с журавлем.

— Гляди, Паша, — шепотом сказала Ксения, указывая на стайку кур, — а я думала, в монастыре только молятся!

Прасковья лишь усмехнулась. Она уже заметила, как тщательно ухожен двор, как чисто выметены дорожки, как ловко управляются сестры с хозяйством.

Вечером, лежа в гостевой келье, Прасковья размышляла о том, как можно было бы помочь этим женщинам. Как внедрить свои знания, не вызвав подозрений. Как найти подход к матушке Февронии, которая, несмотря на внешнюю суровость, казалась ей женщиной разумной и справедливой.

Перед сном она украдкой записала в тетрадку свои наблюдения:

Хорошо, когда тебя и боятся, и уважают. Хорошо, потому что не донимают настырными вопросами. Разве что Егорка неуверенно спросил повелителя-недомерка:

— А от чего эта хворость-гриб приключается?

— Не гриб, а грипп, — пояснил Кузя. — От того, что человек в нечистые места ходит, с нечистью общается и на душе у него, аки грибы бесовские, спражнения растут-образуются, не только душепагубные, но и вредящие мирским делам. А еще кто про эту хворость выспрашивать горазд, на того она сама летит, аки птица. Будешь еще спрашивать?

Егорка струхнул и мигом превратился в покорного бутылочного джинна, что не спрашивает, а лишь ждет указаний.

Указания были просты и ясны.

***

Кузя еще с вечера сообщил тете Насте, что с утра пойдет в город по поручению бабы Васи — купить кое-что и отнести травные заказы. Между прочим, тоже семейная политика: баба Вася любила доказать, что ее статус выше невесткиного, так что, если супруга хозяина спросила бы: «Василиса Петровна, вы Кузьму со двора отослали?» — старуха бы в любом случае сказала: «Конечно, я».

Полдня у Кузьмы есть. Ну а пушкарским ребятам отпроситься еще проще. Сказали: «Нас Кузьма Николаевич позвал на заработок» — их и отпустили.

Сироткам со двора Тита отчеств не полагалось. Даже и когда вырастут, быть им Никитками, Петьками, Ивашками. Однако Кузнечик решил, что начинать большую карьеру без отчества негоже. Чтобы не путаться, взял привычное, из прежнего мира. Порасспросил пожилых лавочников, вызнал, что лет двенадцать назад проезжал Верхотурье воевода Никола, направляясь в Иркутск на место службы. Заночевал с девицей, ну так вот Кузьма Николаевич и образовался. Тем паче, судя по наведенным справкам, воевода скончался на сибирских просторах. Вот и мыкаться теперь сиротинушке.

Поначалу трое авантюристов ничем не отличались от обычных слободских парнишек, отправившихся в зимний лес за копенкой, укрытой снегами. Лошадки нет — обычное дело. Только вот сани, которые тянули Егорка и Гришатка, были укрыты рогожей.

Остановились в двух верстах от города, на дороге, что вела в Москву. Поросший ельником пригорок, неплохая точка обзора. Развернули небольшой шатер. Рядом с ним вкопали в потемневшие сугробы два столба. На одном доска, на доске — плат с намалеванным двуглавым орлом. Кстати, именно государев герб стал едва ли не главным аргументом, убедившим пушкарских сынков, что затея Кузьмы Николаича законна. Ведь нельзя же просто так державный знак повесить!

На другом столбе на доске изображалась сложная композиция: открытая шкатулка святого Пантелеймона, сам святой и небольшие фигурки исцеляемых.

И орла, и художество на тему медицины изобразил ученик иконописца — даровитый, но простоватый парень. Рисовал он за пряники, баранки, леденчики; подобно многим вдохновенным творцам, взялся за заказ без обсуждения гонорара.

— Может, хоть полушку дашь? — спросил Кузнечика, когда тот, слегка поворчав, принял просохшую мазню.

— Ради тебя самого не дам, Федотка, — ответил Кузя. — Спросит тебя тятя: откуда полушка? Ты скажешь: орла государева рисовал. Тогда у тебя беды начнутся.

Федотка был ростом с тятю, но отца боялся. А уж если дело касается государственных регалий… Получил еще баранку, но остался без полушки. Такой вот такой характер Кузнечика: если можно сэкономить, надо экономить…

Едва импровизированный КПП был готов, вот уж и добыча. Само собой, не случайная, а рассчитанная. Один из последних пушнинных обозов нынешнего сезона, с берегов Ангары. Кузя прознал о нем вчера. И постарался не попасться на глаза золотым экспедиторам. Конечно, делать нечего усталым стрельцам и подьячим, как запоминать шустрого мальца. Но после крайнего, или просто последнего, облома в прежнем мире Кузнечик предпочитал дуть на воду.

Сейчас он пытался взглянуть чужими глазами — глазами возниц — на чудную картинку. Шатер, державный флаг, еще один непонятный флаг. И верзила Гришатка, стоящий на обочине как третий столб, с бердышом («Ох, попадет нам, коли тятя узнает, что унесли», — поскуливал Егорка).

Сейчас минута самая ответственная. Главный актер — старший сын. К счастью, парень хоть и простак, но послушный суфлеру, сидящему в шатре, Кузе. И требовались от актера три-четыре реплики.

— Стой! Лекарский приказ досмотр вершит!

Психологию путешественников Кузнечик расщелкал заранее. Два дня в Верхотурье, таможенные мытарства, но также и банька с угощением. Как всегда, от воевод да приказных житья нет, как всегда, договорились, справились, отдохнули, расслабились. И тут опять препона. Будто из-за стола наевшись-напившись, а тут не в постель — на тяжкую работу.

И Кузин расчет оправдался. Мини-обоз остановился. Голова, сопровождавший груз, и подручники заворчали. Гришатка сунул под нос грамоту. Она, между прочим, обошлась Кузе дороже всего. Найти пропойцу подьячего, напоить почти до невменяемости («Ты что, малец, приказное письмо настрочить?!»). Но писарь и в состоянии зомби-сомнамбулы изобразил красочный текст с мутным содержанием. И главным смыслом: предъявитель сего власть имеет.

Путешественники вяло отнекивались, что прошли в Верхотурье все административные мытарства. Но Гришатка рявкнул, обернувшись к шатру:

— Что дрыхнете, Егорка да Кузька?! Подымайтесь, пока шкуру не выдубил!

Путники обреченно переглянулись: кто так орет, явно начальник для подчиненных. Дело серьезное.

Правда, удивились, когда из шатра появились мальчишки в стрелецких кафтанах. Но самый мелкий, для начала поклонившись Гришатке, бойко затараторил:

— Птичий грипп-хворь — она такая, что к взрослым человекам пристает, а мальцов, пока усы-борода не выклюнулись, не трогает. Потому нас, подростков-недорослей, и держат в Лекарском приказе.

Потом, не давая голове обоза вставить хоть словечко, рассказал и о незнакомом учреждении, и о незнакомой болезни. На Москве известно, что она в Китай-стране ходит, потому велено всех проверять. Под конец добавил:

— Вы можете сквозь наш караул силой пробиться. Только узнают на Москве, что вы нас ослушались, и до Сибирского приказа дойти не позволят. Возьмут за приставы, в карантин-башне полгода сидеть придется. Вы уж лучше меня, мальца, послушайте — вам хлопот меньше.

Похмельные возницы и охрана поглядели на начальника. А тот вздохнул и пустил такой печальный перемат, что шишка с елки упала.

***

Процедура оказалась простой. Сначала Кузнечик отвел в сторону начальника и спросил, сколько раз его люди бывали в банях по дороге. Тот ответил: трижды.

Потом всех остальных, от стрелецкого десятника до кучеренка, Кузиного ровесника, заводили в шатер, где Егорка задавал один и тот же вопрос: сколько раз в баню ходили? Кто-то тоже сказал, что три раза, но говорили также, что и два, и пять.

Когда опрос был окончен, Кузя сличил показания и, вздохнув, сказал голове:

— Видать, на душе у ваших человеков от гриппа грибы выросли: врут на устной сказке. Вернуться вам в город придется и ждать гонца из Москвы.

Начальник взглянул в уральское вешнее небо, явно завидуя летящему ворону. Тихо молвил:

— А можно в город не возвращаться?

Оказалось — можно. Оказалось, что, как всегда, на таможне не все меха показаны. Оказалось, что работникам Лекарского приказа будут милы также маральи панты — их обозники вообще на таможне не указали.

В итоге все обрадовались и возвеселились. Голова хотел даже угостить караул, но Кузя подтолкнул Гришатку.

— Поспешайте, православные, — велел тот. — Еще увидят вас, спросят: чего мы отпустили?

Свистнули кнуты, лошадки помчались, и обоз скрылся за снежным холмом. Проказники любовались на тяжелые свертки.

На обратном пути Кузнечик ехал на санях. По праву менеджера успешного проекта. Пусть подчиненные тащат!

— У Гришки-бондаря как раз младенчик некрещеный жидким ходит, уж и не пищит. — Матушка Агафья, та самая монахиня с добрым лицом и строгими глазами, задумчиво стояла возле стола в трапезной. — Единственный сын после четырех девок, мужик с лица спал, того гляди большой заказ для монастыря не справит.

Визит Лопухиных в монастырь уж давно прошел, уехало воеводское семейство, для пущей важности и уважения именуемое всеми нижестоящими боярским. А разговор остался…

Поначалу-то матушки Агафья и Фефила особо о нем и не задумались. И рецепт, что вызнала девчонка у странницы, не запомнили. А вот послушница Ненилка молодая, у нее память хорошая оказалась. А тут и Гришка-бондарь со своим младенчиком.

— Вари, Ненилка, небось в моркови у монастыря по нынешнему году недостатка нет. Не поможет младенчику — в трапезной сестры съедят. Или уж свиньям выплеснем, на крайний-то случай.

Так и получилось, что спустя еще две недели, к концу Великого поста, пошла по слободам Верхотурья слава: мол, матушки-то наши, перед Богородицей заступницы, нынче младенчиков отмаливают да особым крестильным варевом отпаивают, уж совсем помирает дите безгрешное, а тут чудо!

И следующий визит в монастырь случился уже не просто так, а по приглашению самой матушки-настоятельницы. Звала она в гости, понятно, Устинью Богдановну, но особо передать велела, что и дочь ее, Прасковью, рада будет видеть да благословить.

— Умница, Ленка-пенка. — Абраша иногда, по старой памяти и пока никто чужой не слышал, называл Прасковью-Елену прежним прозвищем. — Морковь здесь, конечно, мелкая да бледная, но полезности в ней хватает, а что суп этот из монастыря пойдет — втройне лучше. Охотнее люди примут. Мы же без чужой славы всяко обойдемся.

