Знакомство с китайской историей следует начинать с географии. Сегодня Китай представляет собой огромную страну, простирающуюся с юга на север от пустынь Синьцзяна и Тибетского плато до гор Бирмы и Вьетнама и от девственных просторов Маньчжурии до приграничной реки Ялуцзян. Путь от Кашгара на крайнем западе Синьцзяна до столицы составляет 4000 километров. В северных регионах Китая большую часть года стоит холодная и зачастую ненастная погода, а в южных регионах господствует субтропический климат; в одних частях страны выращивают просо и пшеницу, в то время как в других культивируют рис. Древнейшие в мире зерна одомашненного риса были найдены на китайском юге при раскопках поселений, которые датируются началом VII тысячелетия до н. э. При наличии столь разительного природного и климатического контраста два великих климатических пояса Китая на протяжении тысячелетий отличались друг от друга по населению, языку и культуре, причем этот контраст сохраняется и поныне.

Но какими бы бескрайними ни были эти внешние земли, историческая колыбель Китая намного компактнее. Она расположена между Желтым морем и предгорьем — там, где две великие реки спускаются с высокогорных плато Цинхая и Тибета. На севере, по берегам Хуанхэ (Желтой реки), зарождались первые государственные образования, а на юге, в долине реки Янцзы, позднее сложился главный центр, обеспечивающий подъем народонаселения, благосостояния и культуры. В эпоху империи Хань, соответствовавшую римскому периоду в истории Запада, китайское государство впервые распространило свою власть за эти пределы, достигнув оазисов Центральной Азии, а в VII в. н. э. империя Тан на какое-то время установила непосредственный контроль над Синьцзяном. Однако большую часть истории территория Китая ограничивалась пространством между двумя реками. Нынешние гораздо более обширные границы Китайской Народной Республики утвердились лишь в XVIII в., когда огромная многоплеменная империя маньчжуров, которая называлась Великая Цин, простерла свою власть на Монголию, Синьцзян и вассальный Тибет.

Сегодня исторический центр страны с севера на юг можно пересечь на поезде меньше чем за один день. Реализация одного из многих поразительных инфраструктурных проектов недавнего времени полностью преобразила сферу общественного транспорта, и скоростной поезд покрывает расстояние в 2300 километров от Пекина до Гуанчжоу всего за восемь или девять часов. Тем, кто предпочитает путешествовать в более умеренном темпе, 24 часов на поезде с остановками хватит для того, чтобы пересечь долину Хуанхэ и добраться до цветущих южных областей — до исторической области Цзяннань, «страны к югу от реки», о которой с таким чувством писали китайские поэты. Это будет путешествием не только в пространстве, но и во времени. Оно позволит нам, глядя из окна, рассмотреть более глубокие исторические закономерности, древние очертания ландшафта и цивилизации.

Первые цивилизации в долине Хуанхэ возникли не на морском побережье, а на центральной равнине, ближе к тому месту, где эта река стекает с гор. Ниже по течению раскинулись широкие, постоянно меняющие свои очертания долины, изобилующие ручьями, речушками, низинными болотцами и большими озерами, возле которых в бронзовом веке водилось огромное количество диких животных. Лишь в последующие столетия, еще до нашей эры, эти территории были осушены и превращены в земли, пригодные для сельского хозяйства. Таким образом, первые центры цивилизации располагались в глубине материка, и море никак не запечатлелось в ранней исторической памяти китайской культуры.

Зарождаясь на Цинхайском нагорье, Хуанхэ делает глубокий изгиб на север, доходя до самой Монголии. В своем течении она пересекает безводные лёссовые пространства пустыни Ордос — «желтую землю», состоящую из подверженных эрозии и выветриванию осадочных пород и оказывающую на климат Китая такое же влияние, какое на климат Средиземноморья производит Сахара. Затем, делая резкий поворот на юг, река вырывается с гор на равнину с подчас совершенно необузданной силой. В своем бурном течении она достигает места слияния с рекой Вэйхэ, а потом устремляется дальше в низины, вступая в Срединное государство. Изменение ее русла в исторический период отмечалось не менее тридцати раз; кроме того, она тысячекратно выходила из берегов, производя страшные наводнения. Место, где она впадает в Желтое море, порой перемещалось на целых 500 километров, так что невероятным образом ее устье иногда лежало севернее, а иногда южнее Шаньдунского полуострова.

Таким образом, в истории Китая Хуанхэ присутствует как постоянный, непредсказуемый, а нередко и вселяющий ужас фактор. В этом смысле ее течение резко отличается от благотворного и живительного течения египетского Нила, сезонные разливы которого, происходящие с безошибочным постоянством, отмечались ежегодными празднествами 15 августа, или же от месопотамского Тигра, летний подъем которого вплоть до XX в. встречался благодарственными обрядами и пищевыми подношениями даже в мусульманских домохозяйствах. Река Хуанхэ также являлась адресатом религиозных церемоний.

Церемонии жертвоприношения и почитания «могущества Желтой реки»^{‹‹1››}, «Почтенной реки предков» известны с бронзового века. Но причиной, заставляющей их поддерживать, был страх, желание задобрить и умиротворить воду, а вовсе не радость от встречи с ней. «Не будет ли в этом году потопа?»^{‹‹2››} — вопрошают озабоченный монарх и его прорицатели в надписях, оставленных на гадальных костях^{‹‹3››}. Пережитки культа бога Реки дожили до нашего времени, например, в древнем поселении Чаюй неподалеку от уездного центра Хэян, совсем рядом с родным городом знаменитого историка Сыма Цяня. Ежегодно в конце лета, в пятнадцатый день шестого лунного месяца, здесь проводятся церемонии в честь подъема воды. Под аккомпанемент гонгов и барабанов мужчины в головных уборах в виде головы тигра исполняют танец, а женщины пекут на пару огромные пампушки и готовят другие угощения, которые приносятся в жертву речным духам. В сумерках, сгущающихся над заболоченными берегами, по реке отправляются сотни мерцающих фонариков. Сегодня эти церемонии служат развлечением для китайских туристов, однако в прошлом они исполняли функцию молитвы-оберега. Так крестьяне и рыбаки надеялись предотвратить разрушение домов и гибель людей, причиной которых становились нередкие и опустошительные паводки. Как говорят, эти ритуалы отправляются «с древнейших времен, о которых не помнят даже старики».

Иногда наводнения на Хуанхэ были столь разрушительными, что меняли ход китайской истории. В 1048 г., как мы увидим ниже (см. здесь), гигантский паводок серьезно изменил сам ландшафт северной равнины^{‹‹4››}, а во время катастрофы 1099–1102 гг., по словам потрясенного местного чиновника, «миллионы тел погибших заполнили собой речные протоки» и «никаких следов проживания человека на тысячу ли вокруг» невозможно было отыскать. От вспышки чумы, которая последовала за наводнением 1332 г., погибло семь миллионов человек, что ускорило наступление социального хаоса, повлекшего за собой падение власти монгольской династии в империи Юань. В 1887 г. после многодневных проливных дождей вода в Хуанхэ поднялась и количество жертв составило два миллиона; возможно, еще больше человеческих жизней унесло наводнение 1931 г.

Вплоть до середины XX в. Хуанхэ оставалась непредсказуемым убийцей; повсюду, где она протекала, до сих пор можно видеть ее следы. Сельская местность в округе города Чжэнчжоу испещрена узорами прежних течений, и, хотя в наши дни ширина основного русла кое-где достигает пяти километров, река даже в сезон дождей несет, наверное, лишь десятую часть того объема воды, который она заключала в себе до 1940-х гг. Хотя за последние сорок лет или около того река в нижнем течении за Чжэнчжоу чаще пересыхала, чем разливалась, управление водой как было, так и остается главной задачей китайской власти, начиная с бронзового века; отличие лишь в том, что сегодня проблемой выступает не бесконтрольный избыток воды, а ее хроническая нехватка.

Таким образом, первые ростки китайской цивилизации появились по берегам реки на Великой Китайской равнине, и над ее созидателями вечно довлел страх перед природными катаклизмами, способными вызвать крушение всей социальной системы. Лишь крепкая государственная власть могла справиться с задачей ирригации. Поэтому неудивительно, что древнейшие китайские мифы о происхождении государства сходятся друг с другом в историях об обуздании воды. Они повествуют о мифическом правителе по имени Великий Юй, которого называли «усмирителем потопа». Как мы увидим ниже, эти рассказы передавались из уст в уста еще до того, как в конце бронзового века, около 1200 г. до н. э., в Китае появилась письменность. Тем самым подтверждается невероятная цепкость китайской культурной памяти, уходящей в прошлое вплоть до эпохи Луншань (позднего неолита) в III тысячелетии до н. э. Впечатляющие археологические открытия, сделанные в XXI в., заставляют предположить, что в подобных мифах запечатлена историческая память о событиях, которые и поныне вписаны в китайский ландшафт, показывая, насколько определяющим образом экология влияла на структуру политической власти. Важнейшими качествами правителей были их умения мобилизовать трудовые ресурсы, проложить каналы для отвода воды, организовать орошение почв, наблюдать за природными явлениями ради точного предсказания погоды и заслужить одобрение великих предков. Этой системе было суждено просуществовать до самого конца империи в 1911 г. и даже пережить ее.

В древнейший период в Китае существовало множество самобытных региональных культур, но важнейшая из них зародилась на широких просовых полях современной провинции Хэнань — на Центральной равнине, чжунъюань, как ее назвали в более позднюю эпоху истории Срединного государства. Китайское название собственной страны, Чжунго^{‹‹5››}, впервые было письменно зафиксировано в период Западное Чжоу на рубеже I тысячелетия до н. э. и применялось для обозначения этой срединной территории задолго до того, как его перенесли на всю страну, а впоследствии и на ту часть мира, центром которой мыслился Китай. Разумеется, нельзя исключить, что первоначально так называлась лишь одна конкретная местность, о чем мы еще скажем в дальнейшем. В Китае много разных культур и много разных описаний прошлого, но есть один всеобъемлющий нарратив, и именно с него начинается китайская история как оформленное и структурированное повествование, донесенное до нас древними хронистами.

Город Чжэнчжоу, административный центр провинции Хэнань, — ныне это бурно растущий мегаполис с населением более десяти миллионов человек, окутанный бурой дымкой выхлопных газов, — раскинулся вдоль южного берега Хуанхэ. Между пересекающимися автострадами стоят кварталы пустующих высоток, прилегающие к зонам высокотехнологического развития с их заводами по производству электроники и автомобилей. Здесь же находится крупнейший в мире центр изготовления смартфонов — iPhone City. За их пределами располагаются утонувшие в дыму сталелитейные заводы и угольные шахты. Но вдоль внутреннего транспортного кольца по-прежнему тянется линия массивных земляных стен, напоминающая о том, что в бронзовом веке, в период Шан-Инь, три с половиной тысячи лет назад, город был одной из китайских столиц. Опираясь на историко-археологические данные и отодвигая истоки национальной истории еще глубже в прошлое, власти Чжэнчжоу сегодня представляют его туристам как древнейший из столичных центров, главный пункт местного «средоточия древних столиц», включающего в себя восемь расположенных по соседству друг с другом исторических мест, которые в свою очередь входят в «группу городов центральной равнины».

Чтобы прикоснуться к этой древности, нам придется оставить оживленные автострады. После часа езды по пригородным шоссе путешественник оказывается в совершенно ином мире, где длинные и прямые сельские дороги пересекают желтые поля, а деревня следует за деревней на расстоянии меньше километра друг от друга. Вплоть до 1980-х гг. они чаще всего представляли собой окруженные земляными стенами замкнутые пространства со сложенными из сырцового кирпича зданиями под черепичными крышами, в которых люди жили большими семьями. Еще сегодня среди сверкающих на солнце силосных башен, цистерн для хранения воды и складских помещений современных агропромышленных комплексов можно отыскать родовые деревни, в которых люди возделывают свои грядки вручную и, следуя многовековому укладу, высаживают побеги сахарной кукурузы между рядами пшеницы. При таком способе посадки кукуруза две недели растет вглубь, а когда приходит время сбора пшеницы, она не попадает под серп. По границам полей расположены древние святилища с длинными бамбуковыми шестами, предназначенными для знамен. Этот мир по-прежнему высоко ценит благоприятные приметы. Пока что два мира сосуществуют, особенно в сознании старших поколений китайцев, которые еще помнят о жизни до революции 1949 г. и до короткого, но жестокого перелома — «культурной революции» 1960-х и начала 1970-х гг.

В двухстах километрах к югу, на центральной равнине у озера Хуайян недалеко от Чжоукоу, толпы людей собираются на праздник^{‹‹6››}. Миллион человек, простых жителей деревень и сел провинции Хэнань сходятся к расположенному на озерном берегу храмовому комплексу, чтобы совместно почтить исконных китайских божеств — Фу-си и Нюйва. В наши дни путешественник повсюду сталкивается с подобными местными культами, являющимися частью бурного возрождения религии в нынешнем Китае, где, как считается, от трехсот до четырехсот миллионов человек активно участвуют в жизни различных конфессий — буддизма, христианства и мусульманства, а также гораздо более популярного даосизма и прочих народных культов.

Место поклонения у озера Хуайян — одно из древнейших. Оно было широко известно уже в Период Весен и Осеней (около 700 г. до н. э.). Главное божество, Фу-си, — мужского пола, но уже более двух тысячелетий его культ тесно связан с культом первобытной богини по имени Нюйва. Тысячу лет назад, при империи Сун, эта пара стала центральным объектом одного из императорских ритуалов. В эпоху Мин произошло обновление культа, были возведены нынешние здания, а сам ритуал просуществовал до краха империи в начале XX в. Императоры воздавали здесь божественные почести не только собственным предкам, но и легендарным правителям и культурным героям всего Китая: Хуан-ди (Желтому владыке), Пяти государям изначальных времен (Шао-хао, Чжуань-сюй, Ку, Яо, Шунь), а также «Первому земледельцу» Шэнь-нуну, «божественному крестьянину», который научил людей возделывать землю и которого в народе до сих пор почитают как божество. Также тут расположено святилище Великого Юя — мифического правителя, который первым прорыл каналы и обуздал Хуанхэ с ее наводнениями, заложив основы китайской государственности. Но самыми древними из божеств остаются Фу-си и Нюйва — создатели первых людей.

Среди китайских крестьян народные культы дожили до 1950-х гг., когда ярмарки при храмах еще были крупными событиями: в приходящиеся на них дни люди покупали и продавали, а также танцевали и пели, отмечая наступление весны во втором лунном месяце. Позднее, во времена «культурной революции», ярмарки разогнали, а храмы закрыли. Статуи почитаемых божеств уничтожались, а исторические здания умышленно уродовались или превращались в производственные помещения. Однако в 1980 г. Коммунистическая партия Китая (КПК) сняла запрет на отправление религиозных обрядов, и в 1980-е гг. в рамках политики «реформ и открытости» Дэн Сяопина светские ярмарки вновь заработали, что отчасти имело целью оживить местную экономику. Поначалу возрождение шло в значительной степени спонтанно: ярмарки просто вновь превращались в площадки для народных гуляний с участием певцов, танцоров, музыкантов, рассказчиков, акробатов, фокусников, ремесленников, а также в места для азартных игр, спортивных соревнований и гаданий. Вскоре воспрянула и народная религия. Храмы переосвящались, а их алтари и культовые статуи восстанавливались по мере того, как крупные общественные ярмарки понемногу раздвигали границы официально дозволенного. Правительство тем временем начало частично снимать ограничения, введенные в ходе разрушительной атаки Мао на «старые обычаи, культуру, привычки и идеи».

Сегодня «фестиваль земледельцев» является одним из самых заметных событий в жизни этой части провинции Хэнань. В городе имеются просторные отели для паломников, их величественные атриумы украшены настенными росписями, изображающими божественных персонажей и сакральные сюжеты. Стойка регистрации гостей в отделанном мрамором фойе встречает участников автобусных туров подарочными пакетами, в которых собраны карта, бейдж, блокнот, а также буклеты, рассказывающие о ритуалах и объясняющие, как должен вести себя их участник. Все это — часть китайского возвращения к традиционным укладам и обычаям, в которых люди вновь открывают для себя собственные корни. Расположенный вдоль берега озера храмовый комплекс представляет собой огромный прямоугольник, в центре которого находятся святилища Фу-си и Нюйвы, бога и богини изначальных времен. Фу-си — могущественное древнее божество, «установившее законы для людей» на самой заре истории, когда, как гласит написанное в эпоху Хань энциклопедическое сочинение «Бо ху тун»^{‹‹7››}, еще «не существовало нравственного или общественного порядка». Он первый в ряду мифических прародителей хуася — предков этнических китайцев. На стелах времен империи Хань оба божества изображены с человеческими лицами и длинными змеиными хвостами, переплетающимися друг с другом. Позади главного храмового зала, согласно преданию, расположен погребальный курган Фу-си, и здесь во время празднества толпы возбужденных, но благонамеренных паломников бросают охапки благовонных трав в огромный костер, разведенный в его честь.

Однако наиважнейшими паломническими ритуалами остаются те, которые связаны с почитанием богини Нюйвы^{‹‹8››}, поскольку она считается покровительницей брака, деторождения и семейного благополучия. Ей отведено отдельное святилище, и на находящемся там культовом изображении богиня держит в руке большой камень, с помощью которого ей предстоит починить сломанную опору небосвода. В другой руке у нее младенец — первое человеческое существо, которое она создала, смешав свою кровь с желтой глиной Желтой реки. Перед ее храмом стоит священный камень, к которому прикасаются женщины в надежде обзавестись детьми: это элемент глубинного мифологического пласта, аналоги которого можно обнаружить по всему миру.

В толпе всегда есть группы женщин, которые пришли сюда из основного святилища Нюйвы^{‹‹9››}, расположенного примерно в тридцати километрах. Там заново отстроенный храм богини привлекает в праздники до 100 тысяч человек ежедневно, а сельские дороги делаются в такие дни непроезжими из-за восторженных толп и декорированных яркими лентами тракторов. Ярмарка в честь богини проводится на месте, где, по словам паломников, когда-то стояла деревня женщин. Здесь можно увидеть, как наиболее преданные верующие, предаваясь ритуальному танцу, впадают в транс. Считается, что в такие моменты сама Нюйва овладевает духом своих почитателей. Они воспевают «Небо и Землю, богиню и ее дочерей», а также, озвучивая ее мысли, восклицают нечто на непонятных языках, «в плясках и рыданиях, сквозь смех и слезы, сопровождая все действо дикими телодвижениями, длящимися порой часами».

В празднествах Чжоукоу на первом плане также оказываются группы женщин в ярких одеждах, приготовленных местными землячествами специально по этому случаю; они исполняют ритуальные танцы под аккомпанемент барабанов и флейт. Наибольшим уважением пользуются старухи в черных нарядах, которые поют и пляшут, держа на плечах коромысла с корзинами цветов. По словам этих женщин, сама Нюйва научила их прародительниц этому танцу, и только женщины знают его особенности и умеют его исполнять. Еще один танец под названием «Змея сбрасывает кожу» состоит из волнообразных движений в честь животного символа Нюйвы, уподобляющего ее змеиным богиням архаичной индийской религии. (Не исключено, что это косвенно указывает на доисторическое происхождение ее культа.)

Их проникновенные песнопения о сотворении мира поразительным образом перекликаются с космогоническими мифами древних греков:

На берегу озера на городских улицах паломники толпятся вокруг продуктовых палаток и открытых кухонь, где подаются мясные шарики и яйца, запеченные в углях с благовониями, — священная пища, которая, как полагают, обладает целительной силой. Паломники приносят с собой маленькие сумочки с землей родных деревень, которую они высыпают на погребальный курган, а взамен берут немного благословенной земли оттуда, чтобы увезти на родину. В сувенирных лавках продаются изготовленные из глазурованной керамики скульптурки божеств, а также сложенные в корзинки маленькие глиняные собачки и цыплята, выкрашенные в черный, красный и желтый цвета, — напоминания о легенде, согласно которой Нюйва из оставшейся после сотворения человека глины вылепила этих двух животных. Что касается самой богини, то, по словам женщин, «она — наша мать, а мы, народ хань, — одна семья, и поэтому здесь родовой очаг всего китайского народа».

В сегодняшнем Китае история во всех ее проявлениях — будь то «славные страницы» предложенного КПК воплощения «китайской мечты», уже закрепленные в школьной программе под рубрикой «Отечественные исследования», или же глубоко укорененная, цепкая и давняя культура сельского населения, — заново утверждает себя. Святилища, подобные вышеописанному, восстанавливаются по всему Китаю, а религиозные ритуалы возрождаются усилиями старшего поколения, для которого тридцать лет маоизма в конечном итоге оказались не более чем кратким мигом в многовековой летописи страны.

На первый взгляд подобные праздники могут показаться обычными постановочными мероприятиями, финансируемыми региональными бюро по туризму. В Чжоукоу веб-сайты храмов представляют паломничество как элемент «культурной самобытности, сплачивающий нацию», причем тот же мотив в наши дни неустанно акцентируется и китайскими властями. Да, сегодня проводятся и особые церемонии для представителей элиты, переформатированные на основе ритуальных наставлений, выпускавшихся до 1911 г. Так, на организуемых для местного начальства закрытых ночных действах координатор обряда, как встарь, дирижирует движениями и жестами посвященных, каждый из которых подпоясан желтым шелковым поясом и держит в руках фонарь с трепещущим язычком пламени. Но ритуалы простых людей — совсем другое дело. Их возвратила к жизни память старшего поколения, и потому проводятся они почти столь же естественно, как в прежние времена. Люди заполняют пустоту, оставшуюся после того, как религию изгнали и отменили — сперва при республике, а затем при Председателе Мао. Они пытаются обрести в жизни духовное измерение, начисто уничтоженное материализмом. После всех потрясений и преобразований последних восьмидесяти лет эти легенды и мифы, «старые обычаи, привычки и идеи» вновь предстают составной частью культуры. Конечно, сегодня они выглядят не так, как прежде, ведь разрыв был крайне болезненным, но тем не менее они живы и продолжают развиваться — обновляясь, но при этом сохраняя свою суть. Возможно, в этом метафорически отражается судьба всей традиционной китайской культуры в XX столетии.

В доисторический период на территории нынешнего Китая сосуществовало множество различных культур, пользовавшихся разными языками, — и это помимо по-прежнему актуального этнического и лингвистического раскола между севером и югом. Но за всеми этими различиями сохраняется глубинная преемственность общих черт: представлений о предках и патриархальных устоях, социальных нормах и поведенческих правилах, приоритете общественного над личным, семье и счастье. Они уходят корнями в глубокое прошлое, насколько можно судить по дошедшим до нас письменным источникам.

Каким же образом Китаю, в отличие от Европы, удалось развить в себе это чувство принадлежности к единой цивилизации с общей «культурой хань», общим «языком хань» и общей «письменностью хань», как сейчас говорят? И как удалось сберечь это чувство, несмотря на продолжительные и крайне болезненные периоды упадка, когда казалось, что былое единство утрачено навсегда? Можно сказать, что этот процесс, имеющий фундаментальное значение для самосознания китайцев, начался с объединения множества государств в единую державу в 221 г. до н. э. при Первом императоре Цинь Шихуанди. Этот деятель обрел всемирную славу благодаря своей гигантской гробнице неподалеку от города Сиань, которую охраняет Терракотовая армия. Но у деяний Первого императора была долгая предыстория. Ее обобщил Гу Цзуюй^{‹‹10››} (1624–1680), историк и географ эпохи Цин, в замечательном ономастическом труде «Заметки о географических трактатах в исторических сочинениях», где предпринят филологический анализ возраста китайских топонимов. Гу рассматривал процесс их формирования как результат непрерывных войн, продолжавшихся целыми веками и сопровождавшихся завоеваниями и аннексиями одних государств другими. Если вставить в его текст западную систему датировок, то предлагаемая им картина китайской истории будет выглядеть следующим образом:

Разумеется, Бань Гу писал до того, когда современная археология и находки новых текстов произвели революцию в нашем понимании китайской истории. Но он предлагает нам модель, помогающую представить тот путь, по которому шло развитие китайского общества с эпохи неолита до Первого императора. Оно сопровождалось постепенным сосредоточением материальных ресурсов, технологий, письменности и административной власти в руках могущественных родов. В III тысячелетии до н. э., как показала современная археология, действительно существовали тысячи поселений и десятки небольших «государств», разбросанных вдоль рек центрального Китая, а также города, окруженные прямоугольными стенами из утрамбованной земли, в каждом из которых был собственный правитель. Именно с этого периода будет начинаться наш рассказ.

На территории Китая люди жили с тех пор, как вид Homo sapiens впервые проник в Восточную Азию. Однако возникновение крупных деревенских поселений и появление организованных форм человеческого общежития в Китае произошло сравнительно поздно по общеисторическим меркам — позднее, чем в западных очагах древней государственности, таких как Египет и Месопотамия, где начиная с IV тысячелетия до н. э. шло бурное развитие монументальной архитектуры, письменности и городов. И на Индийском субконтиненте, в долине Инда, в III тысячелетии до н. э. уже существовали гигантские города, происхождение которых прослеживается вплоть до VII тысячелетия до н. э., когда в Белуджистане появились первые обнесенные стенами поселения. Подъем каждой из этих трех ранних цивилизаций, сопровождаемый резким популяционным ростом, стал возможен благодаря масштабной ирригации, которая впервые в истории человечества позволила кормить тысячи людей и даже производить излишки продовольствия. В Западной Азии это произошло до 3000 г. до н. э. — как сказано в шумерском Царском списке, «в то время, когда царская власть впервые снизошла с небес».

В наше время слово «цивилизация», подразумевающее «высокую культуру» с намеком на превосходство одной формы человеческого общества над другой, кажется несколько проблематичным. Однако стоит иметь в виду общие признаки цивилизации в том виде, в каком их определяют антропологи и археологи. С их точки зрения, к подобным признакам относятся города, технология бронзового литья, системы письменности, крупные церемониальные сооружения и храмы, монументальное искусство и социальные иерархии, опирающиеся на ту или иную форму законодательства и удерживаемые вместе военной силой, сосредоточенной в руках элит.

Эти черты присущи почти всем древним цивилизациям мира; лишь у инков отсутствовало собственное письмо. Но, разумеется, перечисленное составляет лишь материальные признаки, за которыми скрываются весьма различные по сути ценности каждой из культур. В Китае в доисторический период условия для роста поселений были менее благоприятны, а человеческие коллективы были рассеяны по гораздо большей территории, чем в Западной Азии и в долине Нила, а потому цивилизация и в материальном, и в культурном смысле этого слова начала развиваться позже. В IV тысячелетии до н. э. в рамках общности археологических культур долины Хуанхэ, получившей название Яншао, появились первые сельские поселения, границы которых нередко защищались рвами.

Позднее, с начала III тысячелетия до н. э., в так называемый период Луншань, благодаря демографическому взрыву возникло огромное количество мелких поселений, многие из которых были расположены в предгорьях к западу от долины Хуанхэ^{‹‹11››}. Некоторые из них были защищены стенами из утрамбованной земли и, вероятно, являлись центрами местной власти.

Около 2300 г. до н. э. появляются крупные огороженные поселения, самый яркий пример которых — недавно обнаруженный комплекс эпохи позднего неолита в Шимао^{‹‹12››}, на одном из притоков Хуанхэ, где прямо сейчас проводятся археологические раскопки. Совсем рядом начинается пустынное плато Ордос, и эта территория как в экологическом, так и в культурном смысле была приграничной зоной, разделявшей Китай и Внутреннюю Азию.

Для своего времени поселение в Шимао было крупнейшим укрепленным центром. Еще в 1920-е и 1930-е гг. место получило известность благодаря находкам редких предметов из нефрита (некоторые из них очутились в западных коллекциях), но вплоть до недавних пор само поселение должным образом не исследовалось, поскольку его выветренные и обрушившиеся каменные террасы ошибочно принимали за остатки одного из ранних участков Великой Китайской стены, проходившей через весь регион. Комплекс, расположенный на лёссовом плато с видом на реку Тувэй, на самой границе Внутренней Монголии, включает три обнесенных стенами участка.

Протяженность стен внешнего контура, снабженного сторожевыми башнями и воротами, составляет около пяти километров. Другой участок оснащен искусно построенным барбаканом. Господствующее положение занимает пирамидальный холм, окруженный одиннадцатью рукотворными террасами, издалека напоминающими террасы многоуровневого земледелия с Кикладских островов в Греции. Между камнями подпорных стен, возведенных методом сухой кладки, создатели комплекса поместили таблички из нефрита, а в критических точках закопали черепа, оставшиеся от человеческих жертвоприношений, — вероятно, для того, чтобы сакрально придать стенам большую прочность. Каменная облицовка террас состоит из блоков, на которых с большой выразительностью запечатлены лица или символические изображения глаз, отдаленно напоминающие орнаменты на ступах в более поздних культурах Тибета и Непала. По-видимому, эти изображения тоже были призваны обеспечить месту магическую протекцию. На самой вершине холма, подпираемая каменными опорами, стояла платформа из утрамбованной земли со следами деревянных колонн, которые, похоже, поддерживали дворцовые сооружения.

Построенная приблизительно в 2300 г. до н. э., эта массивная внутренняя цитадель высотой более 70 метров до сих пор известна среди крестьян долины Тувэй как «Царский город»: это наименование традиционно передавалось из уст в уста более трех с половиной тысяч лет — с того момента, как поселение было покинуто.

«Ошеломляющая монументальность» комплекса, как охарактеризовал ее один из археологов, не имеет аналогов среди древнекитайских памятников. Занимая площадь в четыреста гектаров, цитадель Шимао была в свое время важнейшим политико-экономическим центром Китая, достигнув пика своего расцвета к началу II тысячелетия до н. э., когда комплекс расширился с возведением второй внешней стены. По оценкам участвовавших в раскопках археологов, к тому времени город Шимао доминировал над территорией протяженностью почти 250 километров, и под его контролем находилось от трех до четырех тысяч более мелких поселений. Кроме того, располагая собственной металлургией и технологией обработки нефрита, комплекс являлся элементом гораздо более протяженной сети, по которой шла торговля сырьем и драгоценным камнем.

Но в самом его сердце по-прежнему таится загадка. Дело в том, что Шимао находится далеко от той части долины Хуанхэ, где, согласно историографической традиции китайской цивилизации, возникли первые государства. Поэтому потрясающие находки, которые в 2014 г. были лишь обозначены в предварительном обзоре и все еще ожидают детального описания, ставят под сомнение общепринятое представление о том, что цивилизация в Китае распространилась с центральных равнин Хуанхэ на другие регионы.

Здесь перед нами совершенно неожиданно открывается иная картина: первое государство древнейшего Китая, возможно, находилось не на равнинах, а в предгорьях, которые часто рассматриваются как «варварская» периферия. Даже некоторые из базовых культурных символов, приобретших огромное значение на равнинах в бронзовом веке, впервые обнаруживаются именно здесь: прежде всего в их ряду нефритовый жезл, который впоследствии стал главным символом верховной власти и который, возможно, был изобретен как раз в Шимао. Но как именно выглядело это неизвестное государство и как оно соотносится с позднейшим «Китаем», пока невозможно сказать.

Таким образом, возникновение цивилизации в Китае могло быть результатом взаимодействия между долиной реки Хуанхэ и одной или несколькими из полудюжины доисторических культур периферии, среди которых была и культура высокогорных «варваров», создавших выдающийся феномен Шимао. Тем не менее цепная реакция идей и политической власти, породившая китайскую цивилизацию, принесла свои плоды вполне конкретным образом: это произошло в долине Хуанхэ в эпоху, начавшуюся с 2000 г. до н. э. Основы китайского исторического мифа были заложены там, и чтобы увидеть, как именно это произошло, нам нужно отправиться к месту еще одного открытия, имеющего принципиальное значение: в деревню Таосы^{‹‹13››}, расположенную в провинции Шаньси. На сегодняшний день в Китае это, пожалуй, важнейшая археологическая находка века.

Поселение земледельцев находится примерно в 150 километрах севернее русла Хуанхэ, у подножия гор к северо-западу от города Лоян, на самой границе с лежащими чуть ниже равнинами. Раскопки здесь начались в 1980-х гг., и до открытия Шимао это место оставалось крупнейшим из известных укрепленных городов доисторического Китая. С территории этого весьма крупного поселения, расположенного на естественной возвышенности и имеющего внутри небольшую искусственную террасу, открывается вид на зеленую равнину, которую пересекает приток нижнего течения реки Фэньхэ. Люди жили здесь с 2500 по 1900 г. до н. э., когда поселение подверглось нападению и было разрушено. Таким образом, его конец пришелся примерно на то время, которым позднейшая письменная традиция датирует начало истории легендарного государства — Ся. Поселение занимало огромную территорию площадью более 2,5 квадратных километра, огороженную по периметру глинобитными стенами. Трудно отделаться от мысли, что этот город, далеко превосходя размерами другие города III тысячелетия до н. э. в долине Хуанхэ, являлся важнейшим центром власти, но из-за отсутствия данных письменных памятников невозможно сказать, кто им управлял.

Сменявшие друг друга на протяжении пятисот лет постройки указывают на то, что в Таосы развивались металлургическое и ремесленное производство. Исследованное археологами кладбище вмещало более десяти тысяч человеческих останков. В ходе раскопок также были обнаружены несомненные признаки социального расслоения. Так, в поселении имелся особый квартал, в котором располагались жилища элиты или дворцы правителей, а на кладбище был участок с богатыми захоронениями, могильный инвентарь которых выполнен из раскрашенной древесины — возможно, там хоронили правителей. В одной могиле, хотя и разграбленной, были найдены предметы из нефрита, расписанной керамика и покрытые глазурью сосуды. На основании этих находок у археологов сложилось впечатление, что более 90 % всех местных материальных ресурсов было сконцентрировано в руках немногочисленной элиты, которая составляла менее 10 % населения.

В самом центре поселения в 2004 г. был обнаружен объект, вызвавший у историков и археологов чрезвычайный интерес. На искусственном кургане была оборудована площадка около 50 метров в диаметре, имевшая три ступени, или уровня, и отдаленно напоминающая округлые алтари под открытым небом, которые создавались в более поздние эпохи, — такие как алтарь в Сияне эпохи Суй (VI в.) или минский алтарь Неба, описанный в прологе.

Тринадцать колонн, расставленных вдоль юго-восточной дуги, обеспечивали линии обзора, которые сходились в точке наблюдения в центре. Здесь, вероятно, стоял выкрашенный в красный цвет шест высотою более двух метров, который функционировал в качестве гномона для измерения длины тени в периоды летнего солнцестояния. Археологи смогли доказать, что площадка использовалась для точного измерения продолжительности солнечного года. Как показали проведенные ими эксперименты, создатели сооружения предусмотрели, чтобы линии обзора, образуемые двенадцатью промежутками между тринадцатью неподвижными колоннами, были привязаны к конкретным точкам горизонта, где в определенные дни должно было восходить солнце. Это позволяло рассчитать соотношение между лунными месяцами и солнечным годом и составить комбинированный лунно-солнечный календарь с дополнительным тринадцатым месяцем, который добавлялся в определенные годы цикла.

Таосы, как было доказано археологами, является одной из древнейших обсерваторий — если вообще не самой древней; хотя комплекс Стоунхенджа в Великобритании был воздвигнут раньше и его, по- видимому, тоже использовали для астрономических наблюдений в ходе ритуалов солнцестояния, это не было его основной функцией. Не исключено также, что алтарь Таосы считался центральной точкой самого первого чжунго, изначального Срединного государства. После разорения Таосы наследники его культуры перенесли мировую ось в район города Лоян, где эта идея пережила исторические бури и сохранилась вплоть до наших дней в народных верованиях сельчан, проживающих в уезде Дэнфэн у подножия священной горы Суншань.

«С тех пор как появились люди, — писал Сыма Цянь^{‹‹14››}, великий историк эпохи Хань, примерно в 100 г. до н. э., — правители наблюдают за движением солнца, луны, звезд и созвездий». Теперь же новые открытия показывают, что древнекитайские священнослужители из Таосы были звездочетами и астрономами. Не позднее 2100 г. до н. э. они уже вели наблюдения за восходом солнца и движением планет. Как предполагали многие исследователи, некоторые важные аспекты древнекитайской цивилизации, включая такие понятия, как Небесный мандат, связаны с астрономическими явлениями, в особенности с Парадом пяти планет. Именно последние, по мнению древних, предсказывали взлеты и падения первых династий, начиная с утверждения в феврале 1953 г. до н. э. мифической династии, правившей в легендарном государстве Ся. Теперь этому, вероятно, есть первое прямое подтверждение.

Поселение Таосы являлось центром государства додинастической эпохи, которое добилось значительного прогресса в наблюдении за небом. Подобные опыты оставили в наследство позднейшим поколениям одно из основополагающих понятий китайской цивилизации, которое просуществовало вплоть до краха империи в XX в. И это неудивительно, поскольку Таосы располагается всего в нескольких километрах от древнего поселения в Пинъяне, которое часто отождествляют с мифической столицей Ютан — родиной «императора» Яо, одного из мифических основателей китайского государства.

Более поздние исторические памятники, включая так называемые «Записки о пяти государях» в книге Сыма Цяня «Шицзи» («Исторические записки»), содержат отрывочные упоминания о том, что Яо «назначал специальных астрономов, которым предписывалось наблюдать за восходом и заходом солнца, за звездами и планетами, а затем составлять солнечный и лунный календарь, насчитывающий 366 дней, а также рассчитывать сроки для високосного месяца». Такое совпадение мифических и археологических данных следует признать по меньшей мере поразительным.

Около 1900 г. до н. э. древнее поселение Таосы было уничтожено в ходе политических беспорядков, сопровождавших его упадок. Массивные земляные стены были проломлены, дворцы и государственный алтарь разрушены, а жители истреблены. На месте дворца были найдены пятьдесят скелетов безжалостно убитых людей; захороненные в царском некрополе тела выбросили из могил, а на вершине служившего для астрономических наблюдений кургана выкопали огромную яму — как будто специально для того, чтобы подорвать его сакральное могущество. Разрушение, таким образом, носило тотальный характер, и археологи предполагают, что оно было делом рук жителей Шимао, чья власть к тому времени распространилась на равнину Хуанхэ в районе Лояна. С собой они принесли собственные ритуальные и ремесленные традиции, а также такой важнейший атрибут, как чжан — нефритовый жезл, которому со временем суждено было стать важнейшим символом политико-религиозной власти в Китае.

Время, когда происходили эти события — примерно 1900 г. до н. э., — соответствует традиционной дате основания мифической династии, которую в древних памятниках называли Ся. Поскольку письменные источники, которые могли бы пролить свет на эту историю, отсутствуют, многие исследователи по-прежнему ставят под сомнение само ее существование. Тем не менее здесь на помощь вновь приходит миф, ведь, согласно позднейшей традиции, основатель Ся является одним из самых знаменитых легендарных правителей Китая. Именно он, как утверждает широко известное предание, пришел к власти после экологической катастрофы, отведя воды потопа с помощью специально прорытых каналов и установив порядок в обществе. Его имя — Великий Юй.

Выйдя из южных ворот обнесенного древними стенами Кайфэна в провинции Хэнань и пройдя около полутора километров пешком, посетитель, оставивший за спиной железнодорожную станцию, суету тесных переулков, корпуса механических и авторемонтных мастерских, оказывается в роще, которая скрывает массивную приземистую пагоду, возведенную из кирпича еще в X в., в те дни, когда Кайфэн был столицей империи Сун и крупнейшим городом мира (см. здесь). Недалеко от пагоды, среди деревьев и ручьев парковой зоны, находится место с названием Юйвантай, «терраса правителя Юя» — терраса, где растут сосны и расположен комплекс храмовых зданий. Территория, пережившая разрушения «культурной революции», в настоящее время восстановлена, и в ее садах каждую весну проводится небольшой местный праздник. Храм посвящен правителю Великому Юю — «тому, кто усмирил потоп».

По легенде, Юй остановился здесь, чтобы организовать местных жителей на постройку террасы, которая возвышалась бы над затапливаемой равниной, преграждая путь воде. Из садов по каменной лестнице можно подняться в уединенный внутренний двор храма Юя, построенного в 1517 г. во времена империи Мин после очередного разлива Хуанхэ. Очаровательное место, до которого добираются лишь немногие туристы, отличается особой атмосферой во время дождя, когда грозовые облака проносятся над внутренним двором с его деревьями, к которым привязано множество алых ленточек, оставленных местными жителями в качестве подношений. В главном зале святилища на троне восседает сам правитель Юй, облаченный в желтое одеяние с драконами и держащий в руке зеленую нефритовую табличку — ритуальный дар высшего божества, отмечающий признание его заслуг в том, что мир стал пригодным для проживания людей.

Смотритель, оторвавшись от мацзяна, рассказывает легенду о святилище. «Терраса, на которой мы стоим, — начинает он, — во времена великого потопа была возведена Юем и двумя его сказочными помощниками — Желтым драконом, который с помощью длинного и мощного хвоста проложил каналы для воды, и Черной черепахой, которая огромными ластами сгребала речной ил, чтобы укрепить берега».

Юй вместе со своим отцом работал девять лет, занимаясь починкой плотин и дамб, которые регулировали течение Хуанхэ. Затем Юй уже в одиночестве трудился еще тринадцать лет, пока его ладони и стопы не покрылись мозолями. Хотя Юй лишь недавно женился, все три раза, когда ему доводилось оказаться перед дверьми собственного дома, он не заходил внутрь. Люди по-прежнему страдали, поэтому он не мог позволить себе отдых.

Под конец правитель был настолько впечатлен трудолюбием и усердием Юя, что вместо сына передал свой трон ему, понимая, что Юй, без устали трудившийся ради защиты страны от наводнений, хорошо знаком с каждым ее уголком. Юй принял правление и разделил все царство на девять областей. Получив с каждой из них дань бронзой, он приказал отлить девять триподов, называемых дин. Они были помещены в храме, который расположен к западу отсюда, в его столице Дэнфэне у подножия священной горы Суншань. Мы называем это место Средоточием Неба и Земли. После того как Юй умер, его сын стал первым правителем первого государства.

Если следовать этой гипотезе, воображаемый мир путей, пройденных Юем, стал рамочным культурным нарративом, объединяющим ранние государственные образования Китая. Претерпев множество изменений, исправлений и переписываний в течение железного века, он превратился в базовый миф^{‹‹20››}: «Как прекрасны деяния Юя! Долговременны свершения его блистательной добродетели. Если бы не Юй, мы стали бы рыбами!» — говорится в одном тексте VI в. до н. э. «Велики и прославлены были мои почтенные предки, получившие Небесный мандат и вставшие на путь Юя». С тех пор Срединная равнина — чжунго — стала театральной площадкой, на которой создавалась история Китая.

Но может ли за мифом скрываться память о реальной природной катастрофе? Совсем недавно и совершенно неожиданно археология предоставила нам свидетельство о реальных событиях, которые могли найти свое далекое отражение в этих позднейших мифах об истоках.

В 2016 г. команда геологов, геоморфологов и археологов обнаружила следы масштабного наводнения в ущелье Цзиши^{‹‹21››} в провинции Цинхай, более чем в 1600 километрах вверх по течению Хуанхэ от того места, где она выходит на равнину. Здесь река извивается, подобно змее, протекая по дну огромных каньонов под нависающими вершинами красных скал. В ущелье ученые обнаружили следы землетрясения, случившегося в доисторические времена. Оно стало причиной огромного оползня в точке, где река делает резкий поворот, следуя за изгибами каньонов. Там, где по краям ущелья до сих пор сохранились следы выноса осадочных пород, исследователи смогли выявить отложения оползня и идентифицировать оставленную им гигантскую и по-прежнему заметную борозду. Встретив препятствие высотой примерно 240 метров, вода накапливалась от шести до девяти месяцев, а затем вырвалась наружу, произведя бедствие, которое они назвали одним из крупнейших пресноводных наводнений голоцена.

По оценкам специалистов, потоп ощущался на расстоянии более 2000 километров вниз по течению, прорывая естественные преграды, сметая неолитические поселения земледельцев и вызывая серьезное изменение русла Хуанхэ на равнине. Точно датировать катастрофу помогли жилые пещеры в районе, расположенном чуть ниже речного затора, в деревне Лацзя, которая сперва была разрушена землетрясением, а меньше чем через год затоплена и полностью отрезана наводнением. Радиоуглеродный анализ^{‹‹22››} остатков жилищ и найденных скелетов указал на 1922 г. до н. э., плюс-минус 28 лет^{‹‹23››}.

Конечно, истории о катастрофических наводнениях встречаются во многих традициях — их можно найти в Месопотамии и Древней Греции, о них говорится в Библии. Легенда о Юе не обязательно сложилась в результате реального события, но в более поздние периоды китайской истории подобные бедствия хорошо задокументированы (такова, например, катастрофа 1048 г., которая подробно рассматривается здесь). Если подобный потоп действительно имел место, весьма вероятно, что воспоминания о нем сохранялись в коллективной памяти на протяжении столетий; кроме того, поразительным является то, что ранние тексты, такие как «Шуцзин» и «Шицзи», в которых возвышение первой династии связывается с успешной деятельностью мифического правителя Юя по углублению каналов после наводнения, сообщают, что оно началось в месте под названием Цзиши — а ведь именно так называется ущелье, откуда, по мнению ученых, пошел исторический потоп.

До полного введения в научный оборот всех новых находок мы можем сказать лишь одно: серия экологических кризисов, произошедших в период с 2300 по 1900 г. до н. э., одним из которых, вероятно, и было великое наводнение на Хуанхэ, примерно совпадает с важнейшими политическими изменениями на Срединной равнине. Сложившееся в эпоху Луншань общество пережило коренную социальную трансформацию, что привело к появлению первой династии. Это произошло в бассейне реки Ло (южного притока Хуанхэ), где элементы различных региональных культур, смешавшись, произвели на свет начальную монархию, прообраз всех позднейших династий Китая.

Согласно более поздним историческим сочинениям, первым правителем первой династии был сын Юя по имени Ци («Откровение»), а дата начала его правления, как принято считать, примерно соответствует 1900 г. до н. э. в современном летоисчислении. По астрономическим данным, это событие датируется 1914 г. до н. э., то есть вскоре после Парада пяти планет в 1953 г. до н. э. В свою очередь, археология и находки в ущелье Цзиши, как мы уже видели, указывают на дату около 1900 г. до н. э.

Хотя все эти датировки носят приблизительный характер, они примечательным образом недалеки друг от друга. Двадцать девять легендарных правителей государства Ся перечисляет историк Сыма Цянь, сочинение которого было написано около 100 г. до н. э. и который тщательно собирал более древние письменные и устные предания[7]. Неоднократно высказывалось мнение, что его список полностью вымышлен, однако сообщаемые им имена и последовательность более поздних правителей бронзового века периода Шан оказались на удивление точными. Поэтому нельзя исключать, что он прав и в первом случае.

Согласно традиции, центр легендарного царства Ся находился на равнине недалеко от слияния рек Хуанхэ и Лохэ в первоначальной Срединной земле, в области Лояна, где под сенью пика Суншань, центральной из пяти священных гор Китая, располагались несколько более поздних столиц. Следуя описанию Сыма Цяня, археологи в 1950-х гг. провели разведку в окрестностях Лояна, на полях рядом с деревней Эрлитоу. Здесь, как часто бывает в Китае, устные предания привязаны к местности. По утверждениям окрестных жителей, как раз тут находилось «древнейшее место в Китае», резиденция легендарного Желтого императора.

Копать здесь начали в 1959 г., но основная фаза раскопок пришлась на 1970–80-е гг., и работы продолжаются до настоящего времени. Было обнаружено два больших обнесенных стенами поселения с участками для литья бронзы и многоколонными залами, построенными на утрамбованных земляных площадках, которые стали прообразом более поздних архитектурных форм, включая Запретный город. Имелись даже тройные ворота, которые, казалось, тоже предвосхищают позднейший имперский стиль. Археологи также обнаружили необычайно богатое захоронение, расположенное отдельно от прочих, в котором нашелся жезл из бирюзы в форме дракона, позднее ставший главным символом правителей Китая. Высказывались предположения, что гробница принадлежит основателю династии, но в ходе раскопок в Эрлитоу пока не удалось обнаружить никаких свидетельств существования единого государства или того, что оно называлось Ся^{‹‹24››}.

И хотя на керамике имеются несколько заставляющих задуматься знаков, признаки упорядоченной системы письма отсутствуют. Тем не менее удалось выяснить, что эти первые «города» не были местами проживания основной массы населения. Они представляли собой укрепленные центры царской и священнической власти, на территории которых размещались дворцы, кладовые и мастерские, где ремесленники производили ритуальные сосуды и оружие^{‹‹25››}.

Фундаментальным открытием этих и других раскопок на равнине является то, что в Китае, в отличие от Ирака и Ближнего Востока в целом, трансформация бронзового века и появление цивилизации состоялись не в результате внезапного технологического прорыва или крупных социальных изменений: возникновение централизованной государственной власти было политическим по сути и основывалось на глубоко укорененном представлении о мире, сохранившемся вплоть до XX в.

Все великие цивилизации древности — Египет, Ирак, Индия — имеют генеалогические мифы, истории происхождения, рассказывающие о времени и месте возникновения первого политического общества. Вероятно, в Китае это произошло именно здесь, в самом центре Срединной равнины, раскинувшейся в центре Срединной земли. Именно с территории этого архаического ядра характерные для Китая глубинные представления об обществе и власти распространялись на все новые территории в течение последующих трех с половиной тысячелетий.

Около 1550 г. до н. э. легендарное государство Ся было завоевано соседним народом, называвшим себя шан и создавшим свое государство — одно из самых важных в рассказе о Китае. За пятьсот лет своего существования именно оно сформировало облик всех ранних государств.

Первоначальная территория Шан располагалась дальше к востоку в долине Хуанхэ, и открытие политического центра этого государства стало самым захватывающим событием в китайской археологии. Это произошло во времена республики в 1920–30-х гг., когда возникшая на руинах древнейшего государства мира молодая нация озаботилась поиском своих исторических корней.

В 1899 г. китайский ученый по имени Ван Ижун, глава Императорской академии в Пекине, который коллекционировал бронзовые сосуды и интересовался древнейшими системами китайского письма, заболел малярией. Из местной аптеки было доставлено традиционное китайское лекарство, в состав которого входили «кости дракона». Их следовало истолочь в порошок, растворить в кипятке и пить для того, чтобы облегчить симптомы лихорадки. К своему удивлению, ученый обнаружил, что на некоторых из этих бычьих и бараньих костей вырезаны примитивные письменные знаки, с которыми он уже был знаком по древним бронзовым предметам из своей коллекции. Эти иероглифы оказались предшественниками классического и современного китайского письма.

В течение первых двух десятилетий XX в. некоторые из этих надписей были опубликованы, после чего выяснилось, что они представляют собой доисторические гадальные тексты, которые были древнее любых других известных на тот момент памятников китайской письменности. К 1915 г. удалось установить, что кости извлечены в ходе незаконных раскопок на территории небольшого городка в северной части долины Хуанхэ — в месте, которое и сейчас известно его жителям под названием Иньсюй, «развалины Инь» (так называлась столица Шан). Сейчас здесь расположен город Аньян^{‹‹26››}.

В те дни это был небольшой провинциальный город в стиле эпохи Мин, окруженный стенами и рвом, с улицами, застроенными одноэтажными домами, кирпичным заводом на окраине, буддийскими храмами и древним святилищем, посвященным богу лошадей. Расположенный на самом севере провинции Хэнань, город Аньян был и остается территорией резких климатических^{‹‹27››} контрастов: обильных зимних снегопадов, летней сорокаградусной жары, а самое главное — сильных ветров^{‹‹28››}, дующих со всех сторон света, особенно с апреля по июнь, когда страшные бури забивают песком все здешние постройки.

Как писал в 1930-х гг. один путешественник, «сегодня оказавшийся в этих краях гость, ослепленный безжалостным и нескончаемым градом из пыли и песка, из-за которого открытые участки кожи становятся буквально одного цвета с землей, и едва стоящий на ногах под напором ветра, страстно желает лишь одного — знать какое-нибудь заклинание, чтобы укротить этого могучего демона». Как вскоре выяснили археологи, местные погодные условия были такими же и в бронзовом веке.

Раскопки начались в 1928 г. и продолжались вплоть до японского вторжения 1937 г. Они велись с поистине героическим размахом силами огромного числа рабочих, которым требовалась вооруженная охрана, так как совсем рядом войска националистов вели боевые действия против местных правителей-милитаристов. Раскопки стали важнейшими в китайской археологии и одними из самых значимых в мире. Вдоль ровного пшеничного поля, на котором крестьяне находили «кости дракона», были прокопаны траншеи, и всего в полуметре ниже глубины плуга археологи наткнулись на захоронения VI в. Прямо под ними их ждал бронзовый век.

Ученые раскопали царские погребения, огромные прямоугольные ямы пятнадцатиметровой глубины, в которые можно было спуститься по длинным пандусам. В захоронениях, разграбленных еще в древности, уже не было останков правителей, но археологи обнаружили в них ритуальные бронзовые предметы, сосуды для пищи и вина, использовавшиеся в царских богослужениях, бронзовые колокольчики, церемониальное оружие и родовые символы. Некоторые из артефактов свидетельствовали о почти невероятных технических навыках и художественном воображении древних мастеров бронзы.

Важнейшей находкой стала письменность, памятники которой, по сути, являются архивами правителей Шан. В одной из ям были обнаружены десятки тысяч костей, использовавшихся для гаданий^{‹‹29››}, очевидно составлявших важнейший элемент придворной жизни. В ходе ритуального действа высшим силам задавались вопросы, а получаемые ответы угадывались по трещинам на кости или панцире. В бычьих лопатках или нижних частях черепашьего панциря — пластронах — делались отверстия, в которые вставлялся раскаленный прут, из-за чего по поверхности расходились тонкие трещины. После этого по форме, количеству и расположению борозд прорицатели делали свои заключения, а сами вопросы и ответы записывались на костях. Эта древнейшая форма гадания, называемая скапулимантией, когда-то была широко распространена. В XX в. ею по-прежнему занимались в глухих уголках Балкан и северной Греции, а в Китае, где гадание использовалось во всех сферах жизни, она также сохранялась издавна. В некоторых формах гадание по черепашьим панцирям и сейчас практикуется в сельских районах Тайваня, а также в перенаселенных кварталах гонконгских Новых территорий.

Надписи на гадальных костях^{‹‹30››} позволили полностью установить хронологию семнадцати поколений правителей Шан, которые царствовали примерно с 1553 по 1045 г. до н. э. Список царей, представленный в реконструкции Сыма Цяня, как выяснилось, был довольно точным. Письменность обнаруживается позже, начиная с XII в. до н. э., хотя, скорее всего, этому предшествовал долгий период ее развития, не оставивший после себя никаких следов — возможно, из-за того, что более ранние тексты записывались на бамбуковых планках, деревянных дощечках или коже. Центральной фигурой в ритуале прорицания выступал сам правитель. Вероятно, он даже самостоятельно занимался чтением знаков.

Целью прорицания было узнать волю Неба и предков, а также духов природы, позволяющую понимать грядущие события и управлять ими. Сегодня гадания изменились по форме (нынешние прорицатели чаще используют «Книгу перемен»[8] и составляют свои предсказания с помощью сушеных стеблей тысячелистника); тем не менее они остаются очень важным элементом китайского образа жизни, а предсказатели являются уважаемыми участниками общественных и деловых отношений. Они выполняют функции психотерапевтов для людей, оказавшихся в трудных жизненных ситуациях, и даже помогают принимать решения в бизнесе. В современном китайском языке, как и в древности, две проведенные кистью черты, изображающие борозду на гадальной кости, образуют иероглиф со значением «прорицание»[9].

Большая часть вопросов, адресуемых правителями Шан богам, касалась практических сторон жизни: они интересовались своими родственниками, в особенности супругами и сыновьями, а также походами и путешествиями, ритуалами, танцами и жертвоприношениями. Некоторые церемонии проводились с грандиозным размахом: так, в ходе одного из ритуалов шестьдесят голов крупного рогатого скота были принесены в жертву предкам династии и «Могучему духу» Хуанхэ. Лаконичные и порой загадочные надписи на гадальных костях дают частичное представление о повседневной жизни высших слоев общества Шан и, вероятно, даже доносят до нас их собственные слова.

Они также являют первые образцы китайского мышления: ведь наследие Шан прослеживается и в позднейшей политической культуре Китая, а также, разумеется, в его народной религии. Например, в сегодняшнем отношении китайцев к жизни и смерти по-прежнему широко распространена вера в то, что предки продолжают существовать посмертно и влияют на дела живущих, равно как и уверенность в том, что они нуждаются в пище и заботе, без которых мир не сможет устоять. Такие представления берут начало в доисторических временах, причем им удалось сохраниться до наших дней, несмотря на ту войну, которую революционеры-коммунисты развязали против «старых идей» и «старых обычаев». В этом смысле Шан — не просто первое политическое образование Китая; оно его прародитель^{‹‹31››}.

В Иньсюе повсюду присутствуют следы человеческих жертвоприношений^{‹‹32››}, груды черепов и вереницы скелетов, «принесенных в жертву путем обезглавливания»; в подобных ритуалах зачастую использовались представители покоренных народов и побежденных на войне врагов. Согласно текстам гадальных костей, жертвы посвящались духам усопших правителей Шан: «Приношение Да Дину, Да Цзя и Цзу И, сто кубков вина, сто пленников народа цян, триста быков, триста овец и триста свиней». Животных съедали, их кости отправляли на переработку в ремесленные мастерские, а от останков людей избавлялись, сваливая их в ямы, специально вырытые на особом участке царского кладбища.

Вокруг усыпальниц правителей в Иньсюе было обнаружено более двух тысяч таких ям, наполненных человеческими останками. Но не следует думать, что древние китайцы отличались какой-то особой кровожадностью. Человеческие жертвоприношения практиковались во многих ранних цивилизациях^{‹‹33››}. Их следы можно обнаружить в додинастическом Египте и царских погребениях в Уре, на Крите бронзового века и, конечно, в цивилизациях Центральной Америки и инков. Ритуальное умерщвление человеческих существ — часть общей истории человечества, а жрец и палач еще долго шли рука об руку даже после того, как от человеческих жертвоприношений как таковых формально отказались. Чтобы понять самих себя и разобраться в путях развития человечества, мы должны видеть в этом явлении один из этапов цивилизационной эволюции, долгого и медленного Восхождения Человека — если о таковом вообще можно говорить.

Поразительные находки из Аньяна послужили доказательствами того, что в древних мифах содержится зерно истины и что ранние китайские историки донесли до нас картину прошлого, довольно прочно основывающуюся на реальности. По самой своей природе кости не рассказывают о светлых сторонах жизни (любви, свадьбах, праздниках и тому подобном, о чем см. в главе 2), и, скорее всего, наше восприятие эпохи Шан искажается жанровой спецификой надписей. Тем не менее трудно избежать впечатления, что тексты на гадальных костях в избытке насыщены тем, что мы могли бы назвать культурой тревоги: постоянной озабоченностью угрозами внешними и внутренними — ливнями или засухой, наводнениями, посылаемыми «Духом Великой реки», и резкими порывами «Великого ветра», нашествиями саранчи и набегами враждебных племен. Несмотря на великолепие царских усыпальниц и огромные размеры последней столицы, простиравшейся на 24 квадратных километра вдоль берегов реки Хуань, здесь повсюду присутствовало подспудное ощущение того, что даже сам город есть нечто временное.

Повсеместно чувствовалось, что миру этих людей все время угрожает хаос, а им необходимо постоянно и неустанно добиваться благосклонности высших сил, которые, незримо находясь совсем рядом, каждую минуту грозят прорваться из мира снов в реальный мир. Отсюда и без конца повторяющиеся вопросы: «Поднимется ли большая вода? Произойдут ли бедствия? Неужели сам Ди карает это поселение? Как Ди относится к процветанию этих мест?»

Роль правителя как толкователя воли духов, позволяющего ответить на эти бесконечные вопрошания, обусловливала его политический и религиозный авторитет. Богатые урожаи и славные победы становились возможными благодаря совершаемым им жертвоприношениям, проводимым им ритуалам, получаемым им прорицаниям. Поэтому надписи на гадальных костях можно трактовать как своего рода ритуальный диалог между предками и потомками. Подобно тому, как военачальники и чиновники отчитывались перед правителем, он сам отчитывался перед своими усопшими предками, которые служили посредниками в его отношениях с Ди — Повелителем Неба.

Таким образом, правитель был не просто человеком, который руководил государством, командовал войском, распоряжался рабочими и распределял среди родственников и аристократов земли, бронзовые изделия, рабов и сокровища. Он выступал ключевым звеном, поддерживавшим связь с правителями прошлых эпох. От него зависели благополучие и порядок: он мог обеспечить хороший урожай, вызвать дождь или отвести стихийное бедствие. И в этом, возможно, содержится прообраз будущей роли правителя во всей китайской истории — роли монарха-ученого, вместилища высшей власти и высшей мудрости. Далее мы увидим, что китайская цивилизация никогда не отказывалась от этого образа мыслей и сохранила его и в XX в.

Итак, в эпоху Шан^{‹‹34››} начинают проявляться некоторые из основополагающих мотивов, которые будут играть формирующую роль в китайской истории на всем ее протяжении — вплоть до сегодняшнего дня. Государство Шан вышло из неолита[10], как и его соседи в других частях Китая. Но именно оно заложило модель более поздней китайской монархии — государства, которому присущи центральная роль правителя как посредника между Небом и Землей, первостепенная важность происхождения и предков, контроль над шаманскими ритуалами и прорицаниями как источниками авторитета, монополия на технологию обработки бронзы, а также письменность. В Китае формирование цивилизации с самого начала шло под влиянием политической необходимости, ритуалов власти и толкования воли Неба представителями элиты.

Государство Шан просуществовало с 1550-х по 1045 г. до н. э. Оно было современником греческой цивилизации бронзового века, мира Микен и Трои. Находясь у истоков китайской государственности, государство Шан породило и передало будущим поколениям такие ключевые аспекты культуры, как власть, ритуал, прорицание и, что важнее всего, письменность — ту самую систему, прямыми потомками которой остаются сегодняшние китайские иероглифы. Та же поразительная преемственность прослеживается и в интеллектуальной сфере: в тех традиционных способах мышления, которым предстояло сопровождать китайскую цивилизацию в неизбывном внутреннем балансировании между угрозой хаоса и стремлением к порядку.

В 1045 г. в результате первой великой войны, изменившей ход китайской истории, государство Шан пало. Изучению этой эпохи очень помогли находки ранее неизвестных текстов, результаты раскопок, а также данные новой науки — астроархеологии, позволяющей с помощью компьютерных карт древнего небосвода восстанавливать точную хронологию исторических событий. Шан, как мы еще увидим, оставило после себя глубокий след, а крах этого государства оказался настолько драматичным, что навсегда запечатлелся в памяти потомков.

Как и другие ранние государства, Шан существовало исключительно за счет дани, взимаемой с покоренных союзников, и военной добычи, получаемой в ходе грабительских походов на соседей. В 1046 г. до н. э. против господства Шан восстало Чжоу, одно из вассальных царств. Как гласит позднейшая история (разумеется, рассказанная победителями), последний шанский правитель Ди Синь настолько погряз в мегаломании и жестокости, что против него поднялись даже собственные приближенные и родственники. Среди прочих Ди Синя покинул и его брат Вэй-цзы, который, как будет показано ниже, сыграет ключевую роль в передаче традиций Шан будущим эпохам.

Царство Чжоу^{‹‹1››} располагалось в долине реки Вэйхэ западнее царства Шан и долгое время оставалось в вассальной зависимости от последнего. Его правителем был знаменитый Вэнь-ван, а его матерью была принцесса из правившей в Шан династии Цзы, целомудрие которой воспевается в «Ши цзин». Жена Вэнь-вана также принадлежала к роду правителей Шан. Оба царства были тесно связаны друг с другом кровными узами, общностью религии и ритуальной практики. Находки гадальных костей в чжоуской столице Ци-и, сегодняшнем Чжоуюане, указывают на почитание здесь предков государей Шан наряду с собственными. Таким образом, восстание оказалось не просто конфликтом двух государств. Это была война между вассальным правителем и его сюзереном.

Согласно традиции государства Чжоу, решение о восстании было принято под влиянием тяньсин — буквально «знака с небес», который был истолкован как проявление Небесного мандата, обязательного атрибута всех китайских правителей.

Недавние открытия позволили датировать это событие с поразительной точностью. В конце мая 1059 г. до н. э. чжоуские астрологи зафиксировали редкое астрономическое явление: на северо-западном небосводе произошел Парад пяти планет, сблизившихся друг с другом «на расстояние меньше ширины ладони». Такое тесное соединение пяти «немерцающих» небесных тел, ставшее видимым в столице Чжоу у подножия гор Цишань, можно наблюдать только раз в несколько столетий. Необычное природное явление подобного типа, которое сегодня датируют февралем 1953 г. до н. э., предсказало, как считали в древности, рождение династии потомков бога Великого Юя, якобы правившей в легендарном государстве Ся, а его повторение, состоявшееся в декабре 1576 г. до н. э., отметило возвышение Шан.

Неудивительно, что последовавшее через пятьсот шестнадцать лет, в 1059 г., новое соединение небесных светил с самого начала воспринималось как знамение. На небосводе появились сразу пять планет: Меркурий, Венера и Марс, вместе «походившие на тройную звезду», а также Сатурн и Юпитер. Такая картина наблюдалась в течение нескольких дней. Это было одно из самых тесных схождений планет за всю историю человечества. Более того, за ним последовали и другие предзнаменования. Позднейшая хроника, известная как «Чжушу цзинянь» («Бамбуковые анналы»), рассказывает, как в царствование Ди Синя, последнего правителя Шан, «пять планет собрались в созвездии Фан[11], и большая красная птица опустилась на чжоуский алтарь Земли». Параллельный текст, оставленный философом IV в. до н. э. Мо-цзы, который опирался на более ранний источник, недвусмысленно сообщает: «Алая птица, держащая в клюве нефритовый жезл, спустилась на чжоуский алтарь Земли у горы Цишань и произнесла: „Небо повелевает Вэнь-вану из Чжоу напасть на Шан и захватить царство“».

Чжоуские прорицатели увидели в знамении указание на то, что благорасположение Неба покинуло Шан и перешло к Чжоу. Затем Вэнь-ван во всеуслышание объявил, что чжоуская монархия выходит из-под власти Шан, и понемногу начал готовиться к схватке со своим бывшим сюзереном. Правитель ввел новый календарь, начав его с «первого года принятия Небесного мандата». Он также расширил свою державу, подчинив новые земли и племена на востоке, заложил в долине реки Вэйхэ новую столицу Цзунчжоу и приготовил войско к предстоящим битвам. Но окончательный разрыв и решающее столкновение произошли лишь после смерти Вэнь-вана. Он скончался в 1049 г. до н. э., когда армии Шан были заняты походами на северо-восток. Наконец, после того как в следующем году из-за проливных дождей и неблагоприятных предзнаменований очередная военная кампания была прервана, сын Вэнь-вана, «воинственный правитель» У-ван, дал приказ к наступлению. Стояла зима 1046 г. до н. э.

Описание того, что происходило дальше, стало первым великим документом китайской истории. О событиях рассказывается в «И Чжоу-шу» («Утраченные записи Чжоу»). В древности этот текст был исключен из канона, но не так давно его вновь признали в качестве одного из ключевых источников по истории Китая^{‹‹2››}. Долгое время им пренебрегали как позднейшей реконструкцией, причем такое отношение заметно уже у ранних мыслителей — таких, например, как конфуцианец Мэн-цзы, в чьи идеализированные воззрения на историю Чжоу никак не вписывались ужасающие свидетельства ратной жестокости и массовых человеческих жертвоприношений, сопровождавших победу. Все это не соответствовало оформившемуся позднее образу благородного и миролюбивого чжоуского правителя, образца китайской монархической культуры. В частности, Мэн-цзы считал, что завоевательный поход Чжоу был обусловлен моральными соображениями и тем самым устанавливал стандарт для будущих правителей:

Тем не менее современный лингвистический анализ показывает, что отдельные разделы «Утраченных записей Чжоу» в своей основе были составлены по прямому указанию У-вана сразу же после завершения войны. С его помощью, а также опираясь на другие современные открытия, включая астрономические данные, которые снабдили нас точной хронологией событий^{‹‹3››}, можно рассказать подлинную историю кровавой победы Чжоу. Ниже используются фрагменты древнекитайских текстов, переведенных на английский Эдуардом Шонесси.