— Верно, — хмыкнула Прасковья, убирая волосы под платок. С некоторых пор она приучила мамок, нянек и комнатных девок, что иногда и сама может одеться. — Я и так чувствую, будто обокрала хорошего человека. Одно оправдание: сколько детей спасет этот супчик, сосчитать трудно. А у нас на Руси и вовсе люди — главное богатство.

— Вот уж точно, — вздохнул Абраша. — Сколько их полегло от петровских реформ — посчитать страшно. Вот что хотелось бы предотвратить.

— Мы попробуем, — согласилась Прасковья. — А там уж как пойдет.

Спустя час она шла по каменной галерее над монастырским двором к покоям матушки-настоятельницы и мысленно готовилась к очередному экзамену. К бабке не ходи, будут расспрашивать про странницу Лукерью. Причем в присутствии матушки. А упомнит ли Устинья Богдановна таковую… не упомнит. Не было ее. Зато было полным-полно других приживалок в доме стольника Лопухина.

— Да, матушка, мне любопытно было, вот я рассказы странницы-то и слушала, она с мамками да няньками часто беседовала. Сказки сказывала про тридевятое царство или про свои странствия. Про травы разные, какие в южных землях для лекарского дела используют. Грамотная она была, еще и со слов наших дворовых чего-то записывала — собирала разные способы и травки.

— Вот как. — Матушка Феврония смотрела внимательно, словно выискивала, не выдумывает ли отроковица, чтобы показаться старше и важнее. — А кроме варева из моркови, ничего не помнишь, девица?

— Помню, матушка, — послушно отозвалась Прасковья, скромно глядя в пол. — Про грязь странница много говорила. Дескать, в ней мелкие бесы сидят, людей без меры губить любят. По ту пору, как странница у нас проживала, ходила она по московским домам, хворых досматривала с Божьей помощью. И роды принимала у баб. А от стрельчихи одной веником слободскую повитуху выгнала, ругалась, что у той под ногтями репу сажать можно, такие длинные да от грязи черные. Та стрельчиха очень от родильной горячки помереть боялась, у них в слободе каждая вторая баба так отошла. А странница Лукерья ее выпростала вмиг, да с молитвою и горячей водой. И ребеночек выжил, и баба поправилась!

— В первый раз про таких бесов слышу, — нахмурилась матушка.

Прасковья про себя вздохнула, перекрестилась на удачу и двинулась дальше по пути гигиены. На ощупь, маленькими шажочками. Ибо шла по лезвию ножа.

— Да, матушка, странница-то говорила, что сие от древних византийских патриархов знание тайное. А латиняне-де кознями хитрыми его от православного народа нарочно скрыли. Чтоб не плодился народ православный, чтоб умирали бабы с детишками. Ей, Лукерье-то, поначалу никто не верил. А как выпростала она одну бабу, другую, третью… — и все выжили! — так среди черни разговор и пошел. Жаль, скоро ушла странница-то. Говорила, в Архангельск, а куда на самом деле — неведомо.

Матушка вопросительно подняла глаза на присутствующую здесь же Устинью Богдановну, ожидая от нее подтверждения, но та только вздохнула тяжко:

— Всех странниц и не упомнишь. Я по тую пору сама тяжела была Ксенией. Лежала в светлице, почти не вставала. Пашенька с мамками да няньками без материнского пригляда и в людскую бегала, и в подклети. А Лукерью не помню, мне до родов далеко было, не понадобились ее услуги. Да и не допустил бы ее до меня никто, одно дело — слободские бабы, стрельчихи-купчихи. И совсем другое — жена стольника.

Прасковья про себя медленно выдохнула. Все так, будем считать, некая база под ее фантазии подведена. Во всяком случае уличить во вранье юную лекарку не получится. Уже хорошо.

— Ты вот что, Прасковья, — решила наконец матушка-настоятельница, — поди к послушнице Ненилке да расскажи ей все, что про странницу помнишь. Авось людям на пользу будет, это дело богоугодное. А я уж ту лекарку грецкую по своим каналам поищу. В каком годе, говорите, гостила она в вашей усадьбе?

— Ксении четвертый годок к концу идет, — послушно отчиталась Устинья Богдановна, знаком отсылая старшую дочь. — Стало быть…

Дальше Паша не слушала, двери в покои матушки-настоятельницы закрылись. Да ей и не надо было. Она раздумывала на ходу, как бы коротко и понятно объяснить Ненилке основы родовспоможения. И чтобы не выдать слишком обширные и сложные для одиннадцатилетки знания.

Вот так и получилось, что по весне уже ходили в Верхотурье байки про древние знания от праотцов церкви и злых латинян, что знания эти утаили.

Как именно они это провернули, будучи в своих «латинянских» землях, никого не волновало. Даже староверы, жесткие и непримиримые к любой официальщине, и то начали тот слух повторять и переиначивать на свой лад.

А еще в Верхотурье и окрестностях резко снизилась детская и женская смертность.

Жители Верхотурья весне и радовались, и не радовались. Бабам не полоскать белье в проруби, мужья не померзнут, упав вместо сугроба на молодую травку. Да и без того солнышко-теплышко радует. Вот только зимний путь закрылся, оттого и товаров через таможню меньше идет, и торг вянет, и общий городской прибыток скуднее.

Кузнечик в первые кромешные дни мечтал о солнечном апреле — хоть какая-то надежда, если не знаешь, как вернуться. Потом стал сытно есть, тепло приоделся, так что мороз уже не выглядел таким лютым, хоть до весны далеко. Потому-то, когда сошли снега, радости дополнились печалями и проблемами.

В последние дни тающего зимника удалось провернуть две «грипповые» операции. Одна засада оказалась совсем простенькой: Кузнечику вручили полтинник мелочью, он решил не искать добра от добра и пропустил казенную кладь без медосмотра.

В тот же день «санитары» тормознули еще один санный караван, и вот тут вышел облом. Ждали долго, Кузя похвалил себя за предусмотрительность: захватил лукошко с глиняным дном с угольками — руки греть.

Эти обозники явно намучились с таможней и повели себя как люди, коим терять нечего, кроме безрадостной жизни. Здоровый бородач непонятно какого чина подхватил длинный шест — дорожный снег щупать — и двинулся на их шатер с остервенелым ревом:

— Душу гады-ироды вытрясли, а тут еще гаденыши лезут!

Вот тут-то угольки и выручили. И даже не столько они…

То, что «ты здесь хозяин, а не гость», знали с давних времен. Только что утащить пушкарю? Ядра — тяжко, пушка — еще тяжелей. Оставался порох. Охотничков в городе и слободах немало, а зачем покупать огневое зелье на торгу, если можно сменить мешочек на штоф у соседа?

Хранил порох пушкарь без глаза и учета. Сыночки были к этой субстанции равнодушны, а вот Кузнечик приметил и… Верно, новое мальчишеское тело повлияло на сознание и ему захотелось детских экспериментов. Конечно, отмерял порох, как и бабкины лекарства, с бережением. Пару раз испытал в глухом овраге, подняв над ближайшей рощей воронью стаю. А в лекарский дозор захватил две гранаты — точней, просто негодные крыночки с шумной начинкой и масляным фитилем.

Зажег фитиль от уголька, кинул под ноги грозному мужику. Шарахнуло, не оторвало — не та дозировка, но напугало. Когда Кузя стал махать второй метательной хренью, пусть и без огонька на фитиле, мужик предпочел из сугроба не вылезать, как и его спутники, тоже выскочившие с дубьем и топорьем…

Шатер кинули на сани, укатили. Вот столбик с гербом и святителем Пантелеймоном пришлось оставить.

На этом лекарские дозоры закончились окончательно — грянула настоящая весна.

***

Быстрый снеготай обозначил новую проблему. На пороге летний сезон, актуальной стала кухня во дворе и прилегающая к ней поленница.

К тому времени Кузнечик не столько выполнял грязные работы по хозяйству, сколько сам на них отряжал. Тем паче Тит Григорьевич пригрел еще одного сироту, Николку, Кузиных лет. Разумное решение — он, Кузя, теперь ценный кадр.

Поэтому Кузя повелел Никите и Николке натаскать дров к летнему очагу, пока топить не начали. Сам оценил качество работы: присаживался, водил рукой по деревянной кладке, ворчал, ругался — он же начальник, положено. А на самом деле проверил доступность своего дровяного банка.

Пару раз свежей и ясной вешней ночью выходил во двор. Псы-сторожа приветствовали тихим визгом — с ними Кузнечик подружился едва ли не сразу, как смог забирать кости с кухни без опаски получить подзатыльник. Под это дружеское ворчание становился на колени возле поленницы, запускал руку, как хирург при полостной операции, нащупывал мешочек. Радовался, что все на месте, печалился, что маловато.

***

Чистой работы, кстати, прибавилось. Слух, запущенный Кузей, о том, что скоро купецким детям запретят вступать в наследство без испытаний по счетным наукам, растекся по городу. А параллельно с ним — что сиротка у Тита Григорьича в цифири горазд и учит хозяйского сына.

Сначала своего парня привел кабатчик. Потом — мельник и еще двое торговцев. Потом еще и еще. Так во дворе Тита Григорьевича сформировалась частная школа на десять учеников и с единственным педагогом. Благо двор большой, один амбар пустует. Поставили скамьи, стул для учителя, вот и класс.

Увы, вся коммерческая составляющая замкнулась на хозяине. Он сам договаривался с отцами о плате за обучение, а юному учителю доставались лишь краюхи хлеба да горшки с кашей, что приносили ученики, в качестве натуральной премии. Логика прижимистого купчины была проста: у даровитого сиротки и так есть все потребное — хорошая одежа, в столе не обижен, а деньги в такие годы без надобности.

Кузнечик спорить и не пытался. С прежней жизни научился не спорить там, где не выспоришь. Зато оптимизировал время уроков, а иногда поручал Лешке спрашивать домашние задания. Хозяйского сынка легко убедил, что это почетно: «Они вчера перед тобой кичились, а сейчас стоят и отвечают». Легко получил право на телесные наказания — отцы учеников даже удивились, как такое можно спрашивать. Но производил их собственноручно, а Лешке запретил все, что больше подзатыльника. Тем самым создал у обучаемых мотивацию отвечать именно помощнику педагога. Парнишка к тому времени по математике натаскался, с удовольствием спрашивал задания и не замечал, что выполняет чужую работу.

Иной раз даже удавалось посвятить школе полчаса в день. А остальное время — на фармацию, на травки для бабы Васи.

Со старушкой тоже появились проблемы. Хотя с точки зрения ее сына, наоборот, радость. Бабуся, благодаря то ли весне, то ли восстановленной социальной репутации, окрепла. Теперь она ходила со скоростью не улитки, но черепахи. И даже стала чуть лучше видеть-слышать. Поэтому стала чаще выходить в свет — посещать богослужения и кумушек.