Низвержение Шан стало поворотным моментом, на который будут оглядываться все позднейшие правившие в Китае династии. Ключевым элементом этой картины было представление о Небесном мандате, то есть идея о праве конкретной династии на власть, каждая из которых, как считалось, получала божественное благословение, со временем переходившее к следующей династии. Таким образом устанавливался циклический характер китайской историографии.

Вначале Чжоу должны были позаботиться о предках павшей династии. После поражения оставшиеся в живых представители дома Шан, которых возглавил Вэй-цзы — добродетельный брат последнего правителя, — получили высочайшее дозволение сохранить место отправления родового культа и сберечь свои династические истоки. От них ожидалась верность новой династии, но при этом они могли проводить обряды в честь древних правителей собственного рода. Это место сохранилось до наших дней — как и следы самого культа предков Шан, сколь невероятным это ни казалось бы в XXI в.

Вниз по долине Хуанхэ, в 225 километрах от города Чжэнчжоу в провинции Хэнань, у старого русла Хуанхэ находится город Шанцю^{‹‹8››}. Через него проходит древний сухопутный маршрут^{‹‹9››} (теперь это трасса G35), ведущий с Северокитайской равнины к Янцзы и дальше на юг страны. В Шанцю его пересекает путь, который в доисторические времена связывал восток и запад, следуя вниз по течению Хуанхэ от Лояна к обширным заболоченным и испещренным озерами низменностям. Именно там, в среде неолитических культур восточного побережья в начале бронзового века, возникла династия Цзы, правившая в государстве Шан.

В наши дни у ветхих ворот Старого города в толпе снуют суетливые рикши, объезжая передвижные продуктовые лавки с их яркими солнечными зонтиками. Забитые маршрутки перевозят туда и сюда спешащих на работу или с работы пассажиров, а сельские автобусы громко гудят, сворачивая через напоминающую пещеру арку к городским остановкам. На фасаде старого автовокзала, над рекламой дешевых гостиниц и ресторанов, размещены два огромных иероглифа. В основе первого — символ, обозначающий стол для подношений, а второго — пиктограмма погребального кургана. Вместе они составляют имя, которое сразу привлекает внимание любителя китайской древности: Шанцю — «курган Шан».

Слово шан^{‹‹10››} по-прежнему употребляется в обиходной речи, охватывая широкий спектр значений, связанных с торговлей, сделками и бизнесом, — шан чан, например, означает торговый центр. В легендах говорится о том, что после поражения выходцам из бывшего царского рода позволили стать торговцами, но иероглиф «шан» в линиях своего начертания хранит еще более древнюю историю. Судя по всему, изначально он отсылал к акту ритуального почитания предков. Уже на гадальных костях иероглиф представляет собой изображение предка, установленное на столе. Особо выделены рот и язык, что указывает на коммуникацию. Таким образом, название государства Шан должно было появиться в тех местах, где практиковался культ предков правивших в нем монархов. Позднее значение символа расширилось, включив в себя святилище духов предков государей Шан в священной тутовой роще, затем город, где было расположено это святилище, и, наконец, династию Цзы, то есть род правителей Шан, ведущую оттуда свое происхождение. Первоначальным же значением иероглифа в раннем бронзовом веке, вероятно, было «место, где происходит общение с предками».

Еще недавно Шанцю был небольшим полузабытым городком в сельской глухомани. Но за последние пару десятков лет, благодаря новым, с иголочки, железнодорожным узлам на пересечении скоростной магистрали Пекин — Юг с реконструированной Лунхайской железной дорогой, он полностью преобразился. На этом транспортном перекрестке Китая в новых солнечных городских кварталах сейчас проживает более миллиона человек. За жилыми высотками, недавно возведенными гостиницами и автосалонами располагается окруженный стенами город времен империи Мин. Он был построен в 1513 г. после очередного катастрофического наводнения на Хуанхэ. Под ним находятся материальные свидетельства нескольких тысячелетий китайской истории. Пролегающий под минскими стенами широкий ров, некогда опоясывавший весь город, выводит к озеру. Душными летними вечерами, типичными для окружающей равнины, горожане любят проводить время на его берегах.

Хотя Аньян (Иньсюй) оставался административным и ритуальным центром в последние двести лет шанской истории, это была не единственная столица государства. В течение пятисот лет существования Шан ее правители несколько раз переносили свою ставку, действуя в зависимости от стратегических потребностей, войн, наводнений или внутренних распрей между различными ветвями царского рода. Вероятно, ими также двигали опасения потерять небесное благоволение, что запечатлено в текстах на гадальных костях. Тем не менее они всегда хранили память о доме праотцев, «Великом городе Шан» — Да и Шан, который продолжал занимать особое место в их ритуальной вселенной. Время от времени они возвращались туда для того, чтобы провести в честь основавших династию предков специальные ритуалы, которые в гадальных текстах именуются «говорящими».

С момента прочтения этих надписей в 1930-е гг. о месте расположения «Великого города Шан» велись жаркие споры. Записи о военных походах, сохраненные на гадальных костях, вроде бы указывали на Шанцю, но в ходе произведенных в 1930-х гг. раскопок ученым не удалось найти этому никаких подтверждений. Экспедиция, организованная в 1970-х гг., также не принесла результатов. Так дела обстояли до самого недавнего времени, пока открытия, сделанные как под землей, так и на ее поверхности, не изменили картину самым драматическим образом.

Подобно многим другим древним городам Китая, Шанцю в настоящее время переживает активную модернизацию. Старинный и хаотичный рынок с его каменными львами и расположившимися под навесом рядами с дешевой одеждой, а также обветшалые переулки с приземистыми домами цинской эпохи вскоре должны быть «осовременены» — к огромному сожалению многих местных жителей, которым по-прежнему нравится их непритязательный старосветский уют. Путешественник, бродящий по улицам и аллеям Старого города, вряд ли увидит на поверхности что-нибудь древнее эпохи Мин, когда город был восстановлен на месте смытого наводнением предшественника. Правда, в северо-западном углу в пределах городских стен когда-то располагался небольшой минский храм, снесенный в 1950-х гг. В наше время от него осталась лишь каменная стела, на которой имеется надпись, говорящая о восстановлении храма в 1527 г. и о еще одной реконструкции, проведенной императором Канси в 1681 г., а также излагается история его предшественников во времена империй Юань и Сун, что переносит нас еще на тысячу лет в прошлое. Как рассказывает надпись, храм был посвящен не кому иному, как Вэй-цзы — добродетельному брату последнего правителя Шан. Он отправился в изгнание, чтобы противостоять злому и распущенному тирану. После падения Шан в 1045 г. до н. э. под ударами Чжоу именно Вэй-цзы было поручено продолжать ритуалы почитания предков на их изначальной родине.

Совершив небольшую автобусную поезду по пыльным предместьям города на юг, можно добраться до усыпальницы Вэй-цзы. Это недавно восстановленный величественный комплекс с тремя храмами и мемориальным залом со стелами эпохи Мин. В надписях сообщается о том, что в VIII в. комплекс был перестроен великим танским императором Сюаньцзуном. Свой нынешний вид, если верить тексту на побитой временем стеле, расположенной перед погребальным курганом, он приобрел в 1612 г. После разрушения во время «культурной революции» он был восстановлен в 2002 г. усилиями богатой и знаменитой семьи китайских эмигрантов по фамилии Сун, которые претендуют на происхождение от Вэй-цзы. Теперь они приезжают сюда на праздник Цинмин — День поминовения усопших, — чтобы совершать ритуалы у могилы своего предка.

Двигаясь по узкой сельской дороге дальше на юг, можно наткнуться на еще один поразительный след из прошлого. Проложенная в минскую эпоху Священная дорога духов ведет к комплексу многоколонных залов и святилищ. Они окружены рощей из двух сотен кипарисов, высаженных при империи Тан. Об этом рассказывает смотритель, который может по памяти перечислить древние имена самых почитаемых деревьев. Подобные непретенциозные местные святилища, счастливо избежавшие модернизации, в наше время можно встретить в сельской глуши по всему Китаю. Теперь они вновь доступны для верующих. Храм танской эпохи, восстановленный в XVII в., по-прежнему считается благим местом. Местные жители увешивают деревья подношениями и оставляют у спутанных корней груды дымящихся благовоний. А рядом гробница И-иня, бывшего раба, который, по легенде, стал царским поваром, а затем и главным министром первого правителя государства Шан. Это было еще в XVI в. до н. э. Он восседает в главном зале — раскрашенная деревянная статуя в пыльной голубой мантии и алом халате придворного. И-инь превозносится в позднейших мифах за справедливость и беспристрастность. На протяжении многовековой истории Китая эти качества особенно ценились. Легенды, подобные этой, до сих пор популярны среди представителей старшего поколения. В храме, посвященном супруге И-иня, хранитель и его соседи рассказывают ее историю:

Таков еще одни образчик новоизобретенной традиции, подобной многим другим в современном Китае, где люди пытаются восстановить прерванные связи с известными событиями прошлого. Тем не менее на примере этого новодела хорошо видно, что материальная форма зданий обладает для китайцев гораздо меньшей ценностью, чем дух места. Здания могут разрушаться и восстанавливаться по много раз, но главное — передача с их помощью устных историй.

Обычный турист, скорее всего, не заметит этого, но все же изумительно, что китайцы помнят шанских предков и легенды о них — и это спустя три тысячелетия после падения государства! Разумеется, то, что мы видим сегодня на поверхности земли, не является подлинными памятниками бронзового века, ведь доханьские сооружения, такие как «Великий город Шан»^{‹‹11››}, надежно погребены под речным илом. И все-таки им как минимум две тысячи лет, а культ государей Шан как духов предков поддерживался не только каждой последующей династией, но и местными жителями. С чем-то похожим мы сталкивались бы в том случае, если бы, например, в сегодняшней Греции все еще жили героические культы Нестора и Ахилла, а к их святилищам по-прежнему тянулись бы вереницы паломников.

На этом рассказ о Шанцю не заканчивается. Один из главных царских культов шанской эпохи все еще живет на южной окраине Старого города. Здесь на огромном искусственном кургане возвышается храм, который был возведен в конце XIII в. при империи Юань и который заменил собой более древние святилища. Он называется Эбо тай^{‹‹12››}, то есть храм Эбо — культурного героя архаичной мифологии, который одновременно является и китайским Ноем, и китайским Прометеем. Начиная с 1980-х гг. здесь по праздникам собираются огромные толпы людей. В недавно перестроенном комплексе у подножия холма имеется парковка и торговый центр. В многочисленных магазинах и киосках продают благовония, гирлянды и глиняные статуэтки божеств. Сам курган существовал уже в эпоху Хань, и, возможно, он гораздо древнее ее. Сегодня его высота достигает 30 метров, но, учитывая постепенное оседание равнины, нет никаких сомнений, что когда-то он был гораздо выше. Находящиеся внутри храма культовые статуи, восстановленные после «культурной революции», иллюстрируют несколько древних мифов, связанных с Эбо, который, как считается, пережил Великий потоп и даровал человечеству огонь. Имеется особая связь между его культом и огненной звездой Антарес, символизирующей государство Шан. Культ связан с древним мифом о происхождении правившей в нем династии Цзы, которая после установления своего господства приняла на себя обязанности Эбо. Все эти легенды были записаны только в эпоху Хань, но археологические находки и тексты вновь заставляют задуматься об их глубокой связи с мифами доисторической архаики.

Итак, был ли курган когда-то частью «Великого города Шан» — исконного культового центра, расположенного в священной тутовой роще? Помимо многообещающих легенд, здесь пока не найдено ничего, что относилось бы к бронзовому веку. Накопившиеся за тысячелетия паводковые отложения Хуанхэ надежно скрыли под собой многие следы прошлого. Однако недавно была предпринята еще одна попытка обнаружить их — на этот раз с использованием методов вычисления удельного сопротивления^{‹‹13››} и магнитометрии. В результате на глубине чуть более шести метров удалось выявить очертания стен города, существовавшего в позднем бронзовом веке. Он был намного больше, чем поселение минской эпохи. Стены из утрамбованной земли очерчивают ромб размером 2900 на 3600 метров (на более длинной стороне). Сделанные археологами замеры показали, что погребенные стены даже сейчас остаются шестиметровыми. Будучи построенными в несколько этапов, они не поддаются надежной датировке, но можно с уверенностью сказать, что в XI в. до н. э. они уже существовали. До проведения крупномасштабных раскопок нельзя определить, повторяют ли стены очертания более раннего города. Но что не вызывает сомнений, так это тот факт, что ни в одном другом месте Китая нет такой концентрации культов и традиций, связанных с шанской эпохой. Город простоял примерно семь столетий, и во многих позднейших источниках сохранились описания его дворцов и рыночных площадей, а также храма со священной тутовой рощей — мировой осью вселенной государства Шан.

Итак, можно сказать, что совокупность местных легенд, надписей, текстов и археологических данных делает Шанцю образцовым примером того, как в Китае поддерживалась непрерывность традиции. Мы видим, как ученые, прорицатели и жрецы прежних государств передавали потомкам представления о государственности и историческом процессе, подкрепляя их легитимность ссылками на царственных предков. После падения Шан правители государства Чжоу вписали оставшихся в живых представителей поверженной фамилии в свою трактовку природы царской власти и способов ее передачи. Более того, недавно обнаруженное в окрестностях Шанцю крайне любопытное и на сегодняшний день уникальное захоронение, относящееся к периоду, который наступил сразу после падения Шан, демонстрирует описанную преемственность в сфере материальной культуры. Здесь в большой могиле, составлявшей пятьдесят метров в длину и восемь в ширину, был захоронен человек по имени Чанцзыкоу^{‹‹14››} — бывший шанский чиновник, попавший на службу к Чжоу. В погребении перемешались как старые шанские, так и новые чжоуские традиции. На месте было найдено четыреста артефактов, в том числе изделия из бронзы, нефрита, керамики и ракушек, шанские костяные флейты, сосуды для вина, а также колокольчики. Шестидесятилетний усопший после воцарения Чжоу служил при дворе правителей нового государства, но похоронен был с соблюдением традиций рода Шан, включая человеческое жертвоприношение: вместе с ним были погребены тринадцать человек, а также собака, которую закопали под одним из гробов. Вероятно, Чанцзыкоу был последним представителем шанской знати.

Идеалы, которые формировали шанское государство на протяжении пятисот лет его существования и которые нашли полное выражение в надписях на гадальных костях, продолжат оказывать подспудное влияние на китайскую историю. Победившая династия чжоуских правителей Цзы привнесла в позднейшие представления о государственной власти многое, но фундамент был заложен еще правителями Шан. Шанское наследие будет напоминать о себе во многих областях — в обычаях, ритуалах, верованиях. Ниже мы увидим, что даже Конфуций, величайший культурный авторитет китайской цивилизации, будет заявлять о своем происхождении из рода Вэй-цзы в Шанцю. Пять столетий спустя он скажет: «Основания Чжоу в церемониях Инь [Шан]; можно видеть, что они добавили к ним и от чего отказались».

За восемь столетий, прошедших с падения Шан до воцарения Цинь Шихуанди (Первого императора Цинь), в ареале китайской цивилизации произошло множество важных событий. На месте лоскутного одеяла из мелких царств постепенно собиралось единое государство. Этот период отмечен становлением особой политической философии, выросшей на почве более древних исторических традиций и ритуалов власти. В ее основе лежала одна великая и неизменная идея: представление о добродетельном правителе, монархе-мудреце, ниспосланном Небом и располагающем безграничным доверием подданных. Ключевой фигурой в формировании этой идеологии — и выдающейся личностью китайской цивилизации — был Конфуций. Сам он рассматривал себя лишь как кодификатора и передатчика гораздо более древних традиций, но его влияние на культуру Китая было поистине безмерным и остается таковым даже несмотря на то, что в 1911 г. Китай официально перестал быть конфуцианским государством. Стремление к созданию единой государственности проявилось после череды непрекращающихся междоусобных войн — и за последние несколько лет мы гораздо больше узнали о нем благодаря только что обнаруженным археологическим памятникам и древним текстам.

В 2003 г. посетители магазинов в самом центре шумного многомиллионного Лояна^{‹‹1››} могли наблюдать за необычными раскопками. В ходе строительства новой станции метро была найдена огромная подземная камера, в которой находились восемнадцать колесниц с богато украшенными корпусами и колесами на спицах. Сохранились даже запряженные в дышла лошади. Жемчужиной этой находки стала шестерная упряжка, в свое время влекшая величественную императорскую колесницу. Эта подземная камера была одной из семнадцати ей подобных, раскопанных за последние годы в чжоуской «восточной столице». Все они прилегали к царским гробницам Восточной Чжоу, которая правила на центральной равнине с VIII в. до н. э. до своей гибели под ударами царства Цинь в 256 г. до н. э. Погребение колесниц состоялось в эпоху, которую сами китайцы называют Периодом Весен и Осеней (771–453 гг. до н. э.). Колесницы являлись элементами воинской культуры раннего железного века, процветавшей здесь в то время, когда Гомер писал «Илиаду». В тот период в Китае по-прежнему наличествовали свыше ста крупных и мелких государств, которые часто конфликтовали друг с другом. Их цари-воины, подобно гомеровскому Агамемнону, опирались на мелкие вассальные государства и племена, поставлявшие им колесницы и пехотинцев для ведения войн с врагами — борьбы за землю, сокровища, дань, рабов, женщин. Они собирали многотысячные армии, а крупное царство могло выставить на поле боя до семи тысяч колесниц^{‹‹2››}. Таким образом, раскопки в Лояне дают наглядное свидетельство существования иерархически организованной воинской аристократии, утверждавшей себя как при жизни, так и после смерти. Этот невероятный расход ресурсов отражает структуру древнекитайского общества, его ритуальные установления и военно-экономическую мощь.

В евразийских культурах бронзового века лошади появились в начале II тысячелетия до н. э., придя из центральноазиатских степей. Боевые колесницы быстро распространились на запад, достигнув Ирландии, микенской Греции, Египта эпохи фараонов и ведической Индии. В Китае использование колесниц в военном деле началось в эпоху Шан. Поначалу колесницы просто доставляли правителей и аристократов к месту битвы. В Период Весен и Осеней они становятся самостоятельным родом войск, и в больших сражениях уже участвуют тысячи колесниц. Так продолжалось до тех пор, пока боевое применение колесниц не пришло в упадок с появлением новых видов вооружений, включая массово производимые механические арбалеты циньской эпохи. Сами колесницы считались чрезвычайно престижным элементом оснащения. Они скрупулезно описываются в посвятительных надписях чжоуских правителей^{‹‹3››}, адресованных воинам:

У нас есть также и китайский эквивалент Гектора и Ахилла, героев Троянской войны. В героической поэзии эпохи Чжоу боевые колесницы воспеваются с неменьшей любовью, чем в гимнах «Ригведы», в «Махабхарате» или у Гомера. В описании массовой атаки колесниц, сопровождаемой шумом бешено вращающихся колес, «грохочущих подобно раскату грома» над равниной, мы видим проблески китайской «Илиады»:

Описывая этот период, длившийся вплоть до объединения Китая в 221 г. до н. э., историк Сыма Цянь говорил: «Века до империи Цинь слишком далеки, а сведения о них слишком отрывочны, чтобы можно было составить подробный рассказ»^{‹‹5››}. Однако же открытия, сделанные за последние сорок лет, коренным образом преобразовали общую картину. В число новых находок входят тексты на бамбуковых дощечках, архивные записи на черепаховых панцирях, поразительная серия бронзовых предметов с выгравированными на них надписями и прежде всего царские захоронения Чжоу. Они пролили свет на войны этого государства, а кроме того, помогли лучше понять придворную культуру с ее церемониальными пиршествами, жертвоприношениями, играми, состязаниями лучников и борцов, ритуальными танцами и прослушиванием музыки. Новые тексты, рассказывающие о пожалованиях земли, обнажили механизмы функционирования аристократической культуры и, конечно же, показали первые образчики китайской бюрократии, в рамках которой уже существовали обособленные департаменты земли, строительства и войны, укомплектованные профессиональными писцами и делопроизводителями^{‹‹6››}. К этому же периоду относятся зачатки системы округов, существующей и по сей день.

Эпоха Чжоу — первый период китайской истории, отмеченный дошедшими до нас объемными текстами. К их числу относятся произведения классического канона^{‹‹7››} китайской культуры, сохранившиеся в специальных собраниях. Древнейшим из них является знаменитый текст для гаданий — «Книга перемен» («И цзин»). Эту книгу, загадочную и философичную, можно считать одним из величайших произведений мировой литературы, а в самом Китае и странах Юго-Восточной Азии она по-прежнему используется в качестве практического наставления. «Книга песен» («Ши цзин») представляет собой сборник поэзии, содержащий самые ранние тексты старейшей из ныне живых поэтических традиций мира. Некоторые включенные в нее песни восходят к началу I тысячелетия до н. э., а может быть, и к еще более раннему времени. Они рассказывают о любви, ухаживании и браке, земледелии и пиршествах, танцах и жертвоприношениях, охоте и войне. Прекрасные стихи, повествующие о радости жизни и горечи утраты, предвосхищают великие поэтические творения последующих эпох, с которыми мы еще столкнемся в ходе повествования. Они позволяют нам заглянуть в мир чувств жителей Древнего Китая, пронизанный человечностью. С другой стороны, «Книга записей [речений государей прошлого]» («Шу цзин») включает важнейшие исторические памятники и, согласно ее собственным утверждениям (вероятно, справедливым), содержит тексты Западной Чжоу, утвердившейся после победы над Шан в XI в. до н. э., в том числе знаменитый рассказ о падении Шан (см. главу 2).

Эти произведения создавались в подкрепление чжоуских претензий на власть, и в этом качестве им суждено будет повлиять на всю последующую китайскую традицию. В них завоевание Шан изображается как победа справедливого правителя над злым и развращенным тираном, а также подчеркивается законное правопреемство Чжоу. Таким образом, в «Шу цзин» сама история преподносится как важнейший инструмент, используемый в утверждении права на власть. Отныне контроль над историей будет неразрывно связан с контролем над искусством письма, монополизированным государством с его писцами и блюстителями ритуалов. Фактически посредством письменного слова осуществлялось управление историей.

Со всем сказанным тесно связана еще одна ключевая идея: чжоуская концепция Небесного мандата. Как мы видели, изначально выражение тяньмин, «небесное повеление», отсылало к астрономическому событию, наблюдавшемуся в 1059 г. до н. э. во время правления Вэнь-вана, сын которого, У-ван, стал основателем государства Чжоу. У-ван и его прорицатели истолковали знак свыше как «великое послание» Владыки Неба: как отныне считал государь, «Небо [Тянь] будет хранить и защищать меня, своего сына, так же, как оно защищало прежних правителей четырех сторон света».

Таким образом, правление Чжоу было обусловлено волей небес. Монарх и его династия (родственники по мужской линии) могли находиться у власти лишь до тех пор, пока это высшее благоволение сохранялось. Правитель, пренебрегающий своими священными обязанностями или же поступающий подобно тирану, нарушал космическую гармонию и тем самым навлекал на себя неудовольствие Неба. За этим неизбежно следовала смута, и общество погружалось в хаос — происходило то, чего носители китайской культуры опасаются больше всего даже в наши дни. В конце концов Небо могло отозвать свой мандат, а затем явить новый, обычно в форме очевидного всем знамения.

Период Западного Чжоу длился около четырехсот лет. За это время представление о небесном знаке или повелении заметно эволюционировало: вместо конкретного события 1059 г. до н. э., случившегося в правление Вэнь-вана, под ним стали подразумевать стройную концепцию переходящего мандата на власть, включенную в теорию династических циклов. Теперь его источником считался Шан-ди, древний Повелитель Неба; будучи высшим божеством в государстве Шан, этот персонаж в указанный период все больше сливается с тянь, самим Небом — высшим божеством в государстве Чжоу. То, что мы наблюдаем здесь, можно назвать созданием парадигмы. Политическая идеология, а также, разумеется, и политическая философия начинают подгоняться под монархическую идею правителя-мудреца. Именно поэтому влиятельные мыслители позднейших времен — от Конфуция до Ван Аньши и Сыма Гуана в XI в. — оглядывались на эпоху Чжоу как на идеал. Для Конфуция завет «следовать чжоускому вану» становится своеобразной мантрой. То был золотой век, которому следовало подражать — подобно тому, как стрелки отстающих часов неизменно нужно возвращать в правильное положение. Высокий статус государства Чжоу проявлялся в использовании этого имени в названиях позднейших государств на территории Китая, таких как Поздняя Чжоу середины X в. или Великая Чжоу 1350-х гг. Все подобные царства объявляли себя очередными преемниками Чжоу, которая служила им моделью для подражания.

Таким образом, космос воспринимался как нравственный порядок, а этические ценности встраивались в механизм функционирования земного мира. Считалось, что добродетельный правитель служит посредником между небесами и миром людей. Шанские цари с их прорицателями выполняли ту же функцию, но теперь в основе договора лежал моральный контракт. Разумеется, в рамках любой культуры реалии власти могут сильно отличаться от идеала; в Китае это определялось тем, насколько успешно придворные министры и философы были способны влиять на основные принципы, которыми руководствуется правитель. Описанная схема будет воспроизводиться в течение последующих двух с половиной тысячелетий. Церемония 1899 г., с описания которой началась эта книга, была ее живым воплощением в век телефона и автомобиля. Мы еще увидим, что с концом империи эта мощная идея не умерла. Даже в коммунистическую пору партийная автократия, как и в старые времена, незримо опиралась на Небесный мандат^{‹‹8››}. Фигуру монарха-мудреца можно разглядеть в образе председателя КНР Мао Цзэдуна, чья каллиграфия даже была увековечена на камнях священной горы Тайшань^{‹‹9››}. В период «культурной революции» культ личности Мао внушал людям веру в добродетель Великого Кормчего и Учителя.

В VI в. до н. э., на фоне непрекращающегося соперничества региональных властей, царство Чжоу пришло в упадок. Вокруг воцарился хаос; насилие и война стали настолько привычным делом, что в последующие века эту эпоху назовут Периодом Сражающихся царств (кит. Чжаньго, 453–221 гг. до н. э.). Тем не менее именно эта полоса конфликтов и внутренней нестабильности стала золотым веком китайской философии, позже оказавшей определяющее влияние на политическую традицию Китая. В ряду многих великих мыслителей, задумывавшихся над фундаментальными вопросами миропорядка, добродетели и справедливости, был один, кому довелось стать самой выдающейся фигурой китайской цивилизации. Великого человека, который сформулировал свои идеи в VI в. до н. э., звали Кун Цю, хотя в позднейшие эпохи он прославится как Кун Фу-цзы — «учитель Кун»^{‹‹10››}. Миссионеры-иезуиты, работавшие в Китае в XVII в., перевели его имя на латынь как Confucius — Конфуций (ок. 551–479 до н. э.). Этот человек, считавший, что он лишь передает современникам древнюю традицию, ничего не добавляя от себя, остается одним из самых влиятельных и известных исторических персонажей. Не раз отмечалось, что никакая другая книга, включая даже Библию, не оказала столь глубокого и продолжительного воздействия на такое множество людей, как его труд «Беседы и суждения» — «Лунь юй». Он оказал колоссальное влияние на интеллектуальную и культурную жизнь всей Восточной Азии, Японии и Кореи.

Конфуций настолько знаменит, а его жизнь со временем обросла таким количеством легенд, что за всем этим очень трудно рассмотреть живого человека своей эпохи — Кун Цю, мыслителя классического железного века, принадлежавшего к региональной культуре Восточной Чжоу Периода Сражающихся царств. Чтобы попытаться увидеть его заново, прежде всего стоит отправиться к месту его рождения — в город Цюйфу в северо-восточной провинции Шаньдун. В наши дни для этого лучше всего подойдет поезд из Пекина.

От сверкающей новой станции высокоскоростной магистрали турист по-прежнему может добраться до Цюйфу через сельскую местность. Для сегодняшнего Китая это большая редкость. Свернув с основного шоссе, путешественник двинется по обсаженным деревьями проселочным дорогам, проходя через пшеничные поля и минуя небольшие деревни. Когда в Китае начиналось строительство железных дорог, они обошли Цюйфу стороной. Это было сделано по настоятельной просьбе семьи Кун, которая была и остается весьма могущественной в самом городе. Многочисленные потомки этого клана по-прежнему составляют половину населения Цюйфу. На улицах они с гордостью покажут вам удостоверения личности с родовым именем Кун. В центре города в окружении стен располагается обширный комплекс родовых поместий этого почтенного клана. Он состоит из 480 жилых помещений и подворий. Величественный храм Учителя — одно из самых великолепных зданий Китая. В окружающих его садах полно стел и мемориальных арок, воздвигнутых в память о визитах сюда многих поколений китайских императоров. За северными воротами раскинулся поражающий своей сказочной атмосферой «Лес Кунов» — окруженное стенами и утопающее в густых зарослях семейное кладбище с покрытыми растительностью холмами и руинами древних гробниц тысяч и тысяч давно забытых представителей семьи Кун.

Сам по себе Цюйфу — все еще небольшой и очаровательный городок с сохранившимися городскими стенами, у ворот которых для туристов каждую ночь устраиваются костюмированные представления с длинными шестами и барабанами. Днем город кишит велорикшами и запряженными лошадьми повозками. В наши дни присутствие Конфуция ощущается повсюду, несмотря на все коммунистические проклятия в его адрес, раздававшиеся в годы «культурной революции». Вдохновляемые Мао «красные охранники» разрушили кладбище и осквернили гробницы клана Кун, провозгласив низвержение Конфуция «важнейшей задачей всей партии, всей армии, всей страны». Однако Учитель сумел постоять за себя: ныне он полностью реабилитирован. Не так давно сам председатель Си процитировал его в своем главном партийном докладе, а также похвально высказался о новом массовом издании трудов Конфуция, вышедших в мягкой обложке. Книга стала бестселлером. Статуя Конфуция установлена у входа в самый шикарный отель Цюйфу, а в каждом номере в прикроватной тумбочке вместо «Гедеоновой Библии» лежит экземпляр его «Бесед и суждений».

Цюйфу был столицей небольшого государства Лу, находившегося в вассальной зависимости от домена Восточного Чжоу. Город, занимавший круговое пространство, которое в диаметре составляло около десяти километров, располагался между реками Чжушуй и Сы. Он был основан в VIII в. до н. э., что соответствует архаическому периоду в истории Древней Греции. Начиная с Периода Весен и Осеней и вплоть до эпохи Западной Хань, что совпадает со временем существования Римской республики на Западе, в городе находился дворец правителей царства Лу. Цюйфу не раз перестраивался. Существующие сегодня городские укрепления минской эпохи занимают лишь юго-западную четверть древнего города, который когда-то включал и кладбище семейства Кун. Сохранившиеся фрагменты древних стен в некоторых местах достигают девяти метров в высоту. Масштабные раскопки внутри оборонительного периметра^{‹‹11››} никогда не проводились, но несколько зондирующих проб указали на наличие земляных фундаментов крупных строений, некогда располагавшихся вдоль главной оси города. Предположительно это части дворцового комплекса. За южными воротами находилась еще одна площадка. Она поддерживала огромный алтарь под открытым небом, где исполнялись ритуальные танцы и возносились молитвы о дожде. Это место, ныне поросшее деревьями и оказавшееся посреди полей, сохранилось до наших дней. Кроме того, были обнаружены остатки бронзовых и железных литейных цехов, а также гончарных и костяных мастерских. Кладбища чжоуского периода располагались на западной стороне под защитой городских стен. Таким образом, в VI–V вв. до н. э. Цюйфу по своей планировке был легко узнаваемым порождением старого шанского мира с типичными для него царскими дворцами, а также ремесленными мастерскими.

Именно в этой атмосфере в мир пришел Конфуций^{‹‹12››}. Он родился в провинциальном городе-государстве железного века, а происхождение мыслителя проливает свет на его личность. Ныне живущие представители клана Кун хранят в своем семейном поместье длинную родословную, уходящую в прошлое на пятнадцать поколений от Учителя, в XI век до н. э. В ней содержится любопытное сообщение о том, что один из предков Конфуция, а именно его прадед, первым поселившийся в Цюйфу, был «человеком царства Сун» и вел свое происхождение от брата последнего шанского правителя, которого звали Вэй-цзы и которому после падения династии государей Шан, которая звалась Цзы, позволили остаться на троне царства Сун в провинции Хэнань. Если это так, то у нас в руках — поразительный ключ, позволяющий понять психологический и культурный склад Конфуция. Впрочем, согласно альтернативной и такой же древней традиции, Конфуций на самом деле был «человеком дикой природы», выходцем из сельской местности к югу от царства Лу. Его отец, как утверждается, был старым воином из семейства Цзан, у которого было несколько жен и наложниц. Матерью Конфуция, согласно этому нарративу, стала девушка из местного клана Янь. Если это правда, то получается, что в молодости Конфуций был культурным отщепенцем, не имевшим отношения к Чжоу, причем, как гласит поверье, первое время он из-за этого страдал от издевок и насмешек окружающих. Тем не менее семейство Цзан по отцовской линии было известно неукоснительным соблюдением старинных ритуалов. Полученное в семье воспитание способно объяснить, почему Конфуций на протяжении всей своей жизни испытывал сильную привязанность к древнему идеалу царства Чжоу, хотя самому ему предстояло стать «странником во многих землях».

Талант Конфуция проявился достаточно рано, но ему не удалось сделать карьеру в качестве молодого представителя элиты, и он никогда не занимал высоких государственных должностей. Возможно, это объясняется тем, что он был одним из младших сыновей периферийной ветви семейства Цзан. Всю свою жизнь он провел в бедности, хотя ученость и знания чжоуской ритуальной традиции иногда помогали ему проявить себя при дворе. Так, был случай, когда он, встретившись с тремя могущественными враждующими кланами царства Лу, сумел убедить их разобрать возведенные друг против друга укрепления. Он также стал инициатором военной кампании против поднявшего мятеж министра. Однако в 497 г. до н. э., если верить общепринятой датировке, когда Конфуцию было уже за пятьдесят, его отправили в отставку и лишили придворного статуса. В сопровождении группы последователей он отправился в четырнадцатилетнее путешествие по Китаю, под занавес которого вернулся домой, в царство Лу, чтобы учиться и учить. Это странствие остается ключевым элементом его биографии: опытом, изменившим все его мировоззрение. Подобный опыт переживали и другие выдающиеся фигуры китайской истории, такие как летописец Сыма Цянь и поэт Ду Фу. Вероятно, именно эта возможность увидеть большой мир научила Конфуция мыслить более широко и формулировать универсальные идеи. Нельзя не удивляться тому, что он, будучи уроженцем небольшого восточноазиатского города-государства, смог приблизиться к универсалистскому пониманию человечества или «человечности». При этом, правда, кажется сомнительным, что он знал что-нибудь о мире за пределами Восточной Азии, а «человечество» в его представлении, скорее всего, было ограничено Поднебесной, то есть Китаем.

У нас нет прижизненных изображений Конфуция. Привычный образ немощного старика с тонкой длинной бородкой и улыбкой на лице, по характеру чуточку напыщенного и скучноватого, сложился в позднейшие эпохи. Сам он, напротив, полагал основной своей чертой увлеченность, и ученики сохранили его слова: «Почему вы ничего не сказали о том, насколько я пылкий?» Иногда он походил на человека не от мира сего, а музыка вызывала в нем буквально физическое потрясение. Даже в зрелом возрасте Конфуций оставался человеком действия, любителем развлечений на открытом воздухе, подобающих культурному человеку его эпохи. Он был большим знатоком лошадей, неплохо стрелял из лука, любил охоту и рыбалку. Он был неутомимым и отважным путешественником в то время, когда путешествовать можно было только с оружием наготове. Он часто сталкивался со смертельной опасностью и пережил несколько покушений на свою жизнь. В трудные времена совсем неплохо иметь рядом крепких молодых учеников.

При жизни Конфуция система, состоявшая из множества вассальных царств под властью государства Чжоу, которое рвали на части непрерывные войны, начала рушиться. Становилось ясно, что залогом долгосрочной стабильности могла стать какая-то форма политического единства. Именно в этом контексте нужно рассматривать успех Конфуция как мыслителя. Вероятно, он был первым, кто указал на преимущества единовластия на просторах Поднебесной. Говоря о насильственной узурпации власти в своем родном царстве Лу в 505–502 гг. до н. э., Конфуций заметил:

В этом суть послания Конфуция. Несомненно, он был не единственным, кто пришел к такому же выводу, но именно он призывал вернуть правлению Сына Неба эффективность, сосредоточив власть в руках единственного, мудрого и законного монарха. Таким способом, по его мнению, можно было пресечь хаос и прекратить распад общества. Конфуций не говорит, как достичь этого на практике. Он рассуждает о принципах, но идеологически его цель ясна: это воцарение единоличного монарха, опирающегося на восстановленные ритуальные нормы Западной Чжоу. Основой царственности выступает добродетель (дэ[16]), поэтому идеальный правитель должен быть человеколюбивым и образованным — фактически мудрецом. Конечно, то был всего лишь идеал: утопическая мечта, недостижимая в реальности, хотя китайская историческая традиция всегда настаивала на том, что ее можно воплотить и, более того, что однажды она уже была воплощена — в момент основания государства Чжоу, которое служило для Конфуция образцом.

Что касается роли интеллектуала, то его ключевым предназначением было определение Пути (дао). Если Путь потерян, перед мудрецом встает нравственная задача во что бы то ни стало изменить общество, вернуть людям Путь, обозначить рамки традиции и помочь правителю советом. Иными словами, в центре внимания Конфуция всегда оставалась политика, что верно и для китайской философии в целом. Можно сказать, что китайская мысль вращалась вокруг двух главных вопросов: гармонии вселенной и гармонии общества — космологии и политики. Именно отсюда проистекает тяготение китайской философии к политике и этике на протяжении двух с половиной тысячелетий ее существования. В этом Китай резко отличался от постклассического Запада, где вплоть до эпохи Просвещения и научной революции монотеизм задавал совсем иное направление мысли. В Европе, сформированной римским и германским правом, установление королевской власти породило юридическую практику, отделенную от политической деятельности. Эти два пути оставили в традициях Востока и Запада отпечаток, который заметен и в наши дни.

Голос Конфуция до нас донесли «Беседы и суждения» («Лунь юй») — сборник высказываний Учителя и эпизодов из его жизни, собранных учениками. Лингвистический анализ указывает на то, что некоторые поздние фрагменты не принадлежат самому Конфуцию, но в основном тексте звучит один голос: сильный, своеобразный и, как писал Элиас Канетти^{‹‹14››}, «впервые за всю историю дающий полный интеллектуальный и духовный портрет человека». Как Маркс, который, обращаясь к своим последователям, подчеркивал, что сам он не марксист, Конфуций определенно не был конфуцианцем: он не соответствовал тому образу, который сначала был канонизирован китайской цивилизацией, а потом опорочен и низвергнут ею во времена маоизма. Его часто называли учителем, но, кроме этого, он был еще и политическим пропагандистом, вдохновлявшимся ощущением собственной миссии. Это было частью его необычного умственного склада, сложившегося в ходе наблюдений за крушением цивилизации, которая строилась на протяжении пяти предыдущих веков. Им двигала непоколебимая вера в свое божественное призвание, предписывающее политически переустроить Китай. Причем он, как представляется, действительно верил в то, что само Небо избрало его для возвращения народа на праведный Путь, намеченный первыми правителями Чжоу, и воссоединения цивилизованного мира.

Какова же оборотная сторона всего этого? Конечно, конформизм легко использовать для усиления деспотии, даже если сам Конфуций неизменно настаивал на том, что долгом придворного мудреца является, среди прочего, борьба против несправедливого правления. Но представление о справедливом правлении зависело от нравственного воспитания, а Конфуций не был сторонником правовой системы, не говоря уже о разделении исполнительной и законодательной власти. Вместе с тем, когда вся власть сосредоточена в руках правителя, а независимая система права отсутствует, интеллектуалы сами вверяют себя государству. Именно так обстояло дело в Китае на протяжении всей его истории вплоть до периода Китайской Народной Республики. Конфуций верил в человеческую природу и не доверял законам. Юридические нормы, по его мнению, были далеко не лучшим способом добиться справедливого порядка. Оптимальным средством оставались жесткие рамки ритуальных и нравственных правил, внедряемых посредством воспитания. Но одно дело — небольшой город-государство железного века, и совсем другое дело — огромная империя. С этой головоломкой позднее сталкивались прогрессивные китайские мыслители, пытавшиеся добиться реформирования имперского устройства и изменения роли правителя-мудреца сначала в XVII в. (см. здесь), затем на волне политики «самоусиления» в XIX в., а потом и в наши дни.

На Западе наследники римского права и германских племенных обычаев со временем осознали, что человеческая власть всегда будет несовершенной, если не ограничить ее сильной правовой системой. Постепенно они пришли к мысли о том, что государствами надлежит управлять, опираясь на информированное согласие подданных. Такова была важнейшая разница, проявившаяся уже во времена империи Сун: в тот период в Англии, например, закон распространялся и на короля. Разумеется, в отличие от стомиллионного Китая, управление государством размером со средневековую Англию с ее несколькими миллионами жителей требовало другого отношения к свободе. Тем не менее неспособность установить верховенство права останется одной из самых трудноразрешимых проблем китайской политической традиции вплоть до падения империи. Позднее ее пытались решить при республике, ею пренебрегали при Мао, к ней вновь обратились в 1980-х гг., но движение в очередной раз замедлилось в начале 2000-х.

Сам Конфуций всегда подчеркивал, что противодействие произволу и несправедливости власти есть долг интеллектуалов. Как показывает последующая китайская история, провозгласить такой долг легче, чем исполнить его. Однако, подобно большинству великих книжных истин, многие из глубоких прозрений Конфуция выдержали испытание временем. Конфуцианские гуманистические идеалы в X в. были внедрены в государственную систему образования в Китае, а в последующие века проникли также в Корею, Японию, Вьетнам и Юго-Восточную Азию. Во время специальной церемонии у могилы Учителя, которая состоялась в Цюйфу в 2016 г., группа корейских педагогов-конфуцианцев, облаченных в традиционные мантии и головные уборы ученых, так резюмировала его значение для XXI в.: «Он сформулировал наши общие ценности упорного труда, долга и человеколюбия, а его вера во всеобщее братство в этот век индивидуализма обеспечивает его посланию непреходящую актуальность для всего мира даже спустя 2500 лет!»

В этой точке повествования стоит задать последний и весьма интересный вопрос, перекликающийся с нашим собственным восприятием всемирной истории. Каково же место Конфуция и китайского века философов в более широком контексте — в рамках того, что мы могли бы назвать глобальной культурной историей Евразии VI–V вв. до н. э.? Немецкий философ Карл Ясперс в 1949 г., на фоне горьких последствий Мировой войны и холокоста, бросивших мрачную тень на достижения западной цивилизации, сделал относительно века Конфуция поразительное замечание. По его словам, это был переломный момент в истории человечества, «осевое время»^{‹‹15››}, когда «одновременно и независимо друг от друга в Китае, Индии, Персии, Иудее и Греции был заложен духовный фундамент человечества, и на этом фундаменте человечество существует до сих пор»[17].

Строго говоря, идея не нова. В XVIII в. французский индолог Анкетиль-Дюперрон говорил о коренных изменениях в человеческом мышлении, произошедших в разных частях света примерно в середине I тысячелетия до н. э. Он утверждал, что «этот период можно рассматривать как важнейшую эпоху в истории людей… как своего рода революцию, которая в одно и то же время в нескольких странах мира произвела на свет гениев — греков, персов, евреев и индийцев, — предрешивших будущее». Анкетиль-Дюперрон читал латинское «жизнеописание Конфуция», опубликованное в 1687 г. в Париже в качестве предисловия к переводу работ китайского мыслителя. В нем Конфуция превозносили как «мудрейшего из философов, который исключительно светом естественного разума» создал «необыкновенно утонченную нравственную систему». Вдохновленный этой типичной для эпохи Просвещения мыслью, Анкетиль-Дюперрон включил Конфуция в число трех величайших личностей, изменивших ход истории, и провозгласил его «оракулом», остающимся источником мудрости для всего восточного мира.

Так была ли эта поразительная синхронность лишь чистым совпадением? В середине I тысячелетия до н. э. в развитии материальной культуры по всей Евразии наблюдаются сходные черты. Общества находятся в состоянии перехода от бронзового века к железному, постепенно возникают могущественные монархии и основываются крупные многолюдные города. Появляется класс торговцев, а вместе с ним широко распространяется письменность, впервые выходящая из-под контроля религиозных и политических элит. Формулируются новые концепции мироздания, отличающиеся от всего того, что генерировалось раньше. Предлагавшие их ключевые фигуры отстояли друг от друга всего на пару поколений: их жизни укладывались в интервал между серединой VI в. до н. э. и IV в. до н. э. Некоторые из них, такие как Конфуций, Будда и ряд великих досократиков, возможно, даже были современниками.

В итоге, обобщая, можно сказать следующее. Конфуций и его ученики жили в период, наступивший после исчезновения великих цивилизаций бронзового века. На их место пришли соперничавшие друг с другом города-государства железного века. Так было в Греции Архаического периода, в долине Ганга, в Период Сражающихся царств в Китае. Во всех этих цивилизациях заметны признаки начавшегося социального расслоения — и каждая породила собственных гениев мысли. Свои философы и ученые были в Ионии: в их ряду Гераклит, Пифагор и Анаксагор. Современниками Будды были джайны, адживики, скептики, рационалисты и атомисты Индии. Все они задавались вопросами о природе разума и устройстве вселенной. В Китае аналогичный период называется веком философов, временем «ста школ», представленных даосами, моистами и конфуцианцами, такими как Мэн-цзы (Мэнций). Как и в Греции или Индии, в Китае бытовали различные воззрения на человечество и космос. Между ними можно провести лишь самые общие параллели. Было бы большой натяжкой утверждать, что политические раздумья Конфуция имеют много общего со спорами о карме, которые Будда вел с представителями других религий в долине Ганга. Но главным остается то, что все эти мыслители были озабочены судьбами человеческих существ и их местом в мироздании.

Сделка, предложенная Конфуцием местным правящим элитам Периода Сражающихся царств, была серьезным вызовом. Им предстояло научиться жить согласно заданным им высоким стандартам добродетели и мудрости и во имя блага человечества деятельно стремиться к «великому объединению» (да итун). Поначалу Конфуция и сопровождавшую его группу учеников принимали довольно неплохо, однако вскоре у них появились враги среди дворцовых клик и продажных министров. Их стали гнать отовсюду. Потерпев неудачу в своей миссии, Конфуций в конце концов был вынужден вернуться в царство Лу, где в полной безвестности провел остаток своих дней. Несмотря на всю позднейшую славу, при жизни он оставался явным неудачником. Ни один местный правитель не принял его предложения переустроить свое государство в соответствии с дэ, добродетелью — вопреки чжоуской формуле Небесного мандата, объединявшей всю Поднебесную. А почему, собственно, они должны были это сделать? Несмотря на то что в Китае сложилось понимание общности культуры и письменности, а также сформировался глубоко укорененный миф о единстве, восходившем к доисторическим легендам о Великом Юе, никто из региональных правителей не собирался поступиться своей властью в пользу клонящегося к упадку чжоуского государства — династии посредственных наследников благородного вана Чжоу. И как же в таких условиях можно было добиться объединения? Как выяснилось, его обеспечивали не уговоры, а сила. А добился его один из самых выдающихся правителей китайской истории — Цинь Шихуанди, Первый император.

Рождение империи Цинь по праву называли одним из величайших эпосов в истории человечества. Подобно своей современнице, Македонии доалександровой эпохи, циньское государство представляло собой типичное «варварское» образование, находящееся на задворках цивилизации, — согласно представлениям соседей, это была «земля волков и шакалов». Тем не менее около 240 г. до н. э. именно ее обитатели во главе со своим царем Ин Чжэном ворвались на историческую сцену, покончили с правлением Чжоу и объединили Китай. После этого Ин Чжэн стал Первым императором. Хотя власть Цинь над всем Китаем продержалась всего пятнадцать лет, за этот период удалось создать сверхдержаву, которая навсегда изменила ход китайской истории. Унаследованные от нее формы государственной организации и идеологии сохранились до наших дней. Череда сенсационных археологических открытий и обретений новых текстов, состоявшихся за последние несколько лет, позволила нам совершенно по-новому взглянуть на мир этих преобразователей, полный блеска и насилия.

Путь к объединению Китая был намечен в течение предшествовавших двух столетий, в период Сражающихся царств, длившийся с 480-х гг. по 221 г. до н. э. и сопровождавшийся жаркими идейными спорами. Как мы уже видели, при жизни Конфуция (ок. 551–479 до н. э.) его идея об объединении мелких государств под властью единого монарха-мудреца, выступающего хранителем нравственных ценностей эпохи Чжоу и являющегося одновременно воплощением и защитником добродетели, не нашла сторонников среди местных правителей. Во «вселенском хаосе» эпохи никто из них не пожелал поступаться своей властью в пользу угасающей Чжоу; они были не готовы руководствоваться добродетелью (дэ) в мире, где торжествовала Realpolitik. Разрешением этих противоречий предстояло заняться мыслителям, следовавшим по стопам Конфуция.

Философ Мо-цзы (468–390 до н. э.) стал первым, кто в качестве средства от всеобщего хаоса предложил возводить на престол всеобщего государя^{‹‹1››}. В его представлении государственные служащие должны были назначаться, исходя из заслуг, чиновников надлежало держать под строгим контролем, а от народа следовало добиваться единообразия мыслей и поступков; но обеспечить все это идеологическое единство могла только жесткая организация общества. Знаменитый трактат «Дао дэ цзин», написанный Лао-цзы примерно в VI в. до н. э., считает логическим продолжением идеи единства соответствие между политическим и метафизическим устройством: «Дао велико, Небо велико, Земля велика и Правитель велик. В государстве есть четыре великие вещи, и Правитель — одна из них». Здесь мы видим начало интеллектуального оформления императорской власти, тождества космического и политического. Отвечая на вопрос, как утвердить порядок в Поднебесной, Мэн-цзы, второй по значимости мудрец Китая, говорил, что он «утвердится в единстве». Если правитель гуманен и справедлив, то «народы Поднебесной все пойдут за ним и будут уповать на него. Если бы взаправду так произошло, народы покорились бы ему с такой же готовностью, с какой вода стекает вниз. Однако, если вода сразу обильно низвергнется, кто тогда сможет воспротивиться ей?!» (Мэн-цзы, 1.6)[18].

Именно так и произошло. К III в. до н. э. все соглашались с тем, что единовластие — необходимая предпосылка для реализации принципов Пути и, как следствие, для установления мира и Великого единства. Но как именно оно должно было восторжествовать? Конечно, философы, в особенности конфуцианцы, не могли выступить в поддержку насильственного пути. Невозможно было представить, чтобы справедливый царь убийствами расчищал себе дорогу к власти. Но не менее фантастичным выглядел и добровольный отказ крупных государств от своего доминирования. В конце концов, как нередко случается в истории, решающее слово сказала война. Китай был объединен мечом и скреплен официальной идеологией, которая сильно отличалась от конфуцианского идеала.

Важнейшим текстом, обосновывающим объединение, является «Шан цзюнь шу» («Книга правителя области Шан»^{‹‹2››}). Написанная мыслителем из царства Цинь в IV в. до н. э., эта книга — одно из самых примечательных произведений Древнего мира, как восточного, так и западного. Ее называли первым в истории манифестом тоталитаризма и «яростной атакой на традиционную культуру и моральные ценности». В Китае некоторые презирали ее как бесстыдное оправдание деспотии, держащейся за счет циничного и беспринципного злоупотребления властью в духе Макиавелли. По мнению других, она, напротив, была превосходным и полезным инструментом. Ее хвалили и в наши дни, когда тоталитаризм преподносился в качестве «первой стадии социализма», временной фазы на пути к марксистской утопии. «Шан цзюнь шу» изображалась его первоисточником.

В основном этот текст был создан примерно в 340-х гг. до н. э., хотя некоторые вставки могли добавляться в следующем столетии. Книга содержит легалистскую аргументацию, обосновывающую новую форму государства, в котором правительственная власть пронизывает общество сверху донизу, создавая такой социальный порядок, где каждый крестьянин прилежно возделывает землю, каждый солдат отважно и преданно служит государству, а каждый чиновник бескомпромиссно руководствуется карающим законом. Чтобы приблизить установление желанного нового порядка, правитель области Шан предлагает ряд практических реформ, оставивших отпечаток на всей последующей истории Китая. Первой из них должно было стать деление страны на округа, районы и поселения. На нижнем уровне находилась самая мелкая единица, состоявшая из пяти семейств, связанных круговой порукой, а специально назначенный глава такого объединения нес личную ответственность за любое преступление, совершаемое его членами. Отсюда возникала система всеобщей регистрации людей с появления на свет и до самой смерти. Данные учитывались по тринадцати категориям, включая имя, место рождения, пол, имена и количество детей, способность к работе в зависимости от возраста, социальное положение (согласно критериям, излагаемым в сводах законов) и владение скотом — лошадьми и волами. Таким образом, посредством государственной вертикали и свирепых законов осуществлялся строгий контроль над всем населением. Вопреки Конфуцию, благоволение не рассматривалось как средство достижения Великой гармонии, хотя переход к нему допускался в будущем, после того как единство и послушание утвердятся бесповоротно. В обозримой же перспективе на первом плане стоял суровый закон. Даже добродетельный правитель У-ван, писал автор «Шан цзюнь шу», «захватил власть силой, но удерживал ее справедливостью». Теперь же «среди государств, имеющих десятки тысяч колесниц, нет ни одного, которое бы не вело войны… Этот путь давно закрыт»[19].

Способом утвердить подлинное единовластие оказывалась война, а инструментом его поддержания выступала суровость. Целью всего проекта — от регистрации семей до общей концепции власти — было создание тотального государства. Призыв автора «Шан цзюнь шу» «обогатите [страну] и сделаете [армию] сильной»[20] стал универсальным шаблоном китайской истории, дожившим до нынешней Народной Республики и «четырех модернизаций» Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина.

Примерно в III в. до н. э. произошла революция и в военных технологиях: были разработаны новые высококачественные доспехи и механические арбалеты. Способность выставлять огромные дисциплинированные армии послужила одним из факторов, сделавших возможным объединение страны. Территория царства Цинь находилась к западу от коренных чжоуских земель; проживавшие там люди до самого конца оставались одним из многочисленных народов, признававших власть правителей Чжоу. Они издавна приняли чжоускую культуру, а их знать была связана с правящим родом междинастическими браками. Но на протяжении столетия, когда Чжоу медленно клонились к упадку, люди Цинь все острее ощущали собственную культурную обособленность; кроме того, они культивировали в себе жесткость, отчасти похожую на спартанскую. В 255 г. до н. э. государство Цинь аннексировало и присоединило земли вана Чжоу^{‹‹3››}, остававшиеся последним символом старого политического порядка, державшегося с XI в. до н. э. «Настали темные времена: страдания простого народа безмерны, — писал один из ревнителей старины. — Дом Чжоу погиб. Род сынов Неба прерван… нет ничего хуже, чем отсутствие сына Неба».

Предприняв серию внезапных и стремительных атак, царство Цинь разгромило шесть своих главных соперников, «государства десяти тысяч колесниц». Так началась имперская история Китая. Темпы, какими достигался успех, поражали. В период с 230 по 221 г. до н. э. были поглощены все Сражающиеся царства. Военные победы подкреплялись юридически: в государстве была внедрена правовая система Цинь^{‹‹4››} — с новой системой мер и весов, новой монетой и новой письменностью. На унифицируемых землях внедрялись новые государственные ритуалы. Результатом безжалостных принудительных миграций и этнических чисток стало то, что 120 тысяч «богатых и могущественных» семейств из недавно завоеванных государств были расселены в непосредственной близости от столицы. В память о своих ошеломляющих военных успехах император приказал изготовить для дворца гигантские бронзовые статуи с надписями, провозглашающими наступление Великого единства. Поколение спустя государственный служащий Цзя И попытался объяснить, каким образом новая династия пришла к власти:

Поразительные археологические открытия недавнего времени позволили по-новому взглянуть на устройство циньской власти и ее институты. В административных целях страна была разделена на 36 военных округов, связанных друг с другом дорожной системой общей протяженностью 6800 километров. На северной и северо-западной окраинах Китая были возведены длинные стены^{‹‹7››}, объединившие пограничные сооружения прежних государств и добавившие к ним еще 4000 километров укреплений. Эти фортификационные сооружения стали предшественниками Великой Китайской стены. Великолепная дорога протяженностью 800 километров протянулась от столицы, находившейся в районе современного города Сиань, к военным лагерям на севере, где были размещены войска общей численностью 300 тысяч человек. Все эти грандиозные проекты осуществлялись руками принудительно мобилизованных рабочих, что, по словам позднейших историков, вызывало сильное недовольство населения. Преобразования оказались настолько стремительными и масштабными, что их можно сравнить разве что с последствиями революции 1949 г., а также продолжающейся и поныне контрреволюции, начавшейся в 1979 г.

Центральной темой циньской пропаганды было утверждение порядка, а поддержка унификации со стороны народа стала одним из основных факторов, оправдывавших беспощадную суровость режима. Современники понимали, что настало время глубоких перемен. В надписях, которые выбивались на памятных стелах в покоренных землях и на склонах священных гор, Первый император провозглашал, что он «умиротворил Поднебесную», а «черноголовые пребывают в мире, и впредь им не нужно браться за оружие». Он «истребил могущественных и мятежных и упрочил порядок в четырех пределах»: отныне единственной законной формой правления провозглашалась объединенная империя. В более поздние времена, даже когда государство распадалось на части (как это было в конце эпох Тан, Сун и Мин), центробежная сила вновь собирала их воедино. С этого момента единство превратилось в непременное условие легитимности.

Почему же идея всекитайского единства, несмотря на широчайшее разнообразие региональных культур и языков, оказалась настолько сильна, что пережила века? Ведь по-настоящему удивительно не то, что страна периодически распадалась, а то, что всякий раз ее удавалось собрать заново. В Европе тоже случались времена, когда большая часть континента оказывалась под властью одного правителя (например, при Карле Великом), но за этим всегда следовало новое разделение на разрозненные национальные государства. Арабский халифат также пытался навязать политическое единство огромным и разнородным территориям, но региональные культуры и самосознание оказались сильнее политической воли. Вероятно, наиболее близкой параллелью послужит Индия, где местные религиозные системы обеспечивали глубокое единообразие культуры на всем субконтиненте. Тем не менее, несмотря на существование в прошлом крупных индийских государств, таких как империи Маурьев, Гуптов и Великих Моголов, а также Чола на юге, пространство от Гималаев до мыса Коморин никогда не было единым в политическом отношении — вплоть до того момента, когда его насильственно объединили пришельцы из Британии. В Китае же Великое единство еще в доциньскую эпоху превратилось в идеологический миф, впитываемый с молоком матери. Его не забывали даже в периоды самых страшных катастроф.

Говоря о главном инициаторе процесса объединения Китая, стоит отметить следующее. Наследный принц Ин Чжэн стал правителем царства Цинь в 247 г. до н. э., будучи еще подростком. В 221 г., после того как государство Цинь завоевало все остальные Сражающиеся царства и объединило Китай, он принял имя Цинь Шихуанди, «Первый император Цинь», позаимствовав этот титул из мифов о правителях доисторических времен. Он стал одним из самых известных и самых противоречивых лидеров за всю китайскую историю, а жившие позднее ученые-конфуцианцы относились к нему с глубокой враждебностью, утверждая, что он «полагался исключительно на телесные наказания и увечья… тогда как Учитель использовал лишь учебник и тушь». По одной из широко известных легенд, он якобы приказал сжечь исторические сочинения и заживо похоронить 460 ученых и летописцев^{‹‹8››}. Но при всей несомненной суровости Первого императора новые археологические находки скорректировали негативный образ, позволив нам впервые увидеть то, что пряталось за душераздирающими историями, и рассмотреть низовой механизм функционирования империи Цинь в тот решающий период. Прежде всего, стоит напомнить, что, несмотря на привычные представления о жестокости власти Цинь, ее действия основывались на законе.

За последние несколько лет удалось найти сравнительно большое число документов, происходящих из местных административных центров государства Цинь. В декабре 2007 г., например, на рынке антиквариата в Гонконге было приобретено более двух тысяч ранее неизвестных бамбуковых планок; это были документы одного из циньских уездов в долине Янцзы. В них содержались материалы уголовных дел, рассмотренных местными судебными уполномоченными. Все они хранились в архиве, служа примерами правильного отправления правосудия. Среди них есть дела о грабеже, изнасиловании, разбое, осквернении могил; есть одно дело о склонении к вступлению в сексуальные отношения и даже петиции о пересмотре ранее принятых судебных решений. Теперь все, что ранее рассказывалось о свирепости циньской правовой системы, можно сопоставить с новыми данными о самих юридических процедурах и поведении отдельных судей. Как выясняется, эти судьи заслушивали свидетелей, тщательно взвешивали улики и подбирали подходящее наказание, проявляя, по крайней мере в теории, соразмерность и милосердие.

На практике, впрочем, применение закона действительно было суровым. Возьмем, например, недавно обнаруженное судебное дело от 219 г. до н. э. Речь идет о событиях, произошедших во время завоевания Цинь царства Чу, расположенного к югу от него. Некто господин Туй^{‹‹9››}, циньский судья, был обвинен в чрезмерной снисходительности. В военное время он попытался смягчить приговор дезертирам из числа мобилизованных крестьян, которым грозила казнь. Это было равносильно «освобождению из-под ареста заведомо виновных», поскольку эти люди подпадали под циньские уложения о воинах, «проявивших трусость и отказавшихся сражаться». Наказанием за подобное была смерть. Туй был признан виновным в нежелании карать за недопустимые проступки — а по сути еще и в том, что он оказался скрытым конфуцианцем. По приговору его должны были «обрить как преступника и сделать собирателем хвороста». Еще более суровыми по циньской шкале наказаний были такие кары, как нанесение увечий, рассечение надвое по линии пояса, обезглавливание и «нарезание ломтями» — так называемая смерть от тысячи порезов, которую окончательно отменили лишь в 1905 г. Вдобавок, похоже, у судьи Туя отняли жену и детей, а также конфисковали всю собственность. Такова была судьба верного служащего циньского правосудия, позволившего себе непозволительно много милосердия.

В деле господина Туя примечательно использование письменного свода законов. Отсюда можно заключить, что позднейшие своды имперских времен восходят к гораздо более ранней эпохе. В описываемых юридических документах приводятся обучающие примеры того, как следует задавать вопросы участникам процесса, а также содержатся практические указания, нацеленные на утверждение справедливой системы правосудия. Конечно, как и в случае раннесредневековой Европы, можно задаться вопросом, насколько теория здесь расходилась с практикой. Вооружившись еще одним документом из числа недавно обретенных, давайте совершим воображаемое путешествие в деревню циньской эпохи, расположенную недалеко от реки Вэйхэ к северо-востоку от города Сиань. На дворе зима 242 г. до н. э.; идет пятый год правления Ин Чжэна в тогда еще царстве Цинь (того человека, кто вскоре станет Первым императором).

Расстилающиеся перед нашим взором пшеничные поля разделены полосами невспаханной земли и испещрены маленькими хижинами и домишками, в которых живет большая часть работников-бедняков. Крохотные наделы обрабатываются семьями или одинокими мужчинами, а иногда и женщинами, не имеющими мужей. В одной из хижин спят двое крестьян. Одного из них зовут Ань, и он «каторжный работник»; второго — И, он «человек простого звания». Ночью на этих двоих напали и зарезали. Убийца забрал их одежду и инструменты, не оставив на месте преступления никаких улик, «за исключением красного одеяния преступника, приговоренного к каторге». Дальнейшее становится ясным из документов, недавно опубликованных Ульрихом Лау и Тисом Штааком.

Трое служащих местного суда отправляются к месту преступления, чтобы освидетельствовать тела, а затем вызвать судью. Господин Чу, мужчина в возрасте немногим старше сорока, двадцать лет верой и правдой отслужил в местной управе. В первую очередь он проверяет списки зарегистрированных на территории уезда осужденных, допрашивает тех из них, кто оказывается под руками, и выписывает на таблички имена тех, кто скрывается. Затем Чу с двумя помощниками, разделившись, опрашивают всех, кто работал на полях, граничащих с наделом убитого Аня. Они даже устанавливают ночные дежурства на главных проходах через поля. Стражники должны проверять всех, кто входит и выходит, и допрашивать любое подозрительное лицо. Не добившись результатов, Чу еще раз инспектирует найденную на месте убийства красную робу. Действительно ли преступник был каторжанином или он просто пытался пустить следствие по ложному следу? Теперь Чу решает начать поиск в текучей городской среде находящегося неподалеку Лияна. По прошествии пяти дней его внимание привлекает некто по имени Тун^{‹‹10››}, который внезапно разжился кое-каким имуществом: «у него на поясе появился новый нож в больших ножнах». После того как Туна доставили для допроса, «что-то в его поведении вызвало подозрение», записал Чу, а «его глаза смотрели уклончиво». В рассказе подозреваемого стали всплывать противоречия. Вначале он сказал, что является крепостным слугой в местной управе, а затем назвался служащим из соседнего уезда. После того как были проверены учетные записи этих учреждений, дело начало проясняться.

— Я зарегистрирован под именем Вэй, родом из Яньчэна, — рассказывает задержанный. — Когда в конце войны я сдался в плен, меня обратили в крепостного слугу в статусе каторжанина и выслали в уезд Сыцун, но я бежал и скрылся.

— Где ты раздобыл деньги на починку одежды и покупку ножен с ножом? — спрашивает Чу.

— Я заработал их, нанявшись в работники, — отвечает подозреваемый.

В конце концов, припертый к стенке, Тун признается в том, что он — профессиональный преступник, планировавший новые ограбления для того, чтобы добыть средства на содержание своей семьи: «На родине у меня остались мать, жена и дети. Я виновен и должен понести наказание. Больше мне нечего сказать».

Продолжение истории — на следующей бамбуковой пластинке^{‹‹11››}. Ведущие расследование чиновники описали на ней характер преступника:

Туна приговорили к смертной казни, но к делу прилагалась еще и рекомендация для господина Чу, который руководил расследованием:

Рассказ в том виде, в котором он дошел до нас, является «образцовым делом». Разумеется, он прошел через руки местных чиновников и их окружного начальства. Тем не менее запечатленные в нем образы — хижины сельской бедноты, кочующее население маленького города с постоялым двором на рынке, общество, состоящее из мелких землевладельцев, каторжан и крепостных слуг, — ярко отражают жизнь циньской глубинки. Если посмотреть на все это в контексте войн и бедствий, сопутствовавших завоевательным походам армии Цинь, можно увидеть, как пленных обращали в рабство, а крепостных распределяли по поместьям. До нас впервые доносятся голоса самых низов китайского общества. Благодаря документам управы, где велся тщательный учет всего населения, перед нами открываются мельчайшие подробности жизни людей того времени.

В эпоху династии Цинь более 90 % населения Китая составляли люди, очень похожие на нищих крестьян из дела об убийстве, которое расследовал Чу. Они работали на полях, чтобы платить налоги и кормить себя. Благодаря находкам, которые были названы важнейшим для Китая археологическим открытием XXI в., в нашем распоряжении оказался поразительный набор документов, проливающих свет на подробности жизни этих людей. В июне 2002 г. археологи работали на северном берегу реки Юшуй — на обнесенном рвом участке, расположенном в руинах древнего города Ли-е в провинции Хунань.

Внутри периметра стен, примерно на трехметровой глубине относительно нынешнего уровня земли, были обнаружены несколько старых колодцев. Один из них, уходящий вниз на 15 метров, использовался для свалки мусора; именно в нем удалось найти выброшенный архив местной циньской управы, состоявший из более чем 37 тысяч исписанных бамбуковых планок. Среди документов, полученных из этого редкостного тайника, были всевозможные реестры, письма, налоговые расчеты, данные почтовой службы, ежемесячные рационы содержания войск и перечни выданного солдатам снаряжения. Имелись также документы, касающиеся отдельных этнических групп. В записях упоминаются авторитетные государственные служащие, ответственные за общественные работы и оборону, а также местные судейские чиновники.

Весь этот массив данных доказывает, что сбору информации в циньском государстве отводилась первейшая значимость. Здесь мы на практике встречаемся с коллективами, объединяющими пять семей, — базовыми ячейками общества Цинь, созданными по проектам философов-легистов, подобных автору «Шан цзюнь шу». Министр императорского двора Ли Си воплотил теорию в жизнь, проведя всеобщую перепись. Например, на одной из дощечек регистрационного реестра перечисляются владелец дома, его жена и дети; из текста на ней мы узнаем, что глава семейства Хуан Дэ родом из Наньяна^{‹‹12››}, происходит из царства Чу, а по социальному положению относится к четвертому разряду. У него есть жена по имени Цянь и четверо детей. Именно он возглавляет группу, состоящую из пяти домохозяйств.

Будучи главой ячейки из пяти домохозяйств, господин Дэ, вероятно, в той или иной мере владел грамотой. Он обязательно должен был знать основы чтения, чтобы проверять и сдавать отчетные данные. Некоторые сведения, включая возраст и род занятий, остались незафиксированными. Относительно состояния здоровья, напротив, допустимы некоторые предположения; поскольку в других документах писцы отмечают хронические заболевания или увечья в тех случаях, когда они сказывались на работоспособности, домочадцы Дэ, скорее всего, были физически здоровы. Вероятно, семейные реестры обновлялись ежегодно, а их точность проверялась местными уполномоченными путем личных контактов. В чуть более позднюю эпоху Западной Хань правительство непосредственно задействовало в своей работе 130 285 чиновников, умевших читать и писать, но на местах, вплоть до самого низового уровня, грамотных, похоже, было гораздо больше, включая, например, сельских учителей, долгое время составлявших опору массового образования в Китае. В циньские времена власти могли положиться на широкое распространение базовой грамотности, а также на штат профессиональных писцов. В Западной Хань писец, прошедший курс обучения и претендующий на должность, должен был выдержать письменный экзамен, который предусматривал знание пяти тысяч иероглифов. Это как раз тот самый объем, который в сегодняшнем Китае школьники должны освоить к двенадцатилетнему возрасту.

Таким образом, письменность и информация выступали важными инструментами циньской автократии. В III в. до н. э. власти уже начали составлять стандартные реестры населения, которые использовались для налогообложения, учета преступников и мобилизации трудовых ресурсов; кроме того, они проводили систематические переписи сельских жителей, с которыми мы еще встретимся позже, — например, в форме Желтых реестров империи Мин или системы удостоверений личности, введенной в Китайской Народной Республике в 1984 г.

Еще одним столпом циньского государства, наряду с письменным словом, была армия. В наше время ее образ известен всему миру благодаря поразительной находке терракотовых воинов. Они были обнаружены в 1974 г. в окрестностях Сианя на месте обширного императорского некрополя эпохи Цинь. Раскопки на этом месте продолжаются до сих пор. Армия предстала перед нами в виде строго выстроенных отрядов бесчисленных солдат. Но новые открытия, сделанные в гробницах Шихуанди неподалеку от города Ухань в долине реки Янцзы, вновь перевернули прежние представления.

В одном из захоронений были обнаружены написанные на деревянных дощечках письма двух братьев — Хэйфу и Цзина. Они были рядовыми солдатами всепобеждающей армии Цинь и в 224–223 гг. до н. э. участвовали в походе против южного государства Чу, присоединением которого завершилось объединение Китая. Их мать, жены и младший брат в это время находились дома, в городке Аньлу, расположенном неподалеку от Юньмэня на северо-западе провинции Хубэй. Неся военную службу в сотнях километров от родных мест, братья выражают свои чувства прямо и простосердечно. Их послания столь же полны жизни, как и римские таблички из Виндоланды на стене Адриана в Британии. Обращаясь к своему брату Чжуну, они просят, чтобы им выслали немного денег, а также чтобы мать сшила для них одежду и отправила ее в гарнизон. Ниже следует перевод, сделанный профессором Энно Гиле.

6 апреля Хэйфу и Цзин приветствуют своего брата Чжуна:

Затем в повествование вторгается война. Армия Первого императора постоянно занята в сражениях: «Вместе со своим полком я буду участвовать в атаках на мятежные города в области Хуайян в Хэнани. Никто не знает, сколько это продлится и сколько будет пленных и раненых…»

Далее следуют вопросы о семье: «Как там тетушка, сестра Канлэ и тетя Гушу? Передавайте им наилучшие пожелания. Привет нашему молодому Ин Фаню. И что с тем делом? Оно уже решено?» (Возможно, речь о предстоящем браке.) Кроме того, одной из жен напоминают о необходимости присматривать за родителями: «Новая невестка… постарайся изо всех сил». Заканчивается письмо списком старых соседей и друзей, которым нужно передать привет. Не забывают и о «старом Янь Чжэне из Бинь».

Во втором письме, которое Цзин адресовал остающемуся дома младшему брату, он еще раз повторяет просьбу о деньгах и одежде. Кажется, положение старших братьев становится отчаянным (возможно, они попали в долги), и деньги нужны незамедлительно. Цзин спрашивает, хорошо ли прошли роды у их тети, и выражает беспокойство по поводу безопасности родных, ведь по дорогам бродят банды мятежников.

В конце Цзин передает привет женам, просит их присмотреть за пожилыми родителями и поручает младшему брату проследить, чтобы его новая жена не забывала об осторожности и не уходила далеко в поисках хвороста. «И пусть она совершит за меня жертвоприношение в святилище, ведь я сам не могу это сделать, так как полностью занят делами в городе мятежников». Завершается письмо постскриптумом: «На новых территориях появились грабители. Поэтому, Чжун, я не хочу, чтобы ты ехал туда прямо сейчас. Будь крайне внимателен!»

Эти письма позволяют нам взглянуть на реальную жизнь солдат Терракотовой армии. Мы видим рядовых циньских воинов, отправляющих весточки своим родным^{‹‹13››}, делящихся с ними своими переживаниями и заботами. Армейские условия допускали такого рода частную переписку. Судя по всему, даже в военное время почтовая служба, доставлявшая письма с фронта, действовала достаточно эффективно, чтобы обеспечить регулярное общение военнослужащих с близкими, а члены семей могли приезжать в полевые лагеря, привозя с собой одежду, еду и деньги.

Но были ли эти послания написаны самим Цзином? Почерк на бамбуковой дощечке красивый и аккуратный, как будто бы над ней потрудился настоящий писец. Возможно, братья обратились за помощью к грамотному сослуживцу, а может быть, даже наняли профессионала. В письме, однако, говорится: «Хэйфу поручил мне [Цзину] обратиться к тебе за помощью»; поэтому нельзя исключать, что грамотность была доступна людям его звания, служившим в армии. Более поздние ханьские документы заставляют предположить, что умение писать было довольно распространено и за пределами чиновничьего сословия. Так, об одном солдате говорится, что он «умеет писать рапорты вышестоящим, вести официальные дела и распоряжаться людьми. Он немного знаком с текстами уставов и постановлений. Ему 32 года». Очевидно, подобных людей было немало уже во времена циньской империи, и Цзин, вероятно, принадлежал к числу таких грамотных солдат. Полная публикация этих находок состоялась лишь в 2015 г. Она еще раз продемонстрировала, насколько быстро меняются наши представления о Древнем Китае.

Хотя женщины и не служили в армии Цинь, в следующем веке они нередко сопровождали своих мужей, отправлявшихся в западные гарнизоны. Кроме того, согласно реестрам империй Цинь и Хань, женщины порой выступают главами семейств, из чего следует, что и они обладали некоторыми письменными навыками, будучи частью государственной системы регистрации. В циньской империи женщины также могли заниматься предпринимательством. Историк Сыма Цянь пишет о деловой хватке одной вдовы — госпожи Цин из уезда Ба, которая взяла на себя руководство семейным предприятием по добыче киновари^{‹‹14››}. То была опасная работа, требовавшая взаимодействия с токсичным веществом, особенно если дама лично занималась процессом очистки. Основным результатом подобной деятельности был минеральный сульфид ртути — алый пигмент, который использовался в косметике, украшении драгоценных предметов и раскраске керамики. В декоративных целях киноварь применялась еще в неолитической культуре Яншао. И конечно, она до сих пор в ходу в традиционной медицине: например, как популярное средство от бессонницы. Спрос на нее особенно вырос в эпоху Цинь, поскольку для устройства гробницы Первого императора требовались большие объемы ртути.

Подобно всем великим деспотам, Первый император создавал в свою честь грандиозные монументы. Историк Сыма Цянь рассказывает, как Шихуанди приказал возвести дворцы и павильоны, каждый из которых должен был символизировать одну из завоеванных им стран. Здания наполняли сокровищами, реликвиями и женщинами, так чтобы император, приходя туда, мог мысленно вернуться к тому или иному своему походу:

Затем императорские завоевания были запечатлены в планировке столицы, превратив ее в своего рода огромную мемориальную комнату. Масштаб был таким, что владыка мог прогуливаться посреди этих макетов побежденных царств, созерцая плоды своих громких побед — бронзовые украшения, колокола и царские регалии. Это также позволяло ему по собственному капризу обладать захваченными в плен женщинами из бывших венценосных семейств.

В позднейшей поэзии и живописи особенно восхваляется дворец Эпан^{‹‹16››}, располагавшийся к югу от реки Вэйхэ. Говорили, что он был самым роскошным из всех сооружений столицы. По следам, оставшимся на огромных земляных платформах, археологи определили, что размер тронного зала в нем составлял 690 на 115 метров. Под его гигантской крышей могли разместиться десять тысяч человек. Крытые аллеи для прогулок соединяли Эпан с административным дворцом в Сяньяне, находившимся в десяти километрах. Их связывал мост через реку Вэйхэ. Он был задуман как земное отражение Млечного Пути, являясь частью символического ландшафта, отражавшего небесный порядок, в центре которого находился «дворец Полярной звезды».

Все эти потрясающие сооружения, так и оставшиеся незавершенными, вдохновлялись весьма эклектичным набором образцов, который предоставляет нам увлекательную возможность для того, чтобы исследовать связи империи Цинь с внешним миром. Больше всего споров вызывает описание двенадцати колоссальных бронзовых фигур^{‹‹18››}, отлитых для императора, которое приводит Сыма Цянь: «[Ши-хуан] собрал оружие со всей Поднебесной в Сяньян и выплавил из него колокола и вешала для них, а также двенадцать металлических фигур весом в тысячу даней каждая, которые установил в своих дворцах»[24].

Один дань условно равнялся весу, который человек мог нести с помощью плечевого рычага (коромысла), то есть составлял примерно шестьдесят килограммов. Таким образом, приводимые историком цифры просто нереальны: ведь статуя в тысячу даней должна была весить шестьдесят тонн. Но существовали ли эти статуи в действительности? И если да, то чем вдохновлялись их создатели? Крупные фигурные скульптуры, да и вообще любые натуралистические изваяния человеческого тела, в ту эпоху были почти неизвестны в центральных областях Китая. Недавние сенсационные находки искусно стилизованных бронзовых фигур в натуральную величину, сделанные в местечке Саньсиндуй, относятся к гораздо более раннему времени; более того, они не оставили после себя заметного художественного наследия. Так что же вдохновило этот очень краткий расцвет крупнофигурных изваяний? Не так давно были выдвинуты крайне интересные гипотезы о влиянии эллинистической Греции, которое проникло в Китай через пустыни Центральной Азии. Фигуры терракотовых воинов сами по себе грубы и анатомически неточны. Однако одиннадцать фигурок акробатов, тяжелоатлетов или танцоров, обнаруженные в 1999 г. в отдельном раскопе (еще несколько десятков остаются на реставрации), — совсем другое дело. И только греки в то время были способны воспроизводить человеческое тело с такой анатомической аккуратностью.

В конце IV в. до н. э., в те самые годы, когда Цинь только начали свою экспансию в Китае, Александр Македонский уже завоевал Иран и вторгся в Индию и Центральную Азию. В течение следующих двух столетий его преемники, продвигаясь вдоль долины Ганга, дошли почти до самого Бенгальского залива и колонизировали Бактрию и Согдиану. То, что они через Центральную Азию вступили в контакт с Китаем, представляется практически несомненным, хотя прямых доказательств этому пока не найдено. Среди эллинистических находок, обнаруженных на крайнем западе Китая, есть ткани, две небольшие статуи воинов, найденные в Синьцзяне, и прекрасная чаша греческой работы из Ганьсу. На восток проникали и идеи: теорема Пифагора дошла до Китая всего за пару поколений с момента смерти Александра. Первое известное китайское посольство в эллинистические государства Центральной Азии состоялось столетие спустя, но ничто не мешает предположить, что подобные контакты имели место и раньше. Из среднеазиатских городов, основанных Александром, до наших дней дожил Ходжент, расположенный на реке Сырдарье в Таджикистане, в 240 километрах к западу от Ферганы. На Амударье (древний Окс) в северном Афганистане располагался Ай-Ханум, в котором имелась своя агора, театр и гимнасий. Город просуществовал до II в. до н. э., когда он был разрушен. В период с 250-х до 230-х гг. эти города входили в могущественное эллинистическое Бактрийское царство, владения которого простирались на восток вплоть до Ферганской долины. Именно в то время, согласно представлениям греков, начались первые контакты с народом серес (Seres).

Поэтому крайне любопытно замечание Сыма Цяня, согласно которому циньский император, заказывая для собственной резиденции в Сяньяне двенадцать «исполинских» статуй в иноземных одеждах, вдохновлялся рассказами о «дворцах на западной окраине». Мы не располагаем подробным описанием этих статуй. Согласно одному позднему источнику, их высота достигала 11 метров. Скорее всего, это преувеличение, но они явно были выше человеческого роста. Кроме того, на них была нанесена надпись: «На двадцать шестом году правления императора, когда император впервые объединил всю Поднебесную и впервые разделил Китай на провинции и ввел единую систему мер и весов». Статуи были полыми внутри и отливались по частям, и это также указывает на то, что их изготавливали, имея перед глазами некитайские прототипы — «иноземные образцы». Иначе говоря, можно не сомневаться в том, что источником идей, вдохновивших эти произведения, выступал эллинистический мир Центральной Азии. Именно там была усовершенствована техника изготовления крупных бронзовых изваяний, а греческое искусство и скульптура стали изобразительным языком половины мира. Поэтому весьма вероятно, что китайские торговцы или послы могли видеть подобные статуи в западных землях. Пока Цинь Шихуанди был жив, индийский император Ашока из династии Маурьев (268–232 гг. до н. э.) отправлял посольства в Западную Азию, Сирию и страны греческого Средиземноморья. Кроме того, в Индии ходили предания о том, что он отослал в Китай часть останков Будды. Вполне можно поверить, что в империи Маурьев как минимум знали о существовании Цинь и называли их этим именем (название Китая на Западе производно именно от «Цинь», и, скорее всего, оно попало туда благодаря Маурьям: через санскрит и персидский — в греческий).

Двенадцать циньских бронзовых гигантов были утрачены еще в древности. Десять из них были переплавлены в 190 г., а две скульптуры, насколько нам известно, дожили до IV в. В настоящее время от этого поразительного гибрида двух культур, эллинистической и циньской, не осталось никаких следов, вероятно, за исключением самой Терракотовой армии.

Недавние археологические открытия позволили нам узнать много нового о ремесленниках, которые трудились над созданием Терракотовой армии для погребального комплекса. На фигурах людей и лошадей было найдено около девяноста клейм с именами мастеров. По большей части это мужчины, хотя лаковая раскраска делалась, вероятно, женскими руками. Но среди терракотовых глинолепов были и женщины. Все они принадлежали к сословию государственных ремесленников, трудившихся в дворцовых мастерских по производству керамики. Отдельные группы занимались изготовлением водопроводных труб, черепицы для крыш и скульптур. Ремесленников, занятых в частных мастерских Сианя и окрестностей, также мобилизовали на работы по сооружению и обустройству гробницы^{‹‹20››}. Их имена наносились на глиняную поверхность фигур; иногда перед ними выписывались также название уезда, откуда они происходили, и профессия. На некоторых фигурах сохранились и цифры — вероятно, рабочие номера. По прочим меткам можно представить себе штат мастерских. Во главе бригады стоял гончарных дел мастер, имевший в подчинении не менее десятка обычных гончаров и подмастерьев. Из этого можно сделать вывод, что над созданием терракотовых воинов в общей сложности трудилось около тысячи ремесленников. Гончарами, как уже говорилось, в основном были мужчины, но один из специалистов носил имя Юэ, написанное идеограммой с женским детерминативом, который используется только в словах, описывающих женские прелести. Мы условно назовем ее Прекрасной гончаршей. Эта женщина была мастером-глинолепом, владела грамотой и, вероятно, руководила собственной мастерской. Возможно, она была дочерью такого же мастера и унаследовала семейную профессию; точно так же женщины, профессионально занимавшиеся писцовым искусством, часто были дочерьми писцов-мужчин. Наша гончарша, стало быть, выросла в мастерской, где и познакомилась со своим ремеслом, а также освоила чтение, письмо и навыки счета. Благодаря этому она могла, пользуясь стандартной орфографией, оставлять на изготавливаемых предметах свое имя, звание и рабочий номер. В то время такая практика была способом контроля над качеством работ, но позднейшие археологи благодаря ей получили восхитительную возможность пристальнее рассмотреть человека, который, наряду со многими другими, был привлечен к грандиозному проекту по строительству гробницы.

Цинь Шихуанди задумался над сооружением собственной гробницы уже в тот момент, когда в возрасте всего тринадцати лет ему довелось взойти на циньский трон. После того как в 221 г. до н. э. он стал императором всего Китая, на разработку и осуществление этого проекта были направлены гигантские ресурсы. Тяжелая работа по рытью огромного котлована и созданию над ним искусственного кургана выполнялась силами каторжан и мобилизованных рабочих. Фрагменты керамики, обнаруженные в местах захоронения рабочих, дают нам возможность установить имена некоторых из них и узнать, откуда они были родом. Так, одного из рабов, трудившихся над императорским мавзолеем, звали Юй. Он принадлежал к категории бугэн, обозначавшей служащих низшего ранга, и происходил из Бочана — деревеньки, располагавшейся на северо-восточной окраине империи в более чем тысяче километров от Сианя. Юй был образованным человеком, бывшим чиновником и, вероятно, прежде состоял на государственной службе в княжестве Ци. Приговоренный за какое-то преступление к каторжным работам, он был закован в кандалы и вместе с другими осужденными отконвоирован вверх по течению Хуанхэ к гигантской строительной площадке у горы Лишань. Он так никогда и не вернулся на родину. Не исключено, что по окончании работ его попросту убили.

Каторжанин Юй^{‹‹21››} был одним из сотен тысяч рабочих, задействованных в ненасытных строительных проектах империи Цинь. Больше всего известна, конечно, сама царская гробница, сооруженная у подножия горы Лишань в Линьтуне в 25 километрах западнее современного Сианя. Сегодня это одна из самых знаменитых археологических достопримечательностей в мире. Сыма Цянь, писавший свою историю примерно через столетие после смерти императора, описывает строительство погребального комплекса в незабываемом отрывке:

Это должна была быть гробница на все времена. Здесь, в гигантском подземном лабиринте, дух императора будет находиться под защитой призрачных воинов и слуг, а на поверхности поколения потомков будут вечно проводить ритуалы почитания духа предка-основателя правившей в Цинь династии Ин. Комплекс раскинулся на площади, превышающей 100 квадратных километров. Он до сих пор полностью не картографирован и тем более не раскопан. В камерах, примыкающих к гробнице, на сегодняшний момент обнаружено более восьми тысяч терракотовых воинов, 130 колесниц, запряженных 520 лошадями, 150 боевых коней; здесь есть акробаты, чиновники, музыканты и даже цирковой силач. Другие недавно вскрытые камеры хранили расчлененные человеческие останки. Возможно, они принадлежали бездетным наложницам, которых, как рассказывает Сыма Цянь, убили при погребении императора.

Сама гробница, находящаяся под гигантским курганом, остается закрытой. Археологи опасаются, что их ресурсов и опыта может не хватить для того, чтобы обработать огромный объем хрупкого материала, который, как предполагается, хранится внутри и который может быть утрачен, оказавшись под воздействием воздуха. Поэтому они действуют очень осторожно. Между тем проведенные геофизические исследования^{‹‹22››} дали поразительные результаты. Теперь мы знаем, например, что общий размер кургана, осевшего и выветрившегося за много столетий, изначально составлял 515 метров с севера на юг и 485 метров с востока на запад. Планировкой комплекса предусматривались подземные плотины с выложенными черепицей глухими стоками, позволяющими отводить подземные ручьи и реки. Судя по всему, конструкторы преуспели в решении этой задачи, так как гробница избежала подтоплений. Располагавшийся под поверхностью земли дворец имел прямоугольную форму, отчасти напоминая величественные царские захоронения более ранних эпох. Он восходит к погребальным камерам эпохи Шан, но сконструирован с еще большим размахом. На глубину как минимум 30 метров от поверхности земли был выкопан гигантский котлован, после чего вокруг него была сооружена массивная стена из обожженного кирпича размером 460 на 390 метров, достигавшая примерно четырех метров в высоту. Внутри этого прямоугольника возвели огромное кирпичное сооружение, имевшее внутреннюю полость, внутри которой размещается сама погребальная камера.

В 2003 г. геофизический и геохимический анализ почвы, произведенный на одном из участков, выявил там необычно высокую концентрацию ртути. Распределение жидкого металла указывает на то, что мы имеем дело с остатками модели великих рек Китая, которая была сконструирована на полу гробницы, причем это подтверждается и рассказом о ее устройстве, который приводит Сыма Цянь. Необходимое для этого количество ртути, добытой промышленным способом из ископаемой киновари в мастерских, которыми управляли люди вроде вдовы Цин из уезда Ба, поражает воображение.

Здания на поверхности комплекса были разрушены во время великого восстания, последовавшего после смерти императора и закончившегося крахом династии; возможно, тогда же была разграблена и сама подземная гробница. Но ее основная часть не обвалилась, и под курганом по-прежнему сохраняется массивное деревянное сооружение. Высокая концентрация ртути может свидетельствовать и о том, что погребальная камера сохранила герметичность. Таким образом, вполне возможно, что Первый император все еще покоится в чертогах своего подземного дворца в окружении скелетов своих слуг.

Великая гробница должна была стать ритуальным центром, увековечивающим власть императора даже после его смерти: дворцом памяти на «десять тысяч поколений». Однако же, вопреки всем надеждам основателя империи Цинь на то, что его империя простоит века, ее крушение оказалось необычайно стремительным.

Всего за шесть лет Цинь, подобно некоторым другим великим династиям в истории Китая, пала под ударами мощных крестьянских восстаний. Небо, как всегда, знаками и знамениями возвестило людям о передаче мандата на высшую власть в другие руки. В 211 г. до н. э. в низовьях Хуанхэ упал метеорит^{‹‹23››}. После того как камень обнаружили, кто-то вырезал на нем такие слова: «Шихуанди умрет, и землю империи разделят»[26]. Как сообщает Сыма Цянь, находившийся уже при смерти император лихорадочно занялся расследованием этого случая. Обнаружить виновника так и не удалось, поэтому были убиты все, кто жил вблизи от места падения метеорита, а сам камень был сожжен и превращен в пыль. Позднейшие историки утверждали, что к тому времени император утратил здравомыслие. Все сильнее увлекаемый манией величия, он поднимался на священные горы, чтобы собрать утреннюю росу, и отправлял юных девочек и мальчиков в морские путешествия в поисках мифических островов Блаженных. Наконец, подорвав здоровье алхимическими смесями, которые изготавливали его врачи в качестве средств достижения бессмертия, он умер, не достигнув даже пятидесятилетнего возраста. Это случилось 10 сентября 210 г. до н. э.

Первый политический гений китайской истории, Цинь Шихуанди, завещал Китаю модель государства, объединенного силой. Он также передал потомкам мрачный образ «всемогущего императора», в личности которого государственное насилие, мораль и закон слились воедино. Эти два посмертных дара станут причиной непреходящего напряжения в самой сердцевине политической культуры Китая. Позднейший поэт Ду Му сказал:

Правление Первого императора остается одним из важнейших периодов в истории Китая. Под властью Цинь произошло столь фундаментальное преобразование общества и культуры, что его не без оснований можно назвать радикальной революцией — вероятно, единственной подлинной революцией вплоть до XX в. Цинь Шихуанди открыл новую эру и поставил в центр исторического нарратива фигуру правителя. Он обеспечил единство территории и учредил централизованную бюрократическую систему. Его правительство контролировало своих подданных, вплоть до уровня отдельно взятой семьи, и измерило всю землю Китая, вплоть до последнего му, укрепляя идею единого государства, подчиненного воле императора. Империя Цинь просуществовала недолго, но ее наследие продолжит оказывать влияние на все последующие формы правления — от множества сменявших друг друга династий вплоть до республики, государства во главе с Мао Цзэдуном и даже современной КНР. Именно она завещала им принцип, согласно которому объединенный Китай управляется из единого центра, выступающего источником как исполнительной власти, так и правовых норм.

В те периоды китайской истории, когда обществу угрожал хаос, мировоззренческие установки Цинь всегда пользовались поддержкой. Мао Цзэдун считал, что сочетает в себе Маркса и Цинь Шихуанди. Искушающий образ конфуцианского «правителя-мудреца»^{‹‹25››} и необходимость принуждения со стороны государства, на чем настаивал легистский автор «Шан цзюнь шу», как выяснится, в равной мере были инструментально использованы автократией. Но Цинь все же объединили Китай. С этого момента, через все взлеты и падения, идея Китая как единой и неделимой цивилизации оставалась целью, к которой надлежало стремиться. Как говорится в самом начале знаменитого романа «Троецарствие», написанного более пятнадцати столетий спустя в эпоху Мин, «великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются — так говорят в народе»[27].

Хань, основанная вождем крестьянского восстания Лю Баном[28], — одна из величайших империй в истории Китая. Ее влияние на последующую историю страны было очень глубоким — настолько, что китайцы до сих пор называют себя «хань». Эпоха Хань, длившаяся четыре столетия, отмечена множеством выдающихся достижений в сфере государственного управления и культуры. На Западе расцвет империи Хань пришелся на времена Поздней Римской республики и Ранней Римской империи, с последней из которых у Китая впервые завязались дипломатические и экономические отношения. Как и в случае с Цинь, потрясающие археологические находки недавней поры открыли перед нами мир Хань. Среди них, в частности, обращения простых людей в государственные учреждения, а также солдатские письма и чиновничьи доклады со сторожевых постов и дорожных станций на Шелковом пути в Центральной Азии. Но начать наш рассказ о Хань стоит с описания смуты, последовавшей за внезапной смертью Первого императора Цинь и стремительным крахом его власти, ставшей ненавистной для всех.

Первый циньский император умер 10 сентября 210 г. до н. э. на северо-востоке Китая, в очередной раз объезжая свои владения. Наследником престола должен был стать его старший сын. С момента объединения страны прошло всего одиннадцать лет. Придворные и министры, зная о тлеющем недовольстве народа и опасаясь всеобщего бунта, скрывали смерть властителя на протяжении всего двухмесячного путешествия его свиты обратно в столицу. По легенде, для того чтобы скрыть смрад разлагающегося тела, царскую процессию сопровождали повозки с рыбой. Пока министры и члены царствующего дома обсуждали вопрос о преемственности власти, над страной сгущались тучи: назревающий шторм угрожал вот-вот ударить молнией мятежа. Следующим летом хаос вырвался на волю.

Ситуация была совершенно исключительной даже по меркам того времени. Со смертью Первого императора — «богоподобного и беспощадного» — завеса всеобщего страха, характеризовавшая его правление, начала рассеиваться. В июле 209 г. до н. э., в удушающей муссонной жаре, отряд из девятисот насильно мобилизованных в армию крестьян под командованием циньских командиров двигался по старой северной дороге через провинцию Аньхой. Когда они достигли реки Хуайхэ, летние дожди хлынули неудержимым потоком, превратив окружающую местность в одно большое озеро. Застряв из-за подъема воды на дорожной станции Дацзу (в «большой болотной деревне»), войска не могли продолжать путь. Но по суровому циньскому закону за неисполнение приказов независимо от причины полагалась смерть. Во главе отряда стояли два малоизвестных в то время человека, помять о которых тем не менее сохранилась в китайской истории: их звали Чэнь Шэн и У Гуан. Вместо того чтобы смиренно ожидать кары, оба командира решили взяться за оружие. Они знали, что в государстве начинается хаос, ибо старший сын императора и его законный наследник якобы по приказу отца был вынужден покончить с собой, а младший сын, занявший трон, не смог заручиться доверием в провинциях. Чэнь сфабриковал пророчество, написанное на куске ткани, который был театрально извлечен им из внутренностей рыбы, пойманной в разлившейся реке. Оно гласило, что властители Цинь будут свергнуты, старые царства восстановлены, а он, Чэнь, станет правителем. После этого оба лидера перебили всех мешавших им офицеров и начали восстание. К ним присоединились разочарованные местные чиновники и крестьяне, и вскоре их силы достигли десяти тысяч человек. Выступление стало первым бунтом, направленным против доселе непобедимой империи Цинь.

В течение следующего года мятеж охватил множество территорий. К Чэнь Шэну и У Гуану присоединялись все новые сторонники из числа недовольных крестьян и солдат местных гарнизонов. Во главе внушительной армии оба офицера двинулись на столицу, но были разгромлены хорошо обученными циньскими войсками, на вооружении которых имелись колесницы и механические арбалеты. В конце концов Чэнь Шэн и У Гуан были убиты собственными сторонниками. В народе о них сложили легенды, и они до сих пор присутствуют в числе божеств-привратников, почитаемых в даосских святилищах и сельских храмах, где в их честь у порога возжигают благовония. Не забыта и их крылатая фраза «Неужели царями и аристократами становятся лишь по рождению?».

Между тем разрозненные мятежи против Цинь слились в два крупных движения. Первое возглавил чиновник Лю Бан, который сумел подняться до солидной должности управителя волости. Лю — одна из самых примечательных личностей китайской истории. В позднейшие времена вокруг него сложилось множество сказаний, которые по-прежнему живы в народной памяти; их и сегодня можно услышать на посиделках в сельских клубах. Рассказывали, например, что мать родила его во время ужасной грозы с громом и молниями, прячась под мостом, а в это же время ее муж увидел над ее убежищем знамение: дракона, парящего среди туч. Где-то в конце правления Цинь Шихуанди Лю получил приказ сопровождать группу осужденных, принудительно отправленных на сооружение мавзолея этого императора. По дороге нескольким узникам удалось бежать. Лю, как ответственного за их доставку, согласно циньскому закону, ожидала смерть. Поэтому он решил отпустить остальных, а сам сделался беглецом, за голову которого была назначена награда. Он скрылся в стране лесов и скал, раскинувшейся вокруг гор Мандана вниз по Хэнаньской равнине. Здесь он нашел убежище в заброшенной крепости, где собрались и другие объявленные вне закона люди, в том числе бывший местный управитель, который когда-то был его начальником. Они терпеливо ждали своего шанса, и в следующем году, когда вооруженный мятеж вспыхнул в центральном Китае, они воспользовались им.

Лю присоединился к более крупному повстанческому войску^{‹‹1››}, во главе которого стоял харизматичный и жестокий военачальник Сян Юй. Сообща они спланировали совместную атаку на столицу Цинь. После нескольких неудачных попыток Сян разгромил циньскую армию, убил нового императора и разграбил город. Огню были преданы прекрасные дворцы Первого императора, включая недостроенный Эпан, который позднее вспоминали как самое роскошное сооружение за всю историю (в сказочных картинах и стихах он представлялся обителью бессмертных, а в наше время его образ часто используется в фильмах, телевизионных шоу и тематических парках по всей Восточной Азии).

Под контролем Сяна оказались огромные пространства центрального Китая, и он провозгласил себя верховным правителем, «ваном-гегемоном». Своего подчиненного Лю он назначил «Хань-ваном», то есть правителем долины реки Ханьшуй, впадающей в Янцзы недалеко от города Уханя. Но очень скоро между двумя деятелями возникли противоречия, и прежние союзники столкнулись в яростной борьбе за императорский престол. Война продолжалась три года, и в конце концов Лю сумел победить Сян Юя, после чего тот был убит. Благодаря своей почти сверхъестественной отваге и жестокости Сян обеспечил себе долгую посмертную память. В качестве героя и злодея он фигурирует в народных сказаниях, стихах, романах, оперных постановках, а в новое время еще и в фильмах, комиксах и видеоиграх.

Итак, Лю Бан был провозглашен императором. Придворные астрологи в поисках знака, свидетельствующего о благоволении Небес, объявили, что Парад пяти планет в мае 205 г. до н. э. знаменует переход Небесного мандата к Хань, как прежде это случалось с Ся, Шан и Чжоу. В 202 г. до н. э. Лю был объявлен императором новой империи, которую он назвал именем своего собственного владения — Хань.

У Лю Бана, несмотря на его довольно низкое происхождение, был некоторый юридический и административный опыт. Поэтому, став императором, он начал с отмены наиболее репрессивных законов прежней власти, сохранив при этом циньскую бюрократическую систему. Подобно другому великому императору — Чжу Юаньчжану, основоположнику империи Мин, — он внедрил некоторые новшества, призванные помочь беднякам. Лю Бан провел ряд аграрных преобразований, снизил налоги на землю и заметно облегчил ненавистное бремя принудительного труда. Могущество Хань, постепенно возрастая, достигло небывалых высот. При преемниках Лю Бана были заложены и отстроены в имперском стиле новые столицы в городах Чанъань (на месте нынешнего Сианя) и Лоян. Пик военной мощи и культурного развития ханьского Китая был достигнут при императоре У-ди, который правил с 141 по 87 г. до н. э. Он был современником Римской республики на Западе.

В том, что касается общей этики правления, первые правители Хань унаследовали легистские симпатии Цинь. Но при У-ди и его преемниках произошла реабилитация Конфуция, и перед учеными мужами империи была поставлена задача разработать новую образовательную программу, которая была бы полезна государству. Они сопоставили и восстановили классические тексты, остававшиеся при Цинь под запретом, а также добавили к ним другие, снабдив весь канон Конфуция комментариями. Они также включили в него хронику «Чуньцю» («Весны и осени»), авторство которой традиционно приписывалось самому Учителю. Эти тексты получили официальный статус учебников для школ, и по ним экзаменовались претенденты на государственные должности.

Так зарождалась неразрывная связь между конфуцианской классикой и китайским политическим дискурсом, которая на протяжении двух тысяч лет будет определяющим образом влиять на общественные отношения и частную жизнь людей в традиционном Китае. Ханьский философ и государственный деятель Дун Чжуншу доказывал, что властители Хань проявили себя законными продолжателями истинного эталона правления — ванов Чжоу. Принятое ими сочетание гуманного конфуцианства и сурового легизма, подкрепленное конфуцианским видением исторического процесса, просуществует до XX в.

Подобно Римской империи, озабоченной обороной своих рубежей в северной Британии, на Рейне, Дунае и Евфрате, для империи Хань огромной геополитической проблемой были взаимоотношения с народами, жившими за пределами имперских границ, не признававшими власть китайского правителя и не подчинявшимися его законам. На протяжении всей истории в Восточной Азии, помимо китайского государства, существовали и другие державы. Иногда (как во времена империи Сун) под властью иноземцев оставались лишь части собственно китайской территории, а иногда (как в случаях империй Юань и Цин) они правили всем Китаем. В эпоху Хань это вечное противостояние оседлых и кочевых народов проявилось в форме столкновения Китая с крупной полукочевой конфедерацией сюнну.

Владения сюнну простирались вдоль северного рубежа империи, образуя гигантскую дугу от реки Иртыш в сегодняшнем Казахстане на северо-востоке и от озера Байкал на севере до среднего течения Желтой реки — до тех мест, где она пересекает плато Ордос. В 201 г. до н. э. недавно пришедший к власти Лю Бан потерпел от них сокрушительное поражение на севере провинции Шэньси. После этого китайцы перешли к политике «мира и родства», опираясь вместо войны на дипломатию. Эта линия продвигалась посредством заключения междинастических браков и одаривания вождей сюнну, что, по сути, было выплатой дани. Тем не менее вторжения кочевников продолжались, и в конце II в. до н. э., после нескольких десятилетий конфликтов, император У-ди твердо решил заставить сюнну подчиниться его власти. Начиная с 130-х гг. до н. э., У-ди предпринял несколько масштабных военных походов вглубь территории кочевников. Под ударами десятков тысяч китайских всадников враги отступили за Гоби. Эти «войны в северной пустыне» велись с невиданным прежде размахом, а численность задействованных войск намного превосходила армию, с которой Александр Великий вторгся в Персию и Индию. С этого момента чаша весов в противостоянии склонилась в пользу Хань.

Весной 110 г. до н. э. в Юньяне^{‹‹2››} на реке Ханьшуй в провинции Хубэй, примерно в 30 километрах к юго-западу от Сианя, император лично собрал «неисчислимое» войско, разделенное на двенадцать армейских корпусов. Оттуда оно выступило вверх по течению Хуанхэ, достигло крайней точки п-образного изгиба реки в Ордосе, пересекло циньский участок Великой стены, оставило позади себя озеро Цзюйяньхай и, двигаясь по краю пустыни Гоби, вышло на «шаньюйское нагорье». Здесь, у истоков реки Туул, впадающей в Байкал[29], неподалеку от того места, где ныне находится Улан-Батор, располагалось одно из главных кочевий сюнну. Произведя столь впечатляющую демонстрацию собственного могущества, императорская армия вернулась к северному берегу Хуанхэ. «В том, что касается организации тыла и снабжения, это был настоящий триумф, — заметил позднейший автор, — хотя в практическом плане результаты похода были невелики».

Одним из участников этого похода был 35-летний ученый, недавно обзаведшийся семьей. Он входил в императорскую свиту в качестве специалиста по ритуалам и хранителя архивов. В будущем этот человек, которого звали Сыма Цянь^{‹‹3››}, станет известен как Великий историк Китая. Наблюдения за реалиями войны и армейской жизни должны были стать для него сильным и волнующим переживанием, обеспечив исходным материалом и образцами; позже, опираясь на этот опыт, Сыма Цянь сможет взяться за написание истории нового типа. История — один из ключей к китайской культуре. Во всех странах правители пытаются нарисовать картину прошлого, с которой подданные могли бы отождествить себя, чтобы обеспечить их преданность, но ни в одной другой стране этому не придают столь большого значения, как в Китае. Знаменитая легенда о циньском императоре, приказавшем перебить историков и сжечь их книги, в этом смысле очень показательна. Это «вечный страх перед тем, что прошлое может бросить тень на настоящее».

История была политическим вопросом в самом прямом смысле слова. Именно поэтому ни в одну историческую эпоху в Китае не было историков, подобных Геродоту или Фукидиду, которые писали бы по своему разумению. В Китае история создавалась для того, чтобы подтвердить передачу Небесного мандата. Еще она писалась для поддержания непреходящих ценностей традиционного канона — в том виде, в каком его сформулировали Конфуций и его последователи. Ритуал, нравственность и история занимали в нем центральное положение. Поэтому совершенно не случайно, что в ходе недавних раскопок ханьских гробниц^{‹‹4››} среди находок оказались бамбуковые планки с выдержками из «Люйши чуньцю». Они принадлежали местным чиновникам и управляющим. Фрагменты представляли ядро исторического канона и входили в официальную программу обучения. На базе этих ранних идей Сыма Цянь создаст великий синтез, который определит будущий путь китайской историографии и исторической герменевтики, наполненной конфуцианскими моральными суждениями.

Сыма Цянь, младший современник греческого историка Полибия, родился около 145 г. до н. э., через семьдесят пять лет после смерти Цинь Шихуанди. Живых свидетелей эпохи Цинь почти не осталось, но память о событиях тех времен вряд ли успела померкнуть. Его семье принадлежала усадьба недалеко от городка Ханьчэн к северо-востоку от Сианя — место, обладающее собственной восхитительной атмосферой. Здесь русло Хуанхэ заканчивает свой разворот на юг и, минуя отвесные ущелья, выходит на равнины (весь этот ландшафт тесно связан с легендами о Великом Юе, на которых вырос молодой Сыма Цянь).

Нынешний Ханьчэн, оставаясь по китайским меркам довольно небольшим городом, смог избежать обезличивающей модернизации. В нем все еще сохраняются исторические кварталы с их узкими улочками. К гробнице великого историка можно подняться по крутой лестнице, через которую переброшены кирпичные и деревянные арки. С лесистых склонов холма открывается восхитительный вид на реку. Расположенный на вершине погребальный комплекс с родовым храмом на протяжении веков был местом паломничества, и власти каждой новой империи, начиная с Тан, стремились обновить и украсить его. У округлой кирпичной усыпальницы, где прямо сквозь крышу растет древний кипарис, стоит стела с надписью, которую оставил сановник империи Цин. Он воздает Сыма Цяню почести не как историку, а как Хранителю календаря и астрономии Хань.

Отец Сыма Цяня служил при дворе императора У-ди, но позднее попал в опалу. Его тоже часто называют великим историком, но это может создать ложное представление о его занятиях. Члены семейства Сыма были потомственными специалистами по проведению церемоний: начиная с эпохи Чжоу, они вели царские хроники, составляли описания жертвоприношений и предзнаменований. Они играли важную государственную роль, объясняя и предсказывая судьбы правителей в зависимости от движения солнца, луны и звезд. Иными словами, они занимались толкованием изменчивых взаимосвязей между человеком и Вселенной. Эти придворные астрологи очень напоминали римских авгуров. С самого начала эпохи Чжоу хранители календаря записывали деяния и путешествия правителей, их воззвания и жертвоприношения. Во время ритуальных церемоний эти записи зачитывались вслух. Именно таким было ремесло, которое Сыма унаследовал от отца, и как раз на этой почве возник основополагающий памятник истории Древнего Китая.

В своем объемном труде «Ши цзи» («Исторические записки») — самом знаменитом китайском историческом сочинении, считающемся одним из величайших достижений эпохи Хань, — Сыма Цянь поместил лаконичное описание собственной жизни в третьем лице. Этот фрагмент представляет собой довольно любопытное повествование, рассказывающее об интеллектуальных, эмоциональных и культурных корнях одного из великих деятелей китайской цивилизации:

Путешествие по Китаю, которое Сыма Цянь совершил в возрасте 20 лет, стало не менее значимым событием в его жизни, чем подобное же путешествие в жизни Конфуция. Оно позволило ему почувствовать культурное и географическое разнообразие Китая и его древность. Он посетил места поклонения мифическим царям-основателям, таким как Юй и Шунь, а также места, связанные с недавней историей, в том числе Цюйфу — родину Конфуция, где Сыма смог погрузиться в живую традицию конфуцианства, восприняв ее из первых рук благодаря семье Кун. Повсюду он расспрашивал стариков о легендах и преданиях, которые, как он выяснил, нередко противоречили тому, что было записано в официальных хрониках.

После возвращения домой Сыма Цянь женился и стал отцом двух сыновей и дочери. В его обязанности придворного входило сопровождение императора У-ди в инспекционных и прочих поездках, подобных, например, вышеописанному походу в земли Монголии. Вскоре тяжело заболел его отец Сыма Тань, который оставил незавершенным исторический труд, над чем работал в свободное время. Рукопись не была закончена, а возможно, и вообще состояла из одних набросков. Труд задумывался автором не как простое перечисление исторических событий, а как их интерпретация, включая такие важнейшие аспекты историографического творчества, как оценка и критический отбор.

Сыма Тань говорил сыну, что его целью было продолжить «тысячелетнюю нить». Проблема же, по его словам, заключалась в том, что в последнее время «чжухоу [дворы правителей] борются друг с другом, исторические записи отброшены и прервались», как это случилось после знаменитого сожжения книг императором Цинь. «Ныне, — продолжал он, размышляя над своими несбывшимися мечтами, — Хань процветает, земли среди морей находятся под единым управлением, но я, будучи тайшигуном [главным придворным историографом], ничего не написал о светлых и мудрых правителях, о верных их слугах, о мужах, отдавших жизнь за справедливость. Исторические сочинения в Поднебесной пришли в упадок, и это меня огорчает». Объем оставленных Сыма Танем исторических записок точно не известен. Тем не менее, «держа сына за руку… со слезами на глазах», он заставил своего отпрыска поклясться завершить его труд: «Не забывай того, что я не раз говорил и писал!»[31]^{‹‹6››}

Сыма Цянь взялся за дело после смерти отца в 109 г. до н. э. Через три года он был назначен на должность придворного астролога. В 105 г. до н. э. он был избран одним из ученых, которым поручили создать новый ханьский календарь на базе реформированного календаря Цинь. Ученость Сыма Цяня была общепризнана, и его высоко ценили как советника великого императора, который к тому моменту находился на шестом десятке и занимал трон на протяжении уже 41 года. Но тут судьба историка резко изменилась^{‹‹7››}.

В 99 г. до н. э. Сыма Цянь оказался замешан в одном деле государственной важности. Военачальника Ли Лина обвинили в провале военной кампании против сюнну^{‹‹8››}. Сыма Цянь не считал Ли своим другом, но уважал его как верного слугу государя и поэтому решил вступиться за него. В этом, однако, его никто не поддержал. Скорый на расправу император У-ди до того был разгневан дерзостью Сыма Цяня, посмевшего возражать, что вынес ему смертный приговор. Приговоренный мог избежать смерти лишь двумя способами: уплатив огромную сумму денег или согласившись на кастрацию. Любой благородный человек в подобной ситуации попросил бы «разрешения на самоубийство», но Сыма был связан нерушимой клятвой, которую дал своему отцу: непременно завершить начатый им величественный исторический труд. Поэтому, руководствуясь сыновней почтительностью, он «склонился перед ножом» в хорошо протопленной «камере для разведения шелкопряда»^{‹‹9››}. Вытерпев боль, пережив унижение и проведя три года в тюрьме, Сыма решил остаться на императорской службе в качестве придворного евнуха. Все свободное время он отдавал работе над своей историей. Им, как признавался историк в письме своему другу Жэнь Аню, «двигал страх, что деяния великих людей прошлого забудутся, а записки будут потеряны для потомства». Вот выдержка из этого письма, ставшего одним из самых знаменитых эпистолярных памятников в истории Китая:

К тому моменту, когда с автором произошло описанное несчастье, сочинение уже существовало в набросках, а в 94 г. до н. э. оно окончательно сложилось в книгу. Несмотря на то что этот труд пользуется широкой известностью, считаясь основой китайской историографии, большая часть из его 130 глав до недавнего времени не переводилась в странах, не относящихся к Восточной Азии. За пределами Китая хорошо знали лишь отдельные трактаты, важнейшие биографии и циньские анналы. Занимаясь своим исследованием, Сыма Цянь столкнулся с проблемой, общей для всех историков: как именно организовать собственную картину прошлого? Или, используя западные аналогии, ему нужно было решить, чем именно будет его сочинение: хроникой, как у Геродота и Полибия, жизнеописанием, как у Плутарха, или анализом общественных установлений, как у Аристотеля. Даже если подобные сравнения создают преувеличенное представление об интеллектуальной самобытности автора, жившего две тысячи лет назад, они полезны хотя бы для того, чтобы подчеркнуть: интуитивно, а возможно, и рационально Сыма Цянь понимал, что в истории нельзя обойтись одним-единственным подходом. Сложность событий и исторического процесса невозможно выразить в какой-то одной повествовательной манере: автору неизменно приходится комбинировать все перечисленные элементы. Для себя Сыма Цянь решил эту проблему следующим образом: он отказался от использования целостного нарратива в пяти основных разделах, представленных в энциклопедической форме и повествующих о календаре, религии и музыке, а также включающих жизнеописания. Говоря об этом, нам стоит иметь в виду, что до середины I тысячелетия н. э. в Китае не существовало понятия истории в современном смысле слова. В писаниях Сыма Цяня очень силен религиозный и мифический элемент. Не менее сильный акцент сделан и на этике. Собственно говоря, история выступает для него главным источником нравственности. На базовом уровне еще одним стимулом для автора была, по его собственному признанию, сыновняя почтительность^{‹‹10››}. В великолепном пассаже, где Сыма Цянь рассуждает о ценности истории, он стремится донести память о своем незаслуженно униженном отце, пусть даже вкладываемые в уста родителя слова на самом деле принадлежат сыну.

После Второй мировой войны и холокоста Ханна Арендт писала, что добро в истории ограниченно, а зло нет. В Китае история в основном выдержана в оптимистическом ключе, даже если из нее следует, что беспорядок, жестокость и насилие кажутся более близкими к норме, чем периоды мира. По мнению Сыма Цяня, если зло и побеждает в краткосрочной перспективе, память о добрых деяниях, нравственных ценностях и справедливости передается благодаря записям историков. Следовательно, сохранение памяти является одновременно и нравственным долгом. Эти взгляды Сыма Цяня сформировались под сильным влиянием Конфуция с присущим ему акцентированием человечности и добродетельности. Жизнь самого Сыма и перенесенные им страдания, как и искренность его письма к Жэнь Аню, заставили последующие поколения принять его точку зрения.

Сыма оставил в наследство основополагающий текст, от которого будут отталкиваться все позднейшие китайские историки. Во-первых, благодаря ему появился концептуальный каркас, нормативное повествование о доисторических временах и о первых трех эпохах китайской истории (Ся, Шан, Чжоу), кропотливо реконструированное по данным доциньских источников, устной традиции и даже остаткам материальной культуры, включая ритуальные предметы из бронзы. Во-вторых, в нем была прописана история последовательно сменявших друг друга эпох, причем апогеем этой смены представлялась мирная эпоха Хань. Наконец, в-третьих, в труде была сформулирована идея нравственности как движущей силы исторического процесса. Отныне концептуально осмысленный путь Чжоу становился образцовым. В истории реализовывался ниспосланный самим Небом мандат на властвование. Делом же историка было выявление его в событиях прошлого и утверждение в качестве модели для будущего. Таким образом, для Сыма Цяня, как и для Конфуция, история становится путеводителем в мире настоящего; причем в Китае, как нигде больше, такой статус сохраняется за ней и поныне.

Удивительные археологические открытия, сделанные в последние годы, начали раскрывать перед нами подробности повседневной жизни людей в ханьскую эпоху. В то время Китай был аграрной цивилизацией, какой он и оставался почти до самого конца XX в. (еще в 1980-е гг. 80 % всего населения проживали в деревне, а сегодня это лишь 25 %). Жестокая эксплуатация крестьян в эпоху Цинь повлекла за собой широкое недовольство народных масс. Карательные меры, предусмотренные ханьским сводом законов, по сути, мало отличались от того, что мы видели в эпоху Цинь. Тем не менее ханьские государственные мужи предпринимали некоторые усилия, призванные облегчить жизнь сельских тружеников. Они снижали налог на землю, смягчали законы о принудительном труде, освобождали людей, которые были вынуждены продать себя в рабство во время масштабной смуты, сопровождавшей падение Цинь. Обнаружение новых документов позволяет нам увидеть быт этих крестьян в небывалых подробностях.

Во время раскопок кладбища ханьской эпохи, располагавшегося на берегах Янцзы неподалеку от Цзянлина в провинции Хубэй, была обнаружена могила человека по имени Чжан Янь, который умер в 153 г. до н. э. При жизни этот Чжан был землевладельцем и состоял на государственной службе в городке Цзянлинсянь. В его обязанности входил сбор налогов с окрестных крестьян. Как и у циньского чиновника, с которым мы познакомились ранее, у Чжана в могиле нашлись его рабочие документы, в том числе деревянные дощечки с административными отчетами. Среди них было отдельное собрание дощечек, объединенных названием «Амбарные записи деревни Чжэн». Это настоящая поземельная перепись, ничуть не менее увлекательная, чем фрагментарно сохранившиеся описания римских поместий или «Книга Судного дня» европейского Средневековья.

Деревня Чжэн находилась на правом, затопляемом наводнениями берегу Янцзы в том месте, где на севере провинции Хубэй река делает большой изгиб. В ханьскую эпоху это был регион сельскохозяйственного освоения. Расширялись системы ирригации, а для защиты от летних паводков строились новые речные дамбы. Люди, составлявшие основную рабочую силу, жили в деревнях и общинных хозяйствах, возделывая господскую землю. Землевладельцы получали поместья от императора в качестве вотчин, и какая-то часть этих площадей — так называемые частные поля — использовалась крестьянами для обеспечения себя и своих семей продовольствием. Среди обнаруженных бамбуковых планок были расписки в получении местными властями семян, выданных в заем 25 крестьянским семьям из деревни Чжэн. Как и все бедняки в человеческой истории, эти люди сначала трудились для того, чтобы накормить богатых, и лишь потом — чтобы поесть самим. В расписках указана площадь возделываемых земель и полная численность населения деревни, что позволяет нам на примере одной из сельских общин понять, как и чем жили простые люди в лучшие годы империи Хань.

Если не считать младенцев, 25 семейств деревни Чжэн насчитывали 105 человек, из которых 69 были пригодны для крестьянского труда. Помимо господских земель, часть урожая с которых шла на содержание рабочих рук, деревня располагала 617 му земли. Размер му мог варьироваться, но приблизительно был равен одной шестой акра. Таким образом, общая площадь пригодных для культивации земель в деревне Чжэн^{‹‹11››} составляла более ста акров. Но надел отдельной семьи составлял всего чуть менее 25 му, то есть около четырех акров. Если исходить из этих расчетов, то получается, что средний крестьянин ханьской эпохи владел весьма скромным, по западным меркам, земельным участком. Это особенно очевидно при сравнении с Древним Римом или англосаксонской Британией, где, пусть и в гораздо менее населенной стране, у отдельной семьи имелось 120 условных акров. При столь стесненных условиях повседневной жизни в ханьском Китае у людей не было права на ошибку, особенно во времена голода.

Найденные в погребении Чжана расписки упоминают некого Е — крестьянина, семья которого состояла из восьми человек. Скорее всего, это были его жена, дети и родители. У Е было 15 му земли — меньше полутора акров. Темные почвы Цзянлина были и остаются богатыми. Они обильно орошаются во время речных паводков, что веками обеспечивало их плодородие. Это позволяло собирать несколько урожаев в год; на юге можно было одновременно выращивать три или даже четыре культуры. Несомненно, крестьянину Е с семьей удавалось сводить концы с концами. Кроме того, они могли продавать или обменивать свои скудные излишки. Но условия их жизни и труда должны были оставаться по-настоящему суровыми.

Как и в позднейшие эпохи, но еще до того, как сельскохозяйственные угодья оказались в руках современного агробизнеса, китайская система земледелия больше напоминала садоводство. Повсюду сельский ландшафт выглядел как скопление небольших приусадебных участков. Эту картину до сих пор можно наблюдать в дельте Янцзы, где поля поделены, скорее, на сады и огороды, а не на то, что принято называть хуторами или фермами. На рисунках из ханьских гробниц изображены сельские поместья со сценами пахоты на воловьих упряжках; тут же представлены огороды, где крестьяне мотыгами рыхлят землю, а за стенами из сырцового кирпича сидят цыплята и свиньи, растут тутовые и плодовые деревья. Такая система мелких хозяйств всегда использовала землю интенсивно. Ее целью было прокормить максимальное число людей, оседло живущих на небольших пространствах.

Поразительно, насколько устойчивыми оставались некоторые из этих факторов на протяжении всей китайской истории. В 1909 г. американский почвовед и агроном Франклин Кинг^{‹‹12››} совершил девятимесячное путешествие по Дальнему Востоку, задержавшись на какое-то время в Шаньдуне. Там он смог ближе познакомиться с жизнью людей, которых назвал «земледельцами сорока столетий». Среди тех, с кем ему удалось поговорить, был крестьянин с семьей из двенадцати членов, куда входили родители и жена с детьми; они сообща владели рабочим осликом, коровой и двумя свиньями. Глава семейства возделывал участок в 2,5 акра, на котором выращивались пшеница, просо, бататы и бобы. Другой крестьянин культивировал участок в 1⅔ акра, обеспечивая при этом семью из десяти человек.

Зажиточный крестьянин в среднем мог иметь от 15 до 20 му земли на восемь человек. У его менее состоятельного собрата могло быть от двух до пяти му с парой коров, ослом и примерно восемью-десятью свиньями. Это в точности соответствует цифрам в документах ханьской эпохи. Разумеется, во времена поздней империи население Китая было гораздо большим, чем в эпоху Хань, и к началу XX в. площадь сельскохозяйственных земель также существенно выросла. Однако если обобщить данные Кинга по семи описанным им хозяйствам, то плотность населения для них составит примерно 1800 человек на квадратную милю без учета скота. Становится понятно, почему любая китайская власть, начиная с эпохи Хань, предпринимала усилия для облегчения извечного бремени труда сельских тружеников. Как заметил Кинг, «поразительная способность китайских крестьян поддерживать эффективность своей производственной деятельности, чему они научились много веков назад и что смогли без заметных потерь сохранить до наших дней, заслуживает самого внимательного изучения». Очевидно, что при столь высокой плотности населения «следует либо использовать самые эффективные методы сельского хозяйства, либо придерживаться крайней экономии». На самом деле, конечно же, верными были оба рецепта.

На основании своих полевых наблюдений Кинг также сделал кое-какие выводы о характере сельской культуры Китая. Нам кажется, что господин Е из ханьской эпохи согласился бы с ними:

Подобные наблюдения хорошо сочетаются с той картиной крестьянской жизни, которую можно восстановить по недавно найденным документам эпох Цинь и Хань. Эти находки являются совершенно новым источником по истории Китая. Они наполняют плотью и кровью отчеты, уставы и служебные инструкции, составленные представителями образованного сословия. Жившие во времена Хань земледельцы, такие как господин Е из деревни Чжэн, имея за плечами опыт минувших столетий, направляли все навыки, изобретательность и энергию на то, чтобы вырвать у земли средства к существованию. Настойчивость и внимание к мелочам, неустанный труд и безграничное терпение обеспечивали их пропитанием в спокойные времена. Но это равновесие было крайне хрупким и легко рушилось в периоды катастроф — прежде всего наводнений и голода. Именно это воспитывало стоицизм и фатализм, которые можно услышать в крестьянских песнях «Ши цзин» — «Книги песен», составленной в VIII в. до н. э.

С древности и до сегодняшнего дня многие наблюдатели отмечали в китайцах одно и то же: «Некоторые присущие этим людям человеческие качества, такие как оптимизм и стойкость, а также честность и общинный дух» помогали им справляться с периодически обрушивающимися на них невзгодами. Вот что в 1920-е гг. написал об этом один европейский путешественник:

Перед крестьянином Е и его соседями, которые, кроме всего прочего, были обязаны платить налоги и отрабатывать государственные повинности, постоянно маячила перспектива разорения. После того как крупные землевладельцы скупали поля обанкротившихся арендаторов, безземельным людям приходилось становиться наемными работниками. Этот процесс шел на протяжении всей китайской истории. Разумеется, то же самое происходило и в средневековой Европе, и в крупных хозяйствах на равнинах Ирака в эпоху Арабского халифата, и в рисовых деревнях южной Индии во времена державы Чолов. Таковы были условия жизни народных масс во всех ранних земледельческих обществах. Их трудом поддерживалось невероятное богатство высших сословий. К концу ханьской эпохи в руках зажиточных семейств сосредоточилось огромное количество некогда самостоятельных мелких наделов. На стенах ханьских усыпальниц присутствуют изображения усадьб, амбаров и конюшен, садов и огородов, ремесленных мастерских и винокурен. Расширение подобных частных поместий указывает на появление земельной аристократии, которая в течение следующих столетий окрепнет и станет господствующей силой центральных областей Китая. Она начнет клониться к упадку лишь в конце эпохи Тан.

Что касается бедняков — людей, о которых можно составить мимолетное впечатление по рассказам о крестьянских восстаниях, — в их простых могилах обычно находят только пару монет, деревянные орудия труда, безыскусную и грубую керамику. В самом низу социальной лестницы стояли рабы-каторжники, «землекопы» или «строители стен». Бригады принудительного труда пополнялись за счет разорившихся крестьян и обращенных в рабство военнопленных. Они обеспечивали рабочую силу для государственных проектов: строительства дворцов, городских стен, дорог и мостов. Проведенные в 1972 г. раскопки в окрестностях усыпальницы ханьского императора Цзин-ди в провинции Шэньси позволили нам ближе познакомиться с жизнью этих людей.

На кладбище-«спутнике» площадью примерно в двадцать акров были похоронены более десяти тысяч каторжан. С некоторых даже не сняли ручные или шейные кандалы. Сказанное означает, что эти люди трудились, оставаясь в цепях. Еще одно кладбище было обнаружено прямо за стенами Лояна. Тамошние крестьяне давно прозвали это место «оврагом скелетов». Его общая площадь составляет около двенадцати акров. На одном из участков, раскопанном в 1964 г., было найдено пятьсот могил. Они представляли собой примитивные ямы прямоугольной формы — длинные и узкие, меньше метра глубиной. Останки, которыми они были набиты, в основном принадлежали мужчинам, но среди них было и несколько женщин. Большинство этих людей умерло молодыми или в самом начале зрелости, и у многих на костях заметны следы боевых ранений. У некоторых при себе имелось несколько монет, но большая часть могил не содержала ничего.

Возле каждого скелета лежали сломанные кирпичи, один или два, с грубо выбитыми надписями. Там были имена надзирателей, рабочая специальность каторжанина (если он обладал таковой), сведения о наличии или отсутствии на нем кандалов, название тюрьмы, откуда его отконвоировали в Лоян, номер рабочей бригады, к которой он принадлежал, дата смерти и категория судебного приговора. По большей части умершие были представителями трудящихся сословий, и лишь немногие относились к высшим классам или чиновничеству. Их собрали со всего Лояна и из тюрем провинции на принудительные работы по возведению городских стен в рамках двух больших строительных кампаний. Эти захоронения, числом более пятисот, датируются 107–121 гг. Погребенные здесь по большей части умерли от непосильного труда, тяжелых условий, плохого питания и жестокого обращения. Могилы часто вскрывались, чтобы поместить новых покойников. Многие надписи уже невозможно разобрать, но некоторые, к счастью, поддаются дешифровке. Так, на одном из кирпичей упоминается раб из Наньяна — одного из древнейших городов, расположенного к югу от Лояна, название которого не менялось на протяжении всей истории Китая:

Судьба других была еще печальнее. В могиле номер 7, ряд 8, похоронен раб по имени Ши Шуюн. Дата его смерти — 28 января 108 г. В это время года в лоянской котловине часто стоят суровые морозы. Каторжник был доставлен из тюрьмы Жэньчэна, расположенного намного дальше по течению Хуанхэ, в районе современного Цзинина. Он не имел специальности и был осужден по пятой, самой суровой категории. Его обрили наголо, а на шею надели колодку с цепью. Он должен был носить ее, даже выполняя тяжелую работу, подобно скованным друг с другом каторжанам в южных штатах США до Гражданской войны.

Такова была невидимая реальность великой империи, с которой в 160-х гг. вступили в контакт Антонины. Правда, не стоит думать, будто в поместьях римской Британии, в Индии под властью саков или в Кушанском царстве с рабами обращались сколько-нибудь лучше. Более того, тексты, очень похожие на инвентарную запись о Ху Шэне, с указанием имен и рабочих специальностей, оставались типичными для Карибского бассейна еще в XVIII в., а для США и столетием позже.

Очевидно, что ханьский режим было продолжением циньского, пусть и менее деспотичным. Если Конфуций со своими последователями заложил идейный фундамент нравственного правления, а Цинь создали образцовое государство, основанное на принципах легизма, то ханьские правители восприняли весь комплекс этих идей и за четыре столетия пребывания у власти приспособили его под собственные нужды. На этом фундаменте стояли все последующие китайские империи.

Система управления, разветвленность и изощренность которой позволяла властям проникать в самые низы общества, туда, где влачили свое существование крестьянин Е и раб Ху Шэн^{‹‹14››}, была бы невозможна без письменности. Китайская письменность, стандартизированная еще во времена Цинь, теперь использовалась государством на всех уровнях, а писцы^{‹‹15››} превратились в один из важнейших элементов постоянно усложнявшейся бюрократии. Именно они доносили решения властей до отдельных провинций, городов и деревень империи. Благодаря им государство могло вести учет населения, эксплуатировать трудовые ресурсы, контролировать и карать подданных.

Новые документальные находки показывают, что в эпоху Хань функционировали специальные писцовые школы, а должность писаря нередко становилась наследственной, передаваясь из поколения в поколение, подобно должностям прорицателей и хранителей календаря. Но по мере того, как население империи росло, приближаясь к 60 миллионам, нарастала и потребность в писцах. Вскоре наследственная система была не в состоянии ее удовлетворить. Если обратиться к цифрам, то ханьскому государству требовалось более 120 тысяч профессиональных писцов, каждого из которых нужно было подготовить и проэкзаменовать. Усвоив азы грамотности дома, семнадцатилетние юноши отправлялись в школу, где проходили трехлетний курс обучения. Если ученик не справлялся с нагрузкой, учителя штрафовали. В середине осени проводились письменные и устные проверки знаний; именно о них упоминают первые свидетельства о бытовании в Китае системы «гражданских экзаменов», где способные и достойные отбирались на государственную службу. Кандидатов проверяли на умение декламировать выученные наизусть тексты, знание пяти тысяч иероглифов из учебника для писцов и владение восьмью разными стилями каллиграфии.

Экзамен для кандидатов на прорицательские должности несколько отличался. Будущий толкователь знамений должен был уметь прочесть и написать три тысячи слов из того же самого учебника, а кроме того, правильно произнести еще три тысячи слов из особого учебника для прорицателей, после чего ему предстояло провести на глазах у экзаменаторов шесть пробных гаданий, используя стебли тысячелистника. Экзамен считался пройденным, если хотя бы одно из предсказаний оказывалось точным. Таков был уровень начинающего. На более высоких ступенях претендент на должность старшего прорицателя был обязан знать 30 тысяч слов, что почти соответствовало уровню крупного ученого в позднейшие времена.

Итак, центральное место в ханьской административной системе занимал контроль над письменностью как инструментом управления. Антропологи и социологи часто отмечали, что в Древнем Китае, как и во всех ранних обществах, «письменность способствовала эксплуатации, а не просвещению человека… а ее первоочередная функция как средства передачи информации состояла в том, чтобы служить порабощению людей».

Еще при жизни Сыма Цяня установились первые прямые контакты между ханьским Китаем и Западом. Греческий историк Полибий^{‹‹17››} из Мегалополя, воочию наблюдавший взятие Карфагена римлянами и умерший около 125 г. до н. э., демонстрирует растущее осознание происходящих в мире перемен в своем пророческом пассаже:

Как мы видели, с западноазиатскими странами китайцы предположительно контактировали уже в эпоху Цинь. Завоевания Александра Македонского и его преемников распахнули мир Центральной Азии, распространив там греческую культуру. Эллинистическая эпоха была космополитичной, объединяя множество языков и племен. Греческие города со смешанным населением были основаны на Амударье (Оксе) в северном Афганистане и на Сырдарье в Таджикистане. Географ Страбон сообщает, что в этих землях греки заложили восемьдесят городов. Оазисы на Великом шелковом пути, такие как Самарканд, служили посредниками в распространении греческой культуры и греческих товаров. Оттуда было недалеко до долины реки Тарим, которая находилась на западной окраине ханьского мира. Две культуры неизбежно должны были встретиться друг с другом в Центральной Азии, и с этого момента между Европой и ханьским Китаем возникают устойчивые связи, кульминацией которых стало прибытие в Китай римского посольства, направленного династией Антонинов.

«С той поры открылся путь для путешествий в западные области», — писал позднейший историк Сыма Гуан^{‹‹18››}, опираясь на ханьские источники. Дипломаты из государства Хань пытались получить сведения о многих царствах, раскинувшихся на обширных просторах Центральной Азии между Иранским нагорьем и Синьцзяном, а также за Памиром вплоть до Самарканда и Парфии. Первые посольства, отправившиеся на Запад, возглавил дипломат Чжан Цянь. Совершив пробную миссию и проведя какое-то время в плену у сюнну, Чжан во главе роскошной свиты из трехсот человек вновь отправился в путь. С собой он взял две тысячи лошадей, быков и баранов, а также подарки в виде золота, серебра и шелковой парчи. Получив от императора задание посетить другие страны в западных областях, он отправился к усуням, жившим у озера Иссык-Куль на территории современного Кыргызстана. Здешний правитель принял его как гостя, и Чжан Цянь смог нанять местных переводчиков. Вспомогательные миссии были направлены им в Коканд (в современном Узбекистане), Самарканд, Кундуз (на севере Афганистана) и Персию. Они собрали сведения о путях, ведущих в Индию и далее на Ближний Восток. С этого времени между западными областями и ханьским Китаем завязались торговые связи. За свои заслуги Чжан Цянь «был удостоен уважения и славы при ханьском императорском дворе».