Быть эскортом для бабуси — еще то наказание. Но Кузнечик сам напрашивался в сопровождающие, а бабка принимала услуги мальца как самого интересного собеседника. Ведь в гостях очень часто речь шла о действенных бабкиных снадобьях. Вдруг какая-нибудь Лукерья Петровна начнет благодарить ее за целебный отвар? А баба Вася о нем и не знает: заказ был получен, исполнен и оплачен мимо бабки.

Кузя всегда был на страже, отводил беду. Верно, не всегда удачно, а может, бабка разок-другой побывала в гостях и без него. Иначе с чего же однажды бы сказала почти не дребезжащим, но умильным тоном:

— Ты, Кузенька, уважай меня, старую, и сына моего, к сиротам милосердного. Не пытайся хитрить. А то, Кузенька…

Добавлять к такому слащавому тону угрозы — портить блюдо. Поэтому Кузнечик самым спокойным тоном уверил бабку, что никогда хитрить и не пытался. А вечером со страхом поглядывал на Тита Григорьевича. Но тому мамаша явно ничего не сказала.

К счастью, кумушки говорили не столько о бабкиных снадобьях, сколько о городских новостях. Об удивительных новшествах — о том, что болезных младенцев потчуют морковным супом и те выздоравливают. А еще что повитухам велено делать свой труд только чистыми руками. Удивлялись, охали, но отмечали, что детишки после родов стали меньше помирать.

«Что за Земмельвейс появился в Верхотурье? — спрашивал себя Кузнечик, отмечая, как в сознании оживает имя прогрессивного врача из прошлой жизни. — Может, это немец так надоумил? Впрочем, сейчас и в Германии сначала корову подоят, потом роды примут».

***

И все же главной проблемой для Кузи стали меха, добытые на первой акции. Да такой, что все прочие выглядели проблемками.

— А что, Семка, правду ли говорят, что нашу русскую траву варить да пить полезно? Не то что ихний басурманский чай — кто чай-то пьет, тот отчается, небось!

— Знамо дело, от родного земляничного да малинового листа беды не будет, недаром монастырские вон травы собирают. Говорят, секрет у них особый, от пращуров! Не просто сушат, а с молитвою, оттого трава делается бодряща, вкусна и, говаривают… — Тут мужичок наклонился к сидящей на телеге матроне и на ушко ей шепнул пару слов.

Дородная румяная баба-калачница, ехавшая в ближайшую деревеньку за мукой, пуще раскраснелась и захихикала, прикрывая рот ладонью.

— Небось через тот взвар по всему посаду, считай, по пальцам пересчитать, сколь детских гробиков было, — с важным видом покивал ее муж, калачник Семен. — То-то через годок-другой калачей много продадим… Небось подрастут чада, начнут у маменьки с тятенькой на торгу вкусного просить!

Телега свернула с тракта на узкую проселочную дорогу и мягко покатила под сень березовой рощи. Уж скоро и летний солнцеворот…

***

У медников в слободе что ни день, то скандал. Купчишки как с ума посходили: вынь да положь им боярскую пузогрейку, диковинный самовар. А то понять не могут, что идти надо не в лавку, а сразу на двор к воеводе да в очередь записываться! И более одного «аппарата» в руки продавать не велено, хоть ты золотом втридорога обещай. Потому как в слободке дураков нет противу боярина Лопухина идти. Покуда он свою пичеть на донышке самовара не оттиснет, продавать не велено под страхом отлучения от заказов!

Оно конечно, можно бы собрать вещички да податься в Большую Русь, а там, чай, в слободах каких только мастеров не встречается, начать свое дело самоварное. Да только прежде, чем выдать медникам сказки по самоварному делу, да с картинками, их всех на учет взяли и бумагу об этом в воеводском доме составили. Мол, обязуюсь держать секрет на пять лет, никуда из Верхотурья не съезжать, мимо указа изделие не продавать.

Пять лет потерпеть — много ли? Воевода снизошел, разъяснил, что как раз за это время слава о дивном самоваре по землице православной разойдется, народ разохотится, а там глядь — ты и свободен с умением своим! А пока тоже не в накладе, чай, не забесплатно работаешь на воеводу-батюшку.

***

— А воевода-то, говорят, с монахами секреты водит! — шептались на базаре к маковке лета. — Патриарший овосч, вишь, раздобыл да засадил огороды! Только доверенные холопы на тот огород ходят, овосч пестуют!

— То опять поганые латиняне мутят! — отвечали шептунам. — Пресвятой царь-монах Иоанн по Священному Писанию куда ушел? За море. И там нашел благословенную пищу для рабов Божих, чтобы в пост есть да в голодный год! И что? Известно, латиняне-то туда первые приплыли, овосч захватили себе и опоганили, чтобы православному люду не достался! Но патриарх наш батюшка хитрость иноземную превозмог! И воеводе-то нашему во глубине землицы православной поручил взрастить царь-Иоаннов хлеб во славу народа русского!

После такого спича собеседники дружно крестились и шли дальше разносить весть невиданную.

***

— Не переборщили мы со слухами? — спрашивал Абраша Прасковью, возвращаясь с торга. — Патриарха вмешивать… а вдруг возьмет и с амвона опровержение выдаст? Проклянет картошку сгоряча, что тогда делать будем?

— Батюшка Тихон обещался в отчетах благословения испросить, — пожимала плечами Пашенька. — А пока суть да дело, слухи, глядишь, далеко разлетятся. Опровергать еще и невыгодно станет, и так двуперстные воду против попов мутят, внушают народу, что добра от церкви ждать не след. Оно ему надо, патриарху, с картошкой воевать? Особенно если пользу монастырскую вырастить и наглядно предъявить. Все едино у церкви свободной земли больше всего, пусть сажают, это тебе не поле под пшеницу требуется, тут многие неугодья сгодятся.

— Ну посмотрим… а что там с монастырскими делами? Как твой проект сестер милосердия?

— Да какой проект. Все пока в голове и в будущем. Хорошо, вон супчик доктора Моро внедрили да приучили повитух руки мыть. Но потихоньку выдаю Нениле «воспоминания» от странницы. В основном о травах. Двигаемся помаленьку. Матушке я уже разок подкинула мысль, что специализация не отдельных, а всех ее монахинь на лекарском деле — богоугодное начинание и богатством прирастет. Она прислушалась, после того как купец Шемякин на новый купол казны сыпанул не скупясь: чуть было третью жену не схоронил, без наследника не остался. Но матушки обоих вызволили.

— Падка оказалась монашка на секретные лекарства.

— Лекарства — это хорошо, — вздохнула гипотетическая будущая царица. — Но ты же знаешь, чтобы жить спокойно, надо не только иметь, но и уметь защитить. Что у нас там с материальным фундаментом будущей империи?

— Серебро на Алтае, — махнул рукой Абраша. — Даже и дергаться пока смысла нет. А вот золото… если только очень тихо. И не тратить ни полушки, все откладывать с целью сделать батюшке-царю сюрприз на войну. Есть ли смысл сейчас затевать? Пока мы мелочь пузатая, а старшие Лопухины не факт, что согласятся с нашими планами. Золото — дело такое… глаза и ум застит. Вернемся лучше к нашим другим проектам.

— Что там с книгами?

— Почти готово, — хитро усмехнулся Авраам. — Со дня на день нашему отцу Тихону большая радость будет!

***

Но прошла целая неделя яркого лета, прежде чем в келью протопопа ворвался один из молодых послушников:

— Батюшка Тихон! Там! Там!

— Чего блажишь, окаянный! — рассердился увлеченный книжник, который перебеливал в большой фолиант заметки одного из охотников о сибирской земле.

— Батюшка Тихон, клад! — Руки у молодого парня дрожали, глаза светились. Протопоп-книжник и ближних себе подобрал соответствующих. — Клад в скиту! Там, где святой старец век назад жил!

— Какой старец? — недоуменно моргнул отец Тихон. — Какой клад?!

— Книги, батюшка, — благоговейно выдохнул молодой парнишка. — Как бы не потерянная библиотека царя Ивана! О том записка есть полуистлевшая!

— Что?! — Хотя света от забранных мелким свинцовым переплетом окошек по дневному времени хватало, на столе у протопопа все равно горела лопухинская лампа. Так вот батюшка в ажитации ее едва не опрокинул на драгоценные бумаги. — Что ты несешь, полоумный?!

— Вот те крест, не вру, батюшка протопоп! — размашисто перекрестился послушник Илья. — Еще по весне охотники донесли, что нашли заброшенный скит, помните?

— Ну помню.

— Так отцы Петр и Василий туда долго собирались да вот собрались! Поехали намедни с телегой. И привезли сундук! Целый сундук книг и икону старинную с подписью!

Кроме мехов, первая засада принесла маральи панты. Кузнечик не был экспертом по целебным оленьим рогам, но все же отметил, что лекарственное сырье отварено и просушено; наверное, свойств не потеряло. Насчет пантов проявил частичную честность: сказал бабе Васе, что купил их на торгу за две полушки, и показал добычу. Да еще добавил: «Вы же, помню, говорили мне, что рожки весеннего козлика целебны и из них можно любострастные зелья готовить». Хитрая бабка немного поколебалась, выбирая: обвинить парнишку во вранье или признать, что такое однажды говорила. В итоге лишь явила подозрительность:

— Не сплошал, Кузька? Уж больно дешевы. Обычному бодливому козлу рога обломали и продали тебе за горного козлика.

Кузя поставил их на полку среди прочих бабкиных лечебных запасов в полной уверенности, что бабенция их не использует — не знает как. Это ему и нужно.

А вот с собольими шкурками оказалось сложней. Их не выдашь за шкуры диких котов. И не скажешь: купил у пьянчужки за полушку. Или поставил силок на ласку и поймал. Кузнечик заранее расспросил и баб, и стариков, и ровесников, водятся ли соболи в Верхотурье. Почти каждый знал того, кто встретил в лесу ценного зверька, и никто не видел его сам. Тут же восемь шкурок.

Если о живых соболях все болтали охотно, то, едва доходило до пушнины, энтузиазм пропадал. Кузя, конечно, осторожничал. Приносил бабам снадобьям, на торгу покупал мелкие глиняшки под лекарства или калачи, спрашивал:

— Со мной обещали мехами соболиными расплатиться, куда их девать-то, кому продать?

Собеседники вели себя так, будто парнишка интересуется, как пристроить крупную партию наркотиков. Разве только намекали, что берет кабатчик. Увы, Кузя заранее решил сохранить анонимность, а в этом случае она исключалась: сын кабатчика посещал его школу-амбар.

— А ты с таким к Марматону сходи, — предложил ямщик-всезнайка. Таким тоном, будто собеседник пожаловался: жизнь не мила, душа не нужна. «Ну так ступай за старую мельницу и черту ее продай».

Про Марматона Кузнечик уже слышал. Полоняник времен Польской войны, а какого роду-племени — неведомо, но красный угол в его доме есть. Как и Тит Григорьевич, держит постоялый двор. Оказывает не только гостиничные услуги, но и всякие прочие. Много знает, много умеет и берется за помощь в таких ситуациях, когда не подействуют самые лучшие травяные сборы бабы Васи.

И Марматоново подворье Кузя видал. Владение расположено на отшибе, классическая изба с краю. Прежде прилегало чье-то домовладение, но погорело. Потом или сам Марматон не рекомендовал рядом с ним строиться, или никто не захотел. Так что конгломерат приземистых, но обширных строений можно было именовать особняком во всех смыслах слова.

«Плохая идея — быть гостем злодея», — вспомнил Кузнечик песенку, однажды донесшуюся из комнаты дочки-школьницы. Вот только идей получше под рукой не оказалось. Пусть в избе Тита Григорьича Кузя обустроил себе более-менее уютный закуток, хранить мешок с соболями среди прочего барахла долго нельзя. Понимал: в приемной семье не только его ценят, но и завидуют ему за удачу — не хуже хозяйского сынка устроился. Кто угодно, тетка Настя например, устроит ревизию имущества и принесет соболей за темные хвостики мужу.

Между прочим, однажды один из квартирантов хотел за постой пушниной расплатиться, но Тит Григорьич потребовал денег. Не стал связываться с «мягким золотом». Потому, увидев пушнину в доме, очень уж удивится.

Делать нечего, или выбрасывать добычу, или идти к Марматону.

Кузя решил пойти.

***

В тот день удалось освободиться лишь к вечеру. Кузя прошел пустынной улицей, вдыхая освобожденные весной придорожные ароматы. На закате двор Марматона выглядел недостроенным замком или хотя бы острогом.

Постучал в старые, но прочные ворота. Не дождался ответа, хотя и понял: его видят и следят взглядом. Разглядел тропинку вдоль ворот, пошел, отыскал калитку, стукнулся. На этот раз открыли почти сразу.

В проеме стоял подросток почти Кузиного возраста, в ушитом, хоть и добротном армяке. На ногах сапожки. Не очень-то беден. А вот взгляд… Будто птица в клетке, будто пес на цепи.

— С чем пришел? — спросил он Кузю.

— С товаром для хозяина. Хорошим. Ценным. Таким, что здесь водится да здесь не ловится. — Кузя сам похвалил себя за находку-прибаутку.

— Как тебя назвать хозяину?

— Ку… Кузьма Николаевич. Ну, можно просто Кузьма, — ответил гость.

Подросток мгновенно развернулся, удалился. И все же Кузнечик словил и прочел мгновенную эмоцию на его лице — злорадную надежду. Мол, мне уж хорошо не будет, так пусть и этому будет неладно.

Калитка осталась приоткрытой, а за спиной поле с тропинкой. Ведь если сейчас повернуться, зашагать прочь, так никто не догонит.

Но зачем так малодушничать? И Кузя выждал пятнадцать неторопливых молитв «Отче наш» — как еще быть, коль нет часов?

Когда начал читать шестнадцатую, появился здоровенный мужик, поманил пальцем. Когда Кузя к нему обратился, что-то промычал в ответ. «Немой», — понял Кузнечик.

***

С улицы усадьба казалась не такой и большой. Внутри, пройдя сарай, какой-то переход и еще один сарай, гость понял, что без провожатого отсюда не выйдет. Тем более немой мужик шел без свечи или лучины. Кузя семенил следом, пару раз наткнувшись на углы. Кряхтел, но решил не ругаться.

Еще одно проходное помещение. Мужик остановился, Кузя чуть в него не врезался. Показал жестами, еле различимыми впотьмах, что надо подождать. Хлопнул невидимой дверью.

Вот сейчас точно захотелось уйти. Только куда?

И Кузя остался в темных сенях. Так-то вроде обычный двор. Где-то печь топится, где-то переминаются кони. И доносится странный запах. То ли привычный, то ли не привычный.

Все равно было не по себе. Впервые в этом мире на него не кричали, не били, а подвергли настоящей психологической обработке. Понять бы перед чем.

Выдохнул, когда открылась дверь. Появился знакомый мальчишка, на этот раз со свечой. Проводил в комнату, более-менее освещенную.

За столом сидел пожилой дядька в светлой рубашке. Чуть загнутые серебристые усы, такая же беленькая мини-бородка — как на Руси без бороды?

Кроме подсвечника, на столе графин темного стекла, дорогая штука. Рядом рюмка и миска с моченой брусникой и мочеными яблоками.

Из прежней жизни Кузнечик принес привычку делить людей по медицинским специальностям. Это — явно хирург.

Обычаям надо следовать. Разглядел по отсвету лампады красный угол, обернулся, перекрестился. Отметил, что комната большая и хорошо протоплена.

— С чем пожаловал, отрок? — приветливо сказал дядя.

— Я… Я товар редкий принес.

— Молоко птичье, козий мед, мех лягушачий? — весело предположил хозяин.

— Насчет меха вы правы, — тоже улыбнулся Кузя. — Шкурки собольи.

— Не кошачьи? Дай взглянуть, — спросил дядя. Вытащил из мешка шкурку, встряхнул, бросил мгновенный взгляд.

А потом…

Если бы не долгий-долгий опыт, Кузя бы поверил, что хозяин всерьез испугался. Нет. Конечно же, комедия.

— И правда, настоящие соболя! Что же мне делать с товаром запретным? Захочу шубу обшить — так меня к воеводе, к расспросу, на дыбу: откуда взял соболиков?

— Я… я… — забормотал Кузя, — унести их могу.

— Не легче будет, — столь же испуганно продолжил хозяин. — Вот смотри, отрок: ушел ты от меня, взяли тебя с таким товаром, спросили — кому предлагал? Ты ответишь — никому. А тебя на дыбу. Ты меня, горемычного, и выдашь тотчас.

— Я…

Кузя хотел сказать, что никого не выдаст, но сам оценил абсурдность заявления.

— Что же нам правда с твоим товаром делать? — задумчиво произнес хозяин таким тоном, что ответа явно не ждал. И выстрелил прямым вопросом: — Кто тебе сказал, что соболей мне несут?!

— На торгу слышал, — пролепетал Кузя, мгновенно подумав, какая ненужная вещь дыба.

— К…то? — процедил вопрос хозяин.

— Ямщик Ивашка. — Кузины губы сами выдали ответ.

— У нас Ивашек как у твоего Тита таракашек, — уже без наигранного страха, а просто весело заметил собеседник.

— Косит немного, староват, хромает на левую ногу, — протараторил Кузя, удивившись, как легко вспомнились приметы ямщика, — берется в пургу гонять.

— Понял о ком, — удовлетворенно сказал хозяин.

«Сейчас спросит, откуда меха, — с нарастающим тоскливым страхом подумал Кузя, — а ведь он меня знает. Как соврать такому?»

Но дядька спросил иначе:

— Так как тебя называть, отрок? Я — Марматон Иванович, а ты кто?

В любом другом разговоре Кузнечик бы сказал: «Кузьма Николаевич». Но не сейчас же.

— Ку… Кузьма.

— Ку. Кузьма, — повторил хозяин. — Кузя. Кузнечик. Кузя, любишь кузнечиков на сеновале слушать?

Сказал так добродушно, так участливо, что Кузя будто встал с холода под теплый душ.

И он понял, что предыдущий вопрос — легкая, но необходимая проверка. Что он, зритель короткого спектакля, его одобрил. И, пожалуй, впервые в этом мире встретил родственную душу. Не мелкого жулика-грубияна, а серьезного человека.

— Так любишь или нет? — спросил хозяин и не думая сердиться за промедление с ответом.

— Люблю, — ответил Кузя.

— И я. Еще как люблю. Стрекочет он, крошечка, а ты лежишь, слушаешь, душой млеешь.

Хозяин налил себе стопку. Выпил. Потянулся за моченой брусникой.

«Мог бы и мне предложить, — подумал Кузя. — Или сесть хотя бы».

Но все равно приятно.

— Слушаешь, пока не наскучит, — продолжил хозяин. — А потом как наскучит, так и прихлопнешь миленького.

И раздавил пальцем ягодку, задержавшуюся на ладони.

За спиной чуть скрипнуло. Кузя понял, что это немой великан.

— Отец Тихон третий день из кельи не выходит, — рассказывал новости Абраша, сидя возле окна в сестрицыной светелке. — Как принесли ему сундук, так и пропал человек для человечества.

— Как думаешь, не раскусит подделку? — вздохнула Пашенька, отрываясь от тетради, в которую скрупулезно вносила все рецепты, что помнила. Вот сейчас руки дошли до такой важной, нужной и слегка даже деликатной проблемы, как клопы, вши и блохи.

— Не должен, — пожал плечами Абраша. — Не зря же мы Томека вдвоем допрашивали. Вот уж не думал на старости лет, что будет так интересно беседовать с завязавшим уголовником-фальшивомонетчиком, вставшим на путь элитного реставратора.

— Это да, — улыбнулась воспоминанию Прасковья. — То-то мужик удивился, когда к нему два седых одуванчика с расспросами заявились. Но согласился в нашу игру «попади в конец семнадцатого века» поиграть, даже с удовольствием. Сколько интересного я от него узнала, о чем в жизни не задумывалась…

— Это потому, что мы врать не стали, — убежденно кивнул Авраам. — Придумали бы ерунду про научную работу или статью — послал бы нас Томек далеко в пешие дали. Он человек своеобразный, хотя и интересный.

— Не исключено… Слушай. Ты прошелся по палисадникам, как я просила? Pyrethrum не высмотрел? Я наш-то давно весь облазила, увы… а ведь турецкая ромашка в здешних местах вполне эндемик.

— По описанию приказчик один говаривал, что видел дикоросы такие на пути в Оренбург, — почесал затылок Авраам. — Обещался выкопать да привезти, но как там пойдет…

— Ясно, значит, пока так.

— Ты все с насекомыми борешься?

— А ты нет? В воеводских палатах у нас с этим хоть полегче, а вот в людской да на базаре… Сколько я с тебя уже гнид вычесала, напомнить?

Оба примолкли, с содроганием вспоминая первое знакомство с фауной семнадцатого века. Одно дело — читать об этом в книгах, да и свои воспоминания о тяжелых временах поворошить… а другое — столкнуться со вшами, клопами и блохами вживую!

Первым сподобился Абраша как наиболее свободная от теремных порядков личность. Он и среди дворни больше терся, и на базаре, и в конюшне… вот и начал чесаться, как шелудивый пес, уже через неделю после попадания. И даже баня не помогла.

Выручила немного маменька Устинья Богдановна с частым гребнем. Принято тут так — вечерами вшей вычесывать, у свечки под сказку, которую рассказывает одна из нянюшек.