«Отныне царства в западных областях начали вести торговлю с государством Хань», — писал Сыма Гуан. Группы ханьских эмиссаров, отправлявшиеся в Центральную Азию, были разными по численности: некоторые насчитывали многие сотни человек, а самые мелкие состояли из ста участников или около того. По мере того как императорский двор лучше знакомился с новыми странами, количество послов сокращалось. Что касается дальних западных земель, то туда снаряжались делегации из десяти человек или чуть больше; иногда их вообще было пять или шесть. Посланникам, отправлявшимся в миссии на «Крайний Запад» (возможно, в Средиземноморье), требовалось целых восемь или девять лет, чтобы совершить путешествие и вернуться назад: «Даже самые короткие поездки занимали несколько лет». Но открытие пути, который впоследствии будет назван Шелковым, само по себе изменило геополитическую обстановку в Евразии. С этого момента связи Китая с Западной Азией больше никогда не прерывались.

В Цзяюйгуане в провинции Ганьсу, там, где заканчивается Великая стена, возведенная во времена империи Мин, находится самая западная точка традиционного Китая. Поднявшись на бастион, путешественник может увидеть остатки пограничной стены ханьской эпохи, сложенной из сырцового кирпича, которая, извиваясь, теряется в песчаных дюнах на западе. Здесь по пустыне часто проносятся свирепые пыльные бури. Чуть дальше по древнему пути, ведущему к оазисам Центральной Азии, можно найти руины кирпичных укреплений, станций и смотровых башен. Связь между ними поддерживалась посредством императорской почтовой службы. И здесь нам на помощь вновь приходят недавно обнаруженные документы: в этом случае они позволили узнать много нового о повседневной жизни людей на самой окраине империи Хань.

Китайская почтовая система^{‹‹19››} сложилась уже в эпоху Цинь, но при Хань она распространилась на огромные расстояния, охватив Синьцзян и Внутреннюю Монголию. Сеть почтовых станций обеспечивала доставку официальных документов и частных писем, используя сменявших друг друга скороходов и конных курьеров. Письма писались на бамбуковых или деревянных пластинках и дощечках, а иногда на бумаге и шелке. Их заворачивали в шелковые конверты, и некоторые из таких конвертов сегодня имеются в нашем распоряжении. В условиях сухого климата на упаковках хорошо сохранились адреса и инструкции по доставке. Большое количество новых находок, сделанных в этих местах за последние двадцать лет, все еще находится в стадии первичной обработки, но уже сейчас по ним можно составить отчетливую картину того, о чем думали и что чувствовали люди, волею судьбы заброшенные на самую окраину ханьского мира. Речь идет об участках Шелкового пути не только в Синьцзяне, но и во Внутренней Монголии, где за несколько сезонов раскопок, начиная с 1930-х гг., удалось найти 20 тысяч документов. По ним можно составить представление о повседневном быте, сопровождаемом скукой и пылью, — это своего рода «Простые рассказы с гор»[33] эпохи Хань.

Почтовая станция Сюаньцюань^{‹‹20››} располагалась на Шелковом пути примерно в 65 километрах к востоку от Дуньхуана. Здесь останавливались те, кто направлялся на запад, к границе у перевала Юмэнь, расстояние до которого составляет 270 километров по прямой. На этом участке были найдены девять почтовых станций с двумя сигнальными башнями и тремя конными стоянками. Юмэнь был последним пунктом на территории ханьского Китая, за которым путникам открывалась дорога в Центральную Азию, где, согласно китайским документам той эпохи, располагались около пятидесяти царств или небольших городов-государств. В начале 1990-х гг. археологи раскопали почтовую станцию ханьской эпохи, которая функционировала примерно с конца II в. до н. э. до IV в. н. э. Основное здание представляло собой квадратное сооружение площадью около 45 квадратных метров с двумя угловыми башнями по семь метров в диаметре. Одна из башен, возможно, служила для передачи сигналов. В центральном комплексе было 27 помещений, включая постоялый двор с кухней, обслуживавшей путешественников. В документах в числе персонала упоминается и повар: ведь местному начальнику приходилось заботиться об официальных гостях, как китайских, так и иноземных, которые ехали на восток или на запад. Чаще всего постояльцы прибывали небольшими группами, но иногда их было по-настоящему много. Так, однажды в сопровождении свиты из 1700 человек сюда прибыл правитель Хотана. Большая часть его людей, скорее всего, ночевала в шатрах. Чтобы достойно принять столь представительную компанию, пришлось заранее запастись припасами и нанять дополнительную обслугу. Кроме того, на станции имелись помещения для почтовых курьеров и гарнизона, а также конюшни для лошадей.

Письма и административные документы в конечном итоге оказались на свалке вперемешку с монетами, инструментами, старым оружием, деталями повозок, гребнями и лакированными палочками для еды. Там же валялись остатки пищи и кости животных. Всего было найдено 35 тысяч выброшенных документов — поразительное количество! Из них 23 тысячи приходились в основном на деревянные таблички и дощечки, а оставшиеся 12 тысяч — на бамбуковые пластинки и их фрагменты. На сегодняшний день лишь небольшая часть материалов, всего несколько сотен единиц, была прочитана и опубликована. Документы в основном датируются периодом с I в. до н. э. по 107 г. н. э. Профессор Энно Гиле недавно сделал их перевод.

В письмах люди рассказывают о своих повседневных делах, просят об одолжениях, осведомляются о доставке товаров, обмениваются новостями, а также, вероятно, ходатайствуют о повышении по службе. Часть официальной почты передавалась через странников и торговцев. Автор одного из писем по имени Юань, хозяин лавки в отдаленной крепости, пишет на станцию Сюаньцюань, обращаясь к человеку, с которым, судя по всему, его связывала старая дружба, но который ныне занимает более высокое положение. Этого друга звали Цзыфан, и в тот момент он находился в дороге, следуя на восток. По-видимому, целью его путешествия было какое-то гораздо более крупное и богатое место, отличавшееся товарным изобилием. Юань шлет ему список вещей, которые сложно достать там, где он живет. Возможно, дела у Юаня шли не очень, и он не заказывает вещи, а просто выпрашивает их у своего друга. Он, например, просит новые сапоги^{‹‹21››} «из тонкого, но прочного шелка и мягкой кожи» и указывает нужный ему размер стопы (приблизительно 28 сантиметров — в сегодняшней Великобритании это размер номер восемь). Он также клянчит пять тонких кистей для каллиграфического письма, предлагая расплатиться дома у приобретателя «при первой возможности». Проситель пребывает в тревоге: ведь прямо сейчас у него нет хороших сапог, а когда живешь в пустыне Такла-Макан, это нехорошо — если не сказать больше:

В других письмах речь идет о праздниках и торжественных днях. Они напоминают римские приглашения на вечеринку по случаю дня рождения, найденные на стене Адриана. При Хань китайский Новый год отмечался, как и всегда, с большим размахом; солдаты в гарнизонах получали от начальства новогодние пайки, а друзья обменивались подарками. Непреходящими ценностями считались хорошая одежда, еда и напитки; об этом, в частности, свидетельствует приводимое ниже письмо солдата, служившего в приграничном китайском городке во Внутренней Монголии. Он обращается к своему младшему брату, который прозябает на затерянной заставе в 200 километрах к югу от оазиса Цзюйянь в Ганьсу, в крепости с гарнизоном примерно из ста человек:

Еще одно письмо на шелковой ткани, найденное завернутым в конверт на месте сигнальной башни в Дуньхуане, дает представление об огромных расстояниях в империи во времена ее расцвета. Если мы правильно понимаем текст послания, то его отправитель, некий Чжэн, жил на заставе в окрестностях современного города Хух-Хото во Внутренней Монголии. От места находки письма в Дуньхуане его отделяют целых 2000 километров. Неудивительно, что после пяти лет службы Чжэн чувствует себя оторванным от людей: круг его общения ограничивается небольшой группой представителей местной военной элиты и случайными торговцами или путешественниками, изредка проезжающими по этим отдаленным местам — ведь от крупных торговых путей отсюда далеко. В письме Чжэна, адресованном старому другу по имени Юцин и его жене Чжуньмин, он передает ощущение скуки и расслабленности, царившее на северной границе:

Здесь в тексте лакуна, но, скорее всего, Чжэн хочет, чтобы его друг замолвил за него слово перед начальством, и посетовал на условия жизни в «убогой дыре на северной границе». Судя по тону письма, его автор сильно удручен. Он униженно извиняется за задержку с отчетами, оставляя у читателя ощущение апатии, которой поспособствовала недавняя смерть его начальника. (Возможно, после того как вышестоящая должность освободилась, он надеялся на повышение?) Завершая послание, он пишет: «Если бы я смог получить от вас, мой дорогой друг и госпожа Мин, обнадеживающие известия и услышать, как дела у ваших детей на родине, я был бы счастлив… Дорогой друг Ю и госпожа Мин! Пожалуйста, передайте привет от меня вашим юным отпрыскам Чжанши, Цзычуну и Шаоши».

На этом пыльная буря окутывает маленькую заставу на краю пустыни Гоби, и Чжэн, на мгновение представ перед нашим взором, вновь исчезает в сумраке истории. В рассматриваемой группе находок нет других писем с его именем. Возможно, после окончания срока службы он смог вернуться на родину и провел остаток дней в домике с небольшим садом где-нибудь в центральных провинциях — кто знает?

«Великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются — так говорят в народе»[34]. Этой знаменитой фразой открывается классический роман «Троецарствие». Около 200 г. в империи Хань разразилась гражданская война, приведшая ее к распаду. Так же как поход Наполеона в Россию в романе Льва Толстого, война — центральная тема этого великого произведения XIV в., действие которого происходит в эпоху Хань. Решающая битва между войсками сражавшихся друг с другом севера и юга состоялась зимой 208–209 гг. у Красной скалы^{‹‹24››}. Во главе южан стояли военачальники Сунь Цюань и Лю Бэй, а северянами предводительствовал главнокомандующий Цао Цао, ставивший перед собой цель завоевать земли южнее Янцзы и воссоединить империю Хань. Исходя из численности участников, эту битву называли крупнейшим в истории сражением на воде. Точное ее место остается предметом горячих споров. Известно, что она произошла где-то на реке Янцзы к юго-западу от Уханя — скорее всего, у Чиби (Красной скалы) в провинции Хубэй. Здесь над водой все еще видна выбитая на скале надпись VIII или IX в. Потерпев поражение в стычке боевых кораблей, Цао Цао стал отступать на север, к реке Ханьшуй. Отступление закончилось катастрофой. Остатки его флота были уничтожены вражескими брандерами. Отчаявшиеся воины Цао Цао, двигаясь по болотистой местности севернее Янцзы, понесли огромные потери от голода и болезней. Битва у Красной скалы войдет в легенды как конец империи Хань. Это был один из тех исторических моментов, когда над Китаем нависла угроза полного распада. Перед смертью военачальник Цао Цао завещал похоронить себя без сокровищ и каких-либо церемоний, «ибо в стране нет мира».

Китай раскололся пополам по старой линии раздела между севером и югом. В истории страны начался самый долгий период размежевания, который продлится более 350 лет. «Вэй», «Цзинь», «Северные и Южные династии» — для этой эпохи раздробленности не существует единого термина. Но в это же время в Китае произошли важные изменения. Прежде всего иной стала демография. Во времена Хань основная часть населения проживала в долине реки Хуанхэ. Теперь же начинается колонизация субтропических территорий в долине Янцзы. Заселяются свободные земли, под поля расчищаются пологие склоны холмов и леса, происходит осушение болот, развивается и распространяется типичное для юга рисоводство. С 280 по 464 г. население Китая, вероятно, выросло в четыре или в пять раз. К началу VI в. юг стал рисовой житницей Китая и главным центром его культуры. Согласно переписям, в долине Янцзы тогда проживало 40 % населения.

В VI в. Китай был воссоединен Ян Цзянем — могущественным северным аристократом, провозгласившим себя императором Вэнь-ди и основавшим империю Суй^{‹‹25››}. Вэнь, имя которого мало известно за пределами Китая, стал одним из выдающихся правителей страны. Это был чрезвычайно интересный человек: скромный, воздержанный в частной жизни, «осмотрительный, серьезный, прилежный и добросовестный труженик», который снизил налоговую нагрузку на бедняков и ввел систему компенсаций семьям, чьи сыновья погибли на войне. Но вместе с тем он был подозрителен, придирчив и несдержан в критике, что лишило его многих союзников и друзей, а в конечном итоге и собственных сыновей.

Утверждение империи Суй положило начало периоду процветания, невиданного за три или четыре предшествующих столетия. Говорили, что на случай стихийных бедствий — будь то засуха, наводнение или голод, — императорские амбары были заполнены на пятьдесят лет вперед. Население продолжало расти. По словам Сыма Гуана, «в начале царствования в подушных списках значились менее четырех миллионов домохозяйств, а к его концу их было уже девять миллионов. В одном лишь уезде Цзи [округ Хэншуй в провинции Хэбэй] имелся миллион домохозяйств». Таким образом, перед нами еще один пример из китайской истории, когда недолгая, но богатая на новшества правящая династия Ян заложила основы успеха следующего, гораздо более продолжительного и яркого периода — в данном случае империи Тан. С 581 г. император Вэнь-ди правил на севере. Чтобы объединить Китай, он в 587 г. приступил к обширным завоеваниям. По великим рекам шли боевые корабли, а по суше вдоль побережья на юг тремя колоннами двигалась сухопутная армия. В 588 г. в ходе одной из важнейших военных кампаний в истории Китая он занял нынешний Нанкин. Вести об этих событиях дошли даже до Средиземноморья — о покорении императором южных земель рассказывали в Константинополе.

Династия Ян в империи Суй правила всего три с половиной десятилетия, но за это короткое время ей удалось воссоединить северные и южные земли, остававшиеся разобщенными после гражданских войн VI в., и продвинуться вдоль Шелкового пути вплоть до Центральной Азии, где китайцы способствовали распространению буддизма. Эту религию исповедовал сам император Вэнь-ди. Вероятно, именно там и тогда он вступил в контакт с византийским миром. Внутри империи он внедрил обновленную систему государственных экзаменов, которая стала образцом для всех последующих императоров Поднебесной. Он учредил цзиньши — высшую степень для чиновников, сдавших государственный экзамен. Кроме того, Вэнь-ди построил новую столицу недалеко от того места, где располагались столицы древних империй Цинь и Хань, связав тем самым свое государство с ханьским наследием. Вскоре город превратился в огромный мегаполис Чанъань, находившийся на месте нынешнего Сианя. Во времена Тан он станет одной из первейших столиц мира.

Правительство Суй также осуществило масштабные реформы в сельском хозяйстве и реализовало гигантский инфраструктурный проект, которому предстояло оказать огромное влияние на всю последующую историю страны: оно соорудило Великий канал^{‹‹26››}. Работы начались в 584 г. на севере, а с 605 по 609 г. канал был существенно расширен. Теперь в своем течении он связывал воедино север и юг. На строительство были мобилизованы до пяти миллионов рабочих, как мужчин, так и женщин. Будучи самой крупной водной магистралью в истории, сотворенной руками человека, канал станет одним из важнейших факторов обеспечения единства северной и южной частей страны. Кроме того, благодаря ему ускорилось перемещение экономики и населения из традиционных внутренних областей на Хуанхэ в направлении долины Янцзы и южных провинций. Объединение этих речных систем будет определять социально-экономическую историю Китая на протяжении следующих трех веков.

Однако, несмотря на все достижения, империя Суй рухнула, не выдержав чрезмерного расширения. Преемник Вэнь-ди позволил вовлечь себя в катастрофическую войну против Кореи, в которой в 614 г. потерпел поражение. Внутри страны вспыхнули мятежи, усугубляемые непомерными тратами на возведение экстравагантных дворцов и других архитектурных воплощений тщеславия. Вскоре произошло стремительное обрушение государства. В 618 г. после серии народных выступлений император Ян-ди был убит собственными министрами.

В этот момент Ли Юань, служивший губернатором на севере Китая, объявил себя новым императором, приняв тронное имя Гао-цзу, «Высокочтимый основатель». Он был членом семейства Ли — одного из военных кланов с северо-восточных окраин. Это были суровые люди приграничья, привыкшие к жизни в седле. После падения империи Суй Ли Юаню пришлось сражаться с соперниками, но ко времени своей смерти в 626 г. он смог воссоединить страну. Таким было начало империи Тан — одной из самых блистательных эпох в истории Китая.

В плане культуры и истории Евразии дело выглядело так, как будто в темной комнате внезапно зажегся свет. Значение новой империи было столь велико, что о ней узнали даже в далеком Средиземноморье. Феофилакт Симокатта^{‹‹27››}, последний историк поздней Античности, живший в Константинополе, примерно в 630 г., накануне арабских завоеваний, писал о воссоединении Китая: «Еще в наши времена, когда ромейский трон занимал Маврикий, племя черноодежных [северян] напало на носивших красную одежду [южан]; переправившись через реку [Янцзы], оно вступило с ними в бой и затем, оставшись победителями, захватило власть над всей этой страной»[35].

Феофилакт также приводит сведения о географии и культуре Китая, которую излагает согласно представлениям своего времени. Он описывает Китай как великое царство, где «поклоняются идолам, но законы справедливы, и жизнь исполнена добродетели», и где верховный правитель «называется таисан, что на эллинском языке означает „сын бога“»[36]. Это первый случай, когда западный источник упоминает китайского императора — Тай-цзуна, правившего в империи Тан, — по имени. Трудно было бы найти более подходящую фигуру. Тай-цзун был одним из великих исторических персонажей VII в., деятелем динамичной и целеустремленной эпохи. Танский Китай простирал свое влияние в Центральную Азию, следуя по Шелковому пути вдоль цепочки оазисов и сигнальных башен. Во времена Хань здесь лишь эпизодически присутствовали китайские гарнизоны, но теперь эти земли стали западными провинциями Китая. Распространившись на запад вплоть до Аральского моря и пустыни Каракумы, а на юг до Вьетнама и северной части Корейского полуострова, империя Тан представила новый модус китайской истории: первую для нее эпоху космополитизма.

В VII в. н. э. в истории Китая произошел осевой сдвиг. В китайскую цивилизацию влились новые элементы, пришедшие из иных культур — с Ближнего Востока, из Персии, Центральной Азии, Индии. Япония тоже вовлекалась в китайскую орбиту. Монархи правившей в империи Тан династии Ли расширили границы китайского государства до невиданных прежде размеров, которые удастся превзойти лишь в XVIII в. Продолжая административные реформы своих суйских предшественников, владыки Тан построили централизованное государство, которое обладало собственной почтовой системой, а также разветвленной сетью дорог и каналов, связывающих столицу с отдаленными провинциями на западе и северо-востоке. Культурные свершения эпохи, которыми были отмечены искусство, литература и история, казались несравненными, а пронизанная человечностью и самопознанием поэзия Тан, сопереживающая миру и человеку, до сих пор считается вершиной китайского стихосложения. На фоне многочисленных иностранных заимствований, сделанных благодаря открытости Тан внешним влияниям, появление в Китае буддизма повлекло, вероятно, наиболее глубокие и долгосрочные последствия. Вместе с буддизмом в страну хлынули товары, идеи, искусства, философские и духовные концепции. Они проникали по морю и по суше, но главным маршрутом оставался Шелковый путь, идущий из Центральной Азии и Индии. И здесь новую главу нашего повествования открывает одна из самых знаменитых фигур в истории Китая. Человек, о котором пойдет речь, был монахом; звали его Сюань-цзан^{‹‹1››}.

Летом 632 г. одинокий китайский странник, посещавший горный монастырь Джайендра Вихар, смотрел на зеленеющую внизу Кашмирскую долину, голубую гладь ее озер и сверкающие над ней снежные вершины Гималаев. Своей внешностью этот молодой человек производил сильное впечатление даже на соотечественников-китайцев, поскольку ростом он был под два метра. На нем был простой коричневый плащ из шерсти с широким поясом и, вероятно, дополнительной подкладкой — ведь даже летом в Кашмире довольно прохладно. В то время нашему герою было 28 лет; его умные глаза блестели, а красивое лицо было обветрено долгими странствиями по пустыне. Молодой человек отличался изящной и благородной наружностью; люди нередко оборачивались, когда он проходил мимо, поражая их своим «ясным и целеустремленным взглядом». Неменьшее впечатление он производил и в беседе. С детства обучаясь в качестве буддийского послушника в Лояне, Сюань-цзан был не по годам развит, его голос был «чист и звонок», а речь изысканна. Прекрасное знакомство с интеллектуальными тонкостями идеалистической философии буддизма и его различных школ, тексты которых он осваивал в оригинале, поражало и восхищало старых кашмирских монахов. В сочетании с «необычной мягкостью манер» все это заставляло даже правителей искать его общества.

Почти двадцать лет Сюань-цзан мечтал об Индии. Он родился в деревне недалеко от Лояна; в дни храмовых ярмарок и праздников его семья посещала находившийся неподалеку буддийский монастырь Белой лошади, а воспитывали мальчика на сказочных легендах, рассказывавших о том, как за 500 лет до его рождения буддизм впервые проник в Китай^{‹‹2››}. Особенно увлекательной ему казалась история о сне ханьского императора, которому явился странный человек «ростом в три с половиной метра и с золотистой кожей, сияющую голову которого обрамляли солнце, луна и звезды». Придворные астрологи и прорицатели тогда объявили, что золотой гость прибыл с запада, и, вероятно, это не кто иной, как сам Будда. Император был очарован и отправил целую экспедицию на поиски дополнительных сведений о пришельце. Группа из восемнадцати придворных и ученых, сопровождаемая челядью, выехала на запад, миновала сторожевые и сигнальные башни, расположенные у предела ханьской Великой стены, и двинулась дальше, следуя через оазисы по кромке великой пустыни Такла-Макан. Наконец в одном монастыре в Афганистане они повстречались с двумя индийскими монахами, которые согласились вернуться вместе с ними в Китай. Они въехали в Лоян на двух белых конях, везя с собой мешки с рукописями и драгоценными реликвиями, и обосновались в месте, позже названном пагодой Белой лошади. Там они сделали перевод на китайский язык первого буддистского текста — «Сутры 42 глав», которая с тех пор заняла совершенно особое место в сердцах китайских буддистов. Когда индийские монахи умерли, их похоронили в монастыре: могильный курган, окруженный небольшим садом, стоит до сих пор. Это был не первый случай культурного обмена между Индией и Китаем, но именно с этого момента диалог двух цивилизаций становится непрерывным.

Сюань-цзан вырос на подобных историях. Серьезный и прилежный ребенок, он по примеру старшего брата тоже обратился в буддизм. Однако в возрасте чуть меньше двадцати его будущее было омрачено крушением империи Суй. Китай погрузился в хаос, «Суй потеряли императорскую власть, и государство пришло в смятение; повсюду пылали мятежи и царил голод, — вспоминал он. — Законного правительства не было, войска везде подняли оружие… Книги Конфуция и священные свитки Будды оказались забыты, потому что каждый был занят войной». Вокруг Лояна сложилось особенно отчаянное положение. Зимой 618 г., когда голод стал невыносим, в окрестностях его родной деревни уже ходили ужасные слухи о людоедстве. Подобно множеству других беженцев, Сюань-цзан вместе с братом спаслись, бежав через горы в Чэнду. Там он продолжил свои ученые занятия. Но чем шире становились познания юноши, тем четче делалось понимание того, что для истинного постижения буддийской традиции ему необходимо обратиться к исходным текстам. А этим можно было заняться только в Индии.

В то время танские войска под началом императора Тай-цзуна сражались с врагами далеко на северо-западе страны, и китайцам было запрещено выезжать за границу, хотя торговцы из Центральной Азии, Согдианы и Тибета, имевшие нужные документы, могли пересекать ее беспрепятственно. В апреле 629 г., пользуясь дружеским расположением стражников-буддистов, Сюань-цзан смог пробраться через Ганьсу и Цинхай, миновать перевал Юмэнь — «ключ к западным границам» — и достичь Турфана. Там молодому страннику помог местный правитель, снабдивший его рекомендательными письмами на согдийском языке и одаривший тканями и ценными вещами, которые можно было бы по пути обменивать на деньги. Следуя на запад вдоль гор Тянь-Шаня, он прошел по краю пустыни Такла-Макан, где чуть было не расстался с жизнью, проведя пять кошмарных дней и четыре ночи в муках жажды: он нечаянно пролил свой драгоценный запас питьевой воды. В дороге Сюань-цзан пережил множество других приключений и не раз оказывался на волосок от гибели. Из беды его выручали не только дерзость и отвага, но и природное обаяние. Проходя через территории нынешних Кыргызстана и Узбекистана, находящиеся под тюркской властью, он опирался на благосклонность местных правителей, которые помогали ему добираться от одного караван-сарая к другому. От Самарканда он повернул на юг, пересек отроги Памира, прошел через ущелье Железные ворота у Дербента и спустился к паромной переправе через Амударью (Окс) у Термеза.

В те времена Афганистан еще оставался оплотом буддизма, хотя после вторжений гуннов в конце V в. многие поселения, которые миновал Сюань-цзан, лежали в руинах. В конце апреля 630 г., преодолев горы Гиндукуша, он вышел на плодородную равнину Бамиана, где в розовом песчанике скал еще в кушанскую эпоху были вырублены знаменитые гигантские статуи Будды^{‹‹3››}. Наиболее крупная из них была самой большой статуей стоящего Будды в мире, достигая 55 метров в высоту. В то время Учитель представал перед взором путешествующих во всей своей славе: в огромных кушанских сапогах, багрово-красном одеянии и длинной голубой мантии. Его белое как мел лицо, черные волосы и узел на макушке головы составляли завораживающий образ, словно приглашая Сюань-цзана в новый для него мир.

Бамиан был оживленным перекрестком Азии — местом, где встречались эллинистические, центральноазиатские и индийские культурные традиции. Здесь прошел Александр Македонский, который основал греческие города с их агорами и гимнасиями на реке Окс и в Кабульской долине. Какое-то время Сюань-цзан провел в монастыре школы Махасангхика — одного из двух направлений традиционного буддизма. В здешней библиотеке хранились тексты, восходящие к истокам буддизма махаяны и созданные в кушанскую эпоху, в II–III вв. Недавно в ходе археологических раскопок были обнаружены тексты на бересте и пальмовых листьях, хранившиеся в этом собрании. Это древнейшие дошедшие до нас рукописи, посвященные учению Будды, — своего рода «буддийские свитки Мертвого моря»[37]. Некоторые из них прежде были доступны лишь в китайских переводах, а другие и вовсе не были известны. Возможно, эти артефакты способны передать нам хотя бы часть того волнения, которое испытал Сюань-цзан, когда смог увидеть их и прикоснуться к ним. Это было предвкушением чудес, ожидавших его впереди.

Покинув Кабульскую долину через Хайберский проход, Сюань-цзан оказался в центральных областях Гандхары^{‹‹4››}. Здесь сформировалась самобытная, сказочно богатая художественная традиция, представляющая мифические жизнеописания Будды, в которой соединялись и смешивались греческие, персидские и индийские мотивы и символы. Например, Будда нередко представал одетым в греческую тогу — в образе, который сегодня известен во всем мире. В Пешаваре Сюань-цзан насладился созерцанием знаменитых объектов паломничества: священного дерева, храма в честь принадлежавшей Будде чаши для подаяний и гигантской ступы, возведенной кушанским царем Канишкой^{‹‹5››} — современником римского императора Адриана. Достигавшая высоты почти 120 метров, ступа была первейшим чудом буддийского мира. Ее огромный постамент занимал около 30 квадратных метров и был уставлен скульптурами, а отполированные медные сферы ослепительно сверкали на солнце. С верхушки, подобно хвостам дракона, свисали шелковые флаги — самый большой из них, по преданию, был даром ханьской императрицы. Это была «высочайшая из всех башен на земле».

Дальше Сюань-цзан двинулся по маршруту, который позднее станет известен под названием Великий колесный путь. Он пересек реку Инд и вышел на равнины Индии. К концу 630 г. он смог достичь Кашмира. Эта долина, где располагались более ста монастырей и проживали более пяти тысяч монахов, была крупным центром буддистской учености. К этому времени имя и слава Сюань-цзана шли впереди него, и поэтому, когда он подошел к местной столице, сам правитель вышел ему навстречу и лично приветствовал мудреца. Придворные слуги принесли зонтики для защиты от солнца. Развевались царские штандарты, курились благовония, а вдоль дороги, по которой шествовал Сюань-цзан, были рассыпаны цветы. Его, пришельца из иного мира, пригласили въехать в город вместе с правителем, сидя на украшенном богатой попоной слоне.

Сюань-цзана разместили в монастыре Джайендра, на террасе которого, смотрящей на равнину, до сих пор можно увидеть остатки великой ступы. Чтобы помочь китайцу в его важном предприятии, хозяева предоставили ему слуг, а также двадцать писцов — для переписывания священных книг, в которых запечатлелись накопленные за столетия знания. Среди них были не только шастры, но и трактаты по логике, эпистемологии, а также ученые комментарии к древним каноническим текстам. Для Сюань-цзана это было крайне плодотворное время. Он воспользовался им в том числе для того, чтобы усовершенствовать свое знание санскрита. Теперь он мог читать, писать и бегло разговаривать на этом языке. На протяжении 631–632 гг. он учился в Кашмире у великих учителей. Занятия с участием старших монахов помогли ему в усвоении традиционных толкований. Далее предстояло овладеть целым комплексом сложных и нередко противоречивых идей, лежавших в основании разных традиций: в этом ряду были Большая и Малая колесницы, доктрины общедоступные и доктрины эзотерические. Все перечисленное составило подготовительную стадию задуманного им великого проекта по переводу текстов, которым он собирался заняться по возвращении в Китай. (По-видимому, он никогда не сомневался в том, что однажды вернется на родину.)

Синхронность исторических событий кажется поразительной. Тем же самым летом 632 г. в Медине умер пророк Мухаммед, заповедавший своим последователям: «Ищите знание, даже если оно в Китае»[38]. За три последующих года арабские армии вырвутся с Аравийского полуострова и покорят Сирию и Северную Африку. В Китае империя Тан вот-вот начнет военную экспансию на запад, в направлении Центральной Азии, а ее культурная экспансия на восток охватит Японию, Корею и другие страны Юго-Восточной Азии. Сюань-цзан жил в переломный исторический момент, хотя вряд ли осознавал это.

Во всей Евразии наступило время глубоких преобразований. В восточном Средиземноморье — самом сердце классической цивилизации Запада — Византийскую империю ожидала отчаянная борьба за выживание с наступающими арабами, которые меньше чем за столетие распространят цивилизацию ислама вплоть до Испании и Центральной Азии. Уже в VIII в. арабские армии столкнутся с танским Китаем на реке Талас в Казахстане. Тем временем на самом краю евразийского материка, на «варварском Западе», лежавшем, как представлялось современникам, за пределами цивилизованного мира, германоязычные англы, саксы, франки, вестготы и остготы расселялись на развалинах Римской империи. Здесь они основывали свои королевства и делали первые шаги к восстановлению римской христианской цивилизации на базе латинской культуры, письменности и текстов. Китай же под властью империи Тан со столицей в Чанъане, располагавшейся на месте сегодняшнего Сианя, к этому моменту превратился в величайшую и самую космополитичную цивилизацию на планете. Империя с распростертыми объятиями встречала персов, индийцев, согдийцев, арабов, христиан, евреев, зороастрийцев и мусульман. Все они, приезжая в Китай, привозили с собой товары и предметы роскоши, блюда своей кухни, новые фасоны одежды, а также собственные религию, искусства, идеи.

Действительно, в этой новой главе китайской истории мы видим одну из великих эпох цивилизации, которая породила ценности, позже составившие базис Средневековья и раннего модерна. Общество, экономика, культура претерпели глубокие изменения. Империя Тан оставила современному миру наследие в виде своеобразной китайской культурной империи, объемлющей Восточную Азию, Корею и Японию; в свое время подобным образом Рим передал свою латинскую культуру Западу. Есть все основания сказать, что в ту эпоху на просторах Евразии начали выкристаллизовываться современные формы человеческой культуры.

Поразительно, но в современном западном мире укоренилось представление о Китае как о монолитной и неизменной цивилизации, полностью ушедшей в себя и отторгающей любое внешнее воздействие. Несмотря на то что эта искусственная конструкция была создана западными историками, политиками и миссионерами, она заставила видеть в обособлении Китая от внешнего мира сознательный политический выбор государства, неспособного к саморазвитию и добровольно изолировавшегося. Действительно, со стороны могло показаться, что цивилизация, обрамленная Великой Китайской стеной, нарочито воздвигла барьер, который сдерживает людей и идеи.

Но подобные предположения ошибочны. В танскую эпоху, например, дипломатические и торговые связи Китая с другими странами оставались чрезвычайно обширными. В стране строились храмы и монастыри для буддистов, христиан, мусульман и манихеев. В ходе раскопок на Шелковом пути были найдены рукописи на персидском, согдийском, сирийском и даже древнееврейском языках. На дорогах, ведущих в противоположном направлении, обнаружили японские и корейские тексты. Разумеется, как и все остальные культуры, Китай порой переживал периоды замкнутости и сжатия, но, по сути, его цивилизация всегда оставалась восприимчивой к внешним веяниям. Во времена империи Тан Шелковый путь^{‹‹6››} простирался на запад до Средиземноморья, а на восток до Японии. Он глубоко повлиял на позднейшие цивилизации Юго-Восточной Азии, и это воздействие продолжается в наши дни, проявляясь в культуре, письменности и языке.

На самой северной окраине Кыргызстана, всего в паре километров от реки Чу и казахской границы, откуда видны увенчанные снегами хребты Тянь-Шаня, находится Суяб^{‹‹7››} — караванный город, основанный примерно в V в. согдийскими купцами, выходцами из Самарканда. В танскую эпоху согдийцы были великими посредниками, работавшими на Шелковом пути, и их письма дают яркое представление о повседневной жизни этого обширного региона. Их торговые сети, пережившие взлеты и падения многих властителей, достигли Персии, Индии и центральных областей Китая. Руины Суяба находятся у автомобильной и железнодорожной магистрали, ведущей в Бишкек. Здесь коридор Шелкового пути, тянущийся с востока на запад, сужается, огибая синевато-стальную поверхность озера Иссык-Куль.

Сюань-цзан так описывает Суяб:

В 640-е гг. танский император Тай-цзун двинул войска на запад. Караванная торговля с дальними странами приобрела для империи настолько большое значение, что возникла потребность в том, чтобы защитить ее пути. Сначала китайские войска вторглись в Синьцзян, а затем, в 650-е гг., продвинулись за пределы ханьской системы укреплений с ее сигнальными и сторожевыми башнями, вступив в Центральную Азию по маршрутам ферганских и самаркандских купцов. К тому времени китайцы уже не могли допустить, чтобы торговля, функционирующая благодаря посредничеству согдийцев, вдруг оборвалась. В новом мире городской цивилизации Тан, с присущим ей высоким уровнем потребления в столице и других крупных городах, основу торговых обменов составляли не товары первой необходимости, а предметы роскоши. В 648 г., с учреждением Главной управы по защите умиротворенного Запада, участок Шелкового пути, проходивший через Синьцзян, оказался под властью империи. Целью китайцев был контроль над оазисами Таримского бассейна, а Куча, Кашгар, Турфан и Хотан стали их главными военными базами. Затем, в 658 г., войска двинулись еще дальше на запад, к Суябу, где в 679 г. были возведены новые оборонительные укрепления. Так Суяб оказался под довольно рыхлым протекторатом империи Тан в качестве западного аванпоста ее армий, а китайский гражданский персонал вместе с солдатами гарнизона, покинув пределы Великой стены, влился в население города.

Танский поэт Цэнь Шэнь^{‹‹8››}, служивший чиновником в гарнизонных городках в окрестностях Турфана, оставил описание того, что происходило в таких местах в середине 700-х гг. Он, в частности, рассказывает об устраиваемых командованием вечеринках: «Вино подано во внутренних покоях, парчовые коврики расстелены, очаровательные девицы с только что наложенными румянами поют… и пьют допьяна перед пламенеющими свечами». С наступлением зимы пиры перемещались «в теплые покои с расшитыми занавесками и раскаленными печками; стены их покрыты тканями, а на полу узорчатые ковры». Впрочем, оценивая жизнь китайских переселенцев в далекой Центральной Азии, Цэнь был реалистом; его восторги уравновешивались описанием суровых условий существования, а также монотонностью восходов и закатов над безликой пустыней. Жизнь на подобных заставах и вправду была нелегкой. Летом люди изнывали от зноя, который мог доходить до шестидесяти градусов, сопровождаясь «пылающим ветром, несущим песчаную пыль». Гость был здесь самым желанным подарком, а прощание с ним — причиной уныния:

Таким был мир на задворках империи. Документы и письма согдийских купцов, обнаруженные археологами в Турфане, открывают перед нами дикое приграничье. Торговцам-посредникам в эпоху перемен приходилось вести весьма рискованное существование. Но их богатства, состоявшие из нефрита, яшмы, шелка, ковров, вышитых тканей, лечебных трав, пряностей и сушеных фруктов, продолжали течь на рынки танской столицы, где в эпоху расцвета постоянно проживало, наверное, не меньше 30 тысяч согдийцев.

Правителям из династии Ли, правившей в империи Тан, эти западные пейзажи были хорошо знакомы. Прошло всего три поколения с тех пор, как их предки покинули область Ганьсу, расположенную на окраине континентального Китая: они были коренными уроженцами северо-запада. Степняцкая и всадническая культура была их родной стихией. При империи Суй они стали частью военной аристократии, которая, с одной стороны, претендовала на происхождение от легендарного даосского мудреца Лао-цзы, а с другой стороны, заявляла о родстве с ханом киргизов (что, конечно, было более правдоподобно). Сражения 617 г. укрепили позиции их клана, после чего они свергли и убили последнего правителя прежней империи Суй, создав собственное государство. Оно было названо по имени одной из областей Шаньси, которую, согласно легенде, их предкам завещал сам Желтый император. В силу всего упомянутого центр тяжести империи начал смещаться с бассейна Хуанхэ, где он исторически располагался, в сторону пустыни Такла-Макан и Центральной Азии. Шелковый путь стал естественной осью их ментальной карты. От циньских Длинных стен, ханьских сигнальных башен и почтовых станций, через пустыни Синьцзяна и высокогорье Цинхая и Тибета, минуя горные хребты Гималаев и Памира, и до равнин Индии, куда можно было добраться, преодолев перевалы, — таковы были новые горизонты китайской цивилизации. К концу VIII в. население империи достигло 50 миллионов человек, что сделало ее самым крупным государством мира. Даже в IX в., когда обстановка в центре стала менее стабильной, Китай в целом по-прежнему оставался хорошо управляемой страной. Сложные транспортные цепочки позволяли доставлять продовольствие и сырье на большие расстояния, а жизнь и собственность охранялись законами, за исполнением которых следили искушенные местные администраторы. Путешественник мог передвигаться по стране в любом направлении, пользуясь безопасными дорогами или системой каналов и всегда находя место для ночлега и трапезы. К его услугам были учреждения, обеспечивающие досуг и защищающие от насилия. И в конечном итоге все дороги вели в столицу: в город Чанъань, современный Сиань^{‹‹10››}.

Чанъань находился в самом конце китайского отрезка Шелкового пути. Это была первая из пяти великих столиц, которые фундаментальным образом повлияли на историю страны. Оставаясь на протяжении тысячелетия политическим, ритуальным и военным центром, город был также местом, где проводились экзамены для кандидатов на чиновничьи должности в империи. С населением почти в миллион человек, фиксируемым танскими переписями, великий Чанъань служил двигателем перемен: местом, где рождался новый стиль городской жизни.

Сооружение нового города началось во времена империи Суй в 580-х гг., а его планировка, согласно древней китайской традиции возведения царских резиденций, намечалась астрологами. Воспроизводя очертания созвездия Большой Медведицы, город образовывал гигантский прямоугольник протяженностью восемь километров; от дворцового комплекса к Южным воротам, названным «Чжуцюэмэнь» («Красная птица»), простирался императорский проспект двухсотметровой ширины. На огороженном участке на севере располагались гигантские дворцы с колоннами, установленными на платформы. В то время это были самые большие деревянные сооружения в мире; рядом с ними находились сады и огромное искусственное озеро, очертания которого до сих пор просматриваются в полях на окраине нынешнего мегаполиса.

Основная часть города по принципу решетки была разделена на 108 районов, каждый из которых был обнесен отдельной стеной. Через них шли прямые центральные аллеи, а между храмами и домами петляли узкие извивающиеся улочки. В восточной части располагались величественные жилища аристократов. У таких зданий обычно было множество внутренних дворов, которые иногда занимали несколько кварталов^{‹‹11››}. Повсюду цвели сады и зеленели деревья. В описаниях городов эпохи Тан представлены потрясающе живописные уголки, утопающие в пионах и персиковых деревьях, парки с цветущими лотосами, абрикосовые сады, тянущиеся по берегам Змеящейся реки и озера. На юге и юго-востоке, в низине, которую иногда затапливало в период дождей, находились бедные кварталы, где жили мелкие чиновники, торговцы, мигранты. Кроме того, внутри городских стен имелись участки возделываемой земли: огороды, сады, поля. Одному поэту эпохи Тан сотни и тысячи домов казались «фигурами на шахматной доске», а двенадцать самых главных городских улиц напоминали «ухоженные тропинки, аккуратно проложенные через огромный огород». «На расстоянии я едва вижу маленькие факелы всадников, мчащихся ко двору, — писал он. — Издалека они похожи на одно большое созвездие, сверкающее к западу от Пяти ворот».

Два огромных рынка, работавших в восточной и западной частях города, занимали по одному квадратному километру каждый. В центральной части обоих имелось большое открытое пространство для проведения церемоний, праздников, парадов и казней. Здесь можно было купить практически все. На Восточном рынке имелось более двухсот улочек и переулков, вдоль которых располагались амбары с «редкими и диковинными товарами из всех уголков страны». Здесь продавали скобяные изделия, ткани, канцелярские принадлежности, а также мясо и вино; тут же работали бродячие музыканты, фокусники, акробаты, сказители. Западный рынок находился в той части города, где жили иностранцы — арабы, персы, индийцы, тибетцы и тюрки. Китайцы танской эпохи были буквально очарованы разнообразием народов и этнических групп, с которыми они взаимодействовали. Они изображали иностранцев на картинах и описывали в романах, а в некоторых случаях даже запечатлевали в камне, создавая скульптуры в натуральную величину. У входа в императорскую усыпальницу, воздвигнутую за городской чертой, до сих пор стоят 122 каменных посла: фигуры выстроены в ряд словно для того, чтобы выразить почтение танскому престолу. Среди них можно увидеть выходцев из Синьцзяна, согдийцев из Суяба, а также представителей тюркской знати, чьи пышные одеяния производили в столице настоящий фурор — даже следившие за модой танские принцы крови одевались на тюркский манер и делали себе тюркские прически. Отражая вкусы и контакты столичных жителей, Западный рынок мог предложить огромный выбор товаров и услуг: экипировку для караванов, седла для лошадей, весы, гири и прочие измерительные инструменты, заграничные ювелирные украшения и наряды, доставленные в Китай по Шелковому пути. На противоположном краю города, рядом с Восточным рынком, располагались кварталы, где жили крупные чиновники и аристократы. В районе Аньи, например, находился роскошный городской особняк семейства Ли, с которым мы еще встретимся по ходу нашего повествования (см. главу 7). Дом был окружен многочисленными подворьями и декоративными садами. Среди них был замечательный навес из вьющихся растений — «пергола блистательных мыслей», где главный министр Ли сочинял свои доклады. Здесь же, на востоке, можно было найти дома ученых и придворных музыкантов, первоклассный дворец бракосочетаний и жилища младших представителей императорской фамилии.

В истории китайского градостроения период Тан отмечает начало превращения столичного города из укрепленной резиденции, которую занимала императорская семья со своими слугами, ремесленниками и женщинами, в открытый миру мегаполис, где обыватели жили своей жизнью, наслаждаясь и зарабатывая.

Типичным в этом смысле был район Пинкан, занимавший пространство между императорской резиденцией и Восточным рынком. Из местных достопримечательностей можно отметить буддийский храм со знаменитыми настенными росписями, созданными великим танским художником. Еще один храм, относящийся к VI в., стоял у южных ворот. Но в первую очередь район был известен своими «голубыми домами», где жили знаменитые на весь город куртизанки, обслуживавшие представителей высших сословий. Как и все в танском Чанъане, мир этих женщин подчинялся строгим правилам. У каждой из них имелась государственная лицензия, за их здоровьем следили, а их доходы облагались налогом. Следуя официальным указам и установленному графику, они тщательно соблюдали дни государственных праздников и императорских церемоний. Так, в дни траура по усопшему императору, когда запрещалась любая музыка, входы в их жилища завешивались расписанными панелями. Они были знатоками календарных исчислений, в совершенстве владели секретами предсказаний по «И Цзину» («Книге перемен»), разбирались в музыке, поэзии, танце, а также в сервировке вина, чая, различных яств. В традиционном конфуцианском обществе, где женщин подвергали строгой сегрегации, многие куртизанки становились известными писательницами и поэтессами. Но у всего этого была и темная сторона. Многие девочки и женщины из «веселых кварталов» были дочерьми наложниц. Кого-то из них покупали еще в детстве и специально воспитывали для жизни в этом мире. Вначале они просто подносили клиентам чай. Затем, в возрасте 12 или 13 лет, они получали наряды и украшения наложниц и впервые представлялись взрослым мужчинам. Это характерная черта традиционных цивилизаций во всем мире, от арабов до империи Тан: интимные отношения с девочками, включая совсем еще юных, считались для мужчин нормой.

Именно в этот мир бурлящей городской жизни в 645 г. вернулся Сюань-цзан^{‹‹12››}. Из Кашмира, где мы с ним расстались, он спустился по долине Ганга, а затем на лодке переправился в Патну, древнюю столицу империи Маурьев. В 637 г. он, двигаясь по широкому песчаному руслу реки Фалгу, вступил в Бодх-Гаю. С тех пор как Сюань-цзан покинул Китай, прошло восемь лет, и вот наконец-то он приблизился к дереву, под которым некогда сидел и чаял просветления сам Будда. Китаец не мог сдержать своих чувств: «Я просто опустился на землю и заплакал».

Два года Сюань-цзан провел в буддийском культурном и образовательном центре в Наланде, который в танскую эпоху превратился в международный университет буддизма. Ученые и паломники стекались сюда со всего юга и востока Азии. К тому времени Сюань-цзан уже свободно разговаривал на местных индийских языках и мог читать на санскрите и пали — языках индийских школ буддизма. Он, если можно так выразиться, переродился. Сюань-цзан предпринял еще несколько поездок, чтобы разыскать и скопировать отсутствовавшие у него тексты^{‹‹13››}. Он отправился в Бенгалию — ныне Бангладеш, — где позиции буддизма были очень сильны, а затем посетил Канчи на юге Индии и крупные буддийские центры в западной части страны — в Малве, Гуджарате и Синде. Лишь после этого он начал долгое путешествие домой. Он вернулся через Хайберский проход, а затем повернул на восток, в Китай. В Чанъань он прибыл в начале весны 645 г. С момента его отъезда прошло более шестнадцати лет. В столице загодя стало известно о его возвращении, и приветствовать Сюань-цзана вышла огромная процессия. Восторженные толпы на улицах жадно разглядывали путешественника, который своими глазами видел иные миры. Поскольку императорский двор находился в Лояне, Сюань-цзан направился туда, чтобы лично встретиться с Тай-цзуном. Первые слова императора, обращенные к Сюань-цзану, были такими: «Добро пожаловать домой после семнадцати лет отсутствия, Сюань-цзан. Однако же ты так и не испросил Нашего разрешения перед тем, как отправиться в путь!»

«Что же, — отвечал Сюань-цзан, — я несколько раз подавал прошение о позволении выехать за границу, но мне не везло». Император не стал упрекать его, а вместо этого удивился тому, что путешественник цел и невредим, и похвалил его за то, что тот рисковал жизнью «во имя блага всего человечества». Впечатленный манерой Сюань-цзана держаться, его умом и знанием мира, император попросил его сложить с себя буддийские обеты и стать главным министром, чтобы своей мудростью помочь править страной. Но Сюань-цзан отказался, ответив государю: «Это было бы все равно что вытащить лодку из воды. Она не только станет бесполезной, но со временем просто сгниет на берегу…»

Доставленные Сюань-цзаном буддийские сутры, священные тексты, статуэтки, изваяния и реликвии составили один из самых драгоценных культурных грузов, когда-либо перемещенных из одной цивилизации в другую. Его путешествие вдохновлялось исследовательскими целями, но изучал он не столько неведомые ранее земли (хотя географический охват путешествия был довольно впечатляющим), сколько то, что можно назвать новыми территориями разума. Сюань-цзан вернулся на родину, привезя с собой сокровища мудрости буддийской Индии. В дальнейшем он, как и планировал, занялся переводческой деятельностью^{‹‹14››}, масштаб и значение которой можно сравнить разве что с переводами с греческого на арабский и персидский в исламском халифате или с греческого на латынь в периоды трех европейских ренессансов, пришедшихся на VIII–XV вв.

Один из учеников Сюань-цзана оставил в жизнеописании учителя комментарий, который резюмирует все вышесказанное. Сюань-цзан привез в Китай 657 свитков с буддийскими рукописями, а также переносные реликвии, изваяния и статуэтки, нагрузив всем этим добром двадцать вьючных лошадей. Остаток жизни он провел, самоотверженно работая над переводами. Под надзором императора была учреждена специальная Палата переводов, а сам Сюань-цзан утверждал, что собственноручно перевел 1330 отдельных текстов, коротких и длинных^{‹‹15››}. Но еще большее значение вся эта деятельность имела для начала цивилизационного диалога. Всего за несколько десятилетий реальные очертания приобретет культурное образование, которое можно назвать «буддийским космополисом», соединившим Центральную Азию, Индию, Китай, Корею и Японию. В то время между этими странами путешествовали сотни монахов и бессчетное количество торговцев и дипломатов. По морю они добирались до Индии через Суматру, Шри-Ланку, Тамилнад и Бенгалию, а по суше через Центральную Азию, Тибет и Бирму. «Просторный» VII век дал им новое ощущение географического пространства.

Размышляя над более чем тысячелетней историей Китая, Сюань-цзан видел, что предки воздвигли китайское государство на фундаменте конфуцианской этики, идеология которой была ключом к упорядоченному космосу, в то время как даосизм подарил им свойственное традиционной религии духовное измерение. Эти два столпа сослужили стране хорошую службу. Сюань-цзан писал:

Но и конфуцианство, и даосизм оставались исключительно китайскими явлениями. Буддизм же, со своей стороны, был транснациональной и универсальной религией, открывавшей Китай окружающему миру как в интеллектуальном, так и в духовном плане. Этим он прямо ставил под вопрос привычные представления о центральном месте китайской культуры и ее уникальной цивилизационной миссии.

Хотя за прошедшие столетия, начиная с эпохи Хань, Китай знал немало путешественников, именно Сюань-цзан, пользуясь щедрым и заинтересованным покровительством самого императора, положил начало великому цивилизационному сдвигу. В конце VII и в VIII в. буддизм в Китае активно развивался, особенно при выдающейся императрице У, которая была страстной покровительницей литературы, живописи, скульптуры и храмов. Таким образом, к IX в. Китай тоже стал святой землей: индийские и японские странники приезжали в страну, чтобы посетить ее священные места, гора Утайшань превратилась в важный центр паломничества, а «Великая река Китая соединила свои чистые струи со священными водами Бодх-Гайи».

Между тем люди и идеи текли все дальше на восток, достигая Японии и Кореи. Это было время, когда японцы начали воспринимать китайскую культурную традицию. Прямые отношения между странами в танскую эпоху, начиная с VII в., предоставили условия для переноса целых пластов китайских идей, культуры, языка, текстов. Начиная с 700 г., сыновья японских аристократических семейств проходили обучение в Китае, и сюда же устремлялись массы японских паломников. Отказываясь от западоцентричного взгляда на исторический процесс, необходимо признать, что возникновение ареала буддийской культуры, охватившего с того времени всю Восточную Азию, представляет собой одно из важнейших событий в истории человеческой цивилизации.

Сказанное проявлялось также в статусе и престиже, которые приобрел Чанъань в качестве великой международной столицы. В Японии между 710 и 784 гг. была построена новая столица Нара, образцом для которой послужил танский Чанъань. В наши дни именно Нара^{‹‹16››} лучше всего позволяет представить, как на самом деле выглядел царственный город эпохи Тан. Внутри ее дворцового комплекса расположен Великий зал молитвы, до недавнего времени самое большое деревянное здание в мире. Неподалеку находится храм Сёсоин^{‹‹17››} — сокровищница, наполненная драгоценностями, которые в качестве подарков доставлялись по Шелковому пути, до самой его восточной оконечности. Эта потрясающая коллекция из тысяч и тысяч предметов VIII в. до недавнего времени хранилась в сундуках из кедрового дерева в деревянном здании императорского хранилища. Одновременно это древнейший архив Японии и старейший действующий музей мира. Здесь можно увидеть танские лютни и духовые инструменты, лакированную посуду, шелка и ткани, стеклянные сосуды, чаши и кувшины из Персии и Александрии, римскую посуду, персидскую парчу, индийскую резьбу, китайские ковры, одежду и оружие, а также буддийские свитки эпох Суй и Тан. В числе сокровищ имеются также костюмы, маски и инструменты, которые использовались в VIII в. во время церемоний. Они дают представление об облике самых разных народов, живших вдоль Шелкового пути. В Китае лишь единицы из подобных удивительных реликвий пережили превратности войн и революций, но здесь, в японской Наре, они сохранились как ярчайшие символы культурного взаимообогащения народов Шелкового пути в динамичную танскую эпоху.

В те времена мировых империй сам мир сделался необычайно открытым, а горизонты умопостигаемого раздвинулись. Начинался процесс, который сегодня назвали бы глобализацией идей. Но несмотря на это, основные элементы китайской культуры и сегодня существуют в своем изначальном виде. По сей день сохраняются глубоко доисторический субстрат политики и культуры с присущим ему образом правителя-мудреца, ритуальные и семейные традиции, включающие почитание предков, нравственный закон Конфуция, а также наложившиеся на все это влияния буддийской метафизики. Сложное взаимодействие этих элементов по-прежнему определяет сущность китайской цивилизации.

Тем не менее древние парадигмы китайской истории менялись. При жизни Сюань-цзана в Китай начнут прибывать мусульмане. Восточные купцы морем добирались до Кантона, где издавна имелись арабские и персидские кварталы. Примерно в то же самое время из византийского мира восточного Средиземноморья и Сирии в Китай прибыла первая христианская миссия. Хотя вдоль Шелкового пути издавна существовали поселения христиан-несториан — выходцев из Персии и Центральной Азии, это официальное посещение описывалось с поразительными и даже завораживающими подробностями. Они запечатлены на каменной стеле, являющейся одним из величайших сокровищ страны и в наши дни хранящейся в Сиане.

В заголовке, венчающем надпись, девять иероглифов: «Монумент в память о распространении Западной Религии Света»[40]. Текст выбили в 781 г.; он повествует о полутора веках христианского миссионерства в Китае. Над заголовком изображен восточно-христианский несторианский крест^{‹‹18››}, который поднимается из облаков, символизирующих даосизм, а по обе стороны размещены буддийские лотосы — в целом мы имеем дело с прекрасным образчиком китайской картины мира. Текст начинается с краткого представления основ христианского вероучения, включая сотворение мира, грехопадение и пришествие Христа. Но все идеи излагаются в китайских терминах, с упоминанием даосских категорий инь и ян, а также восьми буддистских добродетелей[41]. Крест выступает символом китайского космоса, разделенного на четыре четверти. На стеле присутствует даже цитата из «Дао дэ цзин» — великого произведения даосского канона, приписываемого Лао-цзы: «Безначальное, непостижимое, премудрое, вечное, невещественное Начало, которое есть бесконечно, превыше всего сотворенного»[42].

Текст на стеле рассказывает о миссии, состоявшейся в 635 г.: о том, как один человек с запада — христианский монах по имени Раббан-Алобэнь[43] — доставил в Китай христианские писания и как он, «обращенный лицом к небу, проходил с книгою истины многие опасные места», пока не достиг Чанъаня. В ходе аудиенции у императора Тай-цзуна монах изложил ему свое учение, после чего тот приказал императорской библиотеке перевести христианские писания.

Ознакомившись с ними, Тай-цзун издал повеление, в котором содержится поразительное суждение о сравнительных достоинствах разных цивилизаций:

Трудно представить, чтобы даосская или буддийская миссия, прибывшая в том же 635 г. в Константинополь, получила бы столь же великодушное разрешение воздвигнуть собственный храм. Но Тай-цзун счел, что христианство благодетельно для всех живых существ и его можно пропагандировать в Поднебесной империи. Будучи одним из самых необычных документов в истории религий, надпись на стеле заканчивается стихотворными строками:

Вслед за христианами в Чанъань вскоре прибыли купцы-мусульмане. Первоначально они появились в Кантоне и Цюаньчжоу — городах, которые сегодня спорят о том, чья мечеть является самой старой в Китае. В VIII в. в Чанъане возвели две мечети: величественную Восточную мечеть, которая и сегодня стоит вместе со своими минскими павильонами, садами и деревянным молельным залом, и Западную мечеть — сокровищницу минской и цинской архитектуры.

Как часто бывает в истории, открытость империи Тан окружающему миру привела к трансформации ментального склада китайской цивилизации. Правление Тан было эпохой высокой культуры буквально во всем: в поэзии, романах, живописи, архитектуре, гончарном искусстве. Кроме того, оно было отмечено и выдающимися научными достижениями; среди них, например, технология выплавки чугуна, которая была освоена в Китае значительно раньше, чем в западном мире. В тот же период активно развивалась и общественная жизнь, появлялись профессиональные гильдии и торговые объединения. Одной из важнейших вех стало изобретение ксилографии, благодаря чему в Китае уже в X в. возникло массовое книгопечатание, а книги стали доступны большему количеству людей, чем когда-либо раньше.

Первая в мире книга, рассказывающая об искусстве исторического сочинительства, была написана в VIII в. Лю Чжи-цзы. Это труд под названием «Проникновение в историю» (710 г.). Являя собой реакцию на традиционно строгий политический контроль над историками, а также на цензурирование и редактуру исторических текстов теми, кто облечен властью, произведение Лю Чжи-цзы закладывает начала долгой традиции размышлений о природе историографии. Заинтересованность автора в точной фиксации сказанного, его критическое отношение к классикам и протест против мифологизации истории, производимой в ущерб естественным факторам — экономике, климату и географии, — были частью общего тяготения к объективности. Последнее будет постоянно проявляться в китайской историографии вплоть до наших дней^{‹‹19››}.

Таким образом, можно сказать, что эпоха Тан запустила настоящую революцию в мышлении. Нарастающая саморефлексия пронизывала все формы литературного творчества. В тот же период произошли важные материальные изменения в обществе, затронувшие демографию и экономику Китая. Долина Хуанхэ оставалась сердцем доисторической китайской цивилизации еще со времен древнего государства Шан. Но в 600–900-х гг., во времена Тан, произошел масштабный сдвиг на юг^{‹‹20››}. Он коснулся экономики, народонаселения, пищевого обеспечения, культуры. Южные субтропики были открыты для колонизации. Многие танские семейства, перебравшись туда, занялись рисоводством. Постепенно рис вытеснял из рациона северные культуры, такие как пшеница или просо. С тех пор южные области начали превращаться в самую важную часть Китая. Данные переписей, проведенных при Тан, показывают, что к X в. население Китая на севере наполовину сократилось, а на юге, напротив, удвоилось. Этому способствовала постройка в 605 г. Великого китайского канала, который связал обе части страны и позволил доставлять сельскохозяйственную продукцию с юга на север.

Тогда же Китай начал превращаться в общество, основанное на коммерции, а его города из центров политической власти постепенно преобразовывались в огромные торговые площадки. Явственнее всего этот парадигматический сдвиг виден на примере Янчжоу — города, который вырос на месте слияния Великого канала с рекой Янцзы. При империи Тан это был китайский «торговый город № 1». В отличие от столицы империи с ее регулируемыми улицами и комендантским часом, Янчжоу был коммерческим центром — первым в истории городом с искусственным ночным освещением. Здесь двигателем роста служила торговля, а старое представление о городском целом как о социуме, находящемся под жестким контролем, начало меняться, приближаясь к идее города раннего Нового времени, где смешивались представители всех классов и профессий. Как писал один китайский чиновник в VIII в., «каждая река империи наполнена кораблями, снующими туда и сюда, находящимися в постоянном движении. И если они остановятся хоть на мгновение, десять тысяч торговцев тотчас разорятся».

В середине VIII в., в правление великого императора Сюань-цзуна, мощь, богатство и культура танского Китая достигли апогея. Китайские суда бороздили моря от Кантона до Персидского залива, торговцы из Центральной Азии толпами прибывали в столицу. Для защиты караванных путей на западных окраинах создали обширную сеть крепостей, сигнальных и сторожевых башен. Но катастрофа уже надвигалась. В 751 г. страна оказалась втянутой в две неудачные войны. Поэт Ли Бо^{‹‹21››}, уроженец Центральной Азии, был возмущен тем, насколько необдуманным было решение об их начале. «На Небе и на Земле царило всеобщее единство, — писал он, — в пределах четырех морей торжествовал мир, так зачем же было собирать войска и отправлять их воевать в Юньнань?» Последовавший вскоре разгром в тропиках юго-запада в сочетании с болезнями и малярией обошелся очень дорого как в человеческих жизнях, так и в снаряжении:

В том же 751 г. в тысячах километров к северо-западу, на реке Талас вблизи нынешнего Тараза в Казахстане — древнего торгового поселения согдийцев, — произошла еще одна военная катастрофа. Плохо подготовленный экспедиционный корпус китайцев оказался зажатым между войсками халифата и его тюркскими союзниками и потерпел тяжелое поражение. В результате правители Тан были вынуждены отказаться от своих амбиций на западном направлении. Знаменитая поэма Ли Бо «Бой южнее Великой стены» была написана по следам этих событий:

Иногда для объяснения великих исторических изменений недостаточно какой-то единственной причины. Как бы то ни было, именно с этого момента ситуация стала стремительно ухудшаться, словно показывая, что даже передовое государство порой неспособно справиться с комбинацией природных и антропогенных катастроф. В первой половине 750-х гг. Китай постигло беспрецедентное множество различных бедствий, которые в конце концов подорвали силы страны, несмотря на всю мощь ее управленческого аппарата. В 750 г. суровая засуха погубила урожай. Весной 751 г. зерновой флот империи пострадал от пожара, в котором сгорело двести кораблей с хлебом. Из-за этого запасы зерна в государственных амбарах оказались недостаточными для преодоления продовольственного кризиса. В том же году, чуть позднее, тайфун утопил тысячи крупных и мелких судов в Янчжоу — там, где Великий китайский канал соединяется с Янцзы, — в результате чего было потеряно еще больше драгоценного зерна и риса. Это почти невероятно, но практически одновременно пожар на главном столичном арсенале уничтожил полмиллиона единиц вооружения: арбалетов, мечей и копий. Той же осенью дожди шли неделями, не переставая, а паводки произвели разрушения даже во внутренних районах страны — на реке Вэйхэ и в окрестностях Чанъаня. Люди столкнулись с нехваткой продовольствия, а правительство оказалось не в силах что-либо предпринять. В столице почти миллионное население оказалось на пороге голодной смерти. В дополнение ко всему летом 752 г. сильнейший ураган причинил страшные разрушения Лояну, а осенью за ним последовали новые наводнения.

В первую половину своего правления император Сюань-цзун проявил себя одаренным и блистательным лидером, покровителем художников и литераторов; считается, что именно в этот период танский Китай достиг вершины своего могущества и развития. Но к концу своего славного царствования, продлившегося 42 года, семидесятилетний владыка начал терять власть. Причиной его окончательного падения стала слабость к женскому полу. Страстная любовь властителя к госпоже Ян Гуйфэй вошла в легенды: каждый китаец с детства знаком со знаменитой историей императорской наложницы. Рассказывали, что император рассылал гонцов по всей стране, предписывая им найти самую прекрасную женщину Китая. Но как-то раз он увидел восемнадцатилетнюю дочь одного из высших сановников; встреча произошла во время купания императора в горячих источниках Хуацин, где, говоря словами поэта Бо Цзюйи, «источника теплого струи, скользя, омывали ее белизну»[47]. То была любовь с первого взгляда. Хотя Ян Гуйфэй к тому времени уже была наложницей одного из сыновей Сюань-цзуна, император сделал ее своей официальной супругой. Он был буквально без ума от девушки, пренебрегая обязанностями правителя и проводя все свое время с ней. Ее клан пользовался особой благосклонностью государя.

Между тем приближался идеальный шторм, размах которого мог стать серьезным испытанием даже для современного государства. Осенью 755 г. дожди лили на протяжении шестидесяти дней кряду. В Чанъане нижняя часть города, где жила беднота, оказалась под водой. В Лояне затоплению подверглись девятнадцать городских кварталов, и огромное число людей пришлось размещать во временных лагерях. Поскольку урожай погиб, цены на продукты стремительно взмыли вверх. Правительство было вынуждено опустошить свои амбары с зерном, чтобы хоть как-то облегчить страдания народа.

Поэт Ду Фу, в то время чиновник невысокого ранга, ухватил самую суть произошедшего в те морозные и промозглые ноябрьские дни 755 г. Выехав глухой ночью из Чанъаня, чтобы навестить свою семью, поэт сильно замерз, а его пальцы так окоченели, что он даже не мог завязать развязавшийся пояс. На рассвете, проезжая мимо источников Хуацин, Ду Фу увидел императорские знамена и слепящий «блеск оружья». Император с придворными и госпожой Ян прибыл сюда неделей ранее. Пока страна мерзла и голодала, с ужасом входя во все более суровую зиму, двор наслаждался горячими купаниями и вкушал самые изысканные яства. «Вина и мяса слышен запах сытый, — писал Ду Фу, — а на дороге — кости мертвецов». Добравшись наконец до места и встретившись с семьей, поэт пишет: «Вхожу во двор — там стоны и рыданья: от голода погиб сынишка мой»[48].

Правительство делало все возможное, чтобы справиться с нехваткой продовольствия, но возмущение расточительностью двора нарастало. А дальше дела пошли совсем плохо. Разразившееся в середине декабря 755 г. крупное восстание под предводительством мятежного военачальника Ань Лушаня^{‹‹22››} буквально опустошило Китай. Будучи сыном степной шаманки и пасынком тюркско-согдийского полководца, Ань Лушань с войсками выступил на юг и 5 февраля 756 г., в первый день первого месяца по восточному календарю, провозгласил в Лояне создание нового государства. Началась тотальная война; враги осаждали императора Сюань-цзуна со всех сторон. На последующие восемь лет Китай превратился в арену непрерывных боев, противоборствующие армии грабили и разоряли страну.

Масштаб разрушений и жертв был чудовищным. Движение за пределами городов было парализовано из-за шатающихся повсюду вооруженных мародеров, сельские дороги были забиты крестьянскими телегами, реквизированными для перевозки живых и мертвых. Путешествовать по рекам и каналам тоже отваживались немногие, ведь бандиты могли подстерегать повсюду. Казалось, что половина китайцев покинула насиженные места, пытаясь выжить в условиях коллапса государства. Бушующие вихри насилия втягивали все больше людей. Лишившись дохода и почти не имея сбережений, Ду Фу^{‹‹23››} со своей молодой семьей оказался в водовороте катастрофических событий. Вместе с другими беженцами его домочадцы скитались по дорогам и рекам, переходя из деревни в деревню и нередко прося милостыню. В мировой истории, вероятно, нет другого великого поэта, который пережил бы подобное. «Всю жизнь я был свободен от налогов, меня не слали в воинский поход, — писал он, — и если так горька моя дорога, то как же бедствовал простой народ?»[49]

Хотя красной нитью через все его поэмы проходит критика разложения и некомпетентности властей, за ней неизменно стоит идеалистическая позиция убежденного конфуцианца. «Было время, — писал он, — когда власть имущие предавались убийствам и грабежу, военные проедали собранный в амбарах зерновой налог, императорские боевые петухи требовали кормежки. В истории можно отыскать множество указаний на причины, по которым та или иная власть терпит крах…»

Некоторые стихи отличает невероятная реалистичность. Они заставляют до дна прочувствовать тот панический ужас, который охватывал его семейство, когда оно пробиралось сквозь ночь, прячась от бандитов и волков. Вспоминая телевизионные репортажи из Сирии, Йемена, Северной Африки и многих других мест современного мира, мы можем сказать, что никому из великих художников и поэтов, кроме Ду Фу, не удалось столь ярко передать состояние человека, ставшего изгнанником на большой дороге:

В 756 г. армии Ань Лушаня подошли к Чанъаню. Государь со свитой бежали, но, отступая на запад, императорские войска взбунтовались. Среди выдвинутых ими требований была казнь госпожи Ян — женщины «с бровями, как у мотылька». В конце концов император был вынужден уступить, и ее задушили во дворе небольшого буддийского храма. Это произошло в деревушке у почтовой станции Мавэй на главной дороге, ведущей на запад. Сердце императора было разбито. Позднее, страдая от тоски, он приказал раскопать могилу, но тело Ян Гуйфэй уже было тронуто тлением, и его не стали показывать императору. Вместо этого ему отослали ароматную помаду, которая была захоронена вместе с наложницей.

Эта история, одна из самых знаменитых в китайской культуре, была поэтически увековечена еще во времена Тан. Она послужила сюжетом для множества книг, фильмов и оперных произведений. В наши дни на месте горячих источников у тех самых ворот, за которыми, как писал Ду Фу, лежали кости замерзших бедняков, разыгрывают грандиозное световое и звуковое шоу, посвященное госпоже Ян.

Месяц спустя император отрекся от трона. Ему наследовал его сын, а Чанъань был взят и разграблен мятежниками. Несмотря на смерть Ань Лушаня, война не прекратилась, причем в конечном счете Тан сумели отбить вражеский натиск и вернуть себе город. Боевые действия завершились в 763 г., но разруха воцарилась в стране надолго. Согласно переписи, проведенной в 754 г., население страны составляло тогда 52,9 миллиона человек, которые были объединены в почти девять миллионов домохозяйств, плативших налоги. Через десять лет в стране насчитывалось 16,9 миллиона жителей и 3 миллиона домохозяйств. Из этих цифр следует, что более 30 миллионов человек покинули свои дома, стали беженцами, погибли на войне или умерли от голода. Если это правда, то мы имеем дело с одной из самых смертоносных войн в человеческой истории.

Оглядываясь на события VIII в. — правление «блистательного императора» Сюань-цзуна, историю его страстной любви к госпоже Ян и его фатальные неудачи в противостоянии с Ань Лушанем, — люди позднейших эпох видели в них тем не менее период культурного величия и сказочного великолепия, невзирая даже на трагическую развязку. Центральное место в этой коллективной памяти занимает поэзия Ду Фу, которого стали воспринимать в качестве образцового мыслителя-конфуцианца, носителя непоколебимых моральных принципов, воплощения тысячелетнего нравственного сознания Китая. Но Ду Фу нельзя называть просто величайшим поэтическим гением нации; ограничивая его исключительно ролью литератора, мы недооценили бы его великое значение для китайской цивилизации. Весьма интересен вопрос о том, почему дело обстоит именно так. Он умер в полной безвестности, не сомневаясь в том, что его имя вскоре будет забыто. Но конфуцианское возрождение, начавшееся при империи Сун, сделало поэта голосом всей страны. Сочувствие к простому народу сочетается в нем с конфуцианской преданностью государству, и благодаря этой комбинации его поэзию до сих пор преподают в китайских школах. Впрочем, обретенная им всемирная слава объясняется не только этим. В его произведениях четко запечатлена идея обращения к прошлому перед лицом бедствий настоящего, и этот мотив проходит через всю литературную традицию Китая.

Именно поэтому Ли Цинчжао, поэтесса, пережившая крушение империи Сун, в своих скитаниях хранила драгоценные свитки со стихами Ду Фу, а Фан Вэйи, другая великая поэтесса и просветительница, описывая падение империи Мин, тоже постоянно обращалась к его наследию; именно поэтому Чжэн Чжэнь, величайший из поэтов нового времени, в разгар восстания тайпинов и сопутствовавших ему ужасов отправился в паломничество в Чэнду — к хижине с соломенной крышей, где Ду Фу когда-то жил. Даже во время Нанкинской резни 1937 г. на опаленных пожарами стенах были начертаны строки великого поэта: «Страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[50]. В самом сердце его стихов заключена тоска о том, что могло бы быть, но чего так и не случилось.

Таким образом, 755 год стал моментом катастрофического разрыва в китайской истории. Отыскивая психологический аналог этой вехи в западной культуре, стоит обратиться к Первой мировой войне — к творчеству французских, немецких и английских поэтов, например Аполлинера, с горечью осознавшего, что 4 августа 1914 г. родился новый мир.

Примерно год спустя Зигмунд Фрейд написал свое великолепное эссе «Печаль и меланхолия», в котором доказывал, что о гибели культуры и цивилизации можно скорбеть точно так же, как о смерти любимого человека. Печаль, которую испытывал Ду Фу и которая удивляла даже его самого («почему я все еще горюю?»), пронизана острым ощущением не только личной утраты, но и более глубокого траура по утраченной культуре.

Мятеж Ань Лушаня, длившийся на протяжении восьми лет, стал поворотным пунктом в истории Китая. Судя по переписям населения, за это время погибло не менее 30 миллионов человек, что сравнимо с количеством жертв Первой мировой войны. Он также сопровождался общим кризисом, крахом общественных и государственных институтов. В культурном плане восстание оставило после себя и психологический отпечаток. Государство сохранилось, но теперь страна чувствовала себя иначе: она превратилась в сражающееся и осаждаемое царство. На протяжении следующего столетия танский Китай не раз становился жертвой наводнений, голода, новых мятежей. Власть центрального правительства делалась все эфемернее, а постепенная утрата провинций привела к тому, что полчища мародеров начали представлять угрозу даже для внутренних областей страны. Тем временем танская культура продолжала впитывать новые идеи, как ткань впитывает воду, и они окрашивали в свои цвета мир старых аристократических кланов, которым удалось пережить катастрофу. В необозримо древней истории Китая это был не первый и не последний подобный период, но именно он оставил после себя особенно яркие воспоминания. Мы вступаем в эпоху Поздней Тан, хотя она сама, конечно же, не рассматривала себя подобным образом.

Богатые аристократические семейства, жившие в живописных долинах к югу от столицы и на протяжении сотен лет выступавшие опорой социального порядка, постепенно восстановили свои усадьбы, разоренные войсками Ань Лушаня. Они вновь высадили плодовые деревья, починили амбары, отремонтировали конюшни и дома и продолжили наслаждаться жизнью, полной довольства и привилегий. К числу таковых принадлежало и семейство Ду (не связанное родственными узами со знаменитым поэтом). У них имелось великолепное поместье в Чэннане — области к югу от Чанъаня. Дом располагался в долине реки Фанчуань чуть ниже длинного горного хребта, известного как Красный склон, который вытянулся к югу от столицы. По долине были разбросаны ухоженные сады и каменистые горки, искусственные гроты и ручьи, перемежаемые беседками и павильонами. Как позднее напишет один из младших представителей семейства, «нашему дому и садам в Ся Ду много лет, они расположены у самой реки, а вдоль дороги к святилищу рядами тянутся красные кустарники и зеленые ивы». Связь семейства Ду с этими местами прослеживается с эпохи Хань. Именно тогда здесь поселились их предки; местность буквально пропиталась их историей, то и дело напоминая о прошлом. После обеда, послушав музыку или стихи, гость имел возможность насладиться семейной коллекцией живописи, рукописей, бронзы. Можно было также совершить прогулку к ветхому храму ханьской поры или же осмотреть древности, восходящие к эпохе Чжоу. Китайская поэзия этого периода, если провести весьма условную параллель с западной литературой, по духу своему напоминает европейскую беллетристику 1913 г. с ее сельскими поместьями из романа Алена-Фурнье «Большой Мольн» или вальяжными аристократическими семействами вроде Германтов из романа Пруста «В поисках утраченного времени». Между упомянутыми произведениями целый мир — и целое тысячелетие, — но их объединяет изысканная утонченность высокой культуры, а также ощущение жизни на переломе времен, когда одна эпоха закончилась, а другая еще не наступила. В своем поместье Ду проводили досуг, изучая политику, историю, литературу и поэзию. Представители семьи имели отношение ко всем перечисленным сферам. Особняк находился всего в нескольких километрах от города, до которого было легко добраться верхом или в принадлежащем семье конном экипаже, подобающем высокому статусу министра.

Вот так в конце VIII в. выглядело жилище известного государственного деятеля танской эпохи по имени Ду Ю. По причинам, которые станут ясны чуть позже, мы будем называть его «дедушка Ду». Родившийся в 735 г. дедушка Ду был выдающимся управленцем из старинного рода. Три поколения его предков служили империи, занимая высокие чиновничьи посты. Он мог проследить свою родословную до эпохи Хань, а если верить некоторым свидетельствам, то ее корни уходили и еще глубже, ко временам царств Цинь и Чу периода Чжаньго. Подобные семьи составляли костяк имперской бюрократии. Ду Ю успел послужить канцлером и трижды занимал должность первого министра.

В ранней молодости он пережил ужасы мятежа Ань Лушаня, и этот тяжелый личный опыт подвиг его на то, чтобы посвятить 35 лет своей жизни работе над персональным литературным проектом под названием «Тундянь»^{‹‹1››} — «Энциклопедия общественных институтов». Завершенная в 801 г., уже после его отставки, энциклопедия представляет собой грандиозный обобщающий труд, в котором автор рассуждает о преемственности и нововведениях в истории и экономике Китая, его государственной организации, правовой и ритуальной сфере.

Эта книга стала первой обстоятельной историей социальных установлений со времен Аристотеля и самым первым подобным исследованием в Китае. За пределами страны она долго оставалась практически неизвестной (полного ее перевода нет до сих пор), но ее сравнивали с «Введением в историю» Ибн Хальдуна[52], написанным шестью столетиями позже. Согласно новому взгляду на историографию танской эпохи, предложенному историком Ли Чжицзи, в плане реализма «Тундянь» превосходит средневековые сочинения западнохристианских и мусульманских авторов, тексты которых, как и само представление о прошлом, несут неизбежный отпечаток монотеизма и телеологии спасения души. Тематика и методология сочинения Ду Ю еще раз показывают, до какой степени ошибочное, неполное и упрощенное представление о Китае может сложиться при взгляде извне: бесспорно, конфуцианская классика сохраняет ключевое значение для понимания этой цивилизации, но не стоит забывать, что с ней всегда соседствовали труды мыслителей-инакомыслящих, с некоторыми из которых мы встретимся в последующих главах. Несмотря на блистательность и инновационность во многих областях, китайская цивилизация сталкивалась с политическими проблемами, имевшими структурную природу и потому воспроизводившимися снова и снова.

Подобно большинству общих обзоров китайской истории, «Тундянь» включает множество чрезмерно подробных (на наш западный взгляд) обобщений, но нужно понимать, что важнейшей задачей создателя этой энциклопедии оставалась кодификация знаний. Их нужно было рассортировать и систематизировать, чтобы затем представить максимально полный свод сведений о прошлом, снабженный комментариями. Например, в труд был включен заказанный правительством текст 738 г., описывающий шесть основных государственных институтов империи Тан. Несмотря на то что книга была напечатана на частные средства, она предназначалась лично для императора и должна была послужить своего рода сигналом к пробуждению. Эпоха делалась все тревожнее, уверенность в завтрашнем дне таяла, и правителю надо было двигаться в ногу со временем, приспосабливаясь к его веяниям. Работа пропитана оптимизмом, а также конфуцианской верой в нравственное совершенствование общества, обеспечиваемое, по мнению автора, посредством «формирующего воспитания» и приверженностью системе, которую сегодня мы назвали бы совещательной автократией, — «деспотизму с китайской спецификой».

С точки зрения Ду Ю, без институционализированной истории правильное функционирование государства абсолютно невозможно, поскольку качественные государственные институты, работающие под попечением квалифицированных чиновников, относятся к самой сердцевине конфуцианского учения. Таким образом, рассматриваемый труд был новаторским сразу в нескольких отношениях. Подчеркивая политическое и моральное значение ритуальной традиции, автор со скепсисом оценивает попытки обосновать государственную власть космологически, предпочитая материальные и институциональные аргументы. Это был новый тип историографии, в центре которой оставалась неизменно присущая китайской культуре дихотомия вековечных принципов и сиюминутных реалий. Противостояние этих двух начал особенно обострилось в последние годы жизни Ду Ю, когда с вершины Красного склона он с тревогой всматривался в стремительно темнеющий горизонт.

В 801 г., представляя свою книгу императору, дедушка Ду еще мог испытывать оптимизм, но разломы в китайском обществе, о которых он писал, уже становились очевидными для всех. В конце 812 г. Ду умер. После этого за короткий период на престоле сменилось несколько беспутных правителей, а в 827 г. император Цзин-цзун пал жертвой группы заговорщиков из числа собственных евнухов. В роскошных особняках родовитых семейств нарастало ощущение того, что их мир неотвратимо катится вниз. Внук Ду Ю оставит весьма красноречивый образ воображаемого дворца — хранилища высокой культуры и правильного ритуала: «Дождевая вода стекает по сырым замшелым стенам, на столе кружатся осенние листья».

Что же пошло не так? Каковы причины, по которым увядают великие эпохи? Историк Ибн Хальдун полагал, что ключевое значение в подобных случаях имела утрата общего этического чувства, связывающего правителя с аристократией: роскошь и изобилие вкупе с необузданным потреблением фатально подрывают «сознание групповой принадлежности». По мнению Гиббона, пагубную роль в подобных случаях играет христианская религия с ее потусторонней эсхатологией: именно она постепенно разрушила старые добродетели Рима. В Китае тоже были люди, которые, подобно Ду и его современнику Хань Юю, считали, что этос нации подтачивается религией.

С точки зрения Ду, страна нуждалась в осознании культурной общности, обеспечиваемой институтами, которые управляются компетентными чиновниками. Но государство не могло подобрать подходящих людей. В то же самое время императорский двор тратил огромные суммы на покровительство, оказываемое «некитайским» институтам и культам, тем самым постепенно подкапывая государственные устои. Буддизм, столь восторженно воспринятый в первом столетии существования империи Тан и потребовавший больших вложений в виде земельных пожертвований, храмового строительства, художественного творчества, представлялся, по сути, чужеродным для Китая элементом. Его интеллектуальное и духовное влияние на китайскую культуру, по мнению Ду, в конечном итоге оказалось негативным: эта религия была порождением «западного варвара», а ее базовой идеей оставался «нигилизм». Буддийское учение противоречило внутренней сути китайской цивилизации, мировосприятие которой в целом отличалось практичностью и оптимизмом — по крайней мере, пока государством управляли по справедливости. Такая оценка взаимоотношений буддизма и Китая противоречила той, что преобладала на протяжении предыдущих 700 лет. Ду и Хань Юй^{‹‹2››} призывали Китай вернуться к своим корням и очиститься от чужеземного влияния; подобную риторику и сегодня можно услышать от политиков, обеспокоенных стремительными переменами. Китайская традиция — вот подлинный путь к обновлению, говорили Ду, Хань Юй и их единомышленники. Конфуцианство и даосизм должны сформировать новый духовный стержень, в то время как буддизм есть не что иное, как внутренний враг, ответственный за множество бед. Так обосновывался отказ от экуменического мировоззрения, свойственного первым десятилетиям в истории Тан.

В 840 г. на престол взошел новый император У-цзун. Проводимая им политика очень напоминала то, что происходило в Англии XVI в. при Генрихе VIII и его преемниках, покусившихся на несметные богатства католической церкви. В начале 840-х гг. началась массовая кампания по закрытию храмов, которая была грубой, решительной и беспощадной. Преследования, которым государство подвергало буддистов с 842 по 846 г., реализовались на фоне нарастающих внутренних и внешних угроз. Частные армии, состоявшие из мародеров, угрожали внутренним районам страны, пиратские эскадры грабили побережья, а на дальнем западе тюркские и уйгурские ханы и вожди опустошали приграничные провинции. Именно в такой обстановке У-цзун начал «великое гонение на буддистов».

Недоброжелатели своенравного, непредсказуемого и жестокого императора поспешили сочинить множество нелепиц о допущенных им эксцессах, хотя не исключено, что владыка и в самом деле был психически нездоров. Записки одного из современников красочно передают атмосферу, в которой разворачивались репрессии. Их свидетелем стал японский паломник по имени Эннин — буддийский монах, который в 838 г. сопровождал японского посла ко двору танского императора. Его дневник пронизан тревогой, которая нарастала по мере того, как деспотичный китайский правитель на глазах у японских гостей все глубже погружался в бездну иррациональных предрассудков и безумных идей.

Прибыв в Китай, Эннин прошел обучение в буддийском монастырском комплексе на горе Утайшань, расположенной среди поросших лесом холмов провинции Шаньси. Сегодня там еще можно встретить кое-что из того, что видели паломники танской эпохи, — от древнейших в Китае деревянных зданий до «чудесных цветов редчайших видов, которые в период цветения покрывают всю гору от самого подножья и облегают склоны подобно парче, а источаемый ими аромат настолько силен, что им пропитались даже наши одежды».

За три года путешествий по Китаю Эннин плавал по Великому китайскому каналу и пользовался дорожной и речной системой, восхищаясь сетью гостиниц и постоялых дворов, а также расположенными вдоль дорог почтовыми станциями и многолюдными рынками. Постоянно занимаясь улаживанием всевозможных практических вопросов и сталкиваясь с бюрократической волокитой при выдаче разрешений и дорожных документов, он дает красочное описание пока еще действенного государственного аппарата империи. Но на крайнем западе уже происходили жестокие столкновения с войсками уйгуров, и Эннин еще странствовал по китайской земле, когда события стали приобретать все более мрачный оттенок. Поначалу то одна, то другая еретическая секта превращалась в мишень государственных атак, а потом и вовсе начались настоящие погромы.

На первых порах живших в крупных городах уйгуров обвинили в принадлежности к запрещенной секте манихеев. Их схватили и предали казни, устроив из нее отвратительную пародию на церемонию жертвоприношения. Чуть позднее, летом и осенью 842 г., направляясь в Чанъань, Эннин заметил, что буддийских монахов перестали допускать к отправлению регулярных государственных ритуалов. 14 ноября он записал в своем дневнике, что вышел императорский указ, согласно которому все монахи и монахини в империи должны быть принудительно возвращены к светской жизни. Монастырские деньги, поместья и запасы зерна надлежало передать государству. Ворота монастырей в столице опечатали, а их имущество описали. К началу февраля следующего года, согласно записям Эннина, около двух с половиной тысяч монахов и монахинь вернулись в мирской порядок. Хранившиеся в монастырях драгоценности были конфискованы и переплавлены, а книги сожжены.

Однако встречались и исключения. К тому времени буддизм настолько глубоко проник в народную культуру, что зачастую люди просто игнорировали повеления императора. Осенью 845 г. Эннин услышал, что некоторые отказывались присутствовать на официальных даосских церемониях: «Они похитили ценности, пожертвованные Будде, и теперь используют их для поклонения демонам. Кто захочет идти смотреть на такое зрелище?» Учащиеся столичного университета отказались подчиняться новым законам. В некоторых провинциях чувства людей проявлялись с такой силой, что местные управленцы не осмеливались проводить в жизнь императорский указ и продолжили принимать буддийских паломников. В Хубэе и Шаньси, к северу от реки, сообщает в дневнике Эннин, «не разрушен ни один монастырь, все идет как раньше. Одно распоряжение следовало за другим, но угрозы не возымели действия. Люди просто говорят: „Если Сын Неба хочет разрушить монастыри, пусть сам приходит и занимается этим. Мы не сможем заставить себя сделать что-то подобное“».

Между тем общая ситуация продолжала ухудшаться. В мае 846 г. уйгуры из Центральной Азии стали угрожать границам вдоль Шелкового пути, и правительство издало еще один указ, предписывающий истребить всех манихейских священников. Большой кругообразный алтарь Неба в Чанъане, восходящий ко временам империи Суй, был отстроен заново. Китаю предстояло возвращение к корням. В июне даосские жрецы присутствовали на грандиозных празднованиях в честь дня рождения императора. Мегаломания новых строительных проектов подкреплялась массовыми убийствами. Китай постепенно погружался в эру мрака.

По иронии судьбы родной внук Ду Ю — того самого деятеля, который выступал против буддизма как чуждого Китаю учения, — стал одним из выдающихся общественных деятелей второй половины существования империи Тан, сполна испытавшим на себе воздействие всех описанных выше процессов. Будучи историком и чиновником, Ду Му мог похвастаться пятью поколениями предков, которые занимали высокие министерские должности или прославились в качестве литераторов и политиков. В наши дни он известен прежде всего как один из великих поэтов танской эпохи, хотя, кроме стихов, из-под его пера вышли и трактаты об управлении государством, а также весьма авторитетный учебник по ведению войны. В его поэзии с потрясающей прямотой отражена тема религиозных преследований, отличавших ту эпоху. Еще в молодые годы, часто меняя места службы и постепенно расставаясь с иллюзиями, Ду стал очевидцем гонений на буддистов. В стихотворении «Бяньхэ покрывается льдом» он говорит о хрупкости человеческой цивилизации, используя образ воды, «что бежит подо льдом: и ночью, и днем течет на восток, хоть мы и не видим ее»[53]. Эта метафора будет вновь и вновь повторяться в позднейшей китайской литературе. «А наша жизнь — наплыв… что сон. И радостью живем, ну, много ль мы?»[54] Авторы IX в. тоже будут постоянно возвращаться к этой теме.

Перед самым началом гонений на буддистов Ду Му, недовольный своей карьерой и жаждущий повышения по службе, получил назначение на должность в Хуанчжоу в округе Цянь на северном берегу Янцзы — там, где река делает крутой разворот на юг. Это был небольшой и бедный округ, «место, где я смог выспаться», как писал он, с усмешкой отмечая собственное пристрастие к разного рода увеселительным заведениям. Условия размещения были крайне примитивными: по его словам, «даже дом губернатора здесь таков, что жить в нем сможет только вконец отчаявшийся человек». Тем не менее место вызывало у Ду Му глубокие исторические ассоциации: ведь считалось, что именно здесь состоялась великая битва у Красной скалы. Это событие произошло в 208 г., в эпоху Троецарствия, когда пала империя Хань; именно оно стало прологом к последующему распаду Китая (см. здесь). На досуге Ду совершал конные прогулки, во время которых предавался размышлениям о славном прошлом. Найденный в песке обломок копья пробудил в его душе ту невероятную восприимчивость к былому, которая столь характерна для поэтов танской эпохи:

В начале осени 844 г. император У-цзун издал последний из своих репрессивных указов^{‹‹3››}. Отныне все буддийские храмы в империи, за редкими исключениями, закрывались навсегда, а тысячи монахов и монахинь принуждались оставить служение, отрастить волосы и одеться в мирское. Полностью запрещались «суеверные подношения реликвиям и ложная мистика „западного варвара“, которыми дурачат народ». В одной только столице были закрыты и разграблены триста пагод и святилищ Будды. Занимая чиновничий пост, Ду Му был обязан одобрять государственную политику и способствовать ее реализации, но как поэт он испытывал глубокое потрясение от грабежей, разрухи, хаоса. Он написал стихотворения о заброшенном храме в Чичжоу («по-прежнему чудится мне тихий звон колокольный…») и о старом буддийском монахе, у которого отобрали рясу и колокол. Переехав в другой бедный округ — Мучжоу в провинции Чжэцзян, — поэт, рассматривая древнее льняное полотнище с ликом Будды, висящее над столом в монастырской трапезной, воскрешает в памяти перезвон, некогда созывавший братию на молитву:

Тем временем внутренние мятежи и столкновения на границах учащались. Осенью 843 г. империя развернула боевые действия против армий повстанцев, и для финансирования новой кампании были введены дополнительные налоги. Японский паломник Эннин, застрявший в Китае, не успевал следить за противоречивыми распоряжениями властей и постоянно меняющимися требованиями, касавшимися иностранцев. Он видел, как на запад отправляются все новые обозы с зерном, и слышал о гигантских военных расходах: люди говорили, будто на оплату императорских войск ежедневно тратятся 200 миллионов монет^{‹‹5››}. Разграбления храмов и монастырей, а также реквизиции их имущества и земель представлялись властям выходом из тяжелой финансовой ситуации. Охваченное паранойей правительство знало о своей непопулярности: любого могли заподозрить в измене. Один дезертировавший офицер приютил у себя триста бывших монахов — власти, найдя их, казнили каждого. Ходили слухи, что на западе идут массовые убийства гражданского населения^{‹‹6››}, включая даже безобидных крестьян, а в рядах императорских армий практикуется каннибализм. В 844 г. три тысячи недовольных солдат, непрерывно воевавших на протяжении трех лет, обратились к начальству с просьбой об отдыхе. Их разоружили, а затем обезглавили на Восточном рынке Чанъаня; песок на рыночной площади пропитался кровью. При императоре У-цзуне страна оказалась в тисках тирании — не в первый и не в последний раз в своей истории.

Эннин и его спутники были вынуждены оставить столицу и покинуть пределы Китая. Летом 845 г., в самый жаркий сезон, когда «комары и слепни застили небо подобно грозовым тучам», они отправились по главной дороге на восток. Повсюду в глаза бросались следы насилия, обрушившегося на буддистов: разграбленные храмы, опустошенные здания, изгнанные монахи и монахини, прятавшие свои обритые головы под тряпками. На каждой стоянке местные чиновники говорили путникам одно и то же: «Началась ликвидация монастырей». Им вторили и посетители придорожных таверн, в один голос твердившие: «Монастыри нужно уничтожить».

Эннин и его спутники, официально лишенные сана и объявленные изгнанниками, двигались к побережью, чтобы найти корабль, который доставил бы их на родину. Но накануне отъезда Эннин случайно встретил одного чиновника, который когда-то помогал ему:

К 847 г., когда Эннин и его спутники наконец добрались до Японии, восстания в северном Китае удалось подавить. Сам император умер годом ранее, подорвав здоровье употреблением эликсиров, которые, по мнению даосских алхимиков, должны были продлить ему жизнь. Из китайских обителей изгнали более четверти миллиона монахов и монахинь, по всей стране разрушили около пяти тысяч храмов и бессчетное количество мелких святилищ. Уничтожение культурных памятников достигло гигантского размаха: погибли тысячи изделий из бронзы, множество живописных и литературных произведений. В буддийских храмах современного Китая сохранились лишь единичные статуи и рисунки, выполненные до начала описываемых здесь религиозных преследований, — таковы были масштабы вандализма. Но буддизм в Китае все-таки выживет и даже вновь расцветет при империи Сун; ниже мы убедимся в этом. А вот зороастризму и манихейству повезло гораздо меньше: эти вероисповедания были уничтожены практически полностью. Такая же участь постигла и несторианское христианство; развернутые У-цзуном гонения стали для христиан почти смертельным ударом, хотя во времена монголов несторианство все-таки переживет короткое возрождение.

К этому времени Ду Му окончательно разочаровался в политике. Он прожил достаточно, чтобы понимать, что его чиновничья карьера не удалась, но недостаточно для того, чтобы отнестись к этому спокойно. За прошедшие годы он не раз подавал в отставку и просил о переводе на другое место службы. Осенью 848 г. он вернулся в столицу, получив должность заместителя начальника бюро почетных званий. Кроме того, в знак признания его заслуг Ду Му вновь включили в число официальных историков. В области истории, по крайней мере, он мог чувствовать себя как рыба в воде; тем более что в китайской культуре поэты традиционно были историками.

На этом отрезке своей жизни Ду Му, разочарованный и рано поседевший, несмотря на свои сорок с небольшим лет, наконец вернулся домой. Он поселился в поместье дедушки Ду на Красном склоне к югу от Чанъаня, где мог вновь гулять по саду, вспоминая времена счастливого детства, когда жизнь вокруг казалась воплощением гармонии, поскольку в ней царили природная красота и социальный порядок. В хорошие времена, как говорил дедушка Ду, можно было «выйти из дома и изменить мир». Теперь же, когда настали плохие времена, его внук вернулся в символические ландшафты своего детства. Последние стихи, которые он написал здесь, отличает полнейшая самоизоляция: поэт отгородился от внешнего мира, «подобно улитке в раковине».

Ду Му умер на исходе 852 г. и был похоронен на территории поместья недалеко от деревни клана Ду. В 1960-х гг. его погребальный курган сровняли с землей, а почву вывезли. Сегодня о нем напоминает лишь едва заметное углубление посреди капустного поля, зажатого между ветшающими кирпичными стенами амбаров и сараев. Разбитую во времена Мао эпитафию недавно заменили новым мемориальным камнем. Вероятно, не без влияния современных исследователей местные жители по-прежнему хранят память о Ду Му, хотя его и не принято причислять к величайшим поэтам танской эпохи. Его стихи, посвященные дню поминовения предков — «Праздник Цинмин настал, льет непрерывно дождь…»[55], — пользуются особой любовью. После смерти Ду Му его племянник напечатал сборник его стихотворений, пронизанных ощущением быстротечности, гибели и утраты: они ярко передают надлом некогда совершенного мира Тан. В большей степени, чем любой другой из авторов танской эпохи, Ду Му предстает поэтом потерянной идиллии^{‹‹8››} и несбывшегося совершенства. Утрата той или иной цивилизацией чувства групповой солидарности часто представляется чем-то немыслимым до тех пор, пока результаты этого процесса не станут очевидными для всех. Историку, копающемуся в административных документах, летописях и анналах, трудно прикоснуться к живому опыту реальных людей, но зато поэт способен это сделать^{‹‹9››}. Подобно Мильтону и его друзьям в эпоху, последовавшую за кровопролитиями и потрясениями XVII в., Ду Му^{‹‹10››} в своей поэзии тоже запечатлел опыт исторического поражения.

Для семей, подобных клану Ду, время эндшпиля подошло в 870–80-х гг. Последние десятилетия империи Тан сопровождались серией тяжелых ударов. Огромные богатства, полученные в результате разорения буддийских святынь, предоставили императорской семье и аристократии средства для оплаты войск и помогли удержать власть в краткосрочной перспективе, но с их помощью невозможно было решить проблему усугубляющегося экономического кризиса. В 860 г. на границах вспыхнули новые солдатские мятежи, а внутри страны непосильный налоговый гнет и трудовые повинности спровоцировали крестьянское восстание. Одна из повстанческих групп, назвавшая себя «армией справедливости», объединила в своих рядах более 200 тысяч крестьян, бродяг, нищих и пиратов. К тому моменту империя была слишком растянута географически, и в приграничных провинциях начались войны за отделение. За ними последовали засухи, наводнения и голодовки. В 870-х и 880-х гг. повсеместно распространилась вера в то, что Небеса недовольны и что правящая в империи Тан династия Ли утратила свой Небесный мандат на высшую власть.

Последней каплей стало мощное антиправительственное выступление Хуан Чао — финальный спазм немыслимого насилия, во многих отношениях сравнимый с восстанием тайпинов, начавшимся спустя тысячелетие и ставшим самой кровавой войной XIX в. В 870-х гг. одновременно сложились несколько крупных разбойничьих армий, причинами появления которых стали череда неурожайных лет подряд и стойкое нежелание правительства снизить налоги. Раньше в подобных случаях танские власти находили силы справиться с голодом, распределяя зерно из государственных зернохранилищ, где сосредотачивались излишки продовольствия, а также вводя жесткое регулирование цен. Но на этот раз они потерпели неудачу.

Хуан начал свое восстание в 874 г. в Хэнани — в провинции, которая с древнейших времен и вплоть до XX в. оставалась колыбелью множества крестьянских бунтов. Харизматичный и не чуждый позерству, умеющий обращаться с мечом и арбалетом, Хуан Чао в придачу неплохо владел пером. Он был родом с побережных областей провинции Шаньдун, где его семейство на протяжении нескольких поколений промышляло незаконной торговлей солью и пиратством. По сути, это был разветвленный и могущественный клан контрабандистов. Будучи одним из восьми братьев, Хуан Чао несколько раз пытался сдать государственные экзамены и неизменно проваливался; это еще одна удивительная параллель с судьбой Хун Сюцюаня — вождя тайпинского восстания XIX в., обратившего в конце концов свою ярость против того самого правящего класса, частью которого он когда-то надеялся стать. Вначале главным мотивом, толкавшим Хуана к действию, был голод. Оглядываясь назад, следующее поколение китайцев вспоминало те дни как время отчаянной нехватки продовольствия, когда миллионы отощавших людей становились разбойниками, банды которых сливались в настоящие армии повсюду — от южных субтропиков до восточного побережья и центральных равнин Хэнани.

Повстанцы Хуан Чао были хорошо организованы и уверены в своей правоте: в новом грамотном мире эпохи Тан они распространяли воззвания, напечатанные на ксилографе, в которых выступали против коррумпированных и жадных чиновников, чрезмерных налогов и несправедливых приговоров. Мишенью их гнева становились «достойные, выдающиеся, талантливые люди, которые разъехались по своим поместьям вместо того, чтобы открыто возмутиться бедственным положением дел».

В течение нескольких следующих лет Хуан вел ожесточенные бои на обширных пространствах от центральной равнины до Чжуцзян — Жемчужной реки. Это был настоящий танский Спартак, бросивший свои силы против отрядов местной знати и императорских армий. Иногда он терпел поражения, но за семь лет бесконечных сражений этого вожака ни разу не удалось загнать в угол, а его бойцы сохраняли преданность предводителю. Зимой 879 г., приняв титул «Великого полководца, штурмующего небо», он со своими войсками атаковал Кантон, богатейший порт танского Китая, склады и амбары которого ломились от товаров, привезенных купцами с Суматры, из Индии и государств Персидского залива. После продолжительной осады сопротивление защитников города было сломлено, а наказанием за их упорство стала ужасающая резня, жертвами которой, по сведениям арабских летописцев, пали 120 тысяч человек. Несмотря на то что с особой жестокостью повстанцы истребляли живших в городе иноземцев — арабов, персов, евреев, — в первую очередь это была классовая война. Крестьянские армии все яростнее вымещали свой гнев на представителях образованных сословий и старых землевладельческих семьях, богатые поместья и обширные угодья которых, как у клана Ду, вплотную примыкали к процветающим городам. Это делало их легкой добычей, и поэтому множество их обитателей было вынуждено бежать — как правило, в бедные и глухие области, подобные, например, Хойчжоу рядом со священной горой Хуаншань. Если верить сохранившимся печатным родословным старых купеческих семейств, чьи потомки по-прежнему живут в этих отдаленных местах, их переселение состоялось во время восстания Хуан Чао или сразу после него.

Летом 880 г. чудовищная лавина смерти и разрушения вновь пересекла Янцзы и двинулась на север. Молодежь из опустошенных районов насильно загонялась в ряды восставших. Теперь их силы насчитывали 150 тысяч бойцов, а если верить некоторым слухам, то всего под началом Хуана собралось более полумиллиона человек. Повстанцы встали лагерем на равнине в нижнем течении Хуанхэ и открыто провозгласили своей целью смещение правящей в Тан династии Ли. Они собирались пленить юного императора Си-цзуна и заставить его вместе с семьей «заплатить за свои преступления». Пробиваясь на запад, повстанцы взяли восточную столицу Лоян и прорвали оборонительные порядки танских войск на старой линии укреплений у перевала Тунгуань, после чего оказались в непосредственной близости от Чанъаня. 8 января 881 г. император Си-цзун покинул столицу и бежал через горные перевалы в Чэнду. Отступая, деморализованные правительственные войска разграбили и подожгли Западный рынок. Бойцы повстанческой армии вступили в город, выкрикивая имя «великого правителя Хуана», чья власть, по их словам, «принесет процветание — в отличие от семейства Ли [императорского клана], которому безразличны жизни подданных».

Самый старший по званию танский военачальник приветствовал Хуан Чао, церемониально присягнув ему у городских ворот. Восставшие распространили печатные воззвания, объявлявшие о любви Хуан Чао к народу и призывавшие граждан сохранять спокойствие и вести нормальную жизнь. В прокламациях обещалось, что лавки и имущество горожан останутся неприкосновенными. Но изобилие столичных рынков и богатство особняков вскружили головы бойцам разношерстной крестьянской армии, и грабежи с самого начала стали в покоренном городе обычным делом. Сам Хуан обосновался в большом доме танского министра, но уже через несколько дней переехал в один из дворцов в императорском квартале. Затем он приказал казнить всех захваченных в плен членов императорского клана и провозгласил себя императором государства Великая Ци, демонстрируя тем самым факт передачи Небесного мандата.

Последующие события стали одной из самых мрачных страниц китайской истории. Полчища восставших было очень трудно обеспечивать продовольствием, поскольку гражданский порядок на сельских территориях полностью рухнул, и в 883 г., оказавшись перед лицом голодной смерти, победители вполне сознательно обратились к каннибализму^{‹‹12››}. Пока голод охватывал все новые области, солдаты Хуан Чао, по сведениям позднейших авторов, ежедневно убивали и съедали более тысячи человек. Преувеличение ли это? Не жуткая ли это басня, нарочито призванная изобразить повстанцев чудовищами? Да, в китайской истории можно обнаружить следы этой давней и мрачной традиции, но вообще-то от людоедства не гарантировано никакое общество, особенно во времена массового голода. В Китае танской эпохи случаи каннибализма в качестве жестокой мести или наказания отмечались и ранее, хотя такого, конечно, прежде не было. Рассказывали, что после того, как у повстанцев закончилось продовольствие, они стали убивать пленных, разделывать их, варить и есть. Иногда части тел засаливались или мариновались впрок. «Кое-где, по слухам, — писал современник, — человечины имелось больше, чем собачьего мяса. К людоедству относились как к „противоестественному обычаю разбойников“».

Вот так цивилизация, достигнув небывалых высот, потеряла Путь и погрузилась в пучину зверства и ужаса. Между тем танский двор нашел убежище в Сычуани, и уже в следующем году правительственные армии предприняли ряд контратак. Жители Чанъаня восстали против мятежников, и танские войска на короткое время вернули себе столицу. Но вскоре Хуан нанес ответный удар, вновь овладел городом и устроил резню гражданского населения. На этот раз столица была полностью разграблена и сильно разрушена. В припадке ненависти к богатым повстанцы безжалостно истребляли состоятельных жителей и чиновников. Это был конец старой земельной аристократии, поместья которой располагались в окрестностях Чанъаня и Лояна. Вероятно, именно тогда особняк семейства Ду был разорен, а сад на Красном склоне перестал существовать. Поэт Вэй Чжуан^{‹‹13››}, находившийся в столице во время оккупации ее войсками Хуана, так описывал происходящее: «То в одном, то в другом доме лилась кровь… У моего соседа была юная дочь, прелестная, как богиня… ее глаза лучились, как будто бы в них отражалась сама весна, — но ее убили в собственном жилище… По всему городу женщин подвергали насилию… На огромном пространстве пылали пожары… ветер повсюду разносил пепел…»

Теперь повстанцы истребляли любого представителя императорской семьи Тан, который попадал к ним в руки. Любого танского чиновника, отказавшегося подчиниться и служить мятежной власти, ждала казнь. Среди занимавших государственные посты ученых, которым предложили перейти на службу Хуан Чао, особо запомнился Ли Дао, который заявил своим мучителям: «Вы можете по колено отрубить мне ногу, но я не склонюсь перед вами».

Как часто бывает в истории, восстания вспыхивают из-за всеобщего возмущения, классовой ненависти и попираемой справедливости. Но что делать после того, как власть захвачена? История Китая может преподать множество уроков на этот счет. В конце концов, империя Хань была основана выходцем из низов Лю Баном, а империя Мин — Чжу Юаньчжаном, не умевшим ни читать, ни писать[56]. Оба привлекали сторонников прежде всего благодаря выдающимся личностным качествам, а также военным успехам. Но Хуан Чао с этим не справился. Скоординированное контрнаступление правительственных войск отбросило его от Чанъаня. Вскоре его армия начала разваливаться, а в июле 884 г., переправляясь через Хуанхэ, он сам попал в засаду, устроенную членами собственного клана, и был убит.

Так закончился жизненный путь одного из самых знаменитых мятежников в китайской истории. Позднее вокруг его фигуры сложилось множество мифов и легенд. Ходили упорные слухи о том, что ему удалось выжить и что будто бы он стал буддийским монахом, а кто-то из танских правителей якобы даже встретил его в одном из монастырей Лояна. Несмотря на поражающие масштабы спровоцированного им насилия, современные коммунистические историки с легкостью оправдывают массовые убийства той поры, поскольку, по их мнению, они совершались во имя классовой борьбы. Хуану воздают хвалу как защитнику крестьян в их борьбе с угнетателями.

Для нескольких сотен старых семейств, которые составляли правящую аристократию Китая на протяжении как минимум трех столетий, произошедшая революция имела разрушительные последствия. Одним из таких семейств стало семейство Ли^{‹‹14››} из селения Чжаоцунь в провинции Хэбэй. Мы уже встречались с ним более 100 лет назад, во время мятежа Ань Лушаня. С тех пор дела их неуклонно шли в гору: за столетие выходцы из этой семьи восемь раз становились министрами. Их изящный городской особняк в столичном квартале Аньи был одним из самых роскошных частных домов в Чанъане; здание было настолько величественным, что их даже прозвали «Ли из Аньи». В буре восстаний 880-х гг. дом был разрушен, как и сельские поместья семейства, расположенные в окрестностях Лояна. Многие старые фамилии империи пережили нечто подобное. Этот период стал настоящим водоразделом, и не только из-за кровопролитий и разрушений. Уничтоженными оказались общественные институты, обычаи и ритуалы, которые обеспечивали клановую сплоченность и преданность государству. Все это, как мы увидим ниже, будет воссоздано при империи Сун в той форме, которая повлияет на всю позднейшую историю Китая. Но старым танским семьям уже не станет от этого легче. Один из очевидцев, проехавший по сельской местности после восстания Хуан Чао, описывал «заросшие дороги, разбитые жилища, заброшенные поля и сады, вырубленные и растасканные на дрова деревья, вытоптанные клумбы и снесенные павильоны — все в запустении и небрежении». Нищий старик у дороги, изображенный в одной известной поэме, был характерной приметой времени: «Взгляните на меня, я владел землями в двести чаней [2500 акров]… в год я платил налогов на миллион серебром, а там, — он показывает в сторону холмов, — там еще тысячи таких же, как я».

Напряженную драму окончательного упадка империи Тан затмевает сопровождавшее его кровопролитие, но ее подлинные причины скрываются глубже: они были обусловлены тем, что историки и антропологи называют системным коллапсом. В этой связи уместно вспомнить и о других грандиозных катастрофах китайской истории: крушении монгольской империи Юань в начале XIV в., упадке и свержении империи Мин в конце XVI — середине XVII в. и, наконец, падении Цинь, ставшем провозвестником китайских революций XX в. Все четыре гигантских кризиса запечатлены в культурной памяти Китая, его историографии, литературе, поэзии и фольклоре.

Что происходит, когда мир вокруг начинает рушиться? Мы знаем, что распад сложных обществ, подобных Римской империи на Западе, обычно имеет несколько причин, но чаще всего начинается с упадка сильной власти в центре, параллельно сопровождаемого утратой контроля над периферией. В самом начале X в. китайский централизованный порядок рассыпался, повсюду формировались отряды местной самообороны, провинции вооружались и обзаводились региональными армиями. Пока Китай разваливался на север и юг, полководцы на местах пытались создавать собственные государства. Эта катастрофа отметила конец великой эпохи Тан, а также более чем тысячелетнего периода, когда Чанъань в своих различных ипостасях оставался столицей объединенной страны. Центр тяжести китайской истории должен был сместиться вновь.

В 904 г. Чанъань был взят штурмом и разрушен до основания. Его великие сооружения были разобраны, а строительный материал вывезен. Последнего танского императора свергли в 907 г. Но несмотря на всеобщую разруху и хаос, которыми закончилась история империи Великая Тан, в ее активе остались колоссальные экономические и культурные достижения, включая устойчивое смещение демографического и экономического центра Китая на юг. Она сумела заложить предпосылки для зарождения новых общественных, хозяйственных и образовательных институтов, которым предстояло определить будущее страны в X в.

Итак, мы подводим черту под славными столетиями Тан — эпохой, с которой китайцы до сих пор соотносят себя, особенно на юге, где люди пользуются самоназванием «тан» не реже, чем «хань». Это была эпоха, вызывающая восхищение своим космополитическим размахом и своими достижениями в культуре, искусстве и науке. Танский Чанъань как мировая столица мог сравниться с Багдадом и Константинополем, а в некоторых отношениях и превосходил их. После падения Тан устойчивая модель китайского прошлого вновь воспроизвела себя: за великим порядком неизбежно следует смута. Всего за семьдесят последующих лет в Китае образовались восемнадцать государств, которые либо боролись друг с другом, либо с трудом пытались ужиться вместе. Однако эпоха Тан намечала дорогу в будущее — если только Поднебесной суждено будет объединиться вновь.

Иногда в историческом повествовании довольно трудно выделить отдельные периоды. Согласно нынешней историографии, империя Тан пресеклась в 907 г., а в 960 г. была провозглашена империя Сун. К 979 г. она смогла утвердиться у власти, а окончательная ее победа датируется 1005 г. Но между этими двумя вехами зияет довольно продолжительный и полный кровавых событий пробел. В число пяти династий, которые дали современное название той эпохе, входили монаршие династии, правившие в государствах Поздняя Лян (907–923), Поздняя Тан (923–936), Поздняя Цзинь (936–947), Поздняя Хань (947–951) и Поздняя Чжоу (951–960). За каждой из них стояло крупное государственное образование с миллионами подданных, армиями и гражданскими службами. Все они стремились развивать торговлю, пытались создавать благоприятный климат для занятий искусством и наукой, предпринимали серьезные усилия для передачи «нашей культуры» следующим поколениям. Причем, помимо них, существовало еще около десятка более мелких царств — каждое тоже со своими правящими кланами, полководцами, мятежниками, разбойниками и сатрапами, заявлявшими о намерении «восстановить миропорядок». Из этой пестроты со временем родится обновленный Китай раннего модерна, но в тот период ни у кого не было уверенности в том, что страна вновь воссоединится под властью правителя-мудреца, обладающего Небесным мандатом. И хотя описываемая здесь эпоха раздробленности не вызывает особого восхищения у историков, она столь же увлекательна, как и любая другая эпоха в истории Китая.

Различные люди по-разному восприняли конец империи Тан. Были среди них и те, кто решил вовсе уйти от мира. Художник Цзин Хао^{‹‹1››}, например, бежал от политической смуты в горы Чжунтяо, расположенные к северу от Хуанхэ в провинции Шаньси, где зажил жизнью обычного крестьянина. Он рисовал и писал трактаты о китайском пейзаже, подчеркивая его великолепие и незабываемую красоту, воспевая крутые утесы, водопады и бурлящие потоки — тот мир природы, в котором человек настолько мал, что почти незаметен, а все его свершения преходящи и недолговечны. Здесь Цзин Хао разработал идеи, которые лягут в основу самой влиятельной школы живописи Китая. Именно он начал дискуссию о природе реальности и об исчезновении мирских желаний при погружении в возвышенные красоты пейзажа. С того времени и по сей день это одна из ключевых тем китайского искусства. Как писал танский поэт Ду Фу, «страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[57].

Для других, несмотря на неопределенность будущего, единственно правильное поведение заключалось в том, чтобы оставаться вовлеченным в происходившие вокруг события, сохранять конфуцианское благородство и действенно беречь идеалы «нашей культуры». Показательным примером такого поведения служит судьба одного замечательного человека, жившего в 880–956 гг., в самый разгар смуты. Как лишь недавно удалось узнать из сохранившихся текстовых фрагментов, Ван Жэньюй^{‹‹2››} успел послужить четырем из пяти перечисленных выше государств периода Пяти династий, а, по словам внука этого человека, «слава его имени сияла при семи дворах». Будучи очевидцем катастрофических событий, сам он, скорее, ощущал себя носителем старых добродетелей и идеалов государства, а не «последним из римлян», как Брут в эпоху кровавой гражданской войны. Но в то же время жизнь Ван Жэньюя указывала на переход к новой эре, угасание старого мира Тан и рождение иного, более эгалитарного и меритократического порядка. В нем, как ожидалось, должны будут появиться не только новые властители, но и новые формы общества, а на смену преданности правившей в государстве династии придет более мощное чувство — преданность самому Китаю.

Чтобы проследить жизнь Ван Жэньюя, нам нужно проделать путь в 350 километров на запад от Сианя по древней дороге, ведущей из Ганьсу в Сычуань. Лисянь когда-то был крепостью, воздвигнутой у слияния рек Ханьшуй и Янцзы. Громоздящиеся на скалах остатки укреплений возвышаются над равниной, которая связывает речные системы Янцзы и Хуанхэ. Будучи в прошлом крепостью, построенной при империи Цинь, сегодняшний Лисянь представляет собой современный город, хаотично расположившийся на плоской равнине между рядами бурых холмов, за уступами которых гряда за грядой возвышаются скалистые хребты, упирающиеся в Тибетское нагорье. Характеризуя сто лет назад неоднородный местный ландшафт, британский востоковед Эрик Тейкман^{‹‹3››} писал: «Здесь голые лёссовые холмы центральной части провинции Ганьсу с их безводными равнинами уступают место поросшим густой растительностью горам, где воды в избытке». Это — знаменитая «земля к западу от перевала», которая большую часть ранней истории Китая оставалась приграничьем, периферией, откуда открывался совсем иной взгляд на Срединные земли.

В деревеньке Чжаньлун, расположенной в нескольких километрах от Лисяня, стоит мемориальная стела в честь Ван Жэньюя, своего рода «эпитафия духовного пути»^{‹‹4››}. В 984 г. его внук воздвиг этот памятник на родине деда; выбитая на камне надпись, составленная одним из его верных учеников, повествует о жизни наставника. Стела, покоящаяся на потрепанном черепаховом постаменте, и сегодня возвышается внутри небольшого участка, огороженного стенами. Текст, пострадавший от времени, но все еще читаемый (местные любители старины, преданные своему делу, уже давно сделали транскрипцию), потрясающим образом позволяет глазами очевидца взглянуть на тот век хаоса, который наступил за падением империи Тан. Его открывают слова внука Ван Жэньюя: «Мой дед прославился среди потомков как человек исключительной мудрости… Он состоял на службе у нескольких правителей… Он заслужил уважение высших лиц государства и всегда берег высокое достоинство государственного мужа…»

Время рождения Ван Жэньюя выпало на 880-е гг., когда в Китае шла борьба за высшую власть, которую начал Хуан Чао. Его клан был родом из Тайюаня. Это была старая помещичья семья, которая некогда связала свою судьбу с восходящей звездой Тан и перебралась на юг, в приграничные округа, во время расцвета империи. Жизненный путь Ван Жэньюя, забытый на многие столетия, уже в наше время был реконструирован по сохранившимся фрагментам усилиями Глена Дадбриджа, которому и принадлежат приводимые ниже переводы. В нем можно рассмотреть образ человека X в. — воина и администратора, который проводил свои дни, занимаясь наукой, поэзией, музыкой и войной. Биография Ван Жэньюя в подробностях раскрывает перед нами нравы и мысли, систему знаков и символов, чувства и воспоминания — иными словами, весь внутренний мир человека. Для этого исторического периода, причем применительно к любой стране, а не только к Китаю, подобные памятники остаются большой редкостью. Субъективность этого нарратива — не литературный прием, а фиксация реальных человеческих переживаний. Это то, что мы неизменно надеемся обнаружить, изучая своих предшественников.

Ван Жэньюй рано осиротел и воспитывался старшим братом во времена, когда «танская эпоха завершалась хаосом и горем». Он был обитателем китайской окраины, а не столицы, и это открывало перед ним уникальную возможность фиксировать события глазами внешнего наблюдателя. Кроме того, он не относился к типичным представителям правящего ученого класса. По сообщению внука, в молодости Ван Жэньюй был довольно диким юношей, который не сразу и с большим трудом осознал ценность образования:

Навязчивое сновидение о камешках из реки, по словам Ван Жэньюя, осталось с ним на всю жизнь. С того момента он ощутил всю важность учебы и «со всей энергией» погрузился в изучение конфуцианских текстов, причем «после первого же прочтения ему показалось, что он знал их всегда». Таким образом, пусть и с опозданием, но его жизненный путь был определен: ему предстояло стать «благородным мужем» (понятие, тесно связанное с конфуцианскими представлениями о культурности и воспитанности). Принятый на службу местным военачальником, он быстро поднялся по карьерной лестнице, сменив несколько высоких постов. Так начиналась жизнь, полная действий и размышлений и к тому же отмеченная непоколебимой верностью и моральной целостностью. Но, как отмечает его внук, в те времена «искусство управления и наставничества пребывало в глубоком упадке». Соответственно, образованные классы не могли не задумываться об этом. Что нужно сделать для его исправления? Как традиционалист-конфуцианец должен следовать Пути, когда государству грозит распад? Каким образом нужно использовать свои таланты на службе государству, чтобы передать потомкам ценности цивилизации?

В течение десяти лет Ван Жэньюй служил министром в государстве Шу в Сычуани. В 907 г., после свержения последнего танского императора, некий местный разбойник, контрабандист и головорез заявил претензии на императорский титул и с боями добился контроля над всем северо-западным регионом, основав в конце концов собственное царство со столицей в Чэнду. Ван прослужил этому государству десять лет, начав с должности местного командующего и поднявшись до видного царедворца. Став близким другом одного из последующих правителей, Ван Жэньюй участвовал в воссоздании при дворе атмосферы эпохи Тан, включая учреждение ученой академии, восстановленной в подражание знаменитой танской академии Ханьлинь.

Во время военных походов и служебных поездок Ван Жэньюй, человек огромной физической силы и неутомимого любопытства, научился глубоко чувствовать природу и людей своей страны. Когда позволяло время, он взбирался на горы и исследовал дикие тропы западного Китая. Сохранившиеся отрывки его воспоминаний дают представление о широте его интересов, включая ярко выраженную и даже философски окрашенную заботу о благополучии животных.

В одной из историй рассказывается об обезьянке^{‹‹6››}, которую он получил в подарок от охотника и попытался приручить. Удивленный ее «хитроумием», он назвал обезьянку Е Кэ, что означает «дикий гость»[58]. Но в штабе, где Ван служил адъютантом военного наместника, обезьянка проявила свой вредный характер. Она визжала и кусалась, швырялась кусками черепицы, а однажды разнесла вдребезги кухню его начальника. Ван был единственным человеком, которого она слушалась. В конце концов, потеряв терпение, Ван приказал выпустить своего невоспитанного питомца на свободу. Обезьянку отвезли за 50 километров от дома, но уже на следующий день Е Кэ вновь оказался у дверей Ван Жэньюя. После этого Ван лично доставил зверушку в верховья реки Ханьшуй — так далеко, что та не смогла бы найти дорогу назад. Перед тем как окончательно расстаться с любимцем, Ван Жэньюй повязал обезьянке на шею красную шелковую ленточку и сочинил поэму об их дружбе. Через год, отслужив положенный срок, Ван, вновь проезжая через долину Ханьшуй, наткнулся на стаю обезьян, которые спустились к ручью напиться. Среди них оказался и Е Кэ. Он висел на дереве, и на нем все еще болталась потрепанная лента из красного шелка. В пленяющем отрывке Ван Жэньюй описывает момент узнавания, реакцию Е Кэ и его врезавшийся в память жалобный стон, когда они вновь расстались.

То, как Ван Жэньюй описывает поведение обезьянки, характеризует его чуткое отношение к чувствам не только людей, но и животных. Здесь мы вновь сталкиваемся с чем-то напоминающим тот дискурс, о котором ничего не было слышно, по-видимому, со времен позднеримских неоплатоников, подобных Порфирию. В западном мире Аристотель ранее отрицал любую возможность этически уравнять людей и животных. Подобным образом поступает и еврейская Библия, утверждая, что животные существуют для пользы людей точно так же, как растения существуют для пользы животных. Но в Древнем Китае существовали иные мнения. Философ Мэн-цзы, например, описывал гуманное отношение человека к животным в следующих словах: «Добропорядочные мужи по отношению к зверям и птицам держат себя так: когда те живы, они любуются ими, но, когда тех умерщвляют, они не выносят этого зрелища. Слыша их вопли, добропорядочные мужи не в силах вкушать их мясо» (Мэн-цзы, 1.7)[59].

Ван Жэньюй с удивлением обнаружил, что наблюдать за повадками приматов столь же интересно, как и за обыкновенными людьми. Он убедился, что ощущает родство с ними вопреки видовым барьерам, проводя аналогию, например, между семейными узами в сообществе приматов и в человеческом социуме. Что же означает быть человеком? И что отделяет людей от животных? Находясь в западном Китае и приняв участие в охоте на золотых курносых мартышек, чьи нежные шкурки пользовались большим спросом (из них изготавливали наволочки для подушек высокопоставленных сановников), Ван Жэньюй рассказывает об одном самце, которого подстрелили отравленной стрелой, и о реакции животного на смертельную рану: «Его брови сморщились, взгляд поник, он мучился от тошноты и стонал точь-в-точь как человек». Особенно глубоко впечатлил Вана вид испуганных обезьяньих младенцев, «которых невозможно было оторвать» от умирающей матери. «Значит, семейные узы у животных столь же сильны, как и у людей», — думал он. «Гуманный человек, увидев эту картину, не смог бы заставить себя спать на их шкурках или есть их мясо. А у того, кто не чувствует сострадания, должно быть железное или каменное сердце: такие люди ничем не лучше диких зверей».

Но прежде всего Ван Жэньюй был созерцателем истории. Именно благодаря его исключительной зоркости очевидца мы можем уловить сам дух той важнейшей эпохи перемен. Ван работал там, где он мог принести пользу «нашей культуре»: с 915 г. он служил царству Цинь, с 925 по 935 г. — царству Шу, а затем поочередно Поздней Тан, Поздней Цзинь, Киданьской империи, Поздней Хань и Поздней Чжоу. Иногда ему лишь чудом удавалось спасти свою жизнь.

После падения Поздней Тан захваченную семью бывшего государя отправили под конвоем в ссылку, что, по сути, оказывалось смертным приговором не только для членов императорского клана, но и для сопровождавших их лиц (всего около двух тысяч человек). Ван был среди них и избежал казни только потому, что расположенный к нему чиновник изменил один-единственный иероглиф в приказе, из-за чего жизни лишились только родственники монарха. В другой раз Ван Жэньюй попал в плен после падения Поздней Цзинь; тогда его тоже собирались казнить, но речь, которую он произнес, произвела столь сильное впечатление, что ему сохранили жизнь.

Одно время Ван Жэньюй хотел отойти от дел и уехать в родную провинцию Ганьсу, но вместо этого вернулся в политику и, будучи уже на седьмом десятке, поступил на службу к Поздней Чжоу, где вскоре удостоился должности министра финансов, а затем и военного министра. Он по-прежнему был озабочен расширением образовательных возможностей и чрезвычайно гордился следующим своим назначением — на пост министра по государственным экзаменам. В 980-х гг., оглядываясь на наследие Ван Жэньюя, его внук отмечал^{‹‹7››}: «Теперь, по единодушному мнению, самые одаренные в учебе, будь они даже сиротами и простолюдинами, могут твердо рассчитывать на успешную карьеру». Возможно, то было дыхание будущего, более меритократического и более эгалитарного.

В 940-х гг. армии варваров свободно разгуливали по центральным областям Китая. В 947 г. под их натиском пала древняя восточная столица Лоян. Это событие сопровождалось небесными знамениями, что, по традиционным китайским поверьям, всегда предвещало переход Небесного мандата. Внук Ван Жэньюя (в переводе Глена Дадбриджа) пишет об этом так:

Размышляя над тем, как обычно строились взаимоотношения между Китаем и варварами, сам Ван Жэньюй писал (перевод Дадбриджа):

В 956 г. Ван Жэньюй умер. К тому времени война уже выдвинула человека, которому было суждено основать «новую Хань», остававшуюся предметом его упований. Местом рождения будущего государства стала часть срединной равнины, расположенная на Хуанхэ вокруг Кайфэна, в историческом центре Китая. Окончательная победа Сун под руководством двух братьев, основателей правившей в Сун династии Чжао, ставших двумя первыми императорами, позднее рассматривалась как неизбежное, предопределенное самим Небом событие, а знамения, предсказавшие возвышение Сун, получили широкую известность в народе. Одну из таких легенд до сих пор можно услышать от представителей старшего поколения, живущих в Кайфэне. Ныне старые дома с выложенными плиткой двориками на аллее Драконов-близнецов^{‹‹8››} ожидают подновления, и повсюду на дверях можно увидеть нарисованные красной краской иероглифы, предупреждающие о скором сносе. Но игроки в мацзян, собравшиеся под навесом старой веранды, с огромным удовольствием поделились этой историей. Пусть это и сказка, но первые ее записи относятся к периоду самой империи Сун, и она замечательно передает атмосферу эпохи. Готовясь к рассказу, старик-сказитель встал и взмахнул руками, а потом двинулся по улице, жестикулируя. Вскоре его самого захватил поток собственного красноречия:

Конечно, легенда очаровательна, но в реальности победа Сун вовсе не казалась предопределенной. Воссоединение состоялось только благодаря долгой вооруженной борьбе, благоприятному стечению исторических обстоятельств и военным удачам в критические моменты. Официальные версии событий появились позже. Их целью было изобразить победу неизбежной и относительно бескровной. Но о бескровности тут не может быть и речи. Бои длились годами, пока наконец 24 апреля 954 г. не состоялась решающая битва при Гаопине^{‹‹9››} в провинции Хэнань. Ши-цзун, военный лидер Поздней Чжоу, провозгласил себя императором. Его царство, центр которого находился в Кайфэне, по всему периметру границ было окружено враждебными государствами, и в 954 г. объединенные силы двух из них, Северной Хань и Ляо, вторглись в Позднюю Чжоу с севера. Сражение развернулось на старой дороге, ведущей с севера на юг (сегодня это трасса G55), к северу от реки Хуанхэ. Оно изменило ход китайской истории, прервав цикл хаоса, в который страна была погружена более чем на столетие.

Победу, которая едва не стала поражением, удалось вырвать лишь благодаря образцовой выдержке и воинской доблести одного полководца. В критический момент один из флангов войска дрогнул, большинство командиров обратилось в бегство, а тысяча солдат сдалась в плен. Но военачальник Чжао, командовавший другим флангом, упорно продолжал сражаться и наконец склонил чашу весов в свою сторону. К наступлению ночи дороги на север были запружены тысячами беглецов. После битвы, восстанавливая железной рукой дисциплину, Чжао приказал обезглавить всех своих солдат, которые бежали с поля боя. Вместе с ними были казнены кавалерийские и пехотные офицеры, не проявившие себя должным образом, а также 72 старших командующих императорской гвардии. Всего смерти предали две тысячи человек. Подобно децимациям, практиковавшимся в римской армии и в Европе периода Тридцатилетней войны, эти карательные меры имели целью «внушить благоговейный трепет». Они также позволили Чжао провести чистку офицерского корпуса, и теперь его собственные командиры стали той базовой силой, на которую опирался монарший трон.

Могущественные независимые царства на севере и на юге сохранились и после исторического сражения, но его роль в истории Китая все равно оказалась огромной, поскольку войскам Ши-цзуна удалось разгромить объединенные силы двух сильнейших противников. Теперь он повелел составить планы военных кампаний, задачей которых виделась ликвидация множества отдельных государств и восстановление единой империи. Ши-цзуну предстояло определиться с тем, куда двинуть войска в первую очередь — на север или на юг. В апреле 955 г. он объявил о плане, предложенном его канцлером: войскам предстояло, после проведения ограниченных военных операций на севере, нанести главный удар на южном направлении. Большой стратегический замысел уже начали воплощать в жизнь, но в 959 г., на пятом году своего правления, император, не достигший и сорока лет, внезапно умер. После себя Ши-цзун оставил шестилетнего сына, но вопрос о преемственности власти был решен в ходе переворота, которым руководили армейские офицеры. Войска расположились лагерем в Чэньцяо на северном берегу Хуанхэ недалеко от Кайфэна (сейчас это место можно узнать по находящемуся здесь святилищу с древним деревом). Военачальник Чжао, «к своему удивлению», был провозглашен собственными солдатами императором и облачен в желтые одеяния, очень кстати оказавшиеся под рукой.

3 февраля 960 г. было объявлено о воцарении новой династии Чжао в новом государстве, которое получило название Сун. Военачальник Чжао — именно он был одним из тех мифических драконьих младенцев, которые прибыли в корзинах на аллею Драконов-близнецов, — превратился в Сун Тай-цзу, первого императора новой династии. «Человек немногословный», как о нем говорили — хитроумный военачальник, не слишком большой любитель новизны и уж точно не поклонник высокой культуры, — он лишь «в самых общих чертах был знаком с классической литературой». Конечно, в тот момент ни у кого не было уверенности в том, что империя Сун продержится дольше, чем Пять династий, но после того как ей удалось утвердить свою власть во внутренних областях вдоль течения Хуанхэ, новый порядок распространился и на большую часть южного и центрального Китая.

Как и всегда в китайской истории, новая империя получила название, имеющее историческую значимость. Имя Сун (как мы видели в главе 2) было названием удельного владения, утвердившегося на равнине Хуанхэ после крушения государства Шан в 1045 г. до н. э. На этой территории располагались наследственные земли государей Шан, и уцелевшие представители царской династии Цзы тогда получили разрешение и дальше отправлять ритуалы в честь своих предков, продолжая тем самым древнюю династическую традицию. Поддерживая ее, они заявляли о своем стремлении вернуться к корням, а также подготовить то, что их современники в Европе назвали бы словом renovatio[60].

Новый император официально принял бразды правления в феврале 960 г. Пока он был занят консолидацией своей власти, на севере и на юге продолжались тяжелые бои. Но уже в 967 г. астрологи отметили подтверждающее знамение^{‹‹10››}. «В пятый год правления императора Тай-цзу в третьем месяце (13 апреля — 11 мая) пять планет собрались в созвездии Овна подобно нанизанным на нить жемчужинам». Увиденное было тем же самым Парадом пяти планет, происходящим раз в каждые 516 лет, которое двумя тысячелетиями ранее подтвердило окончательную победу Чжоу над Шан. Как заметил великий сунский философ Чжу Си, цикл китайской истории вышел на новый круг: «Передача Дао состоялась при мудром предке Тай-цзу из нашей империи Сун».

Таким образом, правившая в империи Чун династия Чжао была призвана не только продолжить династический цикл, но и возродить конфуцианское учение — вернуться к вечной мудрости китайского государства. Восстановление Небесного мандата имело прямое отношение не только к управлению страной, но и к передаче самого Дао — великого Пути. Эта идея стала рассматриваться сунскими философами как выходящая за рамки механизмов сугубо земной власти, и перспектива возрождения даосского учения, долгое время пребывавшего в забвении, тоже начала вдохновлять мыслителей и правителей новой эпохи. Сторонникам династии Чжао потребуется еще два десятилетия на то, чтобы сокрушить окружавших ее врагов. Кульминацией стало завоевание зимой 975 г. могучего государства Поздняя Тан, располагавшегося на юге страны, а настоящие торжества по случаю основания империи состоялись лишь в 1005 г., спустя почти столетие после падения Великой Тан.

Несмотря на то что историю Сун^{‹‹11››} принято рассматривать как эпоху миролюбия и культурного блеска, мы знаем, что империя эта утвердилась благодаря беспощадным войнам. В 960-х гг. ее армии отправлялись в ежегодные походы на север и на юг от срединной равнины, а количество задействованных войск измерялось десятками тысяч. Повсюду происходили леденящие кровь карательные операции, включавшие массовые казни военнопленных и принудительные самоубийства целых гарнизонов. В печально известном примере психологической войны, шедшей тогда к югу от Янцзы, некий сунский полководец приказал своим солдатам отобрать из числа плененных врагов самых «жирных». Этих несчастных умертвили, а затем съели на виду у остальных пленников, которых после этого отпустили на свободу: им предстояло разнести весть об этом акте показательного террора. Как нередко случалось в истории, великие достижения цивилизации шли рука об руку с чудовищным насилием, и Китай не был здесь исключением.