Но Паша пришла в ужас, резко опомнилась от шока попадания и устроила быструю тайную ревизию воеводских палат.

Выводы оказались удручающие. В светелках, барской спальне, в столовой палате было относительно чисто. Относительно!

Потому что дворня из людской прямо на себе тащила диверсантов куда попало и постоянно.

Пришлось исподволь начинать войну. Собственную одежду гладить наскоро «изобретенным» утюгом с углями. Вот же диво-то было, когда принесли из кузницы новый полый утюжок с полированной «подошвой», дырочками по периметру для дыхания углей и крышкой, чтоб одетая в дерево ручка не перегревалась. Все девки сбежались посмотреть, а потом и мужикам любопытно стало. До этого слуги использовали либо вальки, либо стальные утюжки, которые грели в печи. Тяжело, неудобно, дорого. А тут диво! Угольков подсыпал — и гладь себе хоть целый час, хоть так, хоть через мокрое рядно, чтоб тонкие шелковые летники не спалить!

Особенное внимание уделялось швам.

— Ишь как бесы-то трещат, — шептались няньки и горничные девки, когда Прасковья в первый раз продемонстрировала с молитвою, сколько гнид и прочей нечисти прячется в запошивочных швах, которыми были обработаны все здешние рубахи и летники, не говоря уж о белье нательном и постельном. Нечисть действительно характерно потрескивала в швах под горячим утюжком. Прасковья только внутренне ежилась, вспоминая, как таким же способом обрабатывала в молодости белье в госпиталях, где об электрических утюгах мечтать не приходилось.

Прожарку одежды по примеру тех же госпиталей удалось устроить в бане, в специальном котле с крышкой и деревянной решеткой на дне, чтобы ткань не палилась о раскаленные медные стенки. И устроилось это все на одном лишь авторитете «доченьки-разумницы», которым пришлось козырнуть и рискнуть раньше времени.

В ту же историю пошло и нижнее белье из натурального шелка — невероятно дорогая роскошь, но на этой ткани ни одна блоха не приживалась! Батюшка и матушка решили, что они нынче не последние какие, могут себе позволить и деточек побаловать.

Благо слухи про злых латинян, обманувших народ православный насчет грязи и нечисти, сыграл в ту же дуду. Чушь несусветная, но народ охотно верил — легче свалить вину на далекого непонятного врага, чем признать, что сам дурак.

В книгах, что нашлись в сундучке с «частью библиотеки Ивана Четвертого», тоже был на это намек, но очень тонкий и завуалированный. Полгода у ребят ушло на то, чтобы подготовить эту обманку. И не целиком книгу переписывать — тут и нескольких лет не хватило бы! А найти кое-что по-настоящему старое, подчистить, подрисовать, подклеить… всунуть меж истинными редкостями «тетрадь» с отдельными заметками и якобы «списком» с еще более древних и истинных источников. Ну и намек, что сие есть малая часть унесенного и припрятанного от врагов по разным скитам. То уже задел на будущее…

Если бы не шальные деньги от лопухинских ламп и самоваров, какие воевода широким жестом пожаловал самим изобретателям, в жизни бы эта авантюра не случилась. Еще и удивительно, что всего за полгода справились… но тут помог один ушлый купчишка, умотавший после сего действа аж на Алтай с тайным поручением якобы от самого воеводы. Как пришлось ухищряться, вспомнить страшно, но получилось.

И все равно, несмотря на новую православную правду о чистоте тела, кампанию «антивошь» пришлось проворачивать с изрядным скрипом. Тут сами баре-то попривыкли, что уж о дворне говорить.

А вот, кстати, в монастыре у матушки Февронии живности власяной и нательной духу не водилось. Монахини блюли себя строго, охотно переняли у Евдокии новые методы борьбы с грязью и с ней поделились своими, привычными.

Полынь, полынь и еще раз полынь. Здешние гниды, блохи и клопы к ней еще не притерпелись, шарахались как черт от ладана. Полынную настойку в воеводском подворье теперь лили во всякую воду для стирки, для мытья, для пара в бане. В меру лили, все ж не ромашка. Но приятный горьковатый дух скоро стал отличать лопухинских холопов от остального народа даже на торгу, где иных запахов вдосталь.

Хотел бы убить — зачем говорить? И вряд ли он успел наскучить. И вообще…

Десятки отмазок проносились в Кузиной голове. И ни одна не могла утешить.

— Да, что скажешь-то, милок? — добродушно спросил Марматон. — Мне болтать поднадоело. Послушать хочу.

«Кузнечик — не человечек, — хотел сказать Кузя. — Человека попросить можно, а не давить».

Но вместо этого…

— Что хотите, — пробормотал он, не узнав своего голоса.

— Ну вот, например, знать хочу, откуда меха у тебя собольи.

Случайно или нет, но могучий слуга Марматона слегка скрипнул половицей за стеной.

Кузнечик задохнулся от страха. И это его спасло — дало передышку.

В первый миг думал сказать правду. Но какую? Про лекарский дозор и птичий грипп? Или сразу про то, как жульничал со справками в другом мире и за это был извлечен из прежнего тела и перенесся в мальчишку? Да он, Кузя, даже не сможет назвать свою прежнюю должность: зловещий хозяин не поймет, что такое «замглавврача». Решит, что его держат за дурака, рассказывают небылицу про какое-то будущее.

Так что только правдоподобная ложь.

— Я сонным зельем возниц опоил, что на хозяйском дворе заночевали, и соболей вытащил. Мешок раскроил, туда обрезки от старой шубы напихал, потом зашил, — протараторил Кузнечик.

— Вот как было, значит, — неторопливо произнес Марматон. — Поверить мне тебе? Аль не поверить?

Опустить глаза было нельзя. Хотелось, очень. Но надо было глядеть на собеседника. И даже почти не рассеивать взор.

А еще Кузнечик не то чтобы со страхом, но просто констатировал: Вячеслав Николаевич затаился. Ушел куда-то умный взрослый. Остался напуганный мальчишка, готовый в любую секунду расхныкаться, взмолиться о пощаде. А вот думать и анализировать не способный.

И хорошо. Не надо такого мальчишку играть. Вот он, натуральный.

— Пожалуй, тебе поверю, — произнес хозяин, едва началась очередная страшная вечность. А знаешь почему? — добавил чуть быстрее.

— Вы умный, Марматон Иванович, — едва не проблеял Кузя.

— Все мы умные, — неторопливо ответил хозяин, — да не все знающие. А я ведь, Кузнечик, знаю про твои знахарские труды. На мамку твоего Тита-хозяина да еще на себя. С тех пор, как ты стал ее подручником, ведьма шибко лучше лечить стала. Сам зелья составляешь?

— Сам. По ее словам, — добавил Кузя.

— Значит, слушаешь ее на пользу. И головушка ясная. И ручки точные да ловкие, да ножки резвые. Занятный ты парнишка. Я тебя, Кузнечик, давно ждал. Уж думал за тобой послать, так ты сам явился.

Кузнечик ощутил себя на крылатых качелях, между холодом и жарой-жарищей. Никто из обитателей этого мира пока его так высоко не оценил. И ни с одним иным обитателем не хотелось попрощаться сильней, чем с этим. Уж лучше грубая бабка с кнутом. Уж лучше ее пьяный муж: «Опять, пащенок, от дела лытаешь?»

Между тем хозяин продолжал:

— Занятней и резвей, чем ты, Кузнечик, пожалуй, только детки воеводские. Парнишки суетятся и девку тянут в свою суету. Какие-то лампы, сосуд водогрейный. С недавних пор в монастырь зачастили, а монашки знай рады, о младенцах стали заботиться, повитухам мешать. Какой-то суп мудреный предлагают. Оттого младенцы помирать перестали. Некрещеного умершего ребенка второй месяц не сыскать. Да где же такое видано?

Марматон говорил с ироничным сожалением — как же быть, если понадобится некрещеный младенчик, а не сыскать. Кузнечик даже улыбнулся. Ощутил, как Вячеслав Николаевич понемногу возвращается в сознание. И анализирует. Поэтому-то и увидел за смешливой болтовней собеседника искренний интерес: правда, как же это так удалось сделать, что младенчики не помирают?

И не давал покоя запах в полутемном кабинете. Знакомый и незнакомый.

— Я-то понимаю, это их немец надоумил, — трепался хозяин. — Вот немчине-то это зачем? И с чего воеводе такому потрафлять? Может, хочет, чтобы воеводские сыновья стали смышлены, чтобы по нраву пришлись царевичам нынешним, Ивану да Петру? Ведь неведомо, быть царевичу царем или нет.

Скрип за спиной прекратился. Может, немой слуга умел спать стоя, как слон?

Кузнечик настолько успокоился, что даже стал анализировать. Отметил, как жарко в избе — хорошая теплоизоляция. Не пахнет печным дымом — хорошая, настоящая труба. И еще какой-то привычно-непривычный приятный запах.

— Да, Кузя, — хозяин будто вспомнил, зачем вообще позвал парнишку, — за собольков, конечно, спасибо. Ты, если опять меха раздобудешь, неси их мне не мешкая.

— Лето — пора не меховая, — заметил осмелевший Кузя. Надо же не только нюнить, но и показать собеседнику компетентность.

— Ну, вдруг тебе попадутся. Не только меха, вообще ценное неси. Золотишко, например, тебе попадется — выменяешь у башкир на снадобье. Тот, кто с мехами возиться не боится, тот и за золото возьмется.

Кузя хотел ответить, что пока с золотом не встречался. Но не решался прервать монолог.

— Вообще все ценное неси. Новости занятные, коль прежде других узнаешь. О хозяине своем, жуке навозном. О том, какой бабе какое зелье понадобилось, особо чревоизбавительное. Если с воеводскими детишками подружишься, тут очень уж рад буду. Так что неси. И помни, Кузя: я добрый. Глупость принесешь — не осерчаю. А вот если что-то ценное мог принести, да не принес… Ну уж не знаю тогда, Кузнечик.

Марматон опять выловил ягодку. Положил себе на руку. Раздавил пальцем.

Половица за Кузиной спиной скрипнула опять.

— Ну, ты парнишка умный, понял все, — опять сказал хозяин. — Ступай, проводят.

Надо было просто повернуться и уйти. И все же взрослая гордость взыграла, будь она неладна.

— А… а собольки?

— Ах да, — улыбнулся Марматон.

Приподнял тарелку — под ней обнаружилась полушка. Толкнул в сторону гостя.

— Чего застыл? — продолжил с улыбкой. — Тебе за твой мех в воеводской избе дали бы десяток. Кнутьев. Ну, может, по малолетству батогов без счета. А я щедрый.

Кузнечик понял: монетку надо взять. И взял.

***

На улице уже почти стемнело. Но Кузнечику казалось, будто он вышел на свет из темного погреба.