Династия Чжао утвердилась на китайском престоле после десятилетий беспощадных войн. Император Тай-цзу умер в ноябре 976 г., и окончательные победы, укрепившие империю, были одержаны его младшим братом Тай-цзуном (вторым младенцем из корзины). Царство Южная Тан со столицей в Нанкине капитулировало в 976 г., Северная Хань — в 979 г., и к 982 г. под власть Сун перешел почти весь юг Китая. Но север страны им так и не покорился. Ставка правителей могущественного царства Ляо по-прежнему располагалась недалеко от того места, где позднее появится Пекин. Поэтому в будущем политическое превосходство Сун будет зависеть от договоров с соседями. На территории, которая сегодня известна как Китай, империя Сун будет вынуждена сосуществовать с другими крупными политическими образованиями.

Принятые в 955 г. стратегические решения, несмотря на всю их значимость, так и не привели к покорению так называемых шестнадцати провинций на севере. Тем не менее к 979 г. представители Сун безоговорочно добились статуса очередной великой империи, и гигантские ресурсы стали тратиться на то, что позднее будет названо китайским Ренессансом. С возникновением империи Сун начнется одна из самых блистательных эпох в истории Китая — эпоха, которую многие сравнивали с золотым веком древних Афин за ее достижения в области культуры, искусства и науки, не говоря о замечательном новаторстве в деле управления государством. Но чтобы начать обстоятельный рассказ о Сун, нам нужно переместиться в город, который служил базой для ее военных кампаний против северян в 930–40-х гг. Это Кайфэн — одна из пяти великих исторических столиц Китая.

В конце X в. Китай вновь стал величайшей цивилизацией на планете. Его города были крупнейшими в мире, а его художники, мастера и ученые не знали себе равных. За столетие население страны удвоилось: в ту эпоху в Китае проживало, вероятно, более четверти всего человечества, а по некоторым оценкам, даже третья его часть. Систематизируя всемирную историю, европейцы всегда руководствовались собственными предубеждениями; так, период, охватывающий XIV–XVI вв., они называют эпохой Ренессанса. Это было время, когда в Европе после долгого забвения был заново открыт классический гуманизм, когда стали развиваться современные научные идеи, когда появились новые представления об обществе и индивиде. Но Китай, как известно, никогда не терял связь с собственной «классикой», не оставлял культурного русла, проложенного во времена Хань, не отказывался от могучего «средневекового» расцвета эпохи Тан — и это делало его особенным. То, что можно было бы назвать китайским Ренессансом, выпало на период с X по XII в., когда правители Сун справились с последствиями катастроф Поздней Тан и открыли новую, поразительно утонченную конфуцианскую эру.

Многие из характерных черт сунского Ренессанса покажутся знакомыми. Как и в Европе, в Китае состоялось собственное переоткрытие «классического прошлого». Распространилось книгопечатание, позволившее массово публиковать книги, энциклопедии, научные и медицинские трактаты. Эпиграфисты и филологи начали анализировать памятники старины, запечатленные в надписях на бронзе и камне, а также древние рукописи. Составлялись каталоги старинных бронзовых изделий, а в знаменитых исторических местах, таких как Аньян, даже проводились археологические раскопки. Большой прогресс был достигнут и в области историографии: традиция постепенно кодифицировалась, а исторические источники критически анализировались. В сунскую эпоху коммерческая экономика и технологические достижения Китая далеко опережали аналогичные сферы средневекового Запада. Например, подобного подъема науки европейцы не знали со времен эллинизма и до эпохи Просвещения XVIII в.

Но, как мы уже видели, империя Сун рождалась в войнах, а культурные плоды XI в. выросли на полях сражений X в. В то время единый Китай вполне мог исчезнуть навсегда, оставив вместо себя мозаику небольших государств, похожую на ту, что мы видим в средневековой и современной Европе. И поэтому закономерен вопрос: почему, в отличие от Римской империи, да и от любой другой империи Древнего мира или Средних веков, Китай в X в. смог сохраниться как единое целое и не распался на части? Чем можно объяснить революционные изменения, произошедшие во времена империи Сун в экономике, науке, обществе и культуре? Отчасти ответ кроется в принятом в 955 г. стратегическом решении сосредоточиться на завоевании юга, вследствие чего обширные территории северного Китая остались под властью соседнего царства Ляо, владения которого простирались до самого сердца страны. Похожей была ситуация и на северо-западе, где сунское государство не смогло проникнуть вглубь Центральной Азии, двигаясь лишь вдоль Шелкового пути, а также вынужденно смирилось с наличием могущественных соседей, подобных тангутам, в бассейне реки Амур. Китайцам приходилось поддерживать тесные дипломатические отношения со всеми приграничными государствами. Между ними и Китаем осуществлялись регулярные контакты: послы привозили подарки, а правители обменивались поздравлениями и соболезнованиями в дни радости и траура. Например, отношения с царством Ляо, как говорили тогда, были наиболее теплыми — «словно внутри одной семьи».

Это трансформировало мировоззрение китайцев: отныне Поднебесная делила материк с другими государствами, и их взаимодействие не ограничивалось только дипломатией. В тот период шел плодотворный обмен людьми, товарами, идеями. Как и в истории Запада чуть позднее, близкое знакомство с другим способствовало лучшему пониманию гражданами их собственной государственности и складыванию у них чувства преданности обновленной идее Китая. Изменения затронули не только границы. Менялось и само устройство власти. Старая аристократия погибла, и на ее место пришла профессиональная бюрократия, ряды которой пополнялись посредством меритократической системы государственных экзаменов. Распространение знаний ускорилось благодаря широкому распространению книгопечатания; в частности, именно в эту эпоху впервые появился такой развивающий жанр, как путевые очерки. Это способствовало коренным изменениям в самоощущении китайцев. Мы уже сталкивались с увлекательными рассказами об иноземцах, распространявшимися при танском дворе, но космополитизм сунской эпохи был иного порядка. Вынужденно выглянув за пределы своих границ, китайцы осознали свою страну одной из нескольких великих держав, пусть даже она и находилась в самом центре изведанного мира.

Всего за несколько лет Тай-цзу и его советники дали толчок крупному культурному проекту, который вскоре откроет одну из великих творческих эпох в истории Китая. Помимо прочего, это был еще и век изобретений, происходивших повсюду, от науки и технологии до производства стали и выплавки чугуна, от фармакологии и медицины до астрономии и минераловедения. В ряду новшеств оказались и такие вещи, как бумажные деньги, игральные карты, бульварные романы. В 1085 г. из печати вышла книга под названием «Что нужно для того, чтобы у пожилых людей была счастливая и здоровая старость»^{‹‹1››} — первый подобный труд в истории и, что поразительно, до сих пор пользующийся спросом. Сунская эпоха была веком революционных инноваций во всех областях: первая государственная библиотека, первый государственный университет, первая культура печатного слова родились именно тогда. Многие из достижений той поры не будут иметь европейских аналогов вплоть до наступления Нового времени.

К несчастью для Китая, устойчивое дипломатическое равновесие, достигнутое во взаимоотношениях с соседним государством Ляо, не удалось распространить на тангутов. В конце XI в. китайцы оказались втянутыми в войны на своей северной границе. Людские и материальные затраты были очень высоки, и в конечном итоге они способствовали той катастрофе, которая разразится в 1127 г. Но не будем забегать вперед. Пусть Сун и не управляли всей территорией нынешнего, маньчжурского или танского Китая, но созданная ими империя была страной непревзойденной и блистательной культуры. На вершине своего расцвета в XI в. сунский Китай стал одним из самых гуманных, изысканных, интеллектуальных социумов за всю историю страны, а возможно, и мира. Его центром был столичный Кайфэн — и нам пора прогуляться по улицам этого города.

С перекрестка на улице книжных лавок — Шудяньцзе, расположенной в самом центре, — хорошо виден закат. С боковых переулков выкатываются продуктовые ларьки на колесах, зажигаются керосиновые лампы, и вскоре в отбрасываемых ими желтых пятнах света уже шипят лепешки с мясной начинкой. Приехавший в Кайфэн путешественник, оказавшись здесь, без труда сможет сориентироваться. Он с удовлетворением отметит, что в расположении улиц и переулков все еще видны следы старинной топографии. Городская стена представляет собой параллелограмм, по большей части совпадающий с внутренней стеной города сунской эпохи. Северный сектор когда-то был императорским городом с озерами, парками и дворцами. Там до сих пор возвышается гигантский искусственный холм, на котором располагается Драконий павильон. Вокруг тянутся ряды реконструированных под старину двухэтажных лавок с освещенными фонарями балконами, лабиринт узких аллей с выстроенными вдоль них домами и огромный продуктовый рынок под открытым небом, расположенный рядом с Барабанной башней. Все эти улочки не старше поздней эпохи Цинь, но на изображениях сунского времени можно увидеть, как эта часть старого города выглядела тысячу лет назад — с лавками, молельнями и подворьями благородных семейств. Малоэтажная застройка осталась той же самой: ее основу составляют построенные из кирпича усадьбы и храмы с изящно изогнутыми черепичными крышами и нарядными фиалами.

На примыкающих к аллее Восточных ворот улочках турист может, пусть и отдаленно, ощутить вкус сунского космополитизма. Когда-то этот квартал населяли персы, арабы и выходцы из Центральной Азии. Среди последних были христиане-несториане, зороастрийцы, мусульмане и даже евреи. Они — или, точнее, следы их пребывания — присутствуют здесь и сегодня. В переулке Изучающих Тору, где в течение последних нескольких столетий жила еврейская община, до 1855 г. стояла старая синагога. Каменная стела XV в. подсказывает, что синагогу построили в 1163 г. при империи Сун. Здесь по-прежнему проживают несколько сотен человек, носящих семь клановых имен, которые перечисляются в книге памяти еврейской общины, изданной в XVII в. Соответственно, в лучшие годы расцвета их количество, вероятно, составляло четыре-пять тысяч. Возможно, что впервые эти люди появились в Китае именно во времена империи Сун, принеся с собой свои обычаи: обрезание, отказ от свинины и произнесение молитв лицом к Иерусалиму. Эти традиции соблюдались еще в XIX в., когда в общине уже не осталось никого, кто умел бы прочесть свитки Торы и рукописи на иврите. Последний учитель этого языка умер здесь в конце XVIII в.

Еврейская община Кайфэна, какой бы маленькой она ни была, оставила после себя волшебный след, подобный нитям ДНК. Если верить сохранившимся надписям на камне, евреи пришли в Китай из Индии, а их язык, в котором, помимо древнееврейской и китайской лексики, встречаются слова на фарси, намекает на то, что в действительности корни общины уходят в Персию или пространства Центральной Азии вдоль Шелкового пути. При этом некоторые их молитвы напоминают молитвы йеменских евреев, а библейские тексты позволяют связать их с еще более древней вавилонской общиной. Таковы загадочные пути истории.

Вплоть до недавнего времени о китайских евреях было известно очень мало, хотя на крайнем западе страны, в пещерной библиотеке Дуньхуана, еще столетие назад обнаружили написанный по-древнееврейски документ, сопровождаемый молитвой со строками из Псалтыри. Ближе к нашему времени относятся поразительные находки в Хотане, которые помогли пролить свет на жизнь еврейских торговцев, покинувших Персию после арабского завоевания и устремившихся в поисках лучшей жизни на восток.

Среди них — письма одного персоязычного еврея, который жил в городе в начале IX в., адресованные другому еврею, также говорившему по-персидски и жившему на территории оазиса в пустыне Такла-Макан. Хотанские послания, являющиеся лишь частью регулярной переписки между членами одного разбросанного семейства, содержат упоминания о «моем дорогом брате Шавапардаре» и перечисляют по именам восьмерых родственников, включая Исаака и «мою сестренку Худенак» вместе с ее братом, которого автор называет «рабби».

У общины разгорелся спор с землевладельцем по поводу выпаса овец. Автор предлагает список даров (в него входят шелк и сахар), которые купцы должны вручить местному правителю, чтобы их дела пошли лучше. И, как всегда, ощущается тревога относительно событий во внешнем мире. В данном случае речь идет об успешном отражении тибетского набега на Хотан: «Из Кашгара пришли такие вести — все тибетцы убиты или захвачены в плен. Я пожертвовал на войну сумму, равную сотне связок монет. Что же до твоего совета — сколько бы денег они ни просили, не отказывай им, — я последовал ему, и точно так же поступили Давид и твой племянник».

Эти письма приоткрывают перед нами малоизвестные страницы истории первых еврейских общин, прибывших в Китай по морю через Кантон или по суше из городов Центральной Азии, расположенных вдоль Шелкового пути. Кайфэнские евреи — единственные представители этого социума, дожившие до наших дней. До 1980-х гг. они с большой неохотой рассказывали о себе, но сегодня их связи с американским еврейством и с Израилем становятся все крепче. Древние тексты их общины были опубликованы, и на фоне растущего международного интереса к их культуре они занялись возрождением своих ритуалов. Празднование Рош ха-Шана (еврейского Нового года) миниатюрная группа китайских евреев, собравшись в большом семейном доме в одном из переулков старого еврейского квартала, сопровождает приготовлением традиционных блюд и молитвами. На сковороде жарится рыба, на стол выставляются яблоки в меду, а над переулком Изучающих Тору разносятся пронзительные звуки бараньего рога. Перед нами показательный пример того, как в современном Китае с нуля возрождается традиция и как упорно, вопреки всему, она способна выживать на протяжении веков.

Мусульманская община Кайфэна была намного крупнее. Насколько можно судить, последователи ислама также проникли в Китай в сунскую эпоху — по суше вдоль Шелкового пути в Чанъань и по морю через Кантон, где находился древнейший центр мусульманской культуры в стране. К моменту падения столицы в 1127 г. мусульмане уже были хорошо укоренившимся меньшинством. Многие из них покинули город во время всеобщего массового исхода, но к следующему столетию здесь по-прежнему проживало более восьмисот семей. В наше время в Кайфэне живут десять тысяч мусульман, а в восточной части застенного города находится большая соборная мечеть, окруженная мусульманскими кафе и ресторанами. Кроме того, в городе имеется еще около тридцати небольших мечетей и молитвенных залов, половина из которых предназначена только для женщин и, что еще более любопытно, управляется женщинами-имамами; истоки этой традиции толком не ясны, но, кажется, возникла она еще во времена империи Цин. Все это очень сильно отличается от распространившегося по миру ваххабизма, но китайский ислам уходит своими корнями в те времена открытости, когда люди, товары, блюда, идеи и религии свободно перемещались по Шелковому пути и когда Китай, при всей настороженности к иноземцам, приветствовал на своей земле «учения варваров, которые полезны человечеству».

Танский Чанъань (Сиань), как мы помним, был средоточием дворцов и правительственных учреждений, в высшей степени упорядоченной агломерацией, где кварталы отделялись друг от друга стенами, а жители подчинялись комендантскому часу и всевозможным ограничениям в зависимости от ранга и чина.

Кайфэн был устроен совершенно иначе: то был новый тип китайского города. Изначально его площадь составляла около четырех квадратных километров, если судить по линии старых стен, которые и сегодня окружают внутренний город. В 955 г., после победы в битве при Гаопине, была построена большая внешняя стена протяженностью 27 километров. Как только боевые действия стихли, в город устремились толпы людей, привлеченных выгодными имущественными и налоговыми условиями, и огромное пространство быстро наполнилось новыми улицами, домами и лавками. Повсюду копались колодцы, а также разворачивались транспортные предприятия и строительные компании, нанимавшие прибывающих отовсюду каменщиков, плотников и столяров. Вскоре началось массовое производство книг с отпечатанными ксилографическим способом гравюрами, на которых изображались изящные жилые дома и особняки, храмы и дворцы. Развивались новые виды социальных отношений, и на свет появился оригинальный тип городского сообщества — полный жизни и не замирающий ни на минуту потребительский рай, окружавший дворцы и государственные учреждения и нацеленный на извлечение прибыли, — с обширными кварталами ресторанов, длинными торговыми улицами, круглосуточно работающими причалами. Сунский Кайфэн^{‹‹2››} развивался по пути, намеченному танским Янчжоу.

Но, как часто бывает в Китае, подлинное наследие великого исторического города дошло до нас не столько в сохранившихся зданиях, кирпичах и камне, сколько в прозе, поэзии и живописи. В мировой истории вряд ли найдется много стран, чья литература и изобразительное искусство были бы богаче, чем в Китае. И Кайфэн, как никакой другой китайский город, может претендовать на звание «столицы памяти» — такой же, какими для греков, например, оставались Александрия и Константинополь.

Предметом огромной гордости для местных жителей остается свиток «По реке в День поминовения» («Цинмин Шанхэ ту»). Это самое знаменитое произведение искусства в Китае и, если верить историческим источникам, одно из самых захватывающих творений во всем мире. Живописная панорама длиной почти в семь метров была создана всего за десять лет (или около того) до падения Кайфэна под натиском северных варваров в 1127 г. — даты, оставившей в китайской истории столь же неизгладимый след, как падение Рима в памяти Запада. Расписанный придворным художником свиток настолько восхитителен и оригинален, что с момента своего появления неизменно привлекал к себе внимание императоров, поэтов, живописцев и ценителей искусства. Это не что иное, как идеальный образ того, какой должна быть городская жизнь в мирное время.

На свитке представлен сунский Кайфэн весенним днем около 1120 г. Сначала мы видим сельский пейзаж с дорогой, по краям которой стоят еще голые деревья. За подернутыми дымкой рощами виднеются крытые соломой хижины, небольшие пешеходные мостики, стремительные ручьи и корявые стволы вековых деревьев. Чуть дальше мы замечаем линии орошения, каналы, поля и канавы. Зимний ландшафт провинции Хэнань вновь наполняется жизнью: путники отправляются в дорогу, дамы в паланкинах возвращаются после посещения могил предков. Постепенно мы перемещаемся в пригороды и видим людей, которые заняты подготовкой своих жилищ и лавок к празднику Цинмин, отмечаемому в начале весны. Как и в наши дни, над едальнями и домами уже сооружены большие плетеные каркасы для украшений, но их еще не успели увесить полотнами из цветной бумаги и ткани — очевидно, до начала праздника еще несколько дней. Мы оказываемся посреди бурлящей городской жизни. Здесь нет государственных чиновников, аристократов и уж тем более членов императорской фамилии. Перед нами мир чайных комнат и винных лавок, цирюльников и лодочников, врачей и прорицателей.

Давайте присмотримся пристальнее. Мы проходим мимо лавки погребальных товаров, которая увешана бумажными конями, цветочными гирляндами и прочими похоронными принадлежностями. Чуть дальше по улице видны чайные домики и пекарни, а также огромный ресторан, украшенный флагами и знаменами. Под большим зонтиком торгуют кунжутными оладьями. Горячие оладьи лежат на подносе в ожидании покупателя — картина, которую и сегодня может наблюдать любой приехавший в Китай турист. Вскоре свиток переносит нас на берег реки Бяньшуй, по которой плывут лодки, доставляя грузы и пассажиров в самый центр города. Художник ведет нас по течению реки подобно камере, фиксирующей панорамную сцену на оживленном рынке (можно предположить, что ради этого эффекта художник перенес на свиток более десятка отдельных изображений, сделанных с разных точек). У пристаней видны лодки, выгружающие камень, лес и строительные материалы; через ворота въезжает караван верблюдов; в тавернах и чайных домиках вокруг столов толпятся желающие перекусить. На переднем плане река расширяется, превращаясь в бескрайний водный массив, где у берега швартуются пузатые пассажирские суда. В их каютах решетчатые окна и обитые циновками потолки. Для зажиточных пассажиров предусмотрены отдельные комнаты, а для их багажа есть камеры хранения; в таких каютах имеются также небольшой камбуз для приготовления пищи и даже письменный стол с кистями и чернилами.

Поэтесса Ли Цинчжао, с которой мы еще познакомимся (см. здесь), поплывет именно на таком судне. Чуть дальше толпа работных людей, ухватившись за длинные канаты, тянет вверх по течению баржу, а рядом вот-вот столкнутся две парусные лодки. Их команды осыпают друг друга бранью, но суда, захваченные потоком, продолжают опасно сближаться.

Углубляясь в город, мы видим все новые чайные лавки и рестораны — художник не оставляет сомнений в том, что горожане любят хорошо покушать. Тут же изображен мастер по изготовлению колес и мастерская плотника: еда и производство располагаются бок о бок, такое и сегодня можно наблюдать в старых городах Китая. Далее мы оказываемся на широкой, обсаженной деревьями улице и проходим мимо буддийского храма — изящного здания с внутренним двором, а также минуем уличного прорицателя с его таблицами, справочниками и зазывающими плакатами: «Здесь вы узнаете свою судьбу», «Безошибочный душевидец», «Ваши тревоги рассеются». Такое сейчас тоже присутствует в каждом китайском городе. Даже в наши дни лишь немногие люди в Кайфэне, да и во всем Китае, способны обойтись без личного предсказателя судьбы.

Дорога пересекает ров и проходит через городские ворота — одни из шестнадцати ворот, которыми оснащена внешняя стена. Теперь мы внутри самого города, на широкой городской магистрали, запруженной покупателями. Здесь располагаются торговые точки для преуспевающих представителей среднего класса, который в сунском Китае стремительно шел в гору: лечебница доктора Яна, торговая палатка с травяными настоями, лавка мясника (надпись на которой с гордостью возвещает: «Мы не обвешиваем»). Тут же торгуют дорогими тканями — мы видим вывеску «Парча, шелк, атлас и сукна от господина Вана». По соседству открыта лавка пряностей господина Лю. В проходящих мимо толпах можно различить буддийских и даосских монахов. В жилище доктора Чжао со стороны фасада располагалась приемная (как, собственно, и у специалистов по традиционной медицине в наши дни). Оттуда пациент мог пройти в комнату для осмотра, чтобы узнать диагноз и получить рецепт. Кроме того, поблизости находились несколько крупных ресторанов, которых в городе насчитывалось около семидесяти и которыми Кайфэн по праву славился. В их ряду был ресторан Шэньяна — огромное двухэтажное сооружение, верхняя терраса которого в праздничные дни была забита посетителями. Здесь можно было передохнуть и оценить все прелести новой городской жизни эпохи Сун.

Жители сунского Кайфэна были, пожалуй, самыми сытыми горожанами на земле. Возможно даже, что они питались лучше, чем люди за всю предыдущую историю. Благодаря улучшениям в сельском хозяйстве и системе распределения продовольствия у поваров сунской эпохи был больший выбор ингредиентов, чем когда-либо прежде, и со временем они создали лучшую ресторанную культуру в мире, которая подкреплялась кулинарными справочниками, журналами гурманов и руководствами по столовому этикету. Среди ресторанов имелись и такие, которые предлагали блюда региональной кухни, прежде всего более острые кушанья южных областей. Неудивительно, что у сунских писателей встречаются длинные рассуждения о еде, поэты слагают о еде стихи и даже философы делят еду на высокую и низкую, сырую и приготовленную.

Вкушение пищи вне дома было частью сунской городской жизни; с тех пор эта привычка прочно закрепилась в китайской культуре. Из нескольких описаний города, составленных в период его расцвета, самое известное принадлежит мелкому чиновнику по имени Мэн Юань-лао. Его книга «Записи прекрасных снов о Восточной столице» представляет собой тот редкий тип исторического источника, в котором фиксируются обычные уличные разговоры, человеческие чувства и даже вкусы. Одним из главных увлечений автора была еда. Разумеется, питание и национальная кухня относятся к основным отличительным чертам любой цивилизации, но для Китая это вдвойне справедливо. О заведениях, подобных таверне Шэньяна, Мэн Юань-лао пишет тоном искушенного ресторанного критика:

В городе имелись также дешевые харчевни для трудящегося люда — как и сейчас на ночном рынке в Кайфэне, где можно найти абсолютно любой вид еды, включая скорпионов и многоножек, которыми в древности не брезговали только голодающие. При всей утонченности кухни даже в добрые времена блюда зачастую готовились из самых простейших и недорогих ингредиентов. Разумеется, императорский стол был гораздо богаче, но и зажиточные авторы сунского периода не советовали переедать или выбрасывать пищу. Даже знающие толк в еде богачи умели наслаждаться незатейливыми и простыми блюдами. Историк и дипломат XI в. Сыма Гуан, например, так вспоминал собственное детство и принятые в семье обычаи:

То же самое пишет и Мэн Юань-лао в своих пронизанных ностальгией воспоминаниях:

Свиток «Дня поминовения» и книга «Записи прекрасных снов» Мэн Юань-лао представляют два идеализированных образа качественно управляемого города — процветающего, человечного, гармоничного. Здесь вновь уместно сравнение с Европой эпохи Ренессанса. Обратимся к великой фреске Лоренцетти «Аллегория доброго правления», хранящейся в Сиене. На ней также представлен идеализированный образ городской жизни, но доброе правление здесь находится в руках «совета девяти»: банкиров, коммерсантов и прочих богатых горожан.

Средневековый Лондон с его городской корпорацией, финансистами и торгово-ремесленными гильдиями был, по сути, устроен так же. В отличие от них сунский Кайфэн управлялся не ростовщиками и предпринимателями, а учеными, чиновниками-конфуцианцами, которые выдержали строжайшие государственные экзамены^{‹‹4››} и совокупно составляли высокообразованную профессиональную бюрократию, вдохновляемую принципами конфуцианской этики. «Моими главными советниками, — говорил первый сунский император Тай-цзу (который, напомним, сам отнюдь не был выдающимся книжником), — должны быть люди, читающие книги». Прежде всего, властитель понимал, что Китай недавно пережил бурное столетие, закончившееся долгим кровопролитием в конце эпохи Тан, когда все вокруг рушилось, чему немало способствовали распри и измены в армейских рядах. Он сам был военным человеком, пришедшим к власти в результате переворота, и знал, что, пока военачальники в силе, его новое правление не будет в безопасности. Поэтому он распустил свое старое командование, выделив военачальникам щедрые пенсии, а затем перестроил систему власти таким образом, что вооруженные силы оказались в подчинении подготовленных гражданских чиновников. «Отодвигай военных и возвышай гражданских» — для последующей китайской истории этот поворот стал решающим.

Для того чтобы набирать нужное количество таких чиновников и при этом обеспечивать наилучшее качество кандидатов, императоры империи Сун коренным образом расширили применение китайской системы государственных экзаменов. Как мы уже видели, за 400 лет до этого суйские императоры утвердили процедуру меритократического отбора кандидатов на государственную службу, основным критерием которого выступали их литературные способности и знание конфуцианской классики. Императоры Сун в значительной мере усовершенствовали эту систему, что позволило ей взращивать китайское чиновничество вплоть до начала XX в. Она, кстати, напоминает о себе и в наши дни.

В сунском Китае молодой человек, стремящийся сделать карьеру, должен был найти учителя и учебники, по которым ему предстояло заниматься многие годы — в некоторых случаях больше десяти лет. Экзамены на государственную службу удостоверяли наличие у соискателя литературного таланта, безупречное знание им классических текстов конфуцианства, а также усвоение базовых принципов благородного поведения — ключевого этоса «нашей культуры». Тот, кто преодолевал экзаменационные испытания на уровне уезда, мог рассчитывать на получение административной должности в каком-нибудь отдаленном провинциальном городке. За годы своей службы такому человеку предстояло, как правило, много ездить по Китаю, получая все новые назначения и постепенно обогащаясь знаниями о стране и ее народе, а вершиной его карьеры могла оказаться должность в императорском правительстве в самой столице.

Наиболее честолюбивые соискатели могли попытать счастья на столичных экзаменах, которые проводились раз в три года. Количество преуспевших на подобных экзаменах было удручающе низким: так, в 1002 г. из 14 тысяч соискателей были отобраны всего 219 человек. Но успешная сдача государственных экзаменов обеспечивала кандидату всеобщее уважение и служила предметом гордости для всей семьи: теперь он (к экзаменам допускались только мужчины) входил в круг могущественных и благородных. Возвращающегося домой преуспевшего кандидата, по рассказам современников, приветствовали следующим образом: он прибывал «в запряженной лошадьми повозке, со знаменосцами спереди и конным эскортом сзади, а по обеим сторонам дороги стояли люди, пришедшие для того, чтобы взглянуть на него — и вздохнуть от восхищения!».

Таким образом, в отличие от эпохи Тан, элиты сунского Китая состояли не из наследственных аристократов, полководцев, банкиров и торговцев (хотя, разумеется, лишь состоятельные семьи могли позволить своим сыновьям посвятить долгие годы неустанной учебе). Их комплектовали конфуцианские «ученые-чиновники» — правящий слой, уникальный для мировой истории и остававшийся таковым на многие столетия. В начале XVII в. иезуит Маттео Риччи, вторя Платону, заметил: «Это лучшая система правления в мире, ибо здесь власть поистине принадлежит философам».

Расширение экзаменационной системы в сунскую эпоху породило огромный спрос на обучение и книги. В период Поздней Тан, как мы видели, изобретение ксилографической печати привело к тому, что изготовление книг стало дешевле и быстрее, чем когда-либо прежде. В сунском Китае семьям стало легче приобретать для своих сыновей, занятых подготовкой к экзаменам, экземпляры классических конфуцианских текстов, а также словарей и справочников, пособий по истории и ритуалу. В конце X в. правители Сун открыли эру первого расцвета книгопечатания в Китае — и, разумеется, во всем мире. Это обстоятельство серьезнейшим образом повлияло на культуру, способствуя становлению и утверждению национального самосознания; аналогичным образом массовая печать книг^{‹‹5››} в Европе XIX в. послужила основным фактором возникновения европейских наций.

Запуск описанного процесса состоялся при втором императоре империи Сун Тай-цзуне, правившем в 976–997 гг. После двух десятилетий боев за утверждение власти Сун над южным Китаем он провозгласил девизом своего правления «Тайпин Синго» — «Великий мир и обновленная нация». Китай готовился вступить в новую, мирную эпоху — и в основу предстоящего культурного наследия закладывались три ключевых элемента. Первым стало воссоздание книжного собрания императорской библиотеки, сильно пострадавшей за годы сражений. Вторым — планируемая кодификация знаний посредством создания гигантских компендиумов: энциклопедических сборников, содержавших огромный объем материалов из более ранней литературы, многие произведения которой, как считалось, навсегда утрачены. Третьим — важнейший технологический прорыв, заключавшийся в переходе от рукописной культуры к культуре печатного слова. На Западе этот процесс начался лишь в XV в. и был связан с именами Гутенберга, Альда Мануция и Кекстона. Как позднее и на Западе, все перечисленные изменения в технологии письма — переход от индивидуального рукописания к массовой печати — отметили важнейший цивилизационный сдвиг, сыгравший фундаментальную роль в формировании китайского самосознания.

Ничто не иллюстрирует традиционное китайское почтение перед письменным словом лучше, нежели то рвение, с которым Тай-цзун взялся за восстановление императорской библиотеки, основанной за тысячу лет до него. Когда его предшественник и брат Тай-цзу вступил на престол, в императорском собрании насчитывалось 12 тысяч свитков. Теперь же, после того как в 960-х гг. высшая власть в империи распространилась на долину Янцзы, Тай-цзун, сам никоим образом не являясь книжником, отправлял вслед за своими войсками специальных уполномоченных, задачей которых было спасение рукописей, хранившихся в небольших городках и аристократических поместьях. Благодаря таким мерам собрание разрослось в четыре раза.

Уже в 976 г. Тай-цзун отстроил новую императорскую библиотеку, укомплектованную персоналом и особым книгоучетным бюро. Затем с его подачи по всей стране начался поиск книг, содержащих утерянные знания классического Китая. Своим библиотекарям он говорил так: «Если мы заглянем в старый императорский каталог (созданный в 721 г. в эпоху Тан и перечислявший 60 тысяч рукописей), то мы увидим, что потери огромны. Нам следует предпринять самый тщательный поиск и отыскать утраченное. Среди прочего нужно во всеуслышание объявить о том, что если у кого-нибудь из государственных чиновников остались книги, которых нет у нас, то их необходимо доставить во дворец».

Это было начало культурного проекта, который по праву можно сравнить с начинаниями европейских гуманистов эпохи Ренессанса, занимавшихся собиранием рукописей древнегреческой и латинской классики и посредством печатного станка делавших их доступными для людей. Помимо прочего, целью Тай-цзуна была еще и демонстрация того, что Сун — не какой-то недолговечный режим, учрежденный силой оружия, а великая Чжао, династия государей Сун, которые принимают на себя ответственность за сохранение священных культурных традиций Хань и Тан. Императорская библиотека, таким образом, выступала одновременно символом национального единства и национальной культуры и подтверждением легитимности нового правления.

Более того, сунские правители смогли осуществить то, с чем предыдущие династии не справились: они привлекли новую технологию книгопечатания для широкого распространения образования. Сосредотачивая и сопоставляя рукописи, прибывавшие со всех уголков страны, администраторы 970–80-х гг. старались обеспечить их массовую публикацию. Заново были изданы произведения конфуцианской классики, такие как «Ши цзин» и «Шу цзин», а также «Ши цзи» («Исторические записки») Сыма Цяня и «Тундянь» Ду Ю. Из-под печатного станка выходили словари и грамматики; кроме того, был издан весь буддийский канон, изготовление деревянных блоков для которого заняло двенадцать лет (их полный набор, состоящий из 81 тысячи элементов, сохранился до наших дней в Корее).

Сунские власти также заказали составление огромных антологий, которые должны были включать все, что могла предложить на тот момент китайская культурная традиция, причем на любую тему. «Сборник для чтения во время Великого мира», например, представлял собой энциклопедическое собрание основных трудов, рассказывавших о небесах, земле и человеке. «Подробные записи во время Великого мира» включали все известные тексты, касающиеся более таинственных материй, таких как духи, призраки и бессмертные, а также мысли и высказывания монахов, священнослужителей и врачей. Чуть позже были опубликованы «Лучшие цветы в саду литературы» — сборник, состоявший из тысячи глав и содержавший, помимо литературных произведений, подробнейшие описания положения дел в государстве, а также «Предписания милостью императора», которые представляли собой собрание сведений о медицине, как общеизвестных, так и специальных.

Для сунской эпохи характерен прогресс в научных исследованиях и появление новых изобретений во многих областях. Именно тогда появились первые в мире прядильные машины с водяным приводом и коксовые доменные печи, был открыт процесс выплавки стали. Ученый Шэнь Ко (1031–1095) определил точное направление географического севера и положение Полярной звезды: это был крупный вклад в мореходную науку, дополненный еще одним изобретением сунской эпохи — магнитным компасом. Помимо этого, Шэнь Ко стал первопроходцем в области физиологии. Для более глубокого постижения процессов, идущих в человеческом теле, он использовал анатомические вскрытия. В своих рассуждениях о происхождении гор Шэнь Ко указывал на физические изменения в геологии Земли на протяжении долгих периодов времени, происходившие из-за поднятия уровня земной поверхности, эрозии почв, осадочных отложений. Четыре столетия спустя на Западе подобные идеи будет высказывать Леонардо.

Еще одной знаменитостью был Су Сун (1020–1101) — ученый-энциклопедист, типичная для своего времени фигура. Обладая превосходным знанием классической литературы, Су Сун также был автором работ по металлургии, фармакологии, ботанике и зоологии; кроме того, он составил небесный атлас со звездными картами — первый подобный атлас, вышедший в печатном виде. В 1077 г. он, будучи выдающимся дипломатом, был отправлен послом в северное царство Ляо. Во время своей миссии он понял, что используемый там календарь является более точным, и по возвращении спроектировал астрономические часы, которые в 1094 г. были смонтированы в Кайфэне. Это была двенадцатиметровая башня с клепсидрой, которая приводилась в действие посредством замкнутой цепной передачи со спусковым механизмом. Су Суна часто называют китайским Леонардо, но, по справедливости, Леонардо точнее было бы именовать европейским Су Суном.

Сунские власти также были заинтересованы в распространении практических знаний, включая информацию о новейших технологиях и инструментах. Канцелярия образования печатала и рассылала практические иллюстрированные справочники по таким предметам, как математика, медицина, земледелие, военное дело и архитектура. Наряду с официальными типографиями по всей стране процветали частные издательства, печатавшие книги по религии, прорицанию и геомантии, юриспруденции, пособия по самопомощи, а также недорогие издания классиков и комментарии к ним. Выходили даже сборники с образцами экзаменационных ответов, призванные помочь соискателям должностей и их волнующимся семьям.

Эта эпоха, возродившая науку^{‹‹6››} и культуру за счет утверждения книгопечатания и распространения образования, не знает равных себе в истории человечества. Культ книг и знаний, поощряемый властями империи Сун, оказал глубокое влияние на китайское общество, впервые сделав грамотность доступной для широких масс. Не только государственные служащие и представители конфуцианской элиты, но и купцы, ремесленники и даже состоятельные крестьяне в Сунской империи могли пользоваться справочниками и альманахами для своих повседневных нужд. Как мы уже видели, в Китае тех времен издавались руководства по самопомощи, предназначавшиеся в том числе для городских высших сословий и рассказывавшие о том, как встретить счастливую и здоровую старость, а также пособия, объяснявшие, как правильно планировать свадьбу или похороны.

Таким образом, в Китае за 400 лет до того, как Гутенберг и Кекстон инициировали подобные процессы в Европе, книгопечатание коренным образом преобразовало механизм распространения идей. При империи Сун в Китае впервые был применен и ручной набор, но если на Западе с его небольшим алфавитом он произвел революционный эффект, то на своей родине это новшество так и не получило сколько-нибудь массового распространения: его применение сдерживалось самой природой китайского письма, для которого требовались тысячи отдельных литер. Ксилографическая печать продолжала широко применяться вплоть до конца XIX в., и даже в наши дни ее используют для печати авторитетных текстов, престижных изданий и семейных генеалогий, которые как раз сейчас переживают возрождение.

Что касается высших общественных страт, то на них непосредственным образом отразилось то, что в эпоху Сун в стране была серьезно расширена система университетов и школ. Школы каноноведения существовали в Китае уже в ханьский период, как мы видели в главе 5, но к 1103 г. число обучающихся в университете Кайфэна выросло до четырех тысяч, а всего по империи школы посещали около 200 тысяч человек. Прием в эти учреждения также производился через сдачу экзаменов, поэтому количество людей, обученных чтению и письму и, как следствие, впитавших конфуцианскую культуру, предписываемую общенациональной системой образования сунского Китая, на деле было еще выше. Старая экзаменационная система прекратила свое существование в 1904 г., но ее влияние передавалось из поколения в поколение на протяжении всего революционного периода. Оно заметно и в современном Китае: люди с огромным уважением относятся к экзаменам, видя в них путь к лучшей жизни.

Итак, по словам выдающегося государственного деятеля и ученого XI в. Сыма Гуана, империя Сун задалась целью «восстановить ученость и обучение и уменьшить влияние всего, связанного с войной». Но какой ценой можно было добиться этого? К 1100 г. Китай уже приобрел множество черт, которые в более поздние эпохи составят основу общества раннего модерна, как его понимают на Западе. Он смог воссоединиться и осуществить революционные преобразования в технологии, образовании, искусстве. Почему же в таком случае он так и не стал первым современным обществом? И отчего после завершения эпохи Сун Китай не сумел поддерживать прежний темп технологического и социального прогресса? Не означает ли это, что подлинное расхождение между Китаем и Западом, которое западные комментаторы относят к эпохе промышленной революции и европейского империализма, на самом деле началось гораздо раньше?

К этому фундаментальному вопросу нам еще предстоит вернуться.

В период с XI по XII в., когда на Средиземном море господствовал Фатимидский халифат, в южной Индии правили государи династии Чолов, а в Европе зарождался готический стиль, Китай находился в центре общемировой цивилизации. Но над империей нависло множество угроз. На протяжении всей своей истории Китаю приходилось иметь дело с таким объемом управленческих проблем, с каким не сталкивалось никакое другое государство. Неизбывными оставались популяционное давление и конфликты с соседними державами, расположенными в Восточной Азии. Кроме того, география страны делала ее болезненно уязвимой перед наводнениями и прочими природными бедствиями, сопровождаемыми голодом и социальными катаклизмами. Несмотря на то что Китай можно рассматривать как наиболее успешное политическое образование в мировой истории, его провалы — если допустимо использовать здесь этот термин — нередко оказывались следствиями не только перечисленных факторов, но и накладывавшейся на них неспособности китайских правителей отречься от глубоко укоренившейся склонности к централизованному деспотизму. Блеску сунского Ренессанса со всеми его достижениями, равных которым история прежде не знала, положил конец идеальный шторм, где сошлись воедино все перечисленные выше факторы: стихийные бедствия, иноземное вторжение, ошибочные управленческие решения. Преодолением всего этого Китай занимался при жизни персонажей, которые в нашем рассказе предстают в ряду наиболее талантливых и интересных, — харизматичного политика Ван Аньши, историка Сыма Гуана и величайшей китайской поэтессы Ли Цинчжао. Нижеследующая часть повествования начинается с кризиса середины XI в., когда над их миром стали сгущаться первые тучи.

Империя Сун родилась в дыму сражений, и, несмотря на все свои свершения в общественной и культурной сферах, основой ее величия всегда оставалась военная мощь. Революция в экономике, поддержавшая сунскую государственность, с середины XI в. позволяла имперским властям содержать гигантскую армию — пожалуй, самую крупную армию за всю предыдущую историю человечества. К 1040 г. численность ее регулярных формирований составляла 1,4 миллиона человек. Это в три раза больше, чем численность римской армии^{‹‹1››} на пике ее могущества в III в. н. э. Центральные части, дислоцированные на равнинах, насчитывали 300 тысяч воинов, а на границах были сосредоточены еще более многочисленные региональные войска. Еще 300 тысяч воинов стояли в провинции Хубэй для сдерживания киданей, живших за северными озерами, а 450 тысяч — огромная сила — базировались на территории Шаньси, готовые к отражению возможных атак с запада и северо-запада. Масштаб стратегического планирования по сравнению с эпохами Хань и Тан вышел на совершенно другой уровень. Массовое военное производство требовало участия множества отдельных ведомств, ответственных за изготовление миллионов единиц оружия и доспехов. В год на государственных кузницах отливалось более 16 миллионов наконечников для стрел. Одним из ключевых ресурсов металлургической промышленности был уголь, использовавшийся при выплавке высококачественного железа — и это за столетия до начала его массового применения в Европе. Великий сунский поэт Су Дунпо^{‹‹2››} пишет об открытии в XI в. новых угольных месторождений на севере Цзянсу: «В прошлом эта область не была обеспечена углем, поэтому его поиски начались в только что наступившем 1079 г. Залежи угля были обнаружены к юго-западу от окружного центра Сюйчжоу и к северу от городка Пайту. Их стали использовать для выплавки железной руды и изготовления качественного оружия с острыми лезвиями».

На какое-то время прогресс в военных технологиях обеспечивал китайцам преимущество. Китай, в конце концов, оставался лидером в производстве осадных машин, установок для запуска разного рода снарядов, огнеметов и других подобных механизмов. Но в течение XI в. упомянутые технологии с неизбежностью просочились через границы, и когда это случилось, то, как и в современном мире, все выгоды от единоличного обладания каким-либо уникальным вооружением улетучились. Тем временем постоянное финансирование столь внушительных вооруженных сил ложилось на экономику тяжким бременем. А потом, в середине XI в., сунский Китай столкнулся с первым из целого ряда острых и непредвиденных кризисов.

На протяжении всей истории Китая изменения климата и окружающей среды способствовали падению империй не меньше, чем гражданские войны или иноземные вторжения. Еще в бронзовом веке сложился миф, в котором великий основатель государства строит каналы и дамбы, чтобы сдержать катастрофическое наводнение и сделать землю пригодной для культивации. Сам базис политической власти, Небесный мандат, зависел от способности правителя накормить подданных. И заклинания, обращенные к Великой реке на гадальных костях периода Шан, и отчеты инженеров-гидротехников времен КНР открывают перед нами одну и ту же картину: для государства, лежащего в долине Хуанхэ, контроль над реками и водными артериями всегда имел первостепенное значение. Начиная с 1040-х гг. нестабильность окружающей среды стала оказывать на сунское государство все более серьезное давление и в конечном итоге сыграла важнейшую роль в ослаблении верховной власти. Долгосрочные последствия имела, в частности, одна из самых масштабных природных катастроф, которую недавно реконструировал Лин Чжан, опираясь на местные хроники и мемориальные надписи.

19 июля 1048 г. в городах и деревнях центральной равнины шла подготовка к проведению общенационального торжества. На улицах Кайфэна вывешивались фонари, устанавливались шатры, запасались вином и едой: город пребывал в предпраздничном настроении. С того момента, как император Жэнь-цзун — кстати, его правление было самым долгим в империи Сун, — провозгласил в 1041 г. «эпоху празднеств», повсюду господствовало довольство, и у людей было много причин испытывать благодарность. Династия государей из рода Чжао правила в империи Сун вот уже восьмое десятилетие, страна не знала войн на протяжении целого поколения или даже больше, а уровень жизни продолжал расти. Перепись 1040 г. показала, что за шестьдесят лет население Китая увеличилось на две трети. Все это было плодами грамотного управления и мудрой дипломатии. Благодаря размещению на северной границе с государством Ляо крупных армий, а также ежегодным вручениям даров и регулярным дипломатическим контактам удавалось поддерживать мир. Даже в приграничной зоне на севере провинции Хэбэй, которая долгое время страдала от вражеских нападений, бурно развивалось земледелие, а население резко увеличилось всего за два поколения. Поэтому государственные торжества 1048 г. люди предвкушали в беззаботном настроении.

К середине июля над речной долиной установилась тридцатиградусная жара. Многие столичные жители ночевали под открытым небом на крышах или во дворах домов. Между тем сразу за северными пригородами уровень воды в Хуанхэ в течение уже многих дней постепенно поднимался. Этому способствовало таяние снегов за тысячу километров отсюда, на огромном плоскогорье Тибета и Цинхая. Затем, 19 июля, на северо-востоке от столицы, у Пуяна, произошел прорыв семисотметрового участка береговых дамб, и гигантские массы воды обрушились на находившиеся севернее пшеничные поля провинции Хэнань, сметая все на своем пути. На протяжении нескольких дней потоп заливал равнину, дойдя до провинции Хэбэй и проложив новое большое русло с несколькими ответвлениями, пока наконец, преодолев почти 700 километров, не достиг моря недалеко от нынешнего города Тяньцзинь в Бохайском заливе. Течение реки повернулось на тридцать градусов против часовой стрелки — на один градус широты.

По словам очевидцев, «людей смывало, как рыбу»^{‹‹4››}. В 150 километрах к северу от столицы жителей провинции Хэбэй, для которых река существовала лишь в мифах, приход большой воды застал абсолютно врасплох. «Унесенные потоком, они становились пищей для рыб и черепах». То была природная катастрофа гигантских масштабов. Тысячи домов и селений полностью исчезли с лица земли, более миллиона человек погибли или стали беженцами. «На тысячу ли вокруг [почти пятьсот километров] дороги завалены трупами», — отмечал писатель и поэт Оуян Сю, в то время служивший в зоне стихийного бедствия. Ущерб оказался настолько огромным, что, после того как воды спали, «Хэбэй покинули восемь-девять из каждого десятка проживавших там семейств».

С осени 1048 г. и на протяжении всего 1049 г. стоячие воды не уходили; это три раза подряд не позволило провести посевные работы. Череда неурожаев повлекла за собой массовый голод, сопровождавшийся каннибализмом. Историк Сыма Гуан, которому в то время было 30 лет, с ужасом вспоминал, как «отцы и сыновья ели друг друга». Правительство немедленно распорядилось открыть государственные амбары и направить припасы в помощь бедным. Провинциальные власти собирали беженцев во временные лагеря, устанавливая там хлебные печи и общие кухни, а также организуя раздачу похлебки. Вокруг них, на окраинах уцелевших населенных пунктов и рядом с затопленными областями, вырастали целые поселения из лачуг и хибар. Но число пострадавших было слишком велико, и по мере того как в лагерях скапливалось все больше нищих и обездоленных, начали распространяться болезни. Вскоре царивший повсюду ужас дополнили эпидемии: как заметил некий местный начальник из Цинчжоу, «деяния, совершаемые во имя спасения людей, в конце концов оборачивались их смертью». Центральное правительство развернуло кампанию по вербовке оставшихся без работы молодых мужчин в армию, стремясь вывезти их из пострадавших районов и обеспечить едой. Прочее гражданское население — женщины, старики и дети — были вынуждены заниматься попрошайничеством и даже продавать себя в рабство; ведь богатым семьям рекомендовалось «принимать беженцев в качестве слуг». Прямой ущерб от стихийного бедствия был столь велик, что на протяжении нескольких лет властям приходилось отправлять зерно с юга на помощь голодающему северу. Как писал бывший главный министр, а теперь местный начальник в Дамине, «наводнения на Желтой реке с древних времен вредили нам, но такой беды не было еще никогда».

Долговременные последствия катастрофы для государства Сун оказались чудовищными. Хотя основными факторами исторических перемен мы склонны считать войны и восстания, влияние природных катаклизмов порой бывает не менее глубоким. Наводнение 1048 г. разрушило естественные водные системы на обширных территориях северного Китая, в некоторых местах полностью уничтожив результаты многовекового общинного труда по строительству ирригационных сооружений. В конечном итоге оно подорвало стабильность всей сунской государственности. Даже сегодня к югу от Пекина тянется оставшаяся с той поры цепочка озер, доходящая до Бохайского залива. Это часть самого большого болотно- озерного комплекса северного Китая. Рядом с одним из них, озером Баодин, правительство планирует возвести экогород, гигантский строительный проект, эксплуатирующий экологическое наследие потопа 1048 г.

Восстановление жилья (там, где это было возможно) потребовало огромных усилий, и местные власти оказались первыми, кто попытался смягчить последствия череды катастроф. Они заново отстраивали города и деревни, мобилизовали жителей на возведение вспомогательных каналов и береговых насыпей. Типичным в этом смысле был небольшой городок Цюйчжоу, расположенный на центральной равнине в провинции Хэбэй. Здесь воды рек, текущих с западных гор, столкнулись с новым руслом Хуанхэ, нанеся огромный ущерб и причинив большие человеческие потери. Начальником уезда после потопа 1048 г. был Линху Дуаньфу. Ему было поручено приложить все силы, чтобы оградить город и его оставшихся обитателей от новых напастей. В надежде привлечь на свою сторону местных аристократов и их клиентов он обратился к вышестоящему начальству в Минчжоу с ходатайством разрешить ему построить новую дамбу, чтобы защитить Цюйчжоу от вод реки Чжанхэ, которая и сегодня протекает рядом с городом.

Это прошение было отклонено на том основании, что дамба, при всей ее несомненной пользе конкретно для Цюйчжоу, могла отвести воды на другие территории округа и нанести им ущерб. Местные помещики, богачи и знать отказались сотрудничать с начальником своего уезда, не желая тратить ресурсы на сооружение коммунальной инфраструктуры, когда можно было оградить себя посредством локальных мер. Потерпев неудачу, Линху провел переговоры с менее влиятельными обывателями, включая мелких землевладельцев и бедных крестьян. Те согласились построить предлагаемую им дамбу своими силами; более того, они поддерживали ее на протяжении многих лет уже после того, как Линху уехал в другие края. Оглядываясь назад, местные жители понимали, что сунский начальник поступил правильно, ведь «без этой дамбы уезда Цюйчжоу сейчас просто не было бы».

Наряду с человеческими жертвами огромный урон понесла социальная инфраструктура; ее восстановление, включая города и деревни, каналы и дамбы, требовало гигантских расходов. Миллионы вязанок хвороста, мешков глины и пуков соломы, использовавшихся для заделки пробоин в дамбах, ускорили исчезновение местных лесов. Кроме того, наводнение оказало значительное влияние на систему налогообложения: в северных провинциях сборы, получаемые с населения, снизились в пять раз по сравнению с их уровнем до катастрофы. Но мало кто тогда догадывался, что произошедшее — еще не конец. Потоп 1048 г. стал лишь началом целой серии природных катаклизмов. Между прочим, в более долгосрочной перспективе проблемой оказывались не только паводки, но и плодородие почв. На первый взгляд может показаться, что осадочный ил полезен для полей, но беда в том, что в иле Хуанхэ преобладает песок со скалистых пустынь лёссового плато, а не богатый чернозем, как, например, в Египте.

Один документ XI в. детально объясняет, что это значило для крестьян: «После того как воды Хуанхэ отступают, оставленные ими отложения летом выглядят как плодородная вязкая почва. Но позднее, в начале осени, она сначала превращается в желтоватую мертвую почву^{‹‹5››}, абсолютно рыхлую по структуре, а затем, ближе к зиме, остановится беловатой мертвой почвой. После первых заморозков она делается сплошным песком».

Учитывая сказанное, местные жители вынуждены были исходить из того, что тяжелые иловые наносы делают землю бесплодной минимум на двадцать лет. Для населения провинции Хэбэй эта катастрофическая ситуация начала меняться лишь в 1128 г., когда в качестве оборонительной меры, реализуемой сунскими властями, дамбы были умышленно взломаны, а река вновь изменила свое течение, направившись теперь к югу. Но долговременные последствия продолжали сказываться на протяжении целых столетий. У путешественников XII в., проезжавших через некоторые территории на севере, складывалось впечатление, что они едут по пустыне, и даже два века спустя в некоторых уездах продолжалась борьба с засолением и песком. В конце XV в. прибывший из Кореи гость столкнулся с ослепляющими песчаными бурями, бушевавшими весной, а в 1549 г. японский паломник рассказывал о том, как на юго-западе провинции Хэбэй во время сильных ветров темнело небо: яростные порывы вздымали в воздух тучи песка, что и сейчас можно наблюдать во внутренних районах округа Тяньцзинь. Некогда богатый город Дамин в наши дни остается одним из беднейших округов КНР — так экологическая катастрофа XI в. продолжила сказываться на последующих поколениях. Нынешние жители Земли должны понимать, о чем речь: ведь климатические катаклизмы теперь происходят все чаще и чаще.

Общепринятые концепции, объясняющие падения империй и царств, склонны акцентировать внимание на восстаниях и войнах, но очень часто не учитывают резкие природные трансформации, которые потрясают все общество и подрывают элементарную дееспособность правительств. К югу от реки, на территории, не затронутой наводнением, столица Кайфэн по-прежнему оставалась золотым городом. На рынках кипела жизнь, а в праздничные дни улицы заливала иллюминация — несмотря на то что в город прибыли тысячи беженцев. Все чаще отмечались серьезные социальные конфликты, что вкупе с сокращением налоговой базы и обострением обстановки на границах предвещало надвигающуюся бурю. Поэтому именно в тот период развернулись горячие дискуссии относительно эффективности государства и самого характера правления. Куда лучше всего направить ресурсы? Как с их помощью облегчить бремя, ложащееся на беднейшие слои? Нужно ли реформировать всю государственную систему? Во второй половине XI в. подобные вопросы занимали умы двух выдающихся персонажей китайской истории.

В конце 1070-х и начале 1080-х гг., в то время, когда норманны усиливали свою железную хватку на горле Англии, путешественник, приближавшийся к стенам Нанкина — «безмятежного речного города» — со стороны лесистых гор на востоке, мог заметить чудаковатого местного жителя с растрепанными волосами и в давно не стиранной одежде, которого сопровождал осел, нагруженный мешком с книгами и дорожной сумой с лепешками и вином. Порой его хозяин, достав чернильный камень, кисть и бумагу, мог в молчании сидеть у ручья и делать пометки, сочиняя изящные, алхимически дистиллированные стихи, пронизанные образами даосской мистики.

Проведя всю жизнь на государственной службе, Ван Аньши^{‹‹6››} подал в отставку в возрасте 55 лет. Прямолинейный человек, чуждый тонкостям придворного этикета, он был самой могущественной личностью в Китае после императора, тем более что императором в то время был всего лишь мальчишка. Его жизненный путь сияет поистине шекспировским величием, ведь именно Ван продолжительное время оставался подлинным правителем Китая, по-конфуциански возложившим на себя обязанность помогать государю в заботах о народе. Вся его жизнь прошла в служении обществу. Однако в самом ее конце, впав в разочарование, он решил посвятить последние годы поиску потаенной истины. Ум, некогда озабоченный решением насущных задач государства, теперь был устремлен к амальгаме даосизма и буддизма, которую предлагала школа чань и в которой доминировали пустота, угасание, покой.

Ван родился в 1021 г. Его отец служил чиновником в Нанкине и умер, когда юноше исполнилось восемнадцать. Ван Аньши последовал по стопам родителя и тоже стал чиновником. В то время страна наслаждалась долгим периодом процветания, но неразрешенные внутренние противоречия вот-вот должны были выйти на поверхность. Сдерживание варваров на границах требовало гигантских расходов; между тем налогообложение было несправедливым, хотя крестьяне и торговцы и без того продолжали страдать от последствий природного катаклизма 1048 г. Поездки по стране, которые Ван Аньши совершил в молодости, открыли ему глаза.

В одной из поэм, переведенных на английский Бертоном Уотсоном, слышится эхо личных переживаний уездного чиновника:

Придя к выводу о том, что для поступательного развития Китая необходимы серьезные реформы, Ван направил правительству служебную записку — «Доклад в десять тысяч иероглифов». Это один из самых известных документов в китайской истории. Споры о нем велись даже в коммунистический период, ведь он призывал к полной реструктуризации правления и общества. Государство, как полагал Ван Аньши, должно взять на себя регулирование торговли, промышленности и сельского хозяйства, чтобы поддержать массы трудящихся и «не позволить богатым стереть их в пыль». После демарша его автор тут же оказался в центре всеобщего внимания, но, хотя сторонники реформ рукоплескали его смелости, император отклонил петицию.

Затем, в 1063 г., умерла мать Вана, и он вернулся на юг для отбывания положенного в таких случаях трехлетнего траура — гигантский срок для карьеры человека, оказавшегося на самом верху. Однако в 1065 г. на престол взошел новый император Ин-цзун — человек юный, позитивно относящийся к преобразованиям и открытый для рекомендаций модернизаторов. Ван Аньши сначала был назначен наместником его родной провинции, а чуть позже Вана вновь призвали в столичный Кайфэн, где он занял пост императорского ученого и главного советника — одного из трех великих советников двора.

В конце концов он дослужился до первого министра, став, по сути, самым могущественным человеком в Китае. Начатые им реформы оказались наиболее радикальными за всю предыдущую историю страны и носили поистине всеобъемлющий характер. Они затрагивали сферу образования, экономику, налогообложение, торговлю и экзаменационную систему. Ван занимался и сугубо практическими вопросами, обеспечив выдачу крестьянам займов и добившись повышения налогов для состоятельных землевладельцев. Кроме того, он вел борьбу с коррупцией — вечной язвой китайской бюрократии во все времена. Об эффективности и результатах идей Ван Аньши еще при его жизни велись горячие споры, которые не стихают и в наши дни. Хотя большинство китайских преобразователей на протяжении веков могли лишь подавать прошения вышестоящим властям, Ван Аньши стал одним из немногих, кто мог позволить себе пойти против течения. В отличие от других, он имел возможность воплощать свои замыслы на практике.

После восьми лет титанических усилий некоторые и без того странные особенности его личности сделались еще более выраженными. Ван часто забывал помыться или поесть, его волосы и одежда пребывали в полнейшем беспорядке, он старался избегать пышных дворцовых пиров. Заключая в себе настоящий вихрь интеллектуальной мощи, он часто сбивал людей с толку резкостью своих суждений и сосредоточенностью на одной цели. Возможно, его здоровье уже в то время было подорвано тем огромным напряжением, с которым он проталкивал свои реформы. Как позже с грустью заметит Дэн Сяопин, реагируя на ремарку Джимми Картера о невероятной запутанности американской политики, «попробовали бы вы править Китаем!».

В 1074 г., на фоне последствий великого наводнения, в северных областях Китая вновь разразился голод. Многие крестьяне были вынуждены покинуть свои земли, а долги по уже выданным сезонным кредитам росли как снежный ком: местные власти упорно пытались собрать причитающиеся суммы, и среди всеобщего раздражения Ван Аньши стал тем, на кого указывали недовольные и возмущенные. Император выступил в его поддержку, но нападки консерваторов становились все жестче, и в 1076 г., в возрасте 55 лет, Ван Аньши решил, что его долг исполнен. Он удалился в район буддийских монастырей, основанных школой чань на лесистых склонах Цзыцзинь Шань (Пурпурной горы), возвышавшейся над его «безмятежным речным городом». Император предложил ему должность наместника в новых краях, но Ван Аньши отказался. Место, где он теперь обосновался, называлось Лесом самадхи — последний термин означает разум в его наиболее сосредоточенном состоянии медитативного погружения. Согласно древнейшим буддийским сутрам, это необходимый этап обретения «сияющего разума», последнего из этапов восьмеричного пути.

На Пурпурной горе он жил вместе со своей женой в простом доме, который назвал «Садом на полпути» (эту достопримечательность и сейчас можно увидеть на территории местного военно-морского училища). Здесь, среди лесов и ручьев, он сочинял стихи, писал комментарии к буддийским сутрам и работал над составлением словаря, пытаясь выявить философские идеи, заключенные в пиктограммах китайской письменности.

После удаления Ван Аньши из столицы его критики и враги наконец смогли сплотиться против его реформ. В 1085 г. покровительствовавший ему император умер, а новые власти приступили к ревизии политических начинаний преобразователя. Еще через год умер и сам Ван. Непоколебимый, настойчивый, блистательный, раздражающий — в своей неудавшейся попытке изменить традиционные пути Китая он символизирует один из самых памятных провалов в истории страны. Противоречия, лежащие в основании китайской цивилизации, проявились в его собственной жизни; на ней сполна сказались борьба между порядком и хаосом, поиски справедливого правления, желание облегчить бедственное положение народа, попытки обрести личное счастье и просветление.

Среди его последних поэм есть одна, которая называется «Читаю историческое сочинение»:

Главным оппонентом Ван Аньши на протяжении второй половины 1060-х гг. был лидер «консервативной группировки», настроенный резко против нового курса и представлявший собой ничуть не менее монументальную историческую фигуру. Сыма Гуан^{‹‹9››} родился на северо-востоке провинции Хэнань, где его отец был высокопоставленным чиновником окружного уровня. Семья имела давние корни, а ее представители и в наши дни проживают в родовой деревне неподалеку от Юнчэна, в той части провинции Шаньси, где Хуанхэ делает большой изгиб, бросающийся в глаза на карте Китая. Находящийся здесь живописный буддийский храм, как и гробница самого Сыма, поддерживается на средства его потомков.

Место, занимаемое Сыма в китайской культуре, поистине величественно. Его труд под названием «Всеобщее зерцало истории»[62], заказ на который поступил в 1065 г., потребовал для своего завершения девятнадцати лет и был представлен Шэнь-цзуну в 1084 г., в разгар нараставшего экономического кризиса. Труд представлял собой гигантский исторический обзор, состоящий из 354 глав и охватывающий период с 403 г. до н. э. по 959 г. н. э. Он задумывался как историческое исследование, но в то же время и как полезный инструмент для действующих правителей. В предисловии, адресованном императору и его наследнику, автор заявляет:

Это была серьезная заявка на то, что у истории есть образовательный потенциал. К сожалению, заказавший книгу император в следующем году умер, и оказалось, что у нее нет аудитории. Несмотря на это, работа остается величайшим образцом китайской историографии. В рамках культуры, которая и сегодня превыше всего ценит исторические сочинения, этот фундаментальный обзор полутора тысяч лет китайской истории пользовался огромным авторитетом до тех пор, пока археология XX в. не преобразила общую картину.

Хотя отцом-основателем китайской историографии считается Сыма Цянь, живший во времена империи Хань, его однофамильца Сыма Гуана по размаху и влиянию можно назвать величайшим из всех историков Китая. Он оставил глубокий след в науке последующих девяти веков, но что по-настоящему поразительно, так это то, каким неослабевающим признанием его книга — во множестве сокращенных изданий, переизданий и комментариев — пользовалась у читательских масс. Она оставалась практически единственной общей историей, с которой была знакома китайская читающая аудитория до провозглашения страны республикой.

Регулярно перепечатываемая, она в конце XIX в. была выпущена в виде фундаментального восьмитомника, выполненного ксилографическим способом, который потом не раз переиздавался на протяжении всего республиканского периода. Такова неослабевающая сила истории в Китае, и не случайно на одной из своих последних фотографий Мао запечатлен читающим именно эту книгу, а Дэн Сяопин, по словам дочери, изучал труд Сыма во время своего пребывания в ссылке.

Кроме прочих своих достоинств, книга способствует более широкому пониманию истории Китая. Она, по словам одного комментатора XII в., являлась «собранием примеров как правильного политического порядка, так и хаоса». Но, разумеется, как почти все великие мыслители Китая до прихода реформаторов XX в., Сыма никогда не ставил под сомнение сам стержень китайской истории: монархическую систему. Свою задачу он видел не в том, чтобы изменить ее, а в том, чтобы заставить ее лучше работать. «Читая эти страницы, вы увидите, — писал он императору, — что на протяжении всех 1400 лет прошлое Срединного государства представляло собой историю насилия и смуты, в которой периоды доброго порядка и гармонии были непродолжительными, составляя меньше трехсот лет за все это время, причем даже они не были полностью свободны от насилия. Гармония в государстве, таким образом, является крайне труднодостижимой вещью; а если все-таки удается ее обрести, то она требует тщательнейшей заботы»^{‹‹10››}.

Подобными тревогами была пронизана не только написанная им история, но и проводимая им политика. В частности, они определили его резкий разрыв с реформаторами под предводительством Ван Аньши. Проведя четырнадцать лет на политических задворках и занимаясь написанием своей книги, Сыма Гуан внезапно оказался востребованным. Последние восемнадцать месяцев жизни стали вершиной его политической карьеры. Сыма выдвинулся на передний план, был назначен первым министром и главным советником императора. Его отказ от реформ Ван Аньши не принес государственным финансам ничего хорошего, но был благожелательно воспринят массами: спрос на небольшие портреты первого министра, которые затем устанавливались на домашних алтарях, был весьма велик, и некоторые художники и ремесленники даже разбогатели на них. Все это напоминает о политиках-популистах наших дней.

Когда умер его покровитель-император, оставив после себя девятилетнего наследника, мир Сыма Гуана перевернулся. Раньше он, как говорится, жег свечу с обоих концов, без отдыха трудясь над своим великим проектом. Теперь же он ходил, опираясь на трость, и был не в состоянии передвигаться верхом или преклонять колени перед императорским троном, хотя неизменно пытался. Работа при свете лампы сделала его близоруким, он потерял почти все зубы и — самое страшное для ученого-историка — в последние годы жизни стал чувствовать, что ему начинает изменять память. Это на самом деле был конец; политик понимал, что умирает, но отмена реформ Ван Аньши по-прежнему заботила его настолько сильно, что он стал менее осмотрительным в словах и поступках, чем следовало бы. Он умер, продолжая работать; в последние дни жизни его контакт с внешним миром сделался совсем зыбким: «Словно во сне, он продолжал бормотать о государственных делах». Как сказал один ученик, «он хотел принести себя в жертву ради Поднебесной».

Два великих соперника, Ван Аньши и Сыма Гуан, умерли в 1086 г. с разницей в несколько месяцев: первый 21 мая, а второй 11 октября. К моменту их кончины состояние государства и безопасность границ вызывали нарастающее беспокойство. Ван чуть раньше ушел из политики, а Сыма до самого конца был озабочен проблемами стабильности государства и общества. Сыма слыл консерватором, а Ван — радикальным новатором, но и тот и другой всерьез попытались повлиять на будущее Китая.

В это время блестящий мир сунского Китая начал погружаться в финансовый кризис. Испытывая нарастающее давление со стороны агрессивных соседей, правительство убедило себя в необходимости массового наращивания вооруженных сил. Все началось с одного плохо продуманного шага во внешней политике, что привело к пограничным конфликтам с тангутами. Вплоть до 1040-х гг. отношения с ними были хорошими, но после того как тангутский правитель выдвинул претензии на титул императора, напряженность стала усиливаться, пока не вылилась в открытую войну. Расходы на армию, а также продолжающиеся регулярные выплаты другим соседним государствам в конечном итоге стали поглощать три четверти ежегодных доходов империи Сун. Таким образом, несмотря на процветающую экономику, правительство начало испытывать недостаток средств.

Как Сыма Гуан написал в своем посвятительном письме императору, «управление государством подобно содержанию старого дома, который постепенно ветшает. Недостаточно просто разобрать его на части и возвести заново… Чтобы снести прежний дом и построить новый, необходимы превосходные мастера и качественный строительный материал. Я опасаюсь, что у нас нет ни того ни другого. Я боюсь, что тот дом, который у нас есть, может не справиться с защитой нашего народа от ветра и дождя».

Ветер, дождь и даже буря действительно придут, но чуть позже. В 1070 г., когда Сыма Гуан написал эти слова, до окончания золотого века Кайфэна оставалось еще чуть больше половины столетия. Источником важнейших сведений о том времени служит одна из самых самобытных фигур китайской истории — поэтесса Ли Цинчжао^{‹‹11››}. Она жила в эпоху перемен, когда городские женщины начинали играть все более заметную роль в экономике. В сунских городах, как можно заключить из Кайфэнского свитка, они содержали лавки и занимались розничной торговлей, хотя на фоне огромного количества торговцев и лавочников-мужчин они выглядели незначительным меньшинством. Они распоряжались семейными финансами и воспитывали детей, пока мужья учились и занимались карьерой. Более того, женщины могли публиковать свои литературные произведения и владеть собственностью. И все же, как ни парадоксально, именно тогда жизнь китайских женщин из высших слоев стала все больше замыкаться в стенах дома.

В это же время впервые начинает распространяться практика бинтования ног. Болезненная процедура, призванная усилить впечатление физической хрупкости женщины — ведь богатым женщинам не нужно было самостоятельно ходить, — просуществовала до XX в. Тем не менее в сунскую эпоху женские голоса становятся различимы, и впервые в истории Китая мы можем открыть для себя подробности жизни женщин^{‹‹12››}, не принадлежавших к императорской семье.

Ли Цинчжао происходила из семьи среднего достатка и прославилась как создательница стихов и других литературных текстов. Чрезвычайный интерес она представляет и как свидетельница исторических событий; непосредственно участвуя в них и комментируя их, она запечатлевала происходящее в своем творчестве.

Наша героиня родилась в Кайфэне в 1084 г. и, по мнению большинства китайцев, входит в число величайших поэтических гениев страны. Но даже сейчас ее образу сопутствует определенное недопонимание; в прошлом этому способствовали патриархальные установки, часто мешавшие вслушаться в ее подлинный голос. Главным историческим документом, свидетельствующим о ее жизни, являются ее собственные слова — стихи, а также первая в истории Китая (а возможно, и всего мира?) автобиография, написанная женщиной. Уже в ранней юности отец с одобрением относился к посещению дочерью творческих вечеров, где собирались поэты-мужчины, и в возрасте 17 лет девушка получила известность в качестве поэтессы. Тогда же она вышла замуж за молодого человека, обучавшегося в университете Кайфэна.

Вот что Ли Цинчжао рассказывает о себе своим поразительно «современным» слогом (английский перевод этого и других фрагментов принадлежит биографу поэтессы Рональду Эгану):

Брак Ли Цинчжао в китайской культуре долгое время преподносился как идеальный союз преданных друг другу супругов. По ее словам, в молодости они с мужем были двумя родственными душами, влюбленными в литературу и историю. Она вспоминает, как им нравилось проводить время в кайфэнском храме Дасянго, прогуливаясь по внутренним дворикам, покупая в лавках предметы старины, делая слепки надписей, угощаясь фруктами в небольших придорожных закусочных. И в наше время, пройдясь по маленькому рынку внутри храмового комплекса или по рядам продуктовых лавок, расположившихся рядом с университетом, куда так любят заходить студенты после занятий, очень легко представить среди них и нашу пару. Супругам удалось собрать завидную коллекцию книг, ведь им были доступны все удовольствия состоятельного среднего класса, имевшего в сунскую эпоху доступ к высококачественной бумаге и писчим принадлежностям. Они были достаточно богаты, чтобы позволить себе приобретение некоторых предметов роскоши, хотя денег не всегда хватало на то, чтобы купить самое лучшее; как-то раз, например, им пришлось вернуть продавцу один древний свиток, цена на который оказалась для них слишком высокой. Первые годы после замужества, по описанию самой Ли Цинчжао, были сплошной идиллией: «В те годы мы жили друг с другом в счастье. На огне мы варили чай… и нас не тревожили внезапные бури… пока у нас была общая чаша вина и лист тонкой бумаги…»

Верховным повелителем ее мира был сунский император^{‹‹15››} Хуэй-цзун. Вступив на престол в 1101 г., он станет последним великим императором, правившим из своей резиденции в Кайфэне. Хуэй-цзун, как отмечал даже его главный советник, был «беспечным и легкомысленным и совершенно не подходил для управления Поднебесной». На его изображениях мы видим человека, который кажется обладающим тонким умом и начитанностью, а также отстраненным от мира и чуждым суете. Именно таким он и был. Подобно аристократам Ренессанса, он окружил себя поэтами, художниками и философами. Его собрание живописи и предметов старины могло затмить коллекцию Медичи. Он и сам был состоявшимся художником: дошедшие до нас его свитки с изображениями изысканных цветов и экзотических птиц являют образцы подлинной красоты. Еще одним его увлечением была музыка. Он принимал на службу сотни музыкантов и проводил вечера, услаждая себя мелодиями даосских и буддийских исполнителей. Он возводил дворцы, храмы и сады непревзойденного великолепия. По своим духовным устремлениям он в первую очередь был даосом; он беседовал с даосскими учителями, был автором работ, посвященных древним текстам даосизма, и призывал своих подданных следовать их наставлениям.

Летом 1119 г. по его распоряжению в императорском храме была установлена каменная табличка с текстом^{‹‹16››}, копии которого были разосланы по всей империи. Он назывался «Нефритовая чистота в божественных эмпиреях». Автором как идеи, так и самого текста был лично император. По сути, в нем провозглашалось начало эпохи обновленного даосизма с сильной примесью даосской мистики — перерождения всей нации, погрязшей в невежестве и отклонившейся от Пути. Смысл был ясен: «Вернитесь к непорочным путям величественной древности, сосредоточьте ум на таинстве невидимого и неслышимого». Император объявил о проведении одиннадцати великих торжеств: общенациональных религиозных празднеств, позволяющих «людям всего нынешнего поколения, долго пребывавшим в заблуждении, теперь следовать истине».

Но его идея сакральной власти трагическим образом сказалась на способности управлять государством. Он утратил чувство реальности, погруженный в мистические фантазии о божественных правителях как раз в то время, когда необходимо было сосредоточиться на военных расходах и оборонных планах. Когда же разразился кризис, он окончательно потерял все.

В начале 1100-х гг. за поразительно короткий срок та неустойчивая стабильность, которую правители Сун достигли военным путем и поддерживали, сочетая дипломатию и подкуп, внезапно обрушилась. На севере появился новый враг. Чжурчжэни из государства Цзинь изначально были народом, пришедшим из-за Амура — с территории, ныне входящей в состав России. Они двинулись на юг, завоевывая мелкие княжества и племена, пока на покоренной ими территории не образовалось единое и мощное государство с многочисленным населением. В 1122 г. они нанесли поражение давним данникам сунского Китая — киданям из расположенного на севере государства Ляо и сделали тангутов своими вассалами. Теперь их власть простиралась на обширные земли от Маньчжурии до монгольских степей^{‹‹17››}.

Для империи Сун такое развитие событий было крайне опасным. Устойчивые отношения с Ляо на протяжении всего XI в. оставались одним из факторов, которые одновременно поддерживали стабильность и препятствовали чрезмерному эгоцентризму китайцев. Почти каждый год китайцы отправляли в Ляо послов, которых там хорошо принимали. Это было признанием фактического положения вещей: в реальном мире, уравновешенном дипломатией, Китай более не являлся единственной Поднебесной, а был всего лишь первой державой среди равных. И вот неожиданно в мир сунских дипломатов извне врывается это новое нашествие, представляющее серьезнейшую угрозу…

Ощущая военную слабость сунских правителей, а также нехватку у них волевых качеств и храбрости, чжурчжэни двинулись на юг. Их конные армии и осадные обозы были оснащены по последнему слову военной техники. Кстати, их арсенал составляло оружие, изобретенное учеными империи Сун: здесь были снаряды, порох, огнеметы и покрытые металлическими листами повозки на колесах. Теперь чжурчжэней манили гигантские богатства Китая. Преодолев северные оборонительные линии сунской империи, они в 1126 г. построили мосты из лодок, переправились через Хуанхэ и окружили Кайфэн. Их стотысячная армия с бесконечными обозами припасов, осадными орудиями и башнями угрожала 27-километровому внешнему периметру столицы. Императорский двор согласился заплатить выкуп, чтобы выиграть время, но не прошло и года, как чжурчжэни вернулись, обнаружив, что за это время сунское правительство не приняло никаких действенных мер по укреплению обороны. Рассказ о том, какая судьба постигла империю в конце 1127 г., — еще одна незабываемая страница в череде трагедий китайской истории.

В ту жестокую зиму, когда в страну вторглись армии чжурчжэньского государства Цзинь, по улицам Кайфэна проносились снежные вихри. Со стороны Павильона драконов с его ста ступенями на темнеющем горизонте пылали сторожевые башни, охранявшие ворота внешнего города. Пламенем было охвачено множество домов и лавок, расположенных вдоль дороги от Восточных водяных ворот до центра столицы — той самой дороги, которая выглядит такой оживленной на описанном мною ранее Цинминском свитке^{‹‹18››}. Орды атакующих уже покинули пригороды и продвигались по внешним предместьям. Они разграбили таверну и винную лавку Шэньяна, разнесли вдребезги лечебницу доктора Чжао. Во внутреннем городе тысячи испуганных жителей продолжали оказывать слабое сопротивление, но их дело было безнадежно. Кончилась еда, рынки опустели, поползли слухи, что на улицах едят человеческое мясо — и это здесь, в кулинарной столице мира. Правительство вновь попробовало откупиться от нападавших, но, разумеется, всякий раз, когда они давали золото, завоеватели хотели еще больше. Они требовали золота и серебра без счета. Они требовали выдать им драгоценные камни, антиквариат и храмовые колокола. Они требовали ритуальные сосуды и музыкальные инструменты, на которых играли придворные оркестры. А еще они требовали людей: ремесленников, мастеров, плотников, металлургов, музыкантов, акробатов, артистов, а самое главное — женщин. Они настояли на том, чтобы им выдали несколько сотен фрейлейн из императорского дворца и полторы тысячи женщин-музыкантов, обычно выступавших перед императором. Они хотели обладать женами и дочерями из императорского семейства, а также из семей придворных и первейших горожан. Женщин должны были тысячами сгонять в два больших лагеря, которые были организованы завоевателями прямо на заснеженных полях к северу и югу от города. Многие из них, отказываясь подчиниться, совершили самоубийство. Так город, который был олицетворением множества уникальных достижений человеческой цивилизации, был низведен до полного ничтожества. Сунские власти капитулировали и начали мучительные переговоры, в ходе которых им предстояло отдать все.

Подвергаясь издевкам и насмешкам, пленный император в перепачканной желтой мантии, сопровождаемый женами и тысячами приближенных, начал свой путь на север^{‹‹19››}. Жестоким форсированным маршем плененных гнали по направлению к родовым землям чжурчжэней в Маньчжурии. В общей сложности императорскую семью сопровождали 14 тысяч чиновников, придворных дам и слуг. По дороге над ними издевались, избивали и насиловали. Их заставляли готовить пищу и прислуживать чжурчжэням на пирах, а женщин из императорской семьи вожди чжурчжэней разделили между собой. Им не суждено будет вновь увидеть родину. До нас дошли краткие дневниковые записки китайского переводчика, сопровождавшего колонну. Они убедительны в своей лаконичности и прямоте: это страшное перечисление тягот, перенесенных на пути сквозь снега и ливни. Супругу императора по имени Чжу изнасиловали всего через четыре дня после перенесенного ею выкидыша, когда она сошла с дороги, чтобы облегчиться. «Страдания ада вряд ли могут быть хуже этого», — писал переводчик, пока пленники шли все дальше, утопая в грязи под проливным дождем.

Английский перевод нижеследующего фрагмента выполнен Патрисией Эбри:

«Она сочинила эту песню, — добавляет переводчик, — но не пожелала ее петь».

Среди бесчисленного количества награбленных богатств, захваченных чжурчжэнями, — нефрита, шелковых тканей, музыкальных инструментов, золота, серебра и произведений искусства — были пятнадцатиметровые астрономические часы Су Суна. Чжурчжэни разобрали их и везли на север в нескольких повозках, собираясь установить их в своей столице как военный трофей. Однако воссоздание часов со всеми их замысловатыми механизмами и подогнанными шестеренками оказалось для них непосильной задачей.

Те, кто выжил в пути, добрались до места, известного как Крепость пяти народов и располагавшегося неподалеку от Харбина в Маньчжурии. Сегодня от крепости почти ничего не осталось. Видны лишь внешние рвы и поросшие травой холмики, которые зимой под слоем снега выглядят уныло. Это место не слишком известно в истории Китая, но именно здесь императорский двор северной Сун — три или четыре тысячи человек, уцелевших во время марша, — провел свои последние дни. Император умер здесь же в 1139 г. Самый эстетичный, интеллектуальный и одаренный из всех императоров теперь превратился в сломленного человека, которого более не утешали даосские размышления. Он сам признавал: «Я унаследовал великую и процветающую империю, но лично был лишь посредственностью и не подходил для своей роли. В конце же я подвел всю страну». Возвращению его гроба посвящено полотно, преисполненное мрачного и фантастического величия. Оно и сегодня хранится в Шанхае.

Поэтесса Ли Цинчжао, беспощадная в своем гневе, отреагировала на катастрофу одной из величайших политических поэм в китайской литературе, которая заканчивается такими строками:

Почти чудом знаменитый Кайфэнский свиток, с которого мы начали эту главу, уцелел. Среди множества пометок, оставленных на полях картины в более поздние времена, есть одна, которая принадлежит неизвестному поэту сунской эпохи:

В XII в. Китай разделился по вековой линии разлома — фундаментальной географической, климатической и языковой границе между севером и югом, которая сохраняется до сих пор. Сдвиг социально-экономического центра тяжести, начавшийся в эпоху Тан, отныне стал необратимым. Юг превратился в богатейшую и самую населенную часть Китая, по своему благосостоянию превосходящую любой другой уголок мира. В течение следующих полутора веков империя, известная нам как Южная Сун, добилась для своих подданных такого уровня жизни, какого не знала вся человеческая история. Свою роль в этом сыграли впечатляющая производительность сельского хозяйства, преуспевающая торговля и богатейшая культура[63]. Именно к тому времени относятся первые западные описания Китая. Автором одного из них был Марко Поло, чей восхищенный рассказ повествует о городской жизни в столице империи Ханчжоу, «величайшем из городов, которые можно найти на земле»[64]. Но начинается эта глава нашей истории с хаоса, последовавшего за событиями 1127 г., причем нам предстоит вновь встретиться с поэтессой Ли Цинчжао^{‹‹1››}.

После падения Кайфэна она, как и миллионы других людей, бросивших свои дома, бежала по реке на юг. Женщина надеялась вновь воссоединиться со своим мужем. Письмом он известил ее о том, что серьезно болен. Супруги встретились в порту в нижнем течении Янцзы, но там муж вскоре умер. Так Ли Цинчжао в военное время стала вдовой. Еще хуже, однако, было сделанное ею вскоре открытие: она обнаружила, что муж совершенно не позаботился о ее будущем. Вместе с тем, следуя предсмертному капризу, это не помешало ему возложить на нее нелегкое бремя: поэтессе предписывалось любой ценой сохранить их общую коллекцию произведений искусства и рукописей, а также собрание древних ритуальных сосудов из бронзы: «Живи или умри вместе с ними!» Это было странное и удручающее требование: из него следовало, будто артефакты важнее и дороже остающейся жить супруги. Бесспорно, собрание действительно было ценным. Читая рассказ Ли Цинчжао дальше, мы узнаем, что она оставалась состоятельной госпожой, путешествующей с определенным комфортом. По суше она передвигалась в экипаже с кучерами и верной прислугой, а по воде — в крепкой речной лодке с отдельной каютой и крытым грузовым отсеком. Аристократка, бегущая от ужасов войны со своими семейными реликвиями, она напоминает Ростовых из романа Льва Толстого «Война и мир» после Бородино. Она пишет:

Следующие три года она переезжала с место на место как беженка, по-прежнему стараясь сохранить завещанные ей бесценные рукописи, живописные свитки и бронзу — одну из лучших частных коллекций в Китае. Таким способом она как бы выражала свою преданность китайскому прошлому, а также собственной, теперь уже навсегда ушедшей жизни с покойным мужем. Во время скитаний ее неоднократно грабили бандиты, местные начальники, домовладельцы, другие путешественники, а на финише даже чиновники, состоявшие при южном императорском дворе. В конце концов она потеряла все: коллекция, которую супруги любовно собирали и бережно хранили, была разворована или уничтожена. «Но, подводя итог, — говорила она с неизменной проницательностью и саморефлексией, расставшись со всеми иллюзиями, — я понимаю, что такова сама природа вещей».

Продолжая свою историю и повествуя о пережитых личных и национальных трагедиях, Ли Цинчжао начинает рассуждать так, как до нее в китайской литературе не рассуждала, пожалуй, ни одна женщина. Она говорит не только о своей внутренней жизни, но и об окружающем мире, некомпетентности и измене, ставших причинами несчастий страны, несостоятельности властей, недостатке мужества у политиков, измельчании мужчин. «Целое столетие успехов, и вдруг в одночасье мы потеряли все», — пишет она.

Когда ее коллекция, как и следовало ожидать, стала опасной обузой, Ли Цинчжао, пребывавшая в постоянном страхе за свою жизнь, решила передать то, что у нее еще оставалось, в руки нового императора. Однако, прежде чем она смогла это сделать, остатки оказались присвоенными одним из его полководцев. В конечном счете ей вместе с младшим братом удалось найти безопасное убежище. К тому времени положенные два года траура по мужу истекли — и уже следующей весной, в возрасте 48 лет, она вновь вышла замуж. В позднейшей литературе эта история вызывала немало споров. В течение веков литературные критики-мужчины отвергали саму мысль о том, что столь верная вдова, как Ли Цинчжао, вообще могла вступить в новый брак, не говоря уже о том, что она была готова выставить своего второго мужа на всеобщее осмеяние. Но наша героиня всегда принадлежала только себе самой.

Ее замужество продлилось всего «сто дней». Рискуя попасть в тюрьму (а ее на самом деле задерживали, пусть даже на короткое время) и навлекая на себя порицание со стороны общества, она подала на мужа в суд. В своем иске, написанном очень живым языком, она в подробностях рассказала о его поведении в частной жизни и указала на конкретные причины, по которым супружеский союз оказался столь краткосрочным. Как и прежде, я использую английский перевод ее текста, выполненный Рональдом Эганом:

В суде нашей героине удалось доказать свою правоту и получить развод, но не из-за перенесенных ею физических истязаний, а потому, что ее муж солгал о своем социальном положении и якобы сданных им государственных экзаменах. За это его лишили должности и отправили в ссылку, переведя в отдаленную провинцию. Она выиграла дело, но за свою откровенность подверглась осуждению и нападкам со стороны большинства комментаторов-мужчин. Позднее, в эпохи Мин и Цин и даже в XX в., некоторые критики пытались «подправить» историю ее жизни, утверждая, что такая автобиография просто не может быть подлинной и что второго брака никогда не было. А следовательно, поэтесса никогда не произносила своих гневных слов против законного мужа. Даже сегодня в некоторых посвященных ей мемориальных залах и «домах, где жила Ли Цинчжао», туристам не рассказывают всю правду.

Впоследствии Ли Цинчжао стала автором исторических комментариев, в которых она критикует мужчин, предавших Китай. Несколько лет после развода оказались для нее особенно тяжелыми. Городу Ханчжоу — новой столице, лежащей к югу от реки, — постоянно угрожали набеги с севера. Временами жизнь буквально висела на волоске. В 1134 г. войска чжурчжэней через провинцию Аньхой устремились на юг, что вызвало новый массовый наплыв беженцев. Поэтесса поддалась всеобщей панике; описываемый ею исход перекликается с другими драматичными событиями китайской истории, от древнейших времен и до японского вторжения и сражений на реке Хуайхэ, происходивших в ходе гражданской войны в конце 1940-х гг.:

Какое-то время Ли Цинчжао провела в доме семьи Чэнь, жившей к югу от Ханчжоу на прибрежной равнине Чжэцзяна. «Сменив не так давно удобства веранд и окон на тяготы лодок и весел, теперь я вполне довольна. Но ночи так длинны — чем заниматься ночами?»

Это были трудные времена, но именно они стали для поэтессы самыми продуктивными. Преодолев пятидесятилетний рубеж, расставшись с иллюзиями, она обратилась к насущным политическим и военным проблемам, одновременно продолжая писать стихи и прозу, сочиняя песенные тексты, анализируя поэтическую просодию, а также начала книгу воспоминаний. Занимаясь всем этим, она, по ее собственным словам, вернула себе чувство самоуважения. Она ушла от гнетущего ощущения утраты и сокрушительного унижения, описанных в ее мемуарах, и открыла для себя новые перспективы, позволяющие донести до людей свои мысли и предстать перед ними в образе уверенной в себе и принципиальной женщины. Временами она, как и многие авторы-женщины в истории, ощущала необходимость принижать свой выдающийся интеллект — «бремя женского таланта», как выразился величайший из ее современных биографов. Даже в наши дни некоторые критики полагают, что сам факт участия женщины в спорах о том, как правительству следует умиротворять варваров, остается «поразительным и беспрецедентным». Она писала политические стихотворения, адресуя их послам, везущим мирные предложения южного правительства северянам, и даже обращалась лично к командующему армией и главному министру. Одна из поэм представляет собой подробнейший анализ текущего положения дел, а другая — содержательное опровержение доводов придворной «партии мира» и ее показной, но неэффективной дипломатии: «Их радостно приветствуют на встречах сторон, их появлению в торжественных нарядах громко аплодируют, но как же так получается, что все эти переговоры лишь ухудшают наше положение?»

Она заканчивает стихами, в которых упоминается Мулань^{‹‹5››} — прославленная героиня, которая выдала себя за мужчину, чтобы принять участие в походах против северных варваров в V в.:

Такова была нелегкая судьба гениальной женщины в средневековом Китае: мерцающее окно, через которое можно заглянуть в жизнь многих реальных женщин того времени. Как мы видели, в сунскую эпоху большинство мужчин полагало, что для женщин публиковать собственные сочинения, не говоря уже о политических комментариях, — неподобающее занятие. Историк Сыма Гуан, например, считал, что женщины могут писать стихи, но печатать их нельзя. Однако Ли Цинчжао отказалась подчиняться, и вот уже на протяжении целого тысячелетия она остается образцом для поэтесс. Ее стихи читают женщины всех слоев общества, причем во времена как войны, так и мира.

Даже развалившись на две части, империя еще не погибла. Правящая в Сун династия Чжао выжила. После падения Кайфэна некоторые представители императорской фамилии бежали на юг — в новую столицу, где их ждала новая судьба. Утвержденный ими к югу от Янцзы политический порядок вошел в историю как Южная Сун, и это государство просуществовало в южной части Китая вплоть до монгольского завоевания, произошедшего в конце XIII в. Ее северным рубежом теперь стала река Хуайхэ. Столкновения с чжурчжэнями продолжались, но юг обладал слишком большой мощью и слишком многочисленным населением, а также находился слишком далеко, чтобы чжурчжэни смогли его покорить, хотя их войска в течение нескольких лет совершали грабительские набеги на территории, лежащие за Янцзы. Что касается Кайфэна — города мечты Мэн Юань-лао, — то его дни в качестве «столицы мира» истекли. Город не был разрушен, но эпоха его исторического величия подошла к концу. В то же время завершение кайфэнского периода Северной Сун предопределило возвышение следующей великой столицы Китая. Весной 1132 г. императорский двор Южной Сун основал свою новую резиденцию в 320 километрах к югу от того места, где сегодня располагается Шанхай. Эта новая столица, получившая имя Ханчжоу, будет увековечена на страницах книги итальянского путешественника Марко Поло.

Красота окружающего город ландшафта стала притчей во языцех. Как говорили тогда, «на небе — рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу». Город расположен на реке Цяньтан, приблизительно в 80 километрах вглубь от побережья большого залива в Южно-Китайском море, примерно как Лондон относительно устья Темзы. С запада его подпирают изумрудные зеленые холмы и изумительная гладь озера Сиху (Западного озера), по берегам и островам которого расположились многочисленные храмы и сказочные пагоды, связанные друг с другом небольшими дамбами. В годы Второй мировой войны офицер британской разведки, позволив себе капельку эмоций в служебном донесении, отмечал, что местность «необычайно живописная»^{‹‹7››}. В прежние эпохи Ханчжоу не имел сколько-нибудь важного значения. Во времена Поздней Тан город был обнесен стеной — вытянутый прямоугольник разместили на пространстве между рекой и озером. Теперь же, под властью Южной Сун, городу было суждено превратиться в «самый лучший, самый величавый город в свете», как в 1270-х гг. заметил Марко Поло[65].

После падения Кайфэна тысячи людей бежали на юг вслед за оставшимися представителями императорского клана. Ими было основано государство Южная Сун, которое возглавил новый император — родственник низложенного Хуэй-цзуна. Пока сам Хуэй-цзун и плененные вместе с ним придворные прозябали в убожестве под зимними дождями и снегопадами Маньчжурии, своими руками готовя себе рис и кутаясь в грязные лохмотья, гигантский поток переселенцев тек на южный берег реки. Сведения об их жизни лучше искать не в сочинениях историков, а в родовых книгах, отпечатанных на ксилографе генеалогиях и семейных легендах. Одним из переживших эту драму семейств были Чжао^{‹‹8››}, ведущие свое происхождение от Тай-цзу — военачальника, ставшего первым сунским императором. В те достопамятные времена одна из ветвей клана Чжао, взяв большую лодку, добралась с берегов Янцзы до Ханчжоу, откуда двинулась дальше, достигнув морского побережья в провинции Фуцзянь. Здесь, на прибрежной равнине, расположенной напротив Тайваня, они осели, построив окруженную каменной стеной деревню, план которой представлял собой Кайфэн в миниатюре. Это было сделано для того, чтобы память о «золотом городе» — доме их предков — сохранилась на многие века. Та родовая деревня существует и в наши дни (см. главу 14), и в ней по-прежнему живут представители правившей в империи Сун династии Чжао. Сегодня они делятся рассказами о прошлом, опираясь на отпечатанную методом ксилографии семейную историю и собственные устные традиции, сохранившиеся с «тех дней, когда мы были императорами».

Среди множества людей, начавших жизнь заново в Ханчжоу^{‹‹9››}, оказался Мэн Юань-лао — автор «Записи прекрасных снов о Восточной столице», где он с ностальгией повествует о старом Кайфэне. Следующие сорок лет Мэн Юань-лао вместе с другими стариками, помнящими прежние времена, будет предаваться воспоминаниям в винных лавках и чайных домиках Ханчжоу. Они будут рассказывать своим детям, внукам и таким же завсегдатаям-собутыльникам о славных днях, когда Кайфэн был сияющим городом посреди равнины. Некоторыми из этих стариков были кайфэнские евреи^{‹‹10››}, бежавшие в Ханчжоу со своими свитками Торы и иудейскими традициями; не требуется особого воображения, чтобы представить, как они сидят и плачут у реки Цяньтан, вспоминая свой китайский Иерусалим[66].

Великие личности сунской эпохи, такие как Сыма Гуан и Ван Аньши в XI в., Ли Цинчжао в XII в., были движимы чувством, которое мы бы назвали патриотизмом: пониманием китайской нации как идеи, за которую стоит сражаться. Возникновение этого феномена в китайской культуре будет иметь огромное значение для будущего. Во времена империи Тан на первом месте стояли интересы великих аристократических семейств, но теперь, когда старая средневековая аристократия сошла со сцены, ей на смену пришел правящий класс, формируемый на принципах меритократии. Это были люди с общенациональной идентичностью, которая превосходила не только клановые различия, но и преданность монархам конкретной династии. Они были согласны друг с другом относительно единого и всеобщего набора цивилизационных ценностей, которые требовалось защищать и передавать следующим поколениям. Поэт Лу Ю^{‹‹11››}, родившийся накануне падения империи, в конце жизни, обращаясь к сыну, писал:

Тем временем юг процветал. За X и XI вв. население Китая успело удвоиться, достигнув отметки примерно 100 миллионов человек. В XII в. оно, вероятно, превосходило 120 миллионов, причем бо́льшая его часть жила именно на юге, в долине и дельте Янцзы. Всего на южной приморской равнине могли обосноваться не менее 50 миллионов китайцев. Такому приумножению народонаселения способствовали многие факторы, но главными из них были рост сельскохозяйственного производства и улучшение питания. Под рисоводство на юге отводились все новые земли, а недавно появившийся раннеспелый вид риса, завезенный из Юго-Восточной Азии, позволил собирать по два, а в некоторых местах и по три урожая в год.

Помня о предыдущих военных неудачах, для защиты своего благосостояния правительство Южной Сун при императоре Гао-цзуне (1127–1162) запустило новые программы производства вооружений, а также крупную кораблестроительную программу. Император лично следил за укреплением обороны портов и созданием береговой системы маяков. В 1132 г. у страны впервые появился постоянный военно-морской флот; после катастрофических поражений прошлых десятилетий Китай, как представлялось, наконец-то мог защитить себя. Некий автор начала XIII в. подвел итог экономическим и демографическим переменам эпохи, ясно выразив их историческое значение:

Сам Ханчжоу теперь преобразился в имперскую столицу. Тем, кто недавно приехал с севера, этот некогда небольшой субтропический городок в долине, лежащей в нижнем течении Янцзы, казался «затерянным уголком» империи. Спокойные воды озера и опоясывающие его холмы выглядели заманчиво, но сам город был тесен и переполнен людьми — шумное место, кишащее торговцами и ремесленниками. Расположение улиц отличалось от величественно строгой планировки традиционной китайской столицы, следуя вместо этого естественным изгибам ландшафта, простирающегося между озером и холмами. С самых ранних дней исхода все окрестности Ханчжоу заполонили беженцы с севера, которых размещали в военных лагерях, лачугах за городскими воротами и сотнях буддийских монастырей. Сперва император и двор расположились в служебных помещениях уездного начальства в южной части города, так как считалось, что рано или поздно правительству удастся вернуть себе север и нынешнее местопребывание лишь временное. Но довольно скоро раскол страны стал казаться необратимым, и город начал обзаводиться более величественными зданиями. Была проложена гигантская аллея, протянувшаяся на пять километров с севера на юг, а на ней расположился огромный огороженный стенами новый дворец с видом на реку. Всего через пару десятилетий население новой столицы достигло не менее миллиона человек. А поскольку все доступное пространство оказалось занято улицами, городские застройщики стали расширяться вверх, наращивая этажность. Таким образом, если Кайфэн был примером городской организации, выросшей из ритуального пространства и строго расчерченных кварталов Сианя, то Ханчжоу продемонстрировал еще одну новую стадию в истории китайского градостроения: появление торгового города. В XIII в. Марко Поло описывал битком набитый людьми высотный город с домами в шесть, восемь и даже десять этажей. «Зеленые горы окружают тихие воды озера, — рассказывал один горожанин. — Можно было бы подумать, что это пейзаж, созданный художником. Зато к востоку холмов нет: там, сверкая, подобно рыбьей чешуе, видны только ярко раскрашенные черепицы бесчисленных крыш».

Городская жизнь в сунском Ханчжоу отличалась от жизни в прежних столицах Китая. Вместо того чтобы подчиняться ритму функционирования правительственных учреждений и бюрократических ведомств империи, Ханчжоу оставался преимущественно торговым городом. Различные виды семейного бизнеса были главной опорой городской жизни. «Если взглянуть на все гильдии и сотню рынков, — говорил житель города в 1200-е гг., — то от придорожного поста у Врат спокойствия до самого Досмотрового моста не найдется ни одной семьи, которая не была бы занята в торговых операциях».

Семейства Чэнь и Чжан держали собственные банки, Сюй и Чжай управляли галантерейными лавками, Ли торговали шелковой обувью, а Пэн — непромокаемыми сапогами, Кун специализировались на головных уборах, а Ню — на плетеных поясах. В городе работали салоны красоты, где можно было заказать лицевой массаж или приобрести косметику и крем для лица, подводку для глаз и накладные волосы. В одних лавках торговали флейтами, в других — свистелками из бамбука; где-то продавали благовония и свечи, где-то — писчую бумагу с золотым тиснением, а где-то — гребешки из слоновой кости. Имелись даже магазины с товарами для домашних питомцев. Как выразился наш автор, «это средоточие самой вселенной». А если после целого дня похода по магазинам у вас еще оставались силы, то можно было отправиться в ресторан выпить чаю или вина или посетить один из множества имеющихся в Ханчжоу больших и малых театров, где из старого кайфэнского стиля развился новый южный жанр музыкальной драмы.

Благодаря всему этому материальному изобилию Ханчжоу превратился в важнейший центр мировой торговли. Из-за знаменитых приливных волн океанским кораблям было непросто добираться до самого города, но, поскольку Ханчжоу находился на южной оконечности Великого канала, он был связан по воде с Нинбо, расположенным в заливе Ханчжоувань. Нинбо, наряду с Кантоном и Цюаньчжоу, стал одним из крупнейших портов сунского Китая. Отсюда широкобрюхие торговые суда^{‹‹12››} отправлялись в Индию, Африку и Персидский залив. «Согласно постановлениям правительства, касающимся кораблей в открытом море, — сообщает Чжу Юй, чей отец был уполномоченным по судоходству в Кантоне, — на крупных судах могли находиться несколько сотен человек, и даже суда поменьше порой имели на борту более ста человек экипажа». Во время дальних плаваний некоторые пассажиры пользовались роскошными персональными каютами, а для самых состоятельных на борту имелись рестораны.

Представление о таких судах дает найденная археологами трехмачтовая океанская джонка XIII в. из Цюаньчжоу. Она обслуживала тайский и индонезийский торговые маршруты, транспортируя благовония, древесину и перец. Почти в 35 метров длиной и 10 метров шириной, с корпусом, разделенным водонепроницаемыми перегородками на тринадцать отсеков, это была типичная для той эпохи «рабочая лошадка». Существовали целые гильдии предприимчивых торговцев, у которых в собственности находилось множество таких кораблей. Они были организованы по принципу современных компаний с генеральным директором, бизнес-менеджерами и акционерами. У арабских авторов китайские суда упоминаются как важнейшие участники торговли в Индийском океане. Пользуясь муссонными ветрами, они заходили в Аден, Йемен, долину Инда и Персидский залив, привозя с собой железо, мечи, фарфор и шелк.

По своему богатству и светскому стилю жизни купцы начали превосходить государственных чиновников. Лу Ю, который при последней нашей встрече с ним в поэтическом послании сыну горевал о потере Срединной равнины, сочинил поэму^{‹‹13››} о расточительной, переполненной роскошью жизни торговцев:

Набирающая обороты коммерциализация общества сопровождалась распространением духа меркантилизма по всему южному Китаю — от портовых Нинбо и Цюаньчжоу до крупных городских центров Янчжоу и Сучжоу. Во внутренних районах страны в городах также наблюдалось становление новых купеческих элит, снабжавших столицу продовольствием, углем, зерном и строевым лесом. Несколько самых известных торговых кланов происходили из области Хуэйчжоу, располагавшейся в 320 километрах от столицы и побережья. «Где бы ни велась торговля, там всегда встретишь купца из Хуэйчжоу», — говорили тогда. В этой густо поросшей лесами и пересеченной множеством рек местности, откуда открывается вид на красивые вершины священных гор Хуаншань, и сегодня живут семьи, способные проследить линию своих предков до тех седых времен. В их родовых документах запечатлены культурные изменения, происходившие на низовом уровне. Они позволяют нам увидеть процессы, которые нередко не замечаются в официальных.

Административный центр округа находится в расположенном на реке Синьань живописном старом городе-крепости Хуэйчжоу, сегодня известном как Шэсянь. Здешний порт, очерченный волноломом, сооруженном еще при империи Сун, существует до сих пор. Он вмещал две или три сотни больших и малых речных судов, на которых лес и прочее сырье доставлялись вниз по реке в Ханчжоу. Со времен Средневековья и вплоть до самого конца империи местные купцы славились своей деловой хваткой. Сегодня в сельской местности за городом продолжают жить великолепно отстроенные родовые деревни, чьи симпатичные дома с побеленными стенами и серыми черепичными крышами теснятся вдоль вымощенных камнем улиц и переулков. Внутри зданий можно увидеть изысканную резьбу по камню, роспись по дереву, декоративные деревянные ширмы и панели, которые свидетельствуют о достатке и вкусе хозяев. Такие семейства, как Ху из Сиди, Ван из Хунцуня и Бао из Танъюэ, постепенно развивая свой бизнес, к XVIII в. стали одними из богатейших в Китае. Они вели операции с древесиной, солью, рисом и зерном, углем и чаем. Некоторые участвовали в заморской торговле — например, семейство Сюй из Сюйцуня, имевшее свои интересы в Малаккском проливе и Японии.

Один из хуэйчжоуских кланов происходил из городка, расположенного в 65 километрах к западу от Хуэйчжоу за водоразделом реки Чан, которая течет со склонов гор Хуаншань и впадает в Янцзы недалеко от Уханя. Старый город, основанный еще в танскую эпоху, с начала нашего тысячелетия коренным образом преобразился. Очаровательная набережная с каменными лестницами и пирсами, откуда речные суда начинали свой путь вниз по течению в Ханчжоу, частично сохранилась до наших дней, как и средневековый пятиарочный мост. Главная торговая улица, проходя через центр старого города, спускалась к причалам, рядом с которыми располагались огромные деревянные лавки со ставнями и склады для зерна и чая. Столетие назад, когда все вокруг кишело торговым людом, местные называли Цимэнь мини-Шанхаем, а старшее поколение помнит, как еще в 1940-е гг. причалы были завалены строевым лесом, предназначенным для отправки в Цзиндэчжэнь — центр производства керамики, расположенный в провинции Цзянси. Экспортировали отсюда чай и древесину, а ввозили сюда хлопчатобумажную ткань, сахар, соль и масло. Но в 2004 г. бóльшую часть старого города снесли, освободив место для нового торгового центра с универмагами, магазинами модной одежды и точками быстрого питания. Тем не менее за современными магазинами, в лабиринте извилистых переулков, сохранилось несколько особняков старых аристократических семейств. Один из них принадлежит семейству Си. Над дверным проемом красуется искусно вырезанный каменный фриз с изображением приносящих удачу толстых рыбок с драконьими плавниками и мифических птиц с чешуйчатыми лапами. Переступив через потертый деревянный порог, мы оказываемся внутри здания конца XVI в. с центральным двориком, расположенным под открытым небом. С карнизов свисают красные фонари, на бельевой веревке сушится одежда, а на балконе дозревает подвешенный кусок мяса.

Глава семейства Си Юцай, дожив до восьмого десятка, по-прежнему бодр и демонстрирует энциклопедическую память, когда речь заходит о предках рода. На столе лежит отпечатанная в XIX в. на ксилографе родословная клана — драгоценное свидетельство семейной истории, спрятанное его дедом во время бурных событий 1960-х. На стенах висят покрытые выцветшими иероглифами доски, которые тоже удалось спасти от уничтожения. На них имена предков-ученых, ставших обладателями высшей степени — цзиньши — во времена империи Сун^{‹‹14››}. Семья по меньшей мере может гордиться длинным списком заслуг перед страной и своей верностью старому миру, который по-прежнему кажется неотъемлемой частью ее истории.

«Мы были местными чиновниками, влиятельными людьми в округе со времен империи Сун», — говорит господин Си Юцай^{‹‹15››}. Его рассказ течет без запинки, он усвоен памятью таким образом, что предки предстают перед слушателем живыми людьми, а не просто именами на семейном древе: «Этому дому около пятисот лет, но наша история уходит корнями гораздо глубже». Истоки рода находятся на Великой китайской равнине, но в начале X в., после войн Пяти династий, один из его представителей со всей семьей укрылся на этих холмах. «Он — первый из наших предков здесь, в Хуэйчжоу».

Они также смогли воспользоваться расширением экзаменационной системы при Южной Сун, позволившей местной знати не только добиваться успехов в торговле, но и становиться частью благородного сословия после того, как ее сыновья успешно сдавали провинциальные и общенациональные экзамены. «В 1173 г. один из предков нашей семьи впервые удостоился высшей степени в столице, — продолжает господин Си. — Его звали Си Аньбан. Полдюжины других представителей семейства Си во времена Южной Сун также смогли выдержать экзамены самой высокой категории. Один из них служил уездным военным начальником, а другие состояли на государственной службе в различных частях империи».

В родном городе представители клана учреждали и поддерживали местные общественные институты: школы, зернохранилища, благотворительные учреждения, больницы и приюты для сирот. Все это создавалось по инициативе местных семейств, а не государства. Такова была конфуцианская этика одного видного рода, возвысившегося в сунскую эпоху.

Старый мир высшего общества Хуэйчжоу, доживший до Второй мировой войны, ныне почти исчез, но в лице господина Си Юцая, родившегося до Революции, мы по-прежнему имеем уникальную возможность соприкоснуться с древними конфуцианскими ценностями его класса — возможность, которая в новом Китае становится все большей и большей редкостью. По ветхой деревянной лестнице в родовом доме можно подняться на балкон; окна верхних комнат выходят во внутренний двор. В запасной спальне свалена старая мебель и предметы быта: веялки, пыльные решетчатые ширмы и треснутый эмалированный таз, в котором хранятся крошечные шелковые туфли, предназначенные для бинтованных женских ножек. Одна из дверей ведет в алтарную комнату. Здесь господин Си бережно отодвигает деревянные ширмы, чтобы продемонстрировать глубокий стенной шкаф с десятками табличек духов — деревянных дощечек, на каждой из которых написано имя одного из предков клана. Они изготавливались сразу после похорон: на каждую вносилось имя покойного вместе с именем его наследника по нисходящей линии. Господин Си Юцай возжигает благовоние и произносит молитву.

«Здесь 37 табличек духов. У нас одна из старейших родословных в Китае. Любая табличка представляет члена семьи. На каждой отмечено, к какому поколению принадлежал человек». Он указывает на имя, даты рождения и смерти, а затем аккуратно возвращает табличку на место. «Вот мой дедушка, — говорит он, демонстрируя нарисованную углем от руки картинку. — Он спас наши семейные архивы от хунвейбинов в 1966 году, спрятав дощечки на чердаке». «А вот мой отец, — указывает он на фотографию в треснутой рамке. — Сейчас я могу еще раз провести ритуалы в их честь, так же как мой сын проведет их для меня». «Что касается меня самого, — продолжает хозяин, — то я отстою на 35 поколений от Си Сюаня. И после моей смерти сыновья позаботятся о том, чтобы дом и таблички сохранялись впредь. Это у нас в крови».

Тогда, в XIII в., этика хуэйчжоуских купеческих семейств, да и всего позднесунского Китая, формировалась усилиями самого известного мыслителя эпохи, одной из величайших личностей китайской цивилизации — философа и педагога Чжу Си^{‹‹17››}. «В то время, — продолжает господин Си Юцай, — было принято создавать клановые объединения, приверженные „школе нравственного учения“ мастера Чжу. Образованные люди читали его книги, следовали его наставлениям по соблюдению литургических обрядов и старались жить в соответствии с обычаями царства Лу, родины Конфуция. Он был великим учителем, и они учили своих потомков тому же».

Чжу Си родился в 1130 г. вскоре после падения Кайфэна и принадлежал к поколению, сформированному опытом поражения. Под влиянием эклектичного набора учений, в том числе буддизма, была сформулирована ключевая идея его учения: возврат к фундаментальным концепциям и ценностям конфуцианства и восстановление культурной и политической целостности Китая под началом Южной Сун — для того чтобы, как он выражался, «восторжествовало космическое наследие, восходящее к мифическим Фу Си и Хуан-ди». В условиях раскола Китая это был мощный призыв к обновлению, тем более что к тому времени конфуцианство стало восприниматься просто как официозная идеология, безжизненная догма, утратившая духовное и этическое содержание.

После смерти Чжу Си в 1200 г. предложенная им трактовка основных идей Конфуция быстро завоевала популярность. Ее начали преподавать в частных академиях и государственных школах по всей стране. С 1313 г. она была положена в основу императорских экзаменов для кандидатов на государственную службу; это положение не менялось вплоть до отмены экзаменационной системы в 1905 г., что сделало Чжу Си одним из самых влиятельных философов в мире.

Центральное место в его учении занимала идея нравственного совершенствования, призванного помочь человеческим существам улучшить свою жизнь. Он интересовался тем, что мы назвали бы поведенческой психологией, и его простой, но важной новацией был акцент на осознанности человеческих поступков — «почтительном внимании», как он выражался. Сопереживание, понимание взаимосвязи всех живых существ, по мнению Чжу Си, служат основой добрых отношений между людьми. Исходной точкой здесь выступала семья, что очень характерно для китайской культуры. Написанное им практическое руководство под названием «Книга семейных церемоний»[68] можно было найти в домашней библиотеке любого китайца периода поздней империи. Книга пользовалась огромным влиянием также в Японии, Вьетнаме и Корее, хотя в западном мире труды ее автора до сих пор малоизвестны. Чжу Си — важнейший китайский мыслитель после Конфуция, и в наши дни его популярность возрождается. Порой говорят даже, что широта затрагиваемых им вопросов, от философских до естественно-научных, для китайской интеллектуальной традиции беспримерна и что в этом смысле его можно сравнить лишь с Аристотелем на Западе.

Но его миссия носила не только философский характер. С точки зрения Чжу Си, позаимствовавшего эту мысль из буддийских текстов, чувства являются ключом к отысканию в себе голоса предков. Некоторые фрагменты его ритуальных наставлений написаны с поразительным изяществом, ведь он предпринял попытку создать музыкальный, поэтический, магический язык, предназначенный для общения с мертвыми. Его идеи — не сухая ученость, иначе им не удалось бы сохранить популярность столь долго и их не подвергали бы переосмыслению в наши дни. Он размышляет о месте человека во вселенной и о постоянном присутствии предков в жизни потомков. Общение с предками обеспечивается следованием ритуальным предписаниям:

Таким образом, неоконфуцианское движение в союзе с мелкой аристократией и образованным классом в эпоху Южной Сун сыграло ключевую роль в передаче потомкам духа китайской цивилизации. Оно дало убедительный ответ тем, кто опасался, что суть древней культуры навсегда утрачена. Конфуцианский идеал обрел новую жизнь, и позднее, под властью монгольских завоевателей^{‹‹19››}, сделался основным компонентом императорских экзаменов, и оставался таковым до самого конца империи в начале XX в. С появлением в XII–XIII вв. ксилографии школы, книги и грамотность распространились чрезвычайно широко. На улицах Ханчжоу и среди холмов южного Китая проживало много процветающих семей, подобных клану Си.

В местных общинах на всей территории, подвластной Южной Сун, эти образованные семейства служили связующим звеном между центром и периферией, а выходцы из провинции начинали играть все более заметную роль, в том числе и в общенациональной политике. Таким образом, на юге ценности традиционного Китая, кодифицированные при империях Хань и Тан, сохранялись, переосмыслялись и передавались следующим поколениям.

Однако на севере уже назревала новая буря. На обширных равнинах за Великой китайской стеной и в горах, окаймляющих Северо-Китайскую равнину, на родине монгольских племен сложилась гигантская конфедерация кочевников. Их харизматичный лидер Чингисхан в 1206 г. был провозглашен правителем всех монголов. Располагая мобильными конными армиями, кочевники организовывали молниеносные нападения на соседние государства, дойдя в своих завоеваниях до Центральной Европы. Монгольские вторжения в центральные области Китая начались в первом десятилетии XIII в.

В 1209 г. кочевые орды сломили сопротивление Тангутского царства Си Ся, а затем разгромили чжурчжэньское государство Цзинь, ликвидировав заклятых врагов империи Сун, которые в прошлом столетии разорили Кайфэн. В 1215 г., прорвавшись через горные перевалы Яньшаня, они спустились на равнину и основали свою новую столицу Даду[69] на месте нынешнего Пекина. Укрепив свою власть над северным Китаем, монголы вскоре начали распространять ее на земли Южной Сун. Они пополнили свои войска китайскими военачальниками и солдатами с захваченных территорий и стали использовать китайские военные технологии, включая зажигательные снаряды и порох.

Какое-то время Сун могли выставлять против захватчиков большие армии и даже наносить им поражения. Но в 1260-х гг. монголы устремились на юг огромной массой конницы, одновременно введя в сражение захваченные ранее боевые корабли. В 1268 г. хан Хубилай, внук Чингисхана, блокировал устье Янцзы, а в 1271 г., когда вокруг остатков Южной Сун все туже затягивалась петля, он объявил об основании новой китайской империи. Она получила название Великая Юань — «Изначальный исток»[70].

Наконец началось последнее наступление. Монгольские сухопутные армии с ходу захватили крупные города, прикрывавшие центральный бассейн Янцзы. С помощью китайских военачальников и инженеров, перешедших на сторону монголов, сунские войска были разгромлены при Янчжоу. Императорская семья с сохранившими ей верность советниками и основными силами армии бежала дальше на юг. В 1275 г. войска Сун потерпели тяжелое поражение, и занимаемые ими территории по большей части капитулировали. В 1276 г. монголы сосредоточили в устье Янцзы огромный флот, переправились через реку и после осады овладели городом Сучжоу. Ханчжоу остался беззащитным и вскоре сдался на милость победителей. Затем монгольские войска занялись преследованием бежавшего императорского двора, углубляясь все дальше в отдаленные уголки империи, пока в конце концов не прижали остатки сунских войск к болотам в дельте Чжуцзян — Жемчужной реки, — где произошла последняя страшная битва.

Это случилось 19 марта 1279 г. — в черный день китайской истории. На побережье южнее Кантона, в отдаленной лагуне у речной дельты, сунские полководцы устроили стоянку флота. Китайцы вырубили деревья на склонах окружающих холмов и соорудили импровизированный деревянный дворец для императора и его свиты. Вокруг дворца расположились казармы и хижины. Но когда к устью реки подошли основные силы монгольского флота, запасы пресной воды в лагере почти закончились, и положение сунской армии вскоре стало отчаянным.

Битва состоялась за узким проливом в месте с названием Ямэнь. Если приехать сюда в наши дни в очередную ее годовщину, когда дует холодный ветер и все вокруг подернуто густой и влажной дымкой, можно попытаться представить, как в тот день чувствовали себя последние защитники империи Сун. Вечером в наступающих сумерках опустился туман, и противоположный берег почти скрылся из виду. Сунское командование решило отказаться от обороны пролива, поэтому монгольские корабли смогли спокойно войти в лагуну. Здесь навстречу им вышел боевой флот Сун. В его составе было около тысячи кораблей, скрепленных друг с другом так, чтобы образовать плавучую крепость. Палубы были прикрыты мокрой грязью: так их пытались защитить от зажигательных снарядов монгольских катапульт. Когда битва началась, воздух, по словам очевидца, наполнился трассирующими следами зажженных бомб, а шум и крики сражающихся доносились до самого неба и отражались от поверхности воды. Но после начала прилива монголам удалось окружить сунские силы, и императорская семья оказалась в ловушке.

Император Хуай-цзун — семилетний ребенок — находился на большой джонке под императорским штандартом в самом центре флота. Его верный министр Лу Сюфу, осознав, что дело проиграно, обратился к венценосному мальчику, произнеся знаменитое прощальное слово. «Наше государство оказалось в беде, но мы не должны опозорить страну», — сказал он. Затем, взяв ребенка на руки, он бросился в море, где они оба погибли. Рассказывали, что принадлежавший мальчику ручной белый попугай, оставшись на палубе, кричал и бился до тех пор, пока его клетка не соскочила с крючка и не упала в воду. Так верная птица погибла вместе с хозяином.

Славная эпоха империи Сун закончилась сокрушительным поражением. Она продемонстрировала невероятные достижения и в своих изобретениях опередила Запад. Ее искусство и наука не знали равных, а ее дух и идеи благодаря книгопечатанию распространились в небывалом прежде масштабе. Социум Сун был в шаге от того, чтобы стать первым модерным обществом в мире — или, по крайней мере, так это представляется сегодня. Но, как нередко случалось в истории страны до и после Сун, внешний мир прорвался через ее границы и нарушил развитие цивилизации и общества. Монгольское господство — первый в китайской истории период, когда власть целиком находилась в руках чужеземцев, — стало для китайцев настолько серьезным внутренним потрясением, что после того, как в XIV в. оно закончилось (об этом мы еще поговорим), сменившая монголов национальная династия Чжу, правившая в империи Мин, отошла от принципов открытости, характерных для сунской эпохи, отказалась от превращения Китая в торговую цивилизацию и выстроила бюрократическую автократию, которая, ориентируясь на деспотические режимы прошлого, направила развитие Китая по особому пути. Для страны это будет иметь долговременные последствия, которые ощущаются и сегодня.

В XIII в. Китай был завоеван монголами и стал частью мировой империи, которая протянулась от пустыни Гоби до Черного моря. Для китайского образованного сословия и правящего класса власть чужеземцев стала глубоким потрясением. Эти чувства в конце XIV в. породят глубоко консервативную и интроспективную реакцию, сполна выразившуюся в империи Мин. То, что должно было стать постсунской эпохой ранней модерности, обернется минским деспотизмом, возникшим в ответ на иноземное завоевание и оккупацию. Подобный поворот имел далеко идущие последствия, оставив после себя такую модель государственного управления, которая просуществует вплоть до современной Китайской Народной Республики. Тем не менее эпоха монгольского правления, пусть и краткая, окажется еще одним промежуточным периодом между великими эпохами китайской истории, отмеченными значительным подъемом. В это время будут не только заложены основания управленческих решений последующих столетий: именно тогда великие культуры евразийского мира соприкоснутся друг с другом — и состоятся первые прямые контакты между Западной Европой и Китаем.

В 1271 г. монголы создали новую империю, которая по-китайски называлась «Великая Цянь Юань». Это древнее выражение, трактуемое как «изначальный исток» или «изначальная сила», позволило основателю государства Хубилаю не только продемонстрировать уважение к классической китайской старине, но и утвердить универсалистские претензии китайской монархии в еще более обширных географических пределах. Правители Юань управляли Срединным государством, пользуясь услугами чиновников-конфуцианцев из прежнего правящего сословия Южной Сун, а также немалого количества иноземцев, собранных со всех концов их многоплеменной и многоязычной империи.

Например, молодой Марко Поло, судя по всему, два или три года прослужил в управе города Янчжоу, где его, по-видимому, поддерживала городская община итальянских коммерсантов. Если так, то он был всего лишь одним из многих чужестранцев, пытавших счастья в монгольских владениях. Вместе с тем такие контакты не были односторонними. Первый китаец, посетивший Западную Европу, в 1280-х гг. преодолел расстояние от Пекина до Бордо ради того, чтобы попытаться договориться о союзе между правителями христианской Европы и монголами против мусульманского халифата. Таким образом, Монгольская империя всколыхнула мировую историю как никогда прежде. Как для Англии в правление династии Плантагенетов, так и для города Даду при империи Юань то была эпоха новых великих возможностей.

Первым большим свершением монголов стало воссоединение Китая, уже долгое время пребывавшего в состоянии раскола. Как мы видели, с танских времен китайцы были вынуждены делить территорию собственно Китая с другими державами. Императоры Сун, даже находясь в зените своей власти, не контролировали север страны, а после 1127 г. им приходилось довольствоваться южносунским государством со столицей в Ханчжоу. Однако, невзирая на то, что монголы действительно воссоединили традиционный Китай, следует признать, что для старых элит завоевание стало огромным ударом. Ведь если севером некитайцы правили на протяжении 300 лет, то юг прежде не знал чужеземного правления, и еще никогда варвары не покоряли всю страну целиком.

Как же чувствовала себя китайская культура под властью монголов? Конечно, для китайских ученых-бюрократов очень важно было найти способ, позволяющий приобщить монголов к основам цивилизации Срединного государства, которая, разумеется, далеко превосходила их собственную. Например, историк юаньского периода Ма Дуаньлинь^{‹‹1››}, как и многие другие китайские интеллектуалы, делал акцент на преемственности социальных институтов и на жизненной необходимости обеспечить передачу конфуцианских культурных ценностей последующим поколениям. Общенациональные государственные экзамены вновь начали проводиться с 1315 г., а незыблемыми руководящими принципами для всей системы образования стали идеи великого сунского философа Чжу Си (см. здесь). Таким образом, неоконфуцианская философия и политическая автократия сомкнулись друг с другом благодаря государственной экзаменовке, формирующей чиновничье сословие, — и такое положение сохранится до самого краха империи.

С другой стороны, многие образованные люди приняли тот факт, что Небесный мандат теперь перешел к монголам, и усердно начали сотрудничать с новой властью. Ученый из северного Китая Сюй Хэн^{‹‹2››} был лидером группы, посвятившей себя задаче «спасти эпоху». Став первым главой основанной Хубилаем национальной Академии, он стремился привить новым монгольским владыкам навык править страной, опираясь на конфуцианские идеалы. Кроме того, Сюй Хэн стал наставником Хубилая при дворе в Пекине и воспитателем сыновей императора. Для того чтобы научить монголов азам управления, он подготовил несколько кратких очерков, написанных простым языком: то была базовая пища для сердец и умов монархов Поднебесной. «В прошлом и настоящем образцы и правила, на которых основывалось государство, отличались от империи к империи, — писал Сюй в докладе Хубилаю, озаглавленном „Своевременные речи о пяти делах“. — Но самым важным для правителей всегда было завоевание сердец обитателей Поднебесной. А чтобы добиться этого, нужно прежде всего демонстрировать бескорыстную любовь и преданность общему благу. Если вы любите людей, то их сердца будут покорны. А если вы всецело преданны общему благу, то люди с готовностью будут служить вам. Покорность и готовность служить — вот из чего состоит хорошее правление».

Будучи типичным конфуцианцем старого закала, Сюй Хэн указывал Хубилаю на важность правильно организованной школьной системы, характеризуемой сильным акцентом на воспитание нравственности. Он писал:

Дело, однако, было не только в самосохранении. Во многих сферах, включая народную культуру, монгольский период оказался чрезвычайно плодотворным временем. В великой столице Даду, которую в Европе позднее запомнят как Ксанад, можно было встретить торговцев, послов и путешественников, добиравшихся сюда буквально с другого конца света. Строительство города продолжалось с 1267 по 1285 г., и вскоре Даду стал одним из крупнейших и богатейших мегаполисов мира. Сегодня его следы практически не видны, их перекрыл центр современного Пекина, но когда-то город был окружен гигантским прямоугольным периметром земляных стен с одиннадцатью воротами и глубоким рвом. Его жилые кварталы пересекались широкими проспектами, а между ними тянулись узкие переулки, которые и сегодня сохраняют свое монгольское название — хутун[72].

Что касается императорского дворца, то он был снесен в начале XV в. при империи Мин, и до нас дошли лишь отдельные фрагменты. Его гигантский фундамент из белого мрамора покрывала резьба с изображениями драконов и фениксов. Крыши были выложены глазурованной черепицей, а резные деревянные кронштейны, балки и перемычки были окрашены в ослепительные цвета и отделаны золотом. Стены частных покоев были обиты шелком и декорированы пейзажными картинами, а выкрашенные в зеленый цвет полы напоминали правителям о траве их родных степей. К западу от дворца располагалось озеро, на берегах которого Хубилай останавливался во время своего первого приезда в Пекин. Эта территория превратилась в цветущий и изящный сад отдохновения, украшенный грудами причудливых камней, а также экзотическими деревьями и растениями из заморских стран. Так на самом деле выглядели воспетые Кольриджем чертоги наслаждения с их «садами и ручьями», где «фимиам цветы струят сквозь сон».

За пределами дворцовой ограды, в Китайском городе, располагались дома, магазины, прилавки, гостиницы, чайные домики и несколько рынков. Чтобы обеспечить быстрорастущее население города продовольствием, в 1293 г. увеличили протяженность Великого канала: был проложен боковой канал, по которому баржи, доставляющие зерно с юга, могли от главного северного хранилища в Тунчжоу подплывать прямо к приемному пункту на озере Хоухай (Заднем озере), у самых ворот императорского дворца. Здесь собирались торговцы со всех концов страны. Отблески этого мира еще можно рассмотреть на фотографиях пекинских улиц XIX в., заполненных монгольскими ремесленниками и женщинами, поварами и лавочниками, а еще погонщиками верблюдов с их длинными обозами, которые протискиваются по извилистым улочкам, покидая город и направляясь в Монголию.

Как и любая эпоха активных международных контактов, существование империи Юань было отмечено расцветом искусства и культуры, и в особенности драматургии^{‹‹4››}. В кварталах развлечений работали многочисленные театры, причем некоторые из них были способны принять до двух или даже трех тысяч зрителей. Здесь жители столицы могли насладиться пьесами своих любимых авторов и аплодисментами встретить прославленных актеров. Вероятно, под влиянием индийских и иранских образцов писатели начали создавать пьесы из четырех или пяти актов с диалогами на языке, близком к разговорному языку народных масс. Более сотни драматургов юаньской эпохи известны нам по именам, а произведения многих других дошли до нас анонимно. Самым видным драматургом той поры был Гуань Ханьцин, творивший в XIII в. Он написал более шестидесяти пьес, из которых сохранилось четырнадцать, в том числе знаменитое произведение «Снег посреди лета» («Обида Доу Э»). Обращавшийся к серьезным социальным проблемам своего времени, включая мздоимство при дворе, Гуань известен, в частности, сильными женскими характерами — «энергичными, своевольными, острыми на язык, откровенными, бесстрашными, чуточку непристойными, но при этом очаровательными», как заметил один современник. Это проститутки и служанки, насильно выданные замуж малолетние невесты, нищие и обездоленные матери и вдовы. Нередко женские персонажи, подобные его героине Доу Э, обращали внимание публики на существующие в обществе острые социальные конфликты. Фраза «снег в июне», например, до сих пор широко используется в речевом обиходе, когда разговор заходит о несправедливом решении продажного суда.

В огромной многоплеменной империи Юань были разрешены все религии. Эдвард Гиббон очень выразительно сравнил жестокость и иррациональность католической инквизиции в Европе с «чистым теизмом и безупречной терпимостью религиозных законов Чингисхана». Сам Чингисхан был последователем монгольского шаманизма, в то время как Хубилай склонялся к буддизму, а некоторые более поздние ханы обратились в ислам.

Среди правящего слоя влиянием пользовались и христиане- несториане. Некоторые из ханов были воспитаны матерями-христианками и росли под присмотром христианских наставников. Во многих городах, особенно в крупных портах, монголы предпочитали в качестве управляющих назначать мусульман из Центральной Азии. В Пекине несколько сохранившихся до наших дней крупных мечетей и храмов обязаны своим появлением именно монголам. Большая мечеть на улице Нюцзе была важным центром мусульманской религиозной жизни. Здесь же находилась исламская обсерватория и академия ислама. Кроме того, верующие могли отправлять религиозные обряды примерно в ста буддийских и даосских храмах, разбросанных по всему городу. Например, храм Белой пагоды строился по приказу Хубилая, а автором проекта был архитектор из Непала. У христиан также имелись собственные культовые учреждения, в том числе францисканская церковь, которая вмещала более двухсот человек и имела высокую звонницу и три колокола. Их звон разносился по всему Даду, возвещая время молитвы.

В числе знаменитых святилищ города, сооруженных при монголах, был и обширный религиозный комплекс, посвященный божеству Восточной вершины. В этом храме была представлена амальгама даосских, тибетских, буддийских и шаманистских божеств и культов, и он был типичен для синкретизма того времени (о том, какую роль он сыграет в самом знаменитом романе Китая, см. главу 15). Кроме того, монголы распорядились построить государственное святилище: прославленный храм Конфуция, который до сих пор возвышается рядом с юаньским Императорским училищем. На его территории можно увидеть каменный лес из двухсот стел, на которых высечены имена более 50 тысяч ученых-цзиньши, прошедших государственные экзамены и получивших высшую степень, начиная с эпохи Юань и до 1905 г. Труд познания увековечен.

На местном уровне монгольское завоевание часто сопровождалось кровопролитием и хаосом. Позднейшие генеалогии из Хуэйчжоу в провинции Аньхой, к югу от Янцзы, дают представление о реакции на него простых людей. Одним из семейств, вынужденных приспосабливаться к бурным временам, был клан Бао из Танъюэ — деревушки, располагавшейся на плодородной равнине в окружении лесистых холмов на юге провинции. Семья Бао перебралась сюда во времена империи Сун и основала крестьянское поселение в нескольких километрах от уездного города. После того как в 1127 г. возникла Южная Сун, такие хуэйчжоуские деревни, находившиеся на расстоянии всего нескольких дней пути вниз по реке от Ханчжоу, в полной мере использовали выгоды своего географического положения, чтобы снабжать новую столицу чаем, зерном, лаковыми изделиями и в особенности почти неограниченными запасами древесины. Благодаря этому клан быстро поднялся по социальной лестнице. Его представители брали в жены дочерей чиновников и местной аристократии, и вскоре они уже могли дать подобающее образование своим сыновьям. Бао Цзунъянь, родившийся в 1224 г., обучался у своей матери и стал заядлым книгочеем. Но затем, во время монгольского завоевания юга, закон и порядок рухнули, а страну наводнили армии бандитов.

Местные хроники более позднего времени описывают события, опираясь на семейную традицию клана Бао: «Я — Бао Шоучэнь, сын Бао Цзунъяня. В год Бин-цзи правления Дэ-ю империи Сун (1276) войска, которыми командовал Ли Ши-да, ворвались в деревни к северу и к западу от нас, следом появилось множество разбойников, а сверкающих лезвий было не меньше, чем деревьев в лесу. Наши деревни были сожжены и разграблены». Отец и сын едва избежали смерти от рук грабителей, но семье все же удалось выжить. Позже Бао сполна воспользовались открывшимися возможностями для социального роста. Юный Бао Шоучэнь поступил на государственную службу в качестве инспектора соляных промыслов. В 1324 г. его сын Бао Тунжэнь, «научившись монгольской речи и письму», с отличием сдал императорские экзамены.

Монгольский период оставил после себя богатое наследие в искусстве и живописи, философии и истории. Сферой особого интереса современников была астрономия. Еще при империи Тан китайцы испытывали влияние индийской и исламской науки. При монголах в Китай приезжали персидские астрономы, а китайские ученые отправлялись на учебу в Иран^{‹‹6››}. При хане Хубилае была основана астрономическая обсерватория, ставшая предшественницей современной Пекинской обсерватории. Ее возглавил математик и естествоиспытатель Го Шоуцзин, который установил множество наблюдательных пунктов по всему Китаю. Монгольские правители, как уже было сказано, отличались веротерпимостью, покровительствуя тибетскому буддизму, несторианскому христианству и исламу. Вероятно, эти особенности объяснялись самой природой ее гигантской многонациональной империи. Эпоха Юань действенным образом способствовала перемещению людей по просторам Евразии: свой вклад в это вносили посольства, связи с отдаленными краями, торговые экспедиции и религиозные паломничества. Тогда же начались первые регулярные дипломатические контакты между Востоком и Западом, причем многие люди Запада оставили о них письменные свидетельства. В этом ряду стоит упомянуть Джованни Плано Карпини, прибывшего в империю Юань по суше в 1246 г., Гильома де Рубрука, посетившего Монголию в 1254 г., а также Одорико из Порденоне, который в 1320-х гг. провел в стране три года, сопровождаемый загадочным францисканцем Яковом Ирландским.

В 1308 г. усилиями Джованни из Монтекорвино в Пекине была заложена христианская церковь. Посольства двигались и в противоположном направлении. Например, одно из них возглавили генуэзские купцы, постоянно проживавшие в Пекине. Мир становился открытым — до такой степени, что в 1339 г. Франческо Бальдуччи Пеголотти, флорентийский купец, который вел дела в Антверпене и Лондоне, даже подготовил специальный справочник-путеводитель под названием «Руководство по торговле», содержавший описание множества земель, начиная с Файфа в Шотландии и заканчивая многочисленными городами Европы и Азии. Справочник включал карту дорог, ведущих в Пекин, подробный глоссарий терминов, используемых в торговле, а также данные о сравнительной стоимости различных валют. Впервые в мировой истории Шотландия и Китай объединились под одной обложкой.