Он может идти! В дом, из которого недавно мечтал сбежать. Вспомнил, как недавно завидовал хозяйскому Лешке. Теперь завидовал ровесникам-сироткам, Никите и Николке.

Напоследок Марматон сказал так:

— Ты, Кузнечик, знай: я о тебе не забуду. И ты меня не забывай. Если забудешь — сиди во дворе у своего Тита, носа не кажи наружу. Я приветлив лишь к тем, кто сам ко мне пришел.

Тогда Кузя кивал до дискомфорта в шейных позвонках и божился — не забудет. Сейчас же понимал: да, придется покориться. Жить безвылазно на постоялом дворе не выйдет.

Вот и двор.

Открывший взрослый работник слегка поругался и, позевывая, пошел спать. Кузя прогулялся по двору. Дошел до своего банка. Чуть не всхлипывая, добавил полушку в капиталы. Вот что принесло мягкое золото!

Весь дом уже спал. Пошел на цыпочках в свой закуток. Так-то иногда перед сном умывался, протирал зубы тряпкой, молился напоказ. Сейчас хотелось рухнуть поскорей и гадать, насколько мудреней окажется утро.

Но рухнуть не удалось.

— Кузя, — донесся шепот из темноты.

— Кто тут? — растерянно спросил Кузнечик. Голосок был знакомый, но непривычный.

— Как-как?! — Прасковья внезапно ощутила, как голубое небо над качелями в воеводском саду резко опрокинулось в неправильную сторону.

— Ох! — пискнула Ксюша, возившаяся с невиданной ранее затеей — песочницей в большой деревянном коробе. — Пашенька падает!

Слава богу, никто никуда не упал, Васька, братец двоюродный, успел поймать и качели, и сестрицу.

— Никак тебе голову напекло? — обеспокоился он. — Сейчас мамку кликну!

— Не надо. — Прасковья размеренно дышала приоткрытым ртом, тщательно отсчитывая удары сердца. — Прав ты, братик, на солнце пересидела, пойду в светлицу… сама дойду, не бойся! Да вон уж мамушка бежит, она только за квасом-то и отлучилась. Но все равно, ты уж с Ксюшенькой останься, друг любезный, пусть маленькая вволю потешится. Только сегодня Панкрат-плотник ей формочки-то для песка изготовил…

Полчаса спустя у себя в светелке, умывшись с помощью девки-горничной студеной водицей над тазиком, Прасковья велела: — Беги-ка, Авраама Илларионыча мне сыщи, скажи, сестрица поговорить ждут. Срочно!

Абраша примчался как шальной уже спустя пять минут, и Прасковья поняла, что тот видел Василия. Двоюродный братец явно успел застращать родного здоровьем сестры так, что Авраам с ходу рванул щупать лоб и хватать за пульс:

— Что случилось?! Солнечный удар?

— Птичий грипп, — криво усмехнулась юная боярышня.

— Что?! Пенка, ты точно в себе?!

— Да я и сама поначалу чуть с качелей не свалилась, — вздохнула Прасковья. — Ваську слушала, он новости и сплетни горазд пересказывать. И тут говорит мне человеческим языком: мол, у нас на московской дороге объявился санитарный пост, проверяют караваны на птичий грипп!

— Едрить твои пассатижи. — Абраша сел на лавку рядом с сестрой, разом вспомнив папашу-слесаря, некогда лично выдавшего юному балбесу направляющего пинка на рабфак. — Как?!

— А как мы тут оказались? — хмыкнула Прасковья.

Родной человек рядом, его поддержка и изумление успокоили ее саму лучше пустырника. — Мы ж заигрались с тобой, два старых пня, только чтоб перед смертью не трястись овечьим хвостом. Но кто сказал, что мы одни такие?

— Так, погоди. — Абраша снял шапку, в которой боярский сын по нынешнему ранжиру должен был щеголять даже летом, ибо положение обязывает. Ладно хоть не на соболях та шапка, а из китайской чесучи. — Погоди… но этот самый «санитарный пост» объявился именно возле Верхотурья, а это значит…

— Это значит, что третий попаданец тоже где-то здесь. И он тоже пытается выжить.

— Тогда, по идее, мы еще о нем услышим. — Абраша, как всегда, быстро перешел от волнения к конструктиву, он всегда таким был. — Мне только не нравится, что начал он не с внедрения полезной, на край выгодной какой новинки, а с мошенничества. Я ведь правильно понял, санитарный пост от птичьего гриппа не просто так торчал на Московском тракте?

— Известное дело, — хмыкнула Прасковья. — Мздоимство, как оно есть. Нескольких купцов облапошили, а потом нарвались на кого-то дюже сердитого и несговорчивого, едва ноги унесли.

— Погоди, так их там несколько человек было?

— Ну скорее всего, — пожала плечами Паша. — Точно-то Васька не сказал, он же просто слухи перетолковывал. Вот ты и разузнай, что там за диковина такая, о которой сам воевода не в курсе.

— Чудны дела твои… — Авраам размашисто перекрестился. Несмотря на свою сугубо материалистическую юность и прочную веру в антропогенез, они с Прасковьей удивительно легко приняли здешнюю набожность. И в самом деле: а как еще объяснить их вторую жизнь в прошлом, если не Божьей волей?

Чтобы не сойти с ума, проще и умнее думать именно так.

— Разузнаю в городе, что это за санитарный пост. Можно еще и попробовать с купецких приказчиков сказки собрать, как выглядели эти «санитары».

— Дело говоришь. Беспокоит меня третий… и нет ли где четвертого? Пятого? Я уж теперь не знаю, что и думать по этому поводу, — созналась Прасковья, по забытой с далекого первого девичества привычке прикусывая кончик косы. — Но раз он тут, в Верхотурье… есть надежда, что другие попаданцы не разбежались по планете и мы не получим бронебойный пароход поперек летающего самовара. М-да…

— Всему свое время, — решил Абраша. — Искать станем, но и свои дела бросать нельзя. Мы только начали.

— Да уж. — Раз такое дело, случилась передышка и возможность посидеть, поговорить спокойно, Прасковья решила не торопиться, подвести хоть какие итоги. — Можно сказать, идем по плану. Без опережения. Но и не запаздываем…

— Тебе повторить результаты, как если бы мы были в книге и о нас читали? — засмеялся Абраша. — Мне не трудно. Столько раз в голове эти мысли вертел.

— Наше дело сейчас — двигать прогресс в одну сторону: деньги, деньги и еще раз деньги, — тоже тихо рассмеялась Евдокия. — Давай уж честно, братишка: вояки из нас обоих никакие. Мы с тобой рождены для другого, что в первый, что во второй раз. Не убивать людей, а спасать. Ну и поправить кое-что на будущее. Например, эту ненормальную тенденцию поклоняться всему иностранному в ущерб своему. Оно ж от чего пошло? От того, что царь-батюшка так впечатлился немцами, что родное для себя навсегда заклеймил тьмой тараканьей. Вот и надо показать мальчику, что мы супротив иноземцев не лыком шиты, а где и почудесатее будем.

— Чуть меньше трех лет отец просидит воеводой в Верхотурье, у нас есть время, — кивнул Абраша. — Только вот…

— Что? — встревожилась Паша.

— Васька еще не проболтался?

— Нет, да не тяни же ты, говори!

— Отец его письмо прислал. По первопутку ждет сына в Москву. И мне предложил приехать, авось, мол, в товарищи к малолетним царевичам получится попасть…

— Так, погоди. — Прасковья потерла виски. — Нынче у нас год 1681. Если не ошибаюсь, Федор Алексеевич еще жив. Но ненадолго. И этой зимой…

— Да-да, Хованщина во всей красе, — покивал Авраам. — Вот и думай теперь, то ли попытаться действительно пролезть к будущему государю всея Руси уже теперь, то ли ну его от греха, можно так загреметь, что костей не соберешь!

— Кого-то из братьев царицы можно бы… — прикусила губу девушка. — Только не понять, надо ли вмешиваться вообще и не сломаем ли мы историю так, что сами потом не разберемся. А еще у Петра после крыльца со стрельцами, писали, и тик нервный появился, и припадки, похожие на эпилепсию…

— Это недоказанный факт, — нахмурился Авраам. — Всего лишь одна из версий.

— Но вполне правдоподобная. Ох, задал ты задачку. Так с наскоку и не разобраться…

— Лексейка я. Лечь не хотел, пока тебя не отблагодарю.

Темнота сгустилась, и Кузнечик разглядел хозяйского сына, поднимавшегося с постели. Заодно понял, почему не сразу узнал Лешку. Парнишка был не по-детски пьян.

И счастлив.

— Ты где шлялся, Кузя? — спросил Лешка таким тоном, что сразу стало понятно: ему не ответ интересен, а охота поскорей рассказать о себе.

— По лекарственным делам своим ходил. А ты где так… угостился?

— Этот тятька меня угостил за то, что в цифрах горазд, — восторженно ответил пьяный мальчишка.

Кузнечик присел на край собственного ложа. И начал слушать прерывистый, но связный рассказ. Как Тит Григорьич призвал сына на очередное застолье и учинил импровизированный экзамен по устному счету. Как придумывал сложные задачки со сложением, умножением, вычитанием. Даже сотые доли приказывал вычислить — Лексейка уже знал, что они процентами называются.

— Он меня подловить пытался, даже пояс кожаный снял, наказать за лень в учебе. А я… а я все отвечал, — радостно рассказывал пацан. — Гости тятю хвалить стали: какой у тебя сынок сообразительный. Тятенька тогда гнев на милость переменил, за стол меня посадил, сам вино наливал. Обещал на Троицу красную рубаху подарить. Вот я и решил спать не ложиться, пока тебя, Кузя, не отблагодарю, что так мне помог в счетной науке…

Лешка продолжал болтать. Обещал, что когда благодаря знаниям выйдет в гостиную сотню, то непременно возьмет Кузю первым приказчиком.

Кузнечик поблагодарил будущего начальника — нынешнего ученика. Отвел спать, кружным путем, чтобы во дворе помочь избавиться от последствий злоупотребления.

Потом вернулся и наконец-то растянулся на постели. Подумал — вот и совершил социально одобряемый поступок: помог мальчишке освоить науку. А еще отметил: даже пьяный, Лешка, шаря руками в темноте, мог наткнуться на меха. Так что от проблемы сегодня избавиться удалось.

Ну а про Марматона думать на ночь было неохота.

***

Не то чтобы утро было мудренее ночи, но спокойнее и привычнее. Кузнечик проснулся, помог тете Насте разбудить Лешку. Даже стяжал от условной мачехи похвалы, подготовив опохмельный напиток. Хозяйский сын стал функционален и был препровожден в школу-амбар, спрашивать домашку у учеников. Самого же Кузю баба Вася призвала на тихую провизорскую работу — распределить по мешочкам сухие корни змеевика. Самое подходящее дело, чтобы слегка растечься мыслью и подумать о вчерашнем приключении.

Что говорить, вчера он был напуганным ребенком — спасибо, штанишки остались сухими. Но сегодня взрослый понемногу начинал брать реванш. И уже не дрожал, а анализировал.

Кузнечик попытался превратить свою память в диктофон и воспроизвести речь Марматона. Говорил тот гладко, чисто… и все же ощущалась в этом говоре излишняя правильность. Каковая бывает, если язык для человека не урожденный. Ну так ведь он иноземец, полоняник. Не просто поселился в Сибири — Кузя помнил, что Верхотурье считалось первым сибирским городом, — а вжился, изучил речь и обычаи. И все же что-то чужое осталось.

Чем же может промышлять Марматон?

Перед тем как встать на путь мелких (или не очень) правонарушений, Кузнечик исследовал местный мир криминала. Ну, как исследовал — спрашивал базарных мальчишек, ямщиков, даже подвыпивших гостей Тита Григорьевича. Понял, что крупные разбойники вроде соболей: кто-то когда-то что-то слышал, но не видел, не встречал. Говорили о давних кладах, о том, что, когда были покорены местные царьки и князьки, иной раз везли в Москву сокровища на два по десять саней, да не все сани доходили. Где-то разбойники золотую бабу отбили у воевод, да не увезли, в ущелье сбросили. Может, найдет кто-нибудь.

Но это все сказки-легенды. Настоящего бандитизма в Верхотурье не бывало. Ну да, подраться, пришибить кого спьяну — такой бытовухи хватало.

Может, Марматон и не убийствами промышляет. Контролирует черный рынок двух основных казенных монопольных товаров: соболей и золота. Про то, что нельзя добывать благородные металлы, как и собольков, Кузнечик знал.

Информацией — это точно. Вот сколько про него, Кузю, знал!

И еще не забыть странный запах, который его слегка успокоил вчерашним вечером. Эх, как бы его вернуть в ноздри, прокрутить в мысленно-чувственной лаборатории, понять, что же это такое… привычный-непривычный.

Нет! Не непривычный, а отвычный. Почти забытый запах из прошлого мира. Аромат табака!

О табаке, траве-никоциане, в городе тоже особо не поговоришь, как и о собольем мехе и золотых самородках. Но если эти ценности монополия, то тут просто запрет. За первых два привода с табачной настойкой или курительным и нюхательным зельем — кнут, нещадные батоги. На третий — рваные ноздри, ссылка в сибирские города. Между прочим, и в Верхотурье есть такие бедолаги. Так что если кто-то здесь и курит, то только подальше от жилья, на ветру, чтоб холодный ветер сразу унес запах…

— Кузя, не спи! На пол не сыпь — не дохнут мышки от этого зелья.

— Простите, Василиса Петровна, — молвил задумавшийся Кузнечик. Аккуратно сложил травку в мешочек, завязал толстой нитью.

Сам же продолжал обкатывать в голове свое открытие. Ну да, Марматон курит табак. У себя дома, не боясь чужих ноздрей, что учуют, донесут, создадут проблему уже его собственным ноздрям.

Хорошо устроился, паук! Мог бы за собольков табачком расплатиться!

Между тем бабка поглядывала подслеповатым взором на юного фармацевта. Болтала о городских новостях, она к ним получила прямой доступ благодаря своей активности. О каких-то чудных утюгах, что придумал «воеводский немец».

Надо, надо навести справки о Марматоне. Кстати, зачем ходить далеко?

— Василиса Петровна, — сказал Кузнечик, когда бабка с благосклонным ворчанием ощупала готовые мешочки с зельем, — я слышал, такой человек есть, на отшибе живет, Марматоном зовут. Верно ли, что он власть тайную имеет, или…

Бабка вздрогнула, дернулась, опрокинула на пол плошку с неразобранным сухим сырьем. Будто старая кошка, которую еще котенком чуть ястреб в когтях не унес. Лет пятнадцать прошло, и та же самая птичка пролетела за окошком — не спутаешь с вороной.

— Ох, Кузенька, с чего ты о нем речь завел? Страшный он человек. А может, и не человек! Черт он и чернокнижник! На людей охотится и все про людей ведает! Семерых воевод пережил да трех протоиереев. Кто к нему за порог вошел, тот как в черную ночь с ходячим покойником пообнимался — только в могилу теперь путь-дороженька. С чего он сдался-то тебе, Кузенька? Кто про него тебе сказанул?

«Искал, кому соболей продать, вот на него и вышел. Нет, дурак я, что ли?»

Бойкий на язык Кузя замешкался с ответом. И тут раздался деликатный стук в дверь.

Вошел Лексейка.

— Порядок в делах наших учебных? — спросил Кузнечик, желая переменить тему разговора и уйти от ответа.

— В делах порядок, так я не за этим. Посланец от протопопа Тихона пожаловал. Хочет, чтобы ты к нему явился, да поскорей.

— Я… я тут бабушке…

— Поспешай, Кузя, — ласково сказала баба Вася. — Отец Тихон — главное духовное лицо в граде нашем, не можно ему ждать.

Кузнечик вышел — по такой погоде одеваться-переобуваться не надо. Направился к воротам.

По дороге с тоской смотрел на огород — заставили бы покопать. На колодец — воду натаскать бы велели. И даже на навозную кучу — всю перелопатил бы, лишь бы не идти к протопопу. Ибо если Марматон был загадкой, то об отце Тихоне Кузнечик слышал многое.

— По краешку мы, конечно, прошлись с этой книжной подделкой, — вздыхал Авраам. — Больше никаких подобных авантюр в ближайшее время, а то и вообще… пока в Москву не вернемся. Как вспомню, чего нам стоило найти все нужное, да еще и провернуть так, чтобы никто лишний не проболтался… Бр-р! Меня тятенька за гульбу без разрешения якобы с мальчишками не нашего звания в ночное, на рыбалку и прочая аж два раза взгрел так, что ни сесть, ни встать!

— Зато отец Тихон помирился с матушкой Февронией, передумал ее хулить за странные затеи в монастыре и велел блаженного Кирилку в бане вымыть, — тихонько засмеялась Прасковья. — А то ведь удумали, ироды, святость по количеству вшей на нечесаной башке считать! Нынче же и странников в монастырском странноприимном доме прежде молитвы гонят в мыльню, а одежду забирают на прожарку! Купцы Стрельниковы на божье дело медный котел пожертвовали… Гигиена — святое дело!

— Да если б все так хорошо было, — вздохнул Авраам. — Ты мне другое скажи. Получилось ли с полевой кухонькой-то?

— Пока не очень. — Прасковья поморщилась. — Ты же понимаешь, что с лопухинскими и воеводскими ресурсами можно слепить хоть самоходную печку, как у Емели из сказки. Но нам-то нужно, чтобы было дешево, просто и доступно для большого войска, не высосав при этом казну всухую. Медный котел, например — тот размер, что надобен, стоит как целая лошадь! А то и две. Либо надо придумать, как эту посудину штамповать дешевым методом, либо что-то другое измыслить.

— С медными рудниками пока погодим, не нашего уровня нынче это дело, хоть годик еще нужен, чтобы укрепиться, иначе враз перехватят, — покачал головой брат. — Но потихоньку я охотников и купеческих приказчиков приручаю. Мол, воеводский сынок хорош, да с легкой придурью: просит из странствий уральских камешков привезти, да не абы каких, а с определенного места. Осторожно стараюсь подъезжать, выбираю самых неболтливых и к вину стойких, чтоб по кабакам не трепали зазря.

— Что насчет поездки в Москву решил? — сменила тему Прасковья. Этот вопрос всерьез беспокоил обоих, они уже две недели обсуждали его так и эдак, прикидывали варианты.

— Надо ехать, — кивнул Абраша. — Даже если ничего не поменяется… как минимум заранее постараюсь напоить ребенка успокоительным, так, чтобы сразу незаметно было, а он попросту не запомнил толком, что там будет происходить. Убийства не для детских глаз. Если травмы можно избежать, надо хоть это попробовать.

— Я все насчет братьев Натальи Кирилловны думала, вспоминала. — Паша налила в чарку квасу и протянула брату. — Маменьку с тятенькой осторожно расспрашивала да с мамушкой поболтала, в девичьей, опять же, направила исподволь беседу… Короче говоря, старшего из братьев царицы, Мартемьяна Кирилловича, нам не спасти. Да и персонаж он не самый симпатичный, особенно в рассказах дворни. А слуги много видят, сам знаешь. Зато Иван… любимый младший брат. Хороший мальчик и к людям добр, щедр, в стяжательстве, как тот же Лев Кириллович, не замечен. Может, попробовать? Он на Наталью Кирилловну большое влияние имеет, поболее Льва. А еще, по слухам же, терпеть не может Никиту Зотова.

— О! — встрепенулся Авраам. — Вот это важный нюанс. Помню-помню твои рассказы, каков он, дядька будущего царя, воспитатель и учитель. Всепьянейший папа, туды его в качель! Если получится эту мразь убрать от мальчишки, считай, уже история к лучшему поменяется! Со всякими Лефортами да Монсами мы и позже разберемся. А вот Зотов… это ж надо было так неудачно собственному ребенку воспитателя подобрать — еще постараться! Если с Иваном не выйдет, то этого пьяницу я своими руками травану. Может, и не до смерти, но царевича пестовать ему точно не по силам станет!

— Значит, решено. — Прасковья встала, убрала лежавшее на коленях вязание в медный узорный ларчик и села к столу, достав из ящичка чуть сероватый лист дорогой бумаги. — Тогда начинаем готовиться. Поедете по первопутку, стало быть, не раньше середины января, как реки станут. Нынче у нас на дворе лето 1681-го, до основных событий еще почти год. В Москве будете, дай бог, к Рождеству. Бунт в нашей истории случился пятнадцатого мая. То есть у тебя будет полгода в самой столице на подготовку, нужные знакомства и прочие дела.

— Мне хватит, хотя и с натяжечкой. — Абраша заглянул сестре через плечо. Она писала ловко, за время с попадания умудрившись сладить с гусиным пером так, что бисеринки букв ложились на неразлинованный лист ровной строчкой, одна к одной, да еще с красивыми завитушками. И не скажешь, что профессиональный медик, о почерке которого в двадцатом веке анекдоты ходили. Только вот писала она современным себе прошлой языком, и буковки выводила не нынешние. Так сразу незнающий человек и не разберет боярышниных записок.

— Итак, для начала, что именно ты собираешься дать Петру? Надо тщательно разработать рецептуру, помимо того что придумать, как вообще попасть, так сказать, к телу. Лопухины к Нарышкиным близки, но пока до фаворитов нам далеко, насколько я помню историю.

— Нужно притупить восприятие ребенка, но при этом сделать так, чтобы он не выглядел заторможенным и больным, — сосредоточенно кивнул Абраша. — Тут есть у меня пара мыслишек. Оно конечно, нормальной фармакологии здесь свет не видывал, но травки-вытяжки-настойки эмпирическим путем ведают. Кое-что отсюда захвачу для зелья чудесного, кое-чем на месте разживусь.

— Это дело дальнее, давай решим, что раньше отъезда успеем. С золотодобычей, как и думали, пока связываться не след, хотя все реки уральские в наше время были тралены-перетралены, и много найдено. А пока что тут поверье ходит, что золотой песок в южных реках водится, на севера не заплывает. Вот и пусть ходит. Другое дело медь. Надобны ли нам Демидовы в нашем мире или без них справимся? Может, взять того тульского оружейника приказчиком, но не давать в большую корпорацию-то развернуться? Все равно ничего хорошего для самих Демидовых из этого не вышло, что не промотали, то потеряли.

— Ты карту нарисовала?

— Да я об нее глаза обмозолила, пока еще старухой была. Вовек не забуду. Но! Рисовать пока опасаюсь, я тут заметила, что в моих бумагах шарили. Наверняка без злого умыслу, больше из любопытства. Ну нашли узоры для вязания, схемы для вышивки полога на алтарь… в остальные записки и не сунулись. А все едино, лучше осторожнее быть. Карта у воеводской дочки среди бумаг — это уже из ряда вон, кто хочешь заинтересуется. Как найдешь купца или казака, кто согласится с недорослем дело иметь и на разведку сходить, тогда и нарисую.

— М-да, это дело минимум на несколько лет откладывается. Порасспросил я тут купцов на торгу да на казаков полюбовался… Не стоит по малолетству соваться в это дело, тут нам не приключенческая книжка. Деньги такой следопыт за просьбу возьмет, конечно, а куда потом поедет, на кого потратит и кому о мальчишеской забаве расскажет — не угадать. Вот войду в силу, хоть годика через три-четыре, тогда о серьезном и поговорим.

— Слава богу, что ты это понимаешь! — перекрестилась Паша. — А то я уж забеспокоилась, что поторопишься. Ничего, никуда от нас хозяюшка с Медной горы не убежит.

Отца Тихона, наместника епископа из далекого Тобола, и уважали, и боялись. Боялись, пожалуй, побольше. Специально сведений о нем Кузнечик не собирал, но постоянно слушал сплетни и пожилых кумушек, и торговцев, и ямщиков, и стрельцов, да тех же пушкарских деток.

Протопоп Свято-Троицкого собора, городской поповский староста, или, как позже стали называть на Руси носителей этой духовной должности, благочинный, отличался характером строгим и взыскательным. Раньше всех встанет, позже всех ляжет. Посты держит строго, как древние монахи-пустынники. Внимателен и к одеяниям духовенства, и к утвари церковной. Не только следит за работой писцов, но и иной раз служебные книги перебеляет собственноручно.

Себе слабости не прощает, другим тем паче. Тому, кто на исповеди сознается во вроде бы простительных мелочах — разовой скверной брани, назначает бить полсотни земных поклонов в день. Два месяца кряду. Если мальчишка на службе начнет ковырять в носу или искаться в заросшей башке, прикажет дьячку оттаскать за уши. За дверями, конечно. Ну а если какой попик придет на службу с похмелья, да так, что не скрыть, или молва за ним водится — ходит от попадьи к чужим женам… тут скорая расправа: перевод в далекий приход, где не столько на волков охотятся жители, сколько сами волки на людей.

Насчет строгости Кузя особо не возражал: порядок есть порядок. Вот только нынче эта строгость должна была коснуться его, грешного.

Эх, как вызнать, как догадаться бы за что? О каких его грешках известно отцу Тихону? Конечно же, не о финансовых плутнях и в первую очередь «гриппозном» дозоре. Такие деяния оценили бы на воеводском дворе. Скорее всего, у благочинного могли бы быть претензии к его аптечной деятельности… Ну как его? По социальному статусу он исполнительный пеший курьер бабы Васи.

Вот только, кроме статуса, существует социальная репутация. Еще город с морозами не простился, а уже половина клиентуры получала снадобья от него напрямую. Между тем к каждой травяной щепотке, к каждой склянке с настоем прилагался заговор. «Головушку буйную вся грызня-погрызня покинь — аминь!» «Идут болезни, дочери Иродовы, людей губить, кровь красну пить, косточки ломать да жилы глодать. Кто с молитвой настой выпьет, так дщери проклятые мимо дома его пройдут да больше не придут».

Кузя относился к этим заклятиям примерно как к бумажкам из коробочки с лекарствами в прежнем мире. Чего глаза портить, и так все должно быть понятно. Но бабка, составив новое лекарство, иногда пришептывала к нему новый заговор. Его приходилось запоминать и передавать клиентке. Да и сам импровизировал. Ведь если в аптеке продавцы будут черпать таблетки из контейнера, как сухарики к пиву, и взвешивать да сыпать в тару покупателя, кто же такое лекарство возьмет? И коробочка, и инструкция — все должно быть на месте. Традиция-с.

Выходит, он не просто аптекарь. Он еще и «заговорщик» — составитель лечебных заговоров.

Кузя замер и простоял несколько секунд как вкопанный. Так что провожатый, пожилой псаломщик, удивленно обернулся на него:

— Что, отрок, ворон засчитался? Шагай шире, у его преподобия птиц посчитаешь!

Кузнечик не обратил внимания на эти слова. Он сообразил, что лечение, пусть и с заговорами-молитвами, никак не отменяет благочестия. Кумушки ходят и в храмы, что поближе, и в Свято-Троицкий собор. А протопоп, человек деятельный, нередко сам принимает исповеди. Услышал признание в том, что бабуся принимала настой с заговором, спросил: от кого услышала? Пусть и понимает, что источник — Василиса Петровна, до немощной мамаши Тита Григорьевича не дотянуться. И сын влиятелен, и спрос со старой бабки невелик.

Значит, надо на мальчишке отыграться, на нем, Кузнечике.

— Дядя, — с непоказной грустью спросил он, — почто меня его преподобие пригласить изволили?

— Как придешь, так узнаешь, — грубовато-зловеще ответил провожатый.

Кузнечик вздохнул и поплелся следом.

Спасибо, хоть инквизиции ныне нет. Хотя…

Таможенный город Верхотурье — коллектор самых разных слухов и новостей. Кузнечик слышал, что царь Федор Алексеевич вознамерился созвать на Москве большой церковный собор для уточнений разных спорных вопросов. Ну, конечно, не столько он, сколько его властолюбивая сестрица Софья, а главный инициатор — патриарх Иоаким. Судачили об этом преимущественно купцы-староверы, тихо и со страхом. Мол, прежде удавалось увернуться-откупиться от державно-церковных сетей. Теперь же, если патриарх добьется своего, нынешние крупноячеистые сети станут непроходимыми тенетами — не отвертишься от вопросов, по каким книгам молишься.

Самое обидное, Кузнечик из прошлой жизни принес слишком мало исторических знаний. Что-то помнил, но клочками. Вроде бы в начале царствования Петра, а может, и при Софье, старообрядцев прижали очень и очень. Ну а где преследуют еретиков, там и ведьм с ворожеями. Выходит, у него, Кузи, просто идеальный шанс попасть под кампанию. И лучшего исполнителя суровых московских инициатив, чем отец Тихон, не найти.

А если дело не в ведовстве, а в его недавнем визите к Марматону? Вроде бы никаких тайн там не вызнал… все равно. Потребует благочинный подробностей. Правду не скажешь, а соорудить потребную ложь просто сил нет.

Вот с такими-то печальными мыслями Кузнечик и вошел на поповское подворье.

***

Вышел через два часа. Истово перекрестился — вдруг отец Тихон смотрит. И зашагал вприпрыжку, едва ли не насвистывая. Солнышко выглядело ярче, небо — голубей, уличная трава, не общипанная коровами, — зеленей. И даже коровьи лепешки казались не досадной грязью, а умилительной деталью пейзажа.

Протопоп оказался таким же крепким строгим сухарем, как его расписывали. Но призвал он Кузнечика не для расследования о зельях с заговорами. И не для расспросов о Марматоне.

— Верно ли, отрок, что ты хозяйского сына легко счету научил, а ныне и других детей счету учишь? — спросил отец Тихон.

— Это правда, — смиренно ответил Кузя, внутренне ликуя, что не пришлось так ответить на более опасные вопросы.

— Благословляю поучить сына моего.

Кузя удивился. Но сообразил, что далеко не каждый иерей — иеромонах. А что о супруге и детях отца Тихона кумушки не судачат, так, может, не о чем, да и нет охоты обижать столь грозную особу.

Еще подумал: верно, отрок забит и придавлен суровым отцом, но и это оказалось не так. Миша, парень на год-другой старше Кузи, выглядел семейным любимчиком. Розовощекий, пухленький, не столько глупый и ленивый, сколько мечтательный.

Окончательно удивился Кузнечик, когда заботливый папаша отец Тихон попросил быть с сыном помягче. Ну, это не сложно. Кузнечик не давил, не покрикивал, даже когда Мишка отвлекался, а только шутил и предлагал вместе посчитать ворон. Паренек оказался не заносчив, не обидчив. Улыбался и легко схватывал деление-умножение.

Потом последовала семейная трапеза. Постная, но томленая нельма таяла во рту. А молчаливая попадья подкладывала добавки.

Кроме благословения, поп расплатился леденцами — верно, даром проезжего купца. И сказал:

— Если хочешь, отрок, поселись у меня. Сына учить да и в делах хозяйственных помогать.

Кузнечик, еще два часа назад боявшийся зайти на этот двор, задумался всерьез. Не остаться ли? Но стоит ли так резко обрывать все наработки?

— Благодарю, ваше преподобие. Только Тит Григорьич мне как отец родной. Сказано: чти отца твоего, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли.

Поп не стал возражать на библейскую цитату. Просто велел прийти послезавтра.

Потому-то Кузнечик посасывал леденчик, перепрыгивал коровьи лепешки и думал, что все не так и плохо складывается. Стать своим человеком для протопопа — с людьми такого склада он умел уживаться и в прежней жизни. Кстати, не подогнать ли церковнославянский, не выучить ли требник да псалтырь — с памятью проблем нет. И пойти духовным путем. Хоть черным попом, приходским, женатым. Хоть постричься, примкнуть к белому духовенству. Тут карьера надежней и головокружительней, чем на военном или чиновном пути. Патриарх Никон — крестьянский сын, например.

А что касается оставшегося в сознании лозунга из прошлого «Религия — опиум для народа!», так опиаты тоже лекарство, если нет других. Главное — дозировка.

Опиаты, опиум…

Кузнечик перепрыгнул очередную лужицу и замер. Он вспомнил запах в доме Марматона. Да, там пахло табаком. Но и не только им.