Одним из интереснейших аспектов всех этих контактов стало изготовление более точных карт^{‹‹7››}. Ранее, при империи Сун, китайцы уже разработали исключительные техники картографирования с точной координатной сеткой, которые предназначались для самого Китая и его провинций. Это были лучшие на тот момент карты в мире. Теперь же, в XIV в., Китаю стали доступны исламские карты Европы, Западной Азии и Африки. Хан Хубилай профинансировал составление географического атласа империи и монгольской карты мира, поручив это дело географу Ли Цзэминю. Его труд лег в основу последующих карт, включая великолепную «Составную карту империи Мин», созданную в 1389 г. и дошедшую до нас в поздней копии. Любопытство китайцев в отношении окружающего мира никогда не ослабевало. С возникновением в 1368 г. империи Мин прежняя свобода перемещения была урезана, но все же достижения юаньской эпохи в области картографии и географии по-прежнему использовались в дипломатических миссиях Мин, отправляемых в Центральную Азию и Афганистан, — таких, например, как посольство в Герат в 1406 г. Мы еще увидим, как накопленные при Юань знания об окружающих странах вдохновили адмирала Чжэн Хэ на семь морских экспедиций, совершенных в период с 1405 по 1433 г. При империи Юань Китай стал частью более обширного мира, и этот флотоводец четко знал, куда он направляется.

При монголах Китай впервые в мировой истории почувствовал себя частью нового глобального мира. Под властью монгольских правителей оказалась гигантская территория, протянувшаяся дугой через весь евразийский континент от Багдада на западе до Пекина на востоке. Несмотря на частые конфликты между различными ханствами, монголы обеспечивали благоприятный климат для торговли, и поэтому связи Китая с остальным миром только крепли. Иностранцы приезжали в Китай в невиданных прежде количествах. Это были не только религиозные проповедники, но и купцы. Из многих европейцев, проживших какое-то время в Китае, одному было суждено приобрести всемирную известность.

Будучи выходцем из венецианской купеческой семьи, Марко Поло^{‹‹8››} отправился в Китай в 1271 г. в возрасте 17 лет. В 1260-х гг. его отец Никколо и дядя Маттео первыми проложили торговый путь в монгольскую столицу Каракорум, а в период с 1273 по 1275 г. они вновь вернулись туда. С ними был юный Марко, которого они собирались научить премудростям торговых операций в Китае. Это были стойкие и опытные люди, отважные путешественники и умелые торговцы. У дяди Маттео был дом на территории генуэзской колонии в крымском Судаке на Черном море, и именно отсюда он отправлялся в свои путешествия по Ирану, Центральной Азии и Монголии. С отцом и дядей Марко освоил сухопутный маршрут вдоль Великого шелкового пути, посетив по дороге такие города, как Кашгар. Если верить его рассказу, он провел в Китае двадцать лет и, возможно, какое-то время служил мелким юаньским чиновником в долине Янцзы. Марко восхищался богатством Китая и великолепием его городов. Он проплыл по Великому каналу и посетил Ханчжоу — город, который, по его мнению, был настолько величественным, красивым и полным всевозможных прелестей, что «его жителю могло показаться, что он находится в раю».

Уже в наши дни на книгу Марко Поло легла тень сомнения. Некоторые ученые вообще заявляли, что он никогда не ездил в Китай или по меньшей мере никогда не покидал пределов Пекина. Довольно убедительные аргументы выдвигались в пользу того, что он «слепил» свою историю из популярных дорожных рассказов и фантастической литературы. Однако новейшие исследования, как кажется, предполагают иной сценарий. Скажем, его описание почтовой системы с расположенными через каждые пять километров станциями или его рассказ о разнообразных видах бумажных денег и различных региональных валютах, включая ракушки каури, используемые в провинции Юньнань, указывают на удивительно хорошую информированность. Еще более убедительны приводимые им сведения о производстве соли в Юньнани: по его словам, местные жители добывают ее из рассола, поднимаемого ведрами из колодцев. Речь шла о территории, где соли было так мало, что ею пользовались в качестве платежного средства — обычай, просуществовавший вплоть до середины XX в. Рассказ Марко Поло о способах добычи соли находит близкие параллели у многих позднейших авторов, и его иллюстрируют многочисленные китайские технологические трактаты; так что, несмотря на высказывавшиеся ранее сомнения, он, похоже, может считаться достоверным и уникальным в своем роде источником.

Марко Поло также упоминает о производстве соли в землях восточного побережья к югу от реки Хуайхэ в провинции Цзянсу. Здесь добывалось более трети всей китайской соли, что приносило юаньскому правительству огромные доходы. Вот что он пишет о своей поездке вниз по Великому каналу, по пути из Гаоючжоу в Тайчжоу и Тунчжоу:

Следующей остановкой Марко Поло стал «большой, знатный город Янгуи [Янчжоу]», расположенный на Великом канале. Как мы уже видели, Янчжоу^{‹‹9››} был важным перевалочным пунктом в бурно развивающейся экономике танского Китая. В городе имелись значительные общины иностранцев — арабов и персов. Примечательно, что именно этим городом, по его собственному заявлению, он «управлял» (seignora) целых три года. От его слов часто отмахивались как от нелепой фантазии, хотя не исключено, что дело просто в искажении текста. Первоначально там могло говориться, что Марко «пребывал» (sejourna) в Янчжоу; вероятно, это было в 1282–1284 гг. Тем не менее сама мысль о том, что он занимал в Янчжоу какой-то управленческий пост типа надсмотрщика или мелкого чиновника местной администрации, не является абсолютно нелепой. Тем более что Марко Поло рассказывает нам о почтовых станциях в этой части долины Янцзы и называет точное число городов (27), управление которыми осуществлялось из Янчжоу.

Сегодня от того Янчжоу, с которым познакомился Марко Поло, остались лишь немногочисленные следы. Среди них — пережившая глубокую реставрацию пагода юаньского периода, расположенная на одной из старых торговых улиц, и богато украшенная гробница купца-мусульманина у Великого канала посреди большого неухоженного сада, который использовался как кладбище. Как и во времена Марко Поло, с южной и восточной сторон канал образует городской ров. Его пересекают более мелкие каналы, окружающие старые кварталы с их узкими переулками, вдоль которых выстроились дома, лавки и рынки. Уже в наше время, когда в Китае вырос интерес к приключениям итальянского путешественника, прямо за восстановленными Восточными воротами, в месте, откуда виден старый Великий канал, была воздвигнута его конная статуя в натуральную величину. Именно в этих местах, согласно описанию итальянца, по каналу проходило «множество судов; развозят они… всякого рода товары; великие пошлины и большой доход великому хану отсюда»[74].

Если Марко Поло действительно провел три года в Янчжоу, то закономерно задаться вопросами: а почему именно там и у кого конкретно? В 1951 г. благодаря случайной находке открылось неожиданное окно, позволяющее взглянуть на общину итальянцев, живших в те дни в Янчжоу. Строительная бригада Народно-освободительной армии Китая, занимавшаяся разбором старых городских стен, обнаружила надгробную плиту, вырезанную из серого мрамора. В ее верхней части было изображение мадонны с ребенком, восседающей не на готическом троне, а на круглом столе в китайском стиле с изогнутыми ножками. Вокруг матери и сына порхают ангелы. Это типичные пухленькие итальянские путти[75], но при этом они облачены в стелющиеся накидки, подобно крылатым буддийским духам в пещерных росписях Шелкового пути. Ниже ангелов изображена Святая Екатерина с двумя колесами, которые больше похожи на колеса дхармы из буддийской сутры, а не на орудия казни, которые мы видим на стенах средневековых европейских храмов. В самом низу плиты человек в облачении монгольского воина поражает мечом стоящего на коленях мученика. Латинская эпитафия по-прежнему ясно читается: «Во имя Бога, аминь. Здесь лежит Катерина, дочь покойного Доменико Илиони, которая умерла в год 1342 от Рождества Господня, в месяце июне».

Так кем же была эта Катерина Илиони и как она оказалась здесь, в Китае? Ее семья, как и семья Поло, с давних пор занималась торговлей на Великом шелковом пути. Некий Пьетро Илиони в 1264 г. появляется в Тебризе на севере Ирана. Отец Катерины, которого звали Доменико, как нам известно, дружил с купцами, приезжавшими в Китай из итальянской Генуи. В одном генуэзском документе 1348 г. говорится, что ранее он служил приказчиком у негоцианта Якопо де Оливерио, который какое-то время жил «в царстве Катай».

Это были люди определенного статуса — особые купцы, пользующиеся доверием монголов, которые поручали им выполнение дипломатических миссий на Западе. В Янчжоу с его заморскими коммерческими связями уже давно обосновались общины иностранцев. Францисканцы прибыли сюда в XIII в., и к 1322 г. в городе имелись три церкви, обслуживавшие около двухсот живших здесь христиан. Скорее всего, надгробие происходит с территории одной из них. К моменту своей смерти Катерина все еще носила фамилию отца, Илиони. Судя по всему, она не была замужем и безвыездно проживала в Янчжоу до самого 1342 г. Возможно, что она даже родилась на китайской земле. И действительно, уже после находки ее могильной плиты была обнаружена памятная табличка с записью о том, что в ноябре 1344 г. умер Антонио, ее брат. Подобные семьи были вовлечены в китайскую торговлю на протяжении нескольких поколений. Генуэзский друг их отца Якопо, как говорили, за время своего пребывания в Китае смог увеличить свой капитал в пять раз. Если хотите преуспеть, молодой человек, — отправляйтесь на Восток!

Марко Поло вернулся в Европу в 1295 г. Находясь в генуэзской тюрьме, он по памяти продиктовал историю своих приключений. Текст, которым мы располагаем, содержит множество искажений и преувеличений, но это было первое подробное описание Китая, получившее хождение в Европе. Воспоминания Марко стали бестселлером и были переведены на многие европейские языки. Книга пользовалась успехом у читателей и в течение нескольких веков формировала европейский образ Китая, вдохновляя других путешественников, в том числе Христофора Колумба, на поиск новых морских путей для торговли с богатым и утонченным миром, описанным Марко.

Для людей на Западе самыми известными путешественниками, повидавшими Китай во времена существования Монгольской империи, были европейцы, подобные Марко Поло, которые отправлялись на Восток, а по возвращении в Европу привозили с собой свои колоритные истории. Но путешественники двигались и в противоположном направлении, из Китая на Запад. Некоторые монгольские дипломатические миссии (как, например, посольство 1336 г., отправившееся в Италию и во Францию) осуществлялись генуэзскими купцами, состоявшими на службе Великого хана, такими как семейство Илиони.

Самым известным из монгольских послов стал Раббан Саума^{‹‹10››}. Этот монгол, исповедующий христианство несторианского обряда, проделал путь длиною почти в 13 000 километров из Китая через весь евразийский материк, двигаясь по суше и по морю. Путешествие началось в 1280 г., когда Раббан Саума из родного Пекина отправился в паломничество в Иерусалим, имея при себе подорожную грамоту от самого Хубилая. Будучи китайским христианином, Раббан Саума больше всего мечтал увидеть святые места, подобно тому, как за несколько столетий до него китайский паломник-буддист Сюань-цзан жаждал повидать священные места своей религии в Индии. Верхом на лошадях и верблюдах Саума пересек всю Центральную Азию и добрался до Каспийского моря. Ему то и дело приходилось рисковать жизнью, но каждый раз он оставался невредимым благодаря своей находчивости, языковым навыкам и личному обаянию.

В 1286 г. Раббан Саума уже был в Иране, и здесь его паломничество превратилось в необычную дипломатическую миссию. К тому времени западная часть Монгольской империи раскололась на несколько независимых ханств, и хан, правивший Персией, попросил его возглавить посольство к римскому папе и европейским королям. Послу предлагалось убедить европейцев вступить в союз с монголами, чтобы осуществить крестовый поход против общего врага — мусульманского халифата, под властью которого находились Святая земля, Египет и Сирия.

Продолжая путь, Раббан Саума достиг Константинополя, а оттуда по морю отправился в Рим. Папа Гонорий только что умер, но Саума был благосклонно принят конклавом кардиналов, после чего прибыл ко двору французского короля Филиппа Красивого. Затем он двинулся на юг, чтобы встретиться с королем Англии Эдуардом I, который в то время как раз находился в Гаскони. По просьбе короля в соборе Бордо Раббан Саума провел мессу по несторианскому обряду. Без сомнения, это была одна из самых примечательных встреч в истории. По возвращении в Рим монгольский посланник получил аудиенцию у новоизбранного папы Николая IV. И Англия, и папа поддержали идею великого христианско-монгольского союза, но в конечном итоге из нее так ничего и не вышло.

Насколько нам известно, Раббан Саума был первым уроженцем Китая, посетившим Запад. Он так и не смог добраться до дома. Посланец возвращался через Грецию, достиг Ирака и умер весной 1294 г. в Багдаде, где его похоронили в большой церкви Дарат Ромайе, расположенной в старом христианском квартале к востоку от реки, за стенами средневекового города. В Ираке человек, сопровождавший его в путешествии, записал историю его жизни. Единственная ее рукопись — копия на сирийском — была обнаружена в 1890-х гг. в маленьком христианском городке неподалеку от озера Урмия на северо-западе Ирана. В истории Китая поразительная биография Раббана Саумы так и осталась тупиковой ветвью: слишком долго о его путешествиях вообще ничего не знали, и поэтому они, оставшись за рамками китайского исторического и литературного канона, не могли вдохновить других отправиться по его стопам. Тем не менее как символ открытости китайского мира под властью Монгольской империи его рассказ остается беспримерным.

В 1292 г. в монгольской столице умер основатель империи Юань великий хан Хубилай. Став некогда властелином половины мира, последние годы он провел в нарастающей изоляции. Растолстевший, угрюмый и больной, он в одиночестве сидел в своем пекинском дворце на берегу озера Бэйхай, оплакивая смерть горячо любимой жены. После того как он умер, двор разделился на противостоящие партии. Но его преемникам недоставало железной воли усопшего владыки, его коварства и энергии. Чрезмерно расширившаяся Монгольская империя, все сильнее запутываясь в геополитике своих обширных владений, с начала XIV в. стала распадаться на враждующие ханства. В самом Китае, пока претенденты на «трон дракона» соперничали за власть, вспыхивали многочисленные восстания. Ситуация стала напоминать катастрофы прежних времен — эпоху Пяти династий или еще более раннюю эпоху Троецарствия, наступившую после падения империи Хань. То был очередной период дезинтеграции, уже не раз случавшейся в истории страны: смутное, страшное и опасное время, предвосхищающее при этом наступление новой эры, в которую осколки старых миров, словно по воле какой-то центробежной силы, заново притягивались друг к другу и создавали новый мир.

По всей Евразии наступило беспокойное время. Политическая нестабильность усугублялась изменением климата: малый ледниковый период принес с собой невиданные ранее повсеместные заморозки, затронувшие поля не только в Англии, но и в провинции Аньхой. В Европе Великий голод 1314–1322 гг. унес каждого десятого жителя. В Китае, начиная с того же времени, неоднократные разливы Хуанхэ вызывали неурожаи, голод и массовые перемещения людей. Юаньские власти упорно называли беженцев бандитами — так врагов государства продолжали именовать вплоть до 1950-х гг. Повышение налогов и массовая мобилизация трудящихся на починку речных дамб на Хуанхэ после катастрофического наводнения 1344 г. спровоцировали взрыв народного возмущения. Вскоре локальные мятежи начали перерастать в полномасштабные бунты. Армейские начальники на местах объявляли себя правителями, создавали новые государства и начинали отсчет новых эр правления. Все это — стародавние темы китайской истории, в которой революция остается просто фактом жизни, циклически повторяющимся всякий раз, когда могучая центральная власть ослабляет свою хватку.

Недобрые предзнаменования шли одно за другим. То была культура, внутренне убежденная в способности незримого вырываться за порог реального. В 1339 г. сообщалось о целой серии ужасающих видений. Говорили, например, что на побережье провинции Фуцзянь из грозовых туч вылетали чудовищные драконы, которые обрушивали на землю ураганы, ливни, потоп и прочие опустошения. По городам юга, подобно лесному пожару, распространялись мрачные пророчества. Небеса явно были разгневаны. Люди видели, как в 1349 г. из водяных смерчей над морем в дельте Янцзы явились пять драконов — вестников незримого царства хаоса. С того дня драконы почти ежегодно и все более настойчиво адресовали свои послания человечеству. Их наблюдали даже в самом Пекине: один из драконов явился в огненном смерче, поднявшемся со дна колодца прямо в дворцовом квартале монгольской столицы. Разумеется, китайцы безошибочно толковали эти послания из другого мира, в особенности когда их доставляло самое значимое сверхъестественное существо из всех возможных. Мир потерял равновесие, а Небесный мандат застыл в неопределенности. «Наблюдавшему такие знаки, — писал один ученый, — благополучие прежних дней казалось сном».

В начале 1330-х гг. за голодом и наводнениями последовала смертоносная вспышка чумы. Эпидемия началась в северной провинции Хэбэй, где, по данным одного из источников, вымерли 90 % жителей. До сих пор не ясно, можно ли рассматривать это событие в качестве начала Черной смерти в Китае или это была лишь одна из целого ряда локальных вспышек болезни. Долгое время считалось, что корни великой пандемии XIV в. уходят в китайскую Центральную Азию, где чумная палочка (Yersinia pestis) является эндемиком в популяции грызунов. Самые последние исследования в области медицинской генетики, в ходе которых ученые сравнили извлеченные из археологических останков цепочки ДНК с образцами ныне живущих бактерий, заставляют думать, что генетическая линия чумной палочки действительно зародилась в западных районах Китая. Например, на несторианском кладбище около озера Иссык-Куль находится более ста надгробных плит, датируемых 1330-ми гг. На некоторых из них напрямую упоминается слово «чума». По-видимому, именно из этих регионов в последние годы существования Pax Mongolica эпидемия распространилась по Великому шелковому пути на запад, достигнув вместе с армиями и торговыми караванами побережья Черного моря и Крыма. Оттуда в 1347 г. она через порт Каффы проникла в Константинополь и дальше по морю в Венецию и на Сицилию. Подобно медленно горящему бикфордову шнуру, к концу 1340-х гг. чума достигла Британских островов, затем Ирландии, а к 1350 г. добралась до Исландии.

Для нас в этой инфекционной вспышке, постигшей тогда Китай, остается много неясного. Несовершенные данные переписей заставляют думать, что в ходе кризиса XIV в. погибла треть населения страны. Причиной многих смертей была, по-видимому, именно болезнь. От Китая эпохи Юань и ранней Мин до нас дошли объемные письменные свидетельства, но ни одно из них еще не было изучено с тщательностью, достаточной для того, чтобы реконструировать столь же полную эпидемическую картину происходившего, какая имеется в случае Западной Европы.

Согласно одному официальному источнику, в одном лишь 1334 г. умерли 13 миллионов человек. Между 1344 и 1346 гг. новые вспышки «великой чумы» поразили прибрежные районы от Шаньдуна до Фуцзяни. Это случилось вскоре после гигантского наводнения на Хуанхэ, в результате которого русло реки сдвинулось с севера на юг Шаньдунского полуострова, где оно и останется на последующие 500 лет. Затем, в начале 1350-х гг., эпидемия охватила большую часть северного и центрального Китая, распространившись по центральной равнине Хэнани до Хунани, Цзянси и дальше на юго-восток. В провинции Цзянси, где в период с 1356 по 1362 г. отмечались ежегодные вспышки чумы, было зафиксировано 900 тысяч погибших. Это огромные человеческие жертвы. Исследователи единодушны в том, что население Китая, достигшее к 1200 г., накануне монгольского завоевания, примерно 120 миллионов, к концу 1300-х гг. составляло всего половину от этого числа. Данные переписей монгольской эпохи показывают, что основные потери пришлись на период после 1290 г. Таким образом, масштабы человеческих жертв за последние три десятилетия монгольского правления вполне сравнимы с потерями Европы, где, по разным оценкам, от Черной смерти погибла треть населения.

Столкнувшись с таким количеством вызовов, власть монголов над южным Китаем начала разваливаться. Крестьяне и сельские бандиты стали собираться в армии. В эти апокалиптические времена людьми часто двигали милленаристские религиозные идеи. Соперничавшие группировки повстанцев в различных частях страны объединялись. Во множестве возникали разнообразные секты: среди них были, в частности, «Белый лотос», «Красные повязки», «Святое собрание», «Царство света». Некоторые из них были затронуты причудливыми отблесками манихейства — ближневосточной секты, ставшей в VII в. государственной религией Уйгурского каганата. Во время преследования буддистов в IX в. манихейство^{‹‹12››} прекратило свое существование как организованная религия, но его следы сохранялись в сельской местности и в юаньскую эпоху. Марко Поло сообщает о 700 тысячах последователей этой религии в провинции Фуцзянь (где в округе Цюаньчжоу и в наши дни можно увидеть нетронутый манихейский храм с культовой росписью).

Манихейство, пусть и давно исчезнувшее, наложило несмываемый отпечаток на психологию повстанцев в южном Китае. В их мировидении заметно характерное для этой религии радикальное разделение мира на два начала, темное и светлое, на инь и ян. Манихейские мотивы различимы даже в самом крупном восстании XIX в. — восстании тайпинов, — хотя в целом оно находилось, скорее, под влиянием христианской эсхатологии. Все упомянутые секты были милленаристскими в подлинном смысле этого слова. Они твердо верили, что вот-вот появится ниспосланный свыше лидер, призванный спасти Китай от хаоса.

Появление такого вождя — один из самых необычных сюжетов в китайской истории. Чтобы углубиться в него, нам вначале нужно отправиться на север провинции Хэбэй к горному хребту, отделяющему ее от Хэнани, — «великому рубежу», который пролег между бассейном Янцзы и Великой китайской равниной. Здесь южные склоны живописных гор Дабешань покрыты густыми зарослями древних азалий. Весной и в начале лета эти цветы устилают Гуйшань (Черепаховую гору) красным ковром — на радость нынешним туристам. Но в сумерках, под грозовыми тучами, их цветение, подобно кроваво-красному снегопаду, окрашивает склоны холмов в бордовый цвет и вызывает в памяти старый эпитет «кровавый Дабешань». Выражение это пошло не от цветов, а от некогда совершенных в здешних местах убийств.

В этих краях сложилась давняя традиция бунтов и восстаний, неизменно жестоких и кровопролитных. С XIV по XIX в. область оставалась колыбелью мятежного духа, глухим захолустьем, которое с немалым трудом удавалось держать под правительственным контролем. На холмах к востоку, вдоль границы с Цзянси, вспыхнуло восстание 1906 г., а в 1931 г. здесь же возник Цзянси-Фуцзяньский советский район. Здесь в монархические времена не раз разворачивались этнические чистки, направленные против местной народности хакка, а также жестокие репрессии, проводимые националистическим правительством в республиканский период. В 1949–1953 гг., когда коммунисты с немалым трудом вели войну с остатками националистов и их местными союзниками — «бандитами с Дабешаня», — холмистые леса вновь стали ареной ожесточенных сражений. По словам местного историка эпохи Мин, «Мачэн всегда был полем битвы».

Древний Мачэн^{‹‹13››} располагался как раз между этими холмами. В наши дни это довольно крупный населенный пункт. В XIV в. в Мачэне, окруженном стеной уездном городе с барабанной башней и рынком, проживали, наверное, десять тысяч человек. Еще больше людей жило в соседних деревнях, разбросанных по окрестным холмам. В начале 1350-х гг. после трехлетней опустошительной засухи здесь разразился голод и распространились заразные болезни. Положение было настолько отчаянным, что люди обратились к каннибализму. Вскоре холмы обагрились кровью: предводители соперничающих кланов развернули отчаянные сражения друг с другом. Как раз в этой лихорадочной атмосфере и начали выкристаллизовываться силы, которым вскоре предстояло покончить с империй Юань и провозгласить новый царствующий дом.

В 1338 г. к северу от этих мест, сразу за горными перевалами, разразилось очередное восстание. Его возглавил крестьянин, которого звали Пэн Ху, «Пэн добродетельный». На юге, в Хунани, другой самопровозглашенный праведник по имени Чжоу Цзиван собрал пятитысячное войско и объявил себя императором. Очень скоро жители Мачэна оказались в самой гуще событий. Местный кузнец, присвоивший себе имя Пушэн — «Всепобеждающий», — сделался предводителем области и в 1338 г. основал военно-религиозную секту под названием «Святое собрание». В следующие десять лет секта росла. Ее члены считали Пэн Ху своим духовным лидером.

Этот человек был родом из горной местности, лежащей на границе Цзянси и Хунани. Ранее он монашествовал в местном храме, а со временем превратился в специалиста по оккультным наукам, колдовству, целительству и прорицанию. В юные годы он скитался по горным районам в качестве странствующего лекаря; уже тогда власти взяли его на заметку как колдуна и не раз пытались схватить. Проповедуя наступление новой эпохи, он собрал вокруг себя группу последователей и поднял мятеж, который закончился неудачей. Но Пэн Ху удалось избежать казни, и он продолжил свою деятельность, распространяя печатные тексты сутр и основывая местные филиалы своей секты по всей области. Так зрела революционная ситуация.

Как раз в этой бурлящей атмосфере недовольства среди последователей Пэн Ху появился еще один странствующий монах, сын бедных крестьян из голодающей провинции Аньхой. Этот новообращенный, в будущем один из самых примечательных персонажей в истории Китая, станет основателем империи Мин. Его звали Чжу Юаньчжан, и к нему мы еще вернемся.

Между тем появлялись все новые полевые командиры, поделившие между собой юг страны, которая все глубже погружалась в водоворот страшных пророчеств, социальных протестов и неутоленного гнева, направленного против продажности тех, кто управлял монгольским государством. Некоторые из этих вождей объединяли свои силы, вступая в военные союзы. В окрестностях Мачэна к странствующему целителю Пэну и нищенствующему монаху Чжу Юаньчжану присоединился третий деятель — самопровозглашенный «император» Сюй Шоухуэй. Это был бывший продавец тканей, объявивший себя Майтрейей — Буддой грядущих времен — и обещавший «уничтожить богатых, чтобы помочь бедным». В ответ на тяжкие поборы и массовые мобилизации, организуемые пекинским правительством монголов, эти трое совместно подняли восстание и вскоре сосредоточили под своими знаменами десятитысячную армию.

В то же самое время на востоке страны заявили о себе другие лидеры, на сей раз претендующие на родство с императорской семьей Сун. Армия «Красных повязок» под предводительством Хань Шантуна, «Великого правителя света», договорилась о совместных действиях с «Южными красными повязками». В 1351 г. они сообща перешли в наступление, которое закончилось уничтожением власти Юань в долине Янцзы. Поднялся еще один идеальный шторм. Его причинами стали всеобщая нищета и массовое возмущение, хотя заметную роль сыграла и религия. Бунт был направлен не только против монгольского государства, но и против конфуцианских элит. Инсургенты громили их храмы и школы, заявляя о скором пришествии божественного спасителя: по их словам, вот-вот должно было состояться «явление императора Света».

Это была не только народная война, в которой бедные сражались против богатых, но и национально-освободительное восстание ханьцев против правления чужеземцев. Боевые действия сопровождались крайним ожесточением и безжалостностью. Когда армия ворвалась в Мачэн, повстанцами были перерезаны все попавшие к ним в руки юаньские чиновники, причем несмотря даже на то, что большую их часть составляли этнические китайцы-хань, а не монголы. Их убивали с исключительной жестокостью, сдирая живьем кожу, выпуская кишки и даже, по рассказам очевидцев, «шинкуя и маринуя» заживо. Последнее можно было бы принять за мрачную метафору, если бы наши источники не настаивали также и на том, что в окрестностях Мачэна в дни голода и войн 1350-х гг. случаи каннибализма действительно имели место. Взрыв произошел почти мгновенно, стоило только поджечь запал. Наружу прорвалось давно тлеющее недовольство, обусловленное социальными, экономическими, религиозными, клановыми противоречиями, а также глубокой пропастью между богатыми и бедными, имущими и неимущими.

История заново повторится в том же самом месте в XVII в. при падении империи Мин и в 1930-х гг. во время варварских погромов коммунистов. Но не стоит думать, будто подобные злодеяния, в ходе которых люди с первобытной жестокостью ополчались против своих собратьев, истребляя целые общественные слои, имели место только в китайской истории. Еще совсем недавно, в XX в., в восточноевропейских штетлах реализовались ужасы холокоста, во время раздела Индии живых людей жгли и потрошили, а в глубинке южных штатов США — линчевали и жгли.

После того как рухнула власть монгольской династии Чингизидов, правившей в империи Юань, в борьбу за китайский престол вступили восемь соперников-претендентов, сосредоточивших достаточно сил для такого предприятия. Гражданской смуте суждено было продлиться семнадцать лет. В ее основе лежали классовые войны; очевидцы неизменно подчеркивают то упорство, с каким крестьяне боролись против богатых и власть имущих. Социальную базу армии «Красных повязок» составили батраки и безземельные, а их боевым кличем — далеко не в последний раз — стали слова «Отнимем у богатых, поможем бедным!».

В выжженных драконами южных землях, изобилующих рисом областях нижнего течения Янцзы, в 1350–60-х гг. кипели яростные битвы. Враждующие армии раз за разом катком проходили по дельте и плодородным равнинам вокруг озера Тайху. Они захватывали особняки богачей, грабили деревни, расхищали урожай и вырубали тутовые рощи. Боевые корабли бывшего местного начальника Чэнь Юляна, который теперь называл себя правителем Хань, терроризировали земли в низовьях Янцзы. В подобных ситуациях победителем становится тот, кому удается остановить насилие еще большим насилием и тем самым привлечь к себе симпатии и обеспечить преданность народа.

Кульминация этой битвы за Китай состоялась в низовьях Янцзы, лежащих вдоль оси север — юг Великого канала, между Янчжоу и Сучжоу^{‹‹14››}. Некто Чжан Шичэн, бывший торговец контрабандной солью, какое-то время прослуживший чиновником в монгольской администрации, присвоил себе титул «князя У и повелителя Дачжоу». Здесь, в окрестностях Янчжоу, на берегах Великого канала и солончаковых равнинах, простирающихся от озера Гаою до побережья Цзянсу, Чжан Шичэн поднял знамя борьбы против империи Юань. Долго трудившись на добыче соли и на лодках, Чжан хорошо знал эту землю и ее народ. По мере того как силы юаньского правительства таяли, жители солончаков и каналов все чаще становились жертвами продажных местных начальников, алчных торговцев и перевозчиков, ставших контрабандистами, а также откровенных головорезов и бандитов. В таких условиях Чжан Шичэн быстро сплотил вокруг себя большое число сторонников, из которых сколотил личную армию. Его войска занялись грабежами окрестных городов и смогли захватить богатый город Гаою, расположенный на Великом канале. Тут Чжан Шичэн провозгласил создание нового государства, девизом которой стали слова «Наивысшая правда». Это был довольно смелый жест, поскольку территория, которую он контролировал, оставалась совсем невеликой. Однако Чжан Шичэн понимал, что земли, простирающиеся к северу до самого Пекина, переживают полнейшую сумятицу, а власть правящей династии как никогда слаба. Нищие и отчаявшиеся крестьяне, которые повязывали головы лентами из красной ткани (отсюда и название движения — «Красные повязки»), тысячами становились под его знамена.

Юаньское правительство направило из Янчжоу войска, которым было поручено подавить мятеж, но Чжан Шичэн перебил направленных к нему переговорщиков. Дождавшись подкреплений, монголы окружили повстанческую армию в Гаою, но тут внезапно их главнокомандующего отозвали на север. Монгольские войска в беспорядке отступили, позволив честолюбцу и дальше называть себя императором и претендовать на создание собственной императорской династии. Четыре столетия назад именно таким образом была основана империя Сун. В 1356 г. Чжан Шичэн переправил свою армию на южный берег Янцзы и вступил в богатые и густонаселенные сельскохозяйственные земли, раскинувшиеся вокруг озера Тайху. В марте того же года войска Чжан Шичэна начали осаду крупнейшего и самого зажиточного города области — Сучжоу.

В наши дни путь по автомагистрали от Шанхая до Сучжоу занимает полтора часа. Со времен империи Юань окружающий ландшафт сильно изменился. Сегодня расстояние от города до моря составляет около полусотни километров, но в ту эпоху Сучжоу находился в самом устье Янцзы и контролировал прибрежные территории к югу от себя. За столетия из-за огромного количества ила, переносимого вниз по течению, устье реки сдвинулось, и теперь вновь образовавшиеся земли между Сучжоу и морем занимает гигантская шанхайская агломерация. Широкое и богатое рыбой мелководье, которое принадлежало Сучжоу в Средние века, в наши дни стало островами Чунмин. Сам Сучжоу тем не менее по-прежнему очень красив, несмотря на то, что его со всех сторон окружают сомкнутые ряды жилых высоток, выросших за последние двадцать лет благодаря ажиотажному спросу на недвижимость.

В период с XIV по XVIII в. Сучжоу был, пожалуй, крупнейшим из городов мира, не являющихся при этом столицами своих государств. Следы его былого величия и сейчас видны повсюду: это каналы, мосты, пагоды, храмы и более ста частных садов, разбитых по большей части в минскую эпоху. Во время чжурчжэньских войн XII в. город был взят штурмом и разграблен, но щедрые ханьские торговцы и помещики, процветавшие под властью Юань, вновь отстроили его. Уже тогда он славился своими красотами на всю страну. В «Иллюстрированном путеводителе по Сучжоу»^{‹‹15››}, созданном при империи Сун, цитируются строки поэта Бо Цзюйи о «390 мостах с их красными перилами» и дается пояснение: «С тех времен их было построено гораздо больше, и все они очень тонкой работы… выполнены из камня или кирпича, так что красных деревянных перил теперь не увидишь». Что касается их названий, то, как отмечается в приложении к путеводителю, предназначенном для путешественника или антиквара, «полного списка никогда не существовало… а самые знаменитые, о которых в древности или в наши дни сложены достойные пересказа легенды, перечислены здесь». Это был поистине райский уголок. «Обрати взор к озеру Тайху с моста на реке Сун, стоя в Павильоне застывшей радуги, — советовал автор, — и ощути свет, отражающийся от поверхности озера, свежее дуновение с моря и восхитительную рябь вод: это одно из красивейших мест во всем сучжоуском уезде». Теперь, однако, город был окружен огромной повстанческой армией численностью в четверть миллиона человек, оснащенной по последнему слову тогдашней военной техники.

Одним из состоятельных семейств, поселившихся в «зажиточном Сучжоу» во времена монгольского мира, а теперь с беспокойством ожидавших исхода осады, было семейство Чжэнов. Имея древнюю родословную, включавшую аристократов, ученых и управленцев, Чжэны вели свое происхождение из города Синъян, расположенного недалеко от Чжэнчжоу в провинции Хэнань. Они переселились на юг вскоре после падения Северной Сун в 1127 г., а во времена Южной Сун один из предков семьи стал даже первым министром. В начале правления империи Юань кто-то из Чжэнов был помощником окружного начальника в Сучжоу, где, как говорили, семье принадлежала «половина округа». После ухода со службы отставной чиновник поселился в одном из элегантных городских особняков на морском берегу. Внучку этого человека звали Чжэн Юньдуань^{‹‹16››}. Еще подростком она вышла замуж за представителя местного дворянского клана, но в последние несколько лет для нее настали тяжелые времена, «бедность и плохое здоровье внушали постоянную тревогу», как она сама говорила. Достигнув тридцатилетнего возраста и став матерью как минимум четверых детей, Чжэн Юньдуань оставляет нам пронзительное свидетельство о борьбе, которая в тот роковой миг истории Китая разворачивалась на юге.

Воспитываясь в этом прелестном месте, отмеченном богатой культурной жизнью, где традиции женщин-поэтов и женщин-писательниц насчитывали столетия, Чжэн Юньдуань влюбилась в искусство и литературу. В свободное время она начала писать стихи. В ранней юности, когда, как она говорит, «я достигла совершеннолетия», она вышла замуж за молодого ученого из местной аристократической семьи, который получил место окружного чиновника. Его предки также издавна занимались науками и искусствами. У пары родились сыновья и дочери:

Во времена империи Юань положение женщин в зажиточных слоях общества по сравнению с сунской эпохой изменилось к худшему. По сути, для китайских женщин это был переломный исторический момент. Их правовой и социальный статус понизился, а среди представителей среднего класса постепенно становится нормой та разновидность сегрегации, которую мы впервые заметили в Кайфэнском свитке. Права женщин на владение собственностью и на повторное замужество были урезаны. Традиционный конфуцианский взгляд, согласно которому женщина должна сидеть дома, укрепился. В повседневной жизни отягощавшаяся зависимость женщин проявлялась в двух вещах: во-первых, представительниц высшего и среднего класса обрекали на заточение во «внутренних покоях» — женских комнатах дома, а во-вторых, все большее распространение получал обычай бинтования ног. Этому способствовала патриархальная идеология с ее акцентом на женской верности.

Чжэн Юньдуань была не единственной китаянкой XIV в., открыто выступившей против консервативных сил, хотя женщины редко бывали настолько же откровенны, выражая чувство разочарования и ощущение несправедливости. В своих стихах она сознательно пытается преодолеть ограничения традиционной женской литературы, выйти за рамки тех сюжетов, которые, как считалось, были доступны женскому перу. Она сетует на то, что большая часть современной ей женской поэзии сентиментальна и шаблонна, и выражает желание «покончить со старыми привычками в женском писательстве и отвергнуть устоявшиеся обыкновения современности». Круг ее собственного чтения был широк, вбирая в себя книги по философии, литературе, истории. Она читала сочинения женщины-историка ханьской эпохи Бань Чжао, а также Ду Фу и Ли Цинчжао. Кроме того, ее очень интересовала литература о женщинах: например, «Наставления для женщин» — трактат, принадлежавшей той же Бань Чжао. Для Чжэн Юньдуань, которая сама была матерью девочек, эта книга служила чуть ли не манифестом феминизма, и она перечитывала ее вновь и вновь.

В своей поэзии, несмотря на стандартные реверансы, адресуемые критикам-мужчинам — законодателям вкусов и стилей, она нередко выражается с необыкновенной властностью, понимая при этом, насколько ее позиция выходит за привычные рамки. Некоторые авторы-женщины, замечает она, завещают уничтожить свои стихи после кончины, признавая свою подчиненную роль; сама же она ясно и четко распоряжается о том, что после ее смерти написанные ею работы нужно сохранить.

Заточение во «внутренних покоях» выступает для поэтессы источником обид и разочарований, но благодаря силе искусства ее ум способен вырываться из темницы. Ту же функцию выполняют и сны. В поэме «Выражаю свои чувства на бумаге…» Чжэн Юньдуань пересказывает сновидение, в котором она оказывается в другой жизни, на Островах бессмертных над Восточным океаном, где прислуживает Императрице-матери Запада — повелительнице женщин-бессмертных. Она считала себя той, кто «случайно попала в наш грубый мир, в эту нечистую сеть»: перед нами — весьма трогательное раскрытие внутреннего мира литературно одаренной женщины, чьими своеобразными духами-хранителями выступают сверхъестественные женские существа, освобождающие и возвышающие.

Из стихов Чжэн Юньдуань мы также узнаем о ее отношении к изобразительному искусству. По меньшей мере тридцать ее поэм посвящены живописи. В одной из них упоминается известный художник-пейзажист сунской эпохи. Эта поэма открывает сборник стихов, который, по ее словам, она самолично составила «в надлежащем порядке»; отсюда можно предположить, что произведение было для поэтессы программным. В ней рассказывается о судьбе женщины, плененной домом, браком, патриархальным миром мужчин, — и открывающей для себя возможность обрести свободу вовне.

Обыгрывая одно из стихотворений Ду Фу, она внимательно всматривается в живописные пейзажи, подобные картинам знаменитого Ли Чэна, творившего в X в., в «ряды холмов и величественные вершины… причудливые скалы и высокие сосны». По-видимому, представленные на холсте разбавленными чернилами призрачные и удаляющиеся горизонты настолько тонко исполнены, что в воображении Чжэн Юньдуань картина превращается в своего рода портал, ведущий в другой мир. Оказавшись внутри изображения, она под шум струящихся вод переносится на лесные поляны горы Лушань с ее буддийскими и даосскими храмами, которые были воспеты великими поэтами танской эпохи, такими как Бо Цзюйи.

Магическая красота пейзажа лишь усиливает ощущение западни, ведь чуть ниже она сообщает нам, что ее ноги перебинтованы. По сути, она искалечена и не может отправиться на поиски новых впечатлений. Вот как она описывает пейзаж на картине — в переводе на английский Питера Стермана:

Ее сочинения пронизаны чуткостью к испытаниям, из которых состоит женская доля. Своими работами она хочет вдохновить женщин писать стихи для женщин. Она оставляет предостережение — вероятно, адресованное дочерям, — что браки по расчету с мужчинами более высокого положения не приносят счастья. Как и другие женщины-поэты того периода, она говорит о равенстве и привязанности супругов в тех браках, которые заключаются по любви. Чжэн Юньдуань хочет, чтобы женщины свободно выражали свои «потаенные чувства и внутреннюю природу». Как и Ли Цинчжао двумя веками ранее, она дает нам очень выразительное представление о той судьбе, которая ожидает женщин во время войны:

В 1355–1356 гг., пока война набирала обороты, здоровье Чжэн Юньдуань внезапно пошатнулось. Почти весь последний год жизни она провела прикованной к постели, страдая от крайнего истощения и потери веса. Она перестала твердо держаться на ногах. Ее болезнь по описанию очень похожа на рак. Конечно же, она понимала, что умирает, наблюдая за тем, как ее тело распадается на части — подобно ее стране, охваченной «десятилетним смертельным ознобом». Тот факт, что она делилась с читателями глубокой психологической болью, вызванной недугом, был с неодобрением встречен позднейшими литературными критиками, которые расценили это как признак женской слабости. Нам же такая открытость дает ценнейшее представление о том, что эта выдающаяся женщина на самом деле чувствовала, впав в отчаяние от происходившего как с ней лично, так и со всем ее государством. Вполне можно представить, как у такой крайне чувствительной и очень умной личности болезнь лишь усиливала депрессию. Скорее всего, она ощущала себя в плену своего физического состояния, а всеподавляющая тревога утихала лишь в те моменты, когда в ее руках оказывалась кисть.

В 1356 г. отряды «Красных повязок» прорвались к Сучжоу и начали штурм города. Будучи не в состоянии покинуть семейный особняк из-за тяжелой болезни и покалеченных ног, Чжэн Юньдуань не могла спастись бегством. С точки зрения опекунов-мужчин, возможно, наиболее предпочтительным исходом для нее было бы самоубийство, не позволяющее женщине благородного происхождения скомпрометировать себя. В одном из последних стихотворений поэтесса рассказывает о своем старом «ярком и сияющем зеркале в футляре». Оно так и называется — «Зеркало». Эта вещь была с нею с пятнадцатилетнего возраста, когда она впервые наложила макияж. Вспоминая сияние собственного лица в пятнадцать лет — «свежее как цветок», — ныне она видит перед собой лицо до срока состарившейся тридцатилетней женщины, изнуренное заботами и обезображенное морщинами, которые оставили болезнь и нищета. «Сегодня утром даже зеркало помутнело, стало пыльным и грязным, покрылось темным налетом: мы смотрим друг на друга и погружаемся во тьму», — пишет она.

На городских стенах юаньский гарнизон плечом к плечу с местными аристократами стойко сражался с повстанцами, но в конце концов Сучжоу пал. Дом Чжэн Юньдуань был разграблен и сожжен. Это несчастье окончательно подорвало и без того слабое здоровье нашей героини. Весной того же года, в День поминовения усопших, понимая, что жить ей осталось несколько месяцев, она составила краткое описание своей жизни, которое Питер Стерман перевел на английский:

Дальше она пишет: «Давным-давно, во времена империи Тан, у одного отшельника была тыквенная бутыль, на которой были написаны поэтические строки: „Лишь тот, кто найдет это, поймет мою горькую душу“. Я могла бы повторить то же самое. Чжэн Юньдуань, Первый год правления под девизом „Высшая правда“, апрель 1356 г.».

В том же году, когда в Сучжоу хозяйничали «Красные повязки», а родовое поместье лежало в руинах, Чжэн Юньдуань умерла в возрасте 30 лет. Как она и надеялась, созданные ею произведения пережили ее. Их сохранил ее муж, а предисловие к ним написал прославленный юаньский ученый и художник Цянь Вэйшань. Они были отпечатаны на ксилографе и опубликованы одним из ее потомков в пятом поколении в правление императора Цзяцзина (1521–1567). Если бы не это издание, то ее труды, переживания, чувства оказались бы для нас потерянными. Примечательно, что память о Чжэн Юньдуань до сих пор хранят ее далекие потомки, носящие ту же фамилию. Как сказала одна представительница этого клана, «поскольку она вышла замуж, она не фигурирует в семейном генеалогическом древе Чжэнов, но наши женщины по-прежнему высоко ценят ее поэзию».

Когда осада Сучжоу завершилась, лидер повстанцев Чжан Шичэн, он же — «повелитель Дачжоу», вступил в город и сделал его резиденцией своего правительства: ведь он претендовал на то, чтобы стать государем всего Китая. Чжан уже овладел богатыми сельскохозяйственными угодьями, прилегающими к городу. Кроме того, в его руки попали доходы с соляных промыслов старой родины — прибрежной равнины, лежащей к северу от Янцзы. Благодаря этому Чжан Шичэн стал самым богатым из всех претендентов на престол, а жители Сучжоу надолго запомнили его справедливое правление.

Государство Чжан Шичэна в Сучжоу просуществовало одиннадцать лет. Его войска постепенно перемалывались в столкновениях с более крупными и лучше организованными армиями. Контролируемые им территории медленно сокращались. Дальнейшее развитие событий уже нельзя было остановить. В 1367 г. правнук Хубилая оставил Пекин и ушел через горы назад, в степи Монголии, предоставив китайцам сражаться за власть друг с другом. С империей Юань было покончено. В тот же год столицу Чжан Шичэна в Сучжоу осадил самый серьезный соперник «Красных повязок», жестокий и харизматичный военачальник, заручившийся поддержкой огромных масс людей. Чжу Юаньчжан, бывший одно время буддийским монахом, а затем примкнувший к секте Пэна Добродетельного — мы уже встречались с ним на покрытых азалиями склонах Дабешаня, — теперь был готов к тому, чтобы сделаться одной из центральных фигур китайской истории.

Накопив силы к югу от реки в Нанкине, Чжу Юаньчжан выступил на Сучжоу, чтобы сразиться с Чжан Шичэном — «повелителем Дачжоу» — за господство над срединным Китаем. 1 октября 1367 г. после десятимесячной осады город пал. Еще до блокады его заполонили беженцы; теперь более чем миллионное население внутри городских стен умирало от голода. Чжу Юаньчжан издал строжайший приказ, запрещавший грабежи и изнасилования. Чжан Шичэна схватили и казнили, однако даже сегодня в Сучжоу могут показать его гробницу, расположенную в промышленной зоне за Юго-Западными воротами. Каждый год в день его рождения, 30 июля, местные жители чествуют его память за проявленные им широкое великодушие и доброе руководство. И сегодня они изготавливают соломенные игрушки в форме драконов с его именем и вешают их у своих дверей.

Однако именно Чжу Юаньчжану — победителю при Сучжоу, выигравшему гражданские войны и изгнавшему монголов, — было суждено стать одной из величайших личностей в истории страны. Подобно Лю Бану, основателю правившей в империи Хань династии, Чжу Юаньчжан был выходцем из сельской семьи. В начале своего взлета он был одним из нескольких полевых командиров, самопровозглашенных императоров, основывавших новые государства в смуте, сопровождавшей падение иноземной власти. Но основанная им империя выдержала испытание временем. Подозрительный, грубый, жестокий, абсолютно беспощадный, но при этом гениально находчивый, он даст старт одной из великих эпох стабильности в китайской истории. Словно отголосок древних тысячелетних культов, из которых выросло его движение, название новой империи прозвучит как Мин — «Сияющая».

Империя Мин по-прежнему определяет популярный у нас образ китайской цивилизации: именно с ней связаны Запретный город, Храм Неба, Великая Китайская стена, китайский фарфор и китайская живопись. В совокупности все эти вещи говорят о высокой культуре, исключительной утонченности и ослепительном блеске империи. То был очень важный период в истории страны. Именно тогда, при первых императорах Мин, сложился бюрократический деспотизм, который окажет огромное влияние на позднейшие формы китайской государственности. Но в это же самое время состоялись и знаменитые экспедиции Чжэн Хэ в Индию, Персидский залив и Африку. В конце периода Мин возникла богатая культура среднего класса, прославившаяся множеством достижений в литературной словесности и изящных искусствах. Появились новые интеллектуальные течения, бросавшие вызов автократии в спорах о политической культуре Китая, аргументы которых, кстати, остаются актуальными до сих пор. А мы между тем начинаем наш рассказ с удивительной истории основателя империи Мин, императора Чжу Юаньчжана.

Мы уже встречались с Чжу Юаньчжаном, сыном бедных земледельцев из провинции Аньхой, который сражался вместе с крестьянскими повстанцами на холмах Хэнани в мрачные дни падения Юань. Он был последователем Пэна Добродетельного и его разношерстной команды провидцев, мистиков и бунтовщиков, возбуждаемых причудливым бурлящим варевом, состоящим из крестьянских мифов, буддийской эсхатологии и пророчеств о «царе Света», который явится, чтобы очистить землю. Выйдя из этой среды, Чжу Юаньчжан превратился в одну из важнейших фигур китайской истории. В современном Китае до сих пор ощущается эхо его поистине революционного правления. Личности редко удается оставить столь глубокий след в истории.

По счастливой случайности в нашем распоряжении имеется описание ранних лет жизни императора, составленное им самим в 1378 г. для стелы, которую предстояло установить на могиле его родителей. Кроме того, о своем восхождении к вершинам власти он рассказывает в интереснейшем тексте под названием «История мечты»^{‹‹1››} — одной из самых примечательных автобиографий, написанных правителями государств. Чжу Юаньчжан родился в 1328 г. в небольшой деревеньке, располагавшейся в долине реки Хуайхэ неподалеку от Фэнъяна. По его собственным словам, его отец был крестьянином, «переносившим все тяготы труда на земле, работавшим день и ночь, вечно погруженным в заботы». У родителей Чжу Юаньчжана было шестеро детей, но поскольку они были слишком бедны, чтобы прокормить такое количество ртов, второго и третьего сына отправили в чужие семьи, а девочек быстро выдали замуж. Чжу Юаньчжан, самый младший из мальчиков, трудился пастухом и вольнонаемным работником. Весной 1344 г. это был уже внушительного вида подросток: «высокий и крепко сложенный, с большим носом и выдающимся лбом». Лицо, изображенное на позднейших портретах императора, наводит на мысль о человеке исключительной и несгибаемой воли.

В это время в аньхойской котловине разразилась засуха, и поля настолько высохли, что почва была испещрена «трещинами подобно панцирю черепахи». Ростки проса пожелтели и завяли, а люди без устали возносили молитвы о дожде. Они собирались в храмах бога-дракона — покровителя вод. Старики становились на колени на солнцепеке, а дети носили ивовые венки. Но, несмотря на все старания, дождь не приходил. Вместо этого область заполонили тучи саранчи, которые «поднимались и кружились в воздухе», а издаваемый ими стрекот заглушал пение птиц. Оказавшись перед лицом голодной смерти, вынужденные питаться травой и насекомыми, местные жители все чаще заболевали дизентерией и другими болезнями. А затем пришла чума. «Все напасти одновременно обрушились на землю, и мою семью постигло страшное горе», — рассказывает Чжу Юаньчжан. Отец заболел и умер, вскоре вслед за ним ушел старший брат, а потом и мать. Помещик Лю Дэ, которому принадлежал их семейный надел, отказал родственникам даже в просьбе предоставить клочок земли для того, чтобы выкопать могилы. Чжу Юаньчжан навсегда запомнил его ответ: «Ему было наплевать на наши нужды, и он просто продолжал нагло кричать на нас». Однако брат помещика «проявил приязнь, доброту и благосклонность, предложив нам небольшой участок желтозема». В конце концов члены семьи Чжу Юаньчжана были похоронены — без гробов и погребальных одежд. Воспоминание об этом уязвляло Чжу на протяжении всей жизни. Став императором, он, движимый ревностным чувством сыновьей почтительности, воздвиг для своих родителей усыпальницу. Строение до сих пор возвышается на окраине Фэнъяна. Длинную дорогу духов обрамляют фигуры из камня, а рядом стоит гигантская семиметровая стела, на которой высечен очень личный рассказ Чжу Юаньчжан о собственной жизни.

«В моей деревне, — продолжает Чжу, — еды было мало, люди питались травой и корой. И что оставалось мне, кроме страха, доходящего до безумия?» Отправившись на поиски случайных заработков, он в слезах расстался с братом: «Под ярким солнцем, сияющим в небесах, горе сжигало нас изнутри». Позднее Чжу Юаньчжан присоединился к братии местного буддийского монастыря — храма Тигровой императрицы, — который и сегодня стоит в окрестностях Фэнъяна. Там, по крайней мере, можно было получать ежедневную миску риса. Но после двух месяцев «изнуряющей засухи» у монахов пища тоже закончилась, и Чжу Юаньчжан был вынужден выйти на большую дорогу с чашей для подаяний в руках. Он скитался в течение трех лет «с собственной тенью в качестве спутника». Когда в 1348 г. сгустились тучи войны, он вернулся в обитель. Власть монголов рушилась, поднимались полевые командиры, под знаменами «Белого лотоса» и «Красных повязок» собирались толпы мятежников. На берегах Хуайхэ местные ополчения объединялись для защиты своих общин. Группы повстанцев кое-как сообщались друг с другом. Ими двигали милленаристские надежды на пришествие Будды Майтрейи и манихейская вера в скорое явление спасителя, царь Света, который повергнет силы тьмы в прах.

В «Истории мечты» рассказывается и о войне. Автор сообщает нам, что в 1351 г. «правил юаньский император Чжичжэн, но он был слаб и не справлялся со своими обязанностями… Сановники присвоили себе прерогативы правителей, их полномочия „внушать ужас и благословлять“. Ибо сеть верховной власти расплелась, и во всем мире воцарился беспорядок»^{‹‹2››}. В следующем 1352 г. в провинции Аньхой разразилось мощное восстание. Оно было «подобно всепожирающему пламени: деревни горели, а людей косили как полевую коноплю, и от рассвета до заката ни один порядочный человек не находил себе защиты». Для Чжу Юаньчжана настал судьбоносный день. 15 апреля он погадал на раковинах деревянных устриц с символами инь и ян, а затем покинул монастырь, чтобы присоединиться к повстанцам из «Красных повязок». Чжу Юаньчжану было 24 года, и благодаря уму и храбрости он быстро поднялся в звании, став командующим: «Меньше чем через месяц я собрал вокруг себя великое множество бойцов, а наши алые знамена покрыли всю местность и перевалили через горные хребты». Затем он женился на приемной дочери одного из вождей «Красных повязок», которую звали Ма. Девятнадцатилетняя беженка из того же уезда, что и Чжу Юаньчжан, она была принята в доме вождя в качестве служанки. Девушка умела читать и писать. Со временем она станет верной сподвижницей Чжу, будет сопровождать его в военных походах, а иногда даже собирать войско в его отсутствие. Позднее говорили, что она давала ему советы и, уже став императрицей, заведовала его канцелярией и проводила самостоятельные расследования злоупотреблений. Хотя у Чжу Юаньчжана, ставшего императором, появилось много жен, именно эта связь была для него по-настоящему ценной.

Когда война захлестнула юг, у Чжу Юаньчжана уже имелась армия. Он захватил город Нанкин, сделав его оперативной базой для боевых действий против соперников. Теперь, по его словам, всем было ясно, что империя Юань утратила Небесный мандат. «Путеводную нить Юань больше нельзя было восстановить, а ее правители не сверялись с законами предков-основателей, в то время как у других военных вождей и повстанцев начисто отсутствовала добрая воля», — говорил Чжу Юаньчжан. Затем состоялась битва за Сучжоу, закончившаяся поражением Чжан Шичэна (см. здесь), и в этот момент сторонники Чжу призвали его стать императором.

23 января 1368 г., незадолго до рассвета, когда город угрюмо кутался в снег, он совершил ритуалы провозглашения правления новой династии Чжу, которая основывала империю Мин: «В тот час, когда я приносил жертвы и всходил на престол, сгустился благоуханный туман. Облако поднялось до небес, а затем вновь опустилось, накрыв собой землю. Лишь срединная звезда по-прежнему являла себя взору. После этого я принял в качестве девиза своего правления слово „Хунъу“». Этот высокопарный девиз можно перевести как «Могучая воинственность» или «Великий в бою» (как терминатор?). Имя, которым Чжу Юаньчжан нарек свою империю, отражало манихейскую космологию повстанцев, из чьей среды он вышел. Для названия своего государства он избрал слово, обозначающее «сияние», — Мин.

Так выходец из простонародья стал родоначальником династии. В этом он был подобен целому ряду фигур китайской истории — как Лю Бану, основателю империи Хань, так и самому Мао Цзэдуну, основателю Китайской Народной Республики. Чжу Юаньчжан не получил качественного образования, но он был человеком действия, смелым и искушенным тактиком с богатым воображением. Вдобавок он был упрям и исключительно безжалостен. Как и многие тираны в истории, в конце концов он скатится в паранойю, стремясь сосредоточить в своих руках все больше и больше власти. По его приказам будут убиты многие тысячи людей.

После того как его власть стабилизировалась, Чжу Юаньчжан подавил очаги сопротивления на юге страны и отправил войска на север, чтобы полностью изгнать монголов из Китая. Взяв Пекин, он заметил, что «на рынках нет беспорядка, а храбрые чиновники выступили вперед, чтобы проявить свои замечательные навыки и блестящие качества». Многие монголы остались в стране и после падения империи Юань, служа солдатами или переводчиками. Тем не менее Чжу приказал ликвидировать любые внешние признаки монгольского присутствия в Китае. Его подданным было запрещено говорить по-монгольски, носить монгольскую одежду и монгольские головные уборы, проводить ритуалы или справлять свадьбы на монгольский манер. Новый Китай должен был основываться на возрождении ханьской культуры, а ради формирования безопасного и стабильного общества государственный аппарат требовалось сделать всемогущим. Китай, как подразумевалось, никогда не должен был вновь пережить тот ужасающий хаос, с которым столкнулся сам Чжу Юаньчжан. То, как он добился поставленной цели, оставит несмываемый отпечаток, различимый и в нынешнем облике страны.

Новой столицей Чжу Юаньчжана стал город Нанкин — то была пятая по счету великая историческая столица Китая. Со временем город превратится в величественный имперский мегаполис, символ мощи и легитимности минского правления. Двадцать тысяч семейств получили приказ переехать в Нанкин, чтобы восполнить его население, заметно сократившееся из-за войны. Город был обнесен гигантским периметром стен, которые стоят до сих пор; эти укрепления протяженностью 35 километров и до 18 метров высотой являются самыми длинными городскими стенами в мире. Из тринадцати ворот, существовавших первоначально, до наших дней сохранились гигантские Врата Китая (Чжунхуа мэнь), представляющие сами по себе самостоятельную крепость с тремя барбаканами (башнями, вынесенными за периметр стен) и четырьмя отдельными проходами, к которым ведут огромные туннели, углубленные более чем на сто метров. Работы по возведению стен заняли около двадцати лет и потребовали усилий жителей примерно двухсот уездов со всего юга империи Мин. Сотни общин изготовили у себя на местах 350 миллионов кирпичей, которые затем перевозились на строительные площадки Нанкина^{‹‹3››}. На кирпичах штамповались названия изготовивших их общин и даже имена чиновников, надзиравших за их работой, и потому их и сегодня можно прочесть на городской стене. Всего лишь один пример:

Трудовые силы, задействованные на строительстве стен, а также в тысяче других проектов по всей новой империи, были организованы по системе лицзя, или «сотен и десятин». Ее учредил император Чжу Юаньчжан, и она станет ключевым элементом его плана по переустройству Китая. Владыка, сам бывший крестьянин, представлял будущий Китай как гигантскую общину деревенских жителей, мирно занимающихся земледелием и ткачеством. В завтрашнем мире, полагал он, каждый будет знать свое место. Император недолюбливал торговлю и даже издавал указы, направленные против нее. Простой деревенский люд, по мысли Чжу Юаньчжана, может сам, без всяких торговцев, обеспечивать основную часть требуемых государством продуктов и услуг: уплачивая налоги, поставляя зерно и рис, производя кирпичи, направляя рабочих для сооружения дамб и новобранцев для армии.

Чтобы упростить процесс, Чжу Юаньчжан преобразовал местные сельские общины по всему Китаю в группы по 110 домохозяйств в каждой. Крупнейшие десять хозяйств были обязаны следить за тем, чтобы весь конгломерат выполнял нормативы по уплате налогов и выставлял бригады для общественных работ. Хозяйства из этой первой десятки по очереди передавали друг другу ответственность; каждые десять лет они сменяли друг друга в качестве своеобразных «налоговых старост». Чтобы внедрить такую систему, Чжу Юаньчжан нуждался в реестре всех домохозяйств империи. Поэтому он повелел провести новую перепись населения, а вместе с ней произвести учет земельных наделов. В ходе переписи фиксировались фамилия каждой семьи, число трудоспособных мужчин в хозяйстве, а также количество состоящих при них женщин и детей. Все данные, касавшиеся людей, в совокупности были названы Желтым реестром^{‹‹4››}. В процессе земельного учета в отношении каждого участка регистрировались его владелец, размер и качество земли. Эти материалы стали именовать «Реестром рыбной чешуи», поскольку карты всех маленьких земельных участков, собранные вместе, выглядели как чешуйки на теле рыбы. Но его же называли и «водонепроницаемым» реестром, потому что из регистрационной системы не должна была ускользнуть «ни одна пядь земли» в стране. По сути, это был китайский аналог английской Книги Страшного суда, но только в гораздо более крупном масштабе.

Семья Бао жила в деревне Танъюэ^{‹‹5››}, затерявшейся среди холмов Хуэйчжоу. Мы уже встречались с ней в те времена, когда ее представители работали на монголов: один из сыновей семейства тогда даже выучился говорить и писать по-монгольски. Теперь Бао были занесены в Желтый реестр как крупное хозяйство, и им доверили следить за уплатой налогов и исполнением трудовых повинностей по месту жительства.

Сегодня в старом семейном особняке, затерявшемся среди узких улочек Танъюэ, глава семейства Бао Сюньшэн по-прежнему хранит старую родословную своего рода, выполненную ксилографическим способом. Изначально составленная во времена Поздней Мин, книга фиксирует семейные традиции в той форме, в какой они сложились к XVII в.; в последующих изданиях к повествованию добавлялась новая информация. Связанные нитью листы мягкой пожелтевшей бумаги, заполненные аккуратными рядами иероглифов, рассказывают историю каждого поколения рода Бао, сопровождая ее воображаемыми портретами, выгравированными на дереве. Бао Сюньшэн, нынешний староста деревни Танъюэ, зачитывает нам отдельные выдержки из этих историй. В них события, связанные с именем Чжу Юаньчжана, представлены так, как их видели обычные люди того времени.

Введенная Чжу Юаньчжаном налоговая система действительно производила гигантский объем документации. Данные обо всем населении империи хранились на трех островах посреди озера Сюань-у в Нанкине; об их сохранности заботились сотрудники министерства финансов. Каждый раз, когда проводилась общенациональная перепись, архивам требовалось тридцать дополнительных комнат для размещения новых записей. В 1645 г. в хаосе маньчжурского вторжения большая их часть погибла; как бы то ни было, это был, вероятно, величайший архивный проект всех времен, предшествовавших эпохе модерна.

Первая перепись была организована в 1391 г. Для ее проведения отпечатали стандартные опросники, которые распространяли среди населения через местных чиновников. Тысяча университетских студентов под руководством налоговых инспекторов помогали обрабатывать поступающие документы. Каждый реестр составлялся в четырех экземплярах: три предназначались для местных и провинциальных органов власти, а четвертый, имевший желтую обложку, отправлялся в государственные архивы. По имеющимся оценкам, с каждой новой переписью архивы пополнялись примерно на 60 тысяч новых томов. К концу существования империи Мин в них скопилось 1,7 миллиона томов, которые размещались в семистах складских помещениях. Здесь сосредотачивались данные 27 переписей, последняя из которых проводилась в 1642 г.

Однако после того, как царствование Чжу Юаньчжана подошло к концу, точность ведения записей довольно быстро снизилась; это произошло из-за злоупотреблений, коррупции и банальной усталости персонала. В уездных книгах данные по некоторым общинам, полученные в XIV в., не поменялись даже 200 лет спустя. Тем не менее амбициозность проекта, безусловно, поражает. Раз в десять лет на всей территории собиралась обстоятельная демографическая статистика: по каждому домохозяйству фиксировались родившиеся и умершие, а также отдельно перечислялись вдовы, малолетние, старики и инвалиды, которые были освобождены от уплаты налогов. Самостоятельные разделы предназначались для этнических меньшинств, населявших отдаленные южные области. Скажем, в типовом 1542 г. власти получили данные из 1139 уездов и 240 округов. Масштаб мероприятия был столь велик, что среди персонала отмечались случаи помешательства и даже самоубийства: переутомленные мозги не выдерживали нагрузки. Столкнувшись с технологическими ограничениями, человеческой слабостью и нечестностью, не говоря уже о разрушительных природных факторах, мечта Чжу Юаньчжана об установлении абсолютного контроля над обществом оказалась посрамленной. В 1609 г. издатель одного местного бюллетеня осудил все предприятие как «пустую трату бумаги и чернил». Зато в наши дни, когда у каждого китайца есть пластиковое удостоверение личности, правительство способно одним нажатием компьютерной клавиши сделать то, к чему император Чжу Юаньчжан тщетно стремился всю свою жизнь.

В последние годы жизни Чжу Юаньчжана обуяла параноидальная мнительность. Он устраивал кровавые чистки, от которых пострадали тысячи людей. Никому не доверяя, он убивал всякого, кого заподозрил в продажности или измене. В числе казненных оказались даже девять из 24 «героев», которые сопутствовали ему с самого начала поразительного восхождения к вершинам власти. Он легко впадал в неконтролируемую ярость, и только императрица Ма отваживалась хоть как-то сдерживать его в такие моменты. В конце концов он упразднил пост первого министра и принял его обязанности на себя. Его царствование, в котором вся власть сконцентрировалась в одной и единственной фигуре императора, станет поворотной точкой в истории Китая. В будущем это окажется очень опасным наследием.

Чжу Юаньчжан умер в 1398 г. Его старший сын, Чжу Бяо, к тому времени уже скончался, и владыка решил, что трон должен унаследовать его внук Чжу Юньвэнь (Хуэй-ди). Новому императору было 20 лет, он был мягким юношей, воспитанным на книгах и чуждым избыточной суровости деда. Приняв тронное имя по названию эры правления Цзяньвэнь — «Создающий высокую культуру», — новый повелитель начал внедрять более милосердные конфуцианские методы правления.

Кроме того, Чжу Юньвэнь принял меры, ограничившие власть своих дядей, имперских князей. Одним из таких был энергичный и честолюбивый князь владения Ян по имени Чжу Ди — четвертый сын Чжу Юаньчжана. С детства обучавшийся верховой езде и обращению с огнестрельным оружием, мечами и арбалетами, Чжу Ди вырос отличным воином. В двадцатилетнем возрасте его отправили на север, в Пекин, поручив оборонять Китай от возобновившихся монгольских набегов. Когда новый император обратился к конфуцианскому стилю правления, Чжу Ди охватила тревога: ему показалось, что политика племянника угрожает безопасности государства. Он поднял мятеж и после трехлетней гражданской войны в 1402 г. захватил Нанкин, узурпировав трон. Император, его супруга и наследник погибли в пылающем дворце.

Девизом нового правления и новым императорским именем станет Юнлэ — «Бесконечное счастье». Конечно же, когда автократ принимает подобное имя, людям стоит ожидать худшего. Император Чжу Ди (Чэн-цзу) казнил или бросил в тюрьмы тысячи своих противников. Одной из самых известных жертв стал высокопоставленный сановник по имени Фан Сяожу, который отказался составить прокламацию о его восшествии на престол. Чжу Ди был настолько взбешен отказом, что приказал применить к Фан Сяожу наказание «девяти степеней»: это означало, что казни подвергнется не только сам Фан Сяожу, но и вся его семья, родственники жены, друзья и ученики — все до девятой степени родства. Более того, в данном случае Чжу Ди повелел «довести число степеней до десяти». В обществе, где род и предки занимают необычайно значимое место, нельзя было помыслить более жестокой кары. Фан Сяожу заставили смотреть, как убивают его брата, а затем умертвили и его самого, причем перед самой смертью, как рассказывают, тот собственной кровью написал слово «узурпатор». В конечном итоге были убиты 873 человека, связанных с отступником. Пыткам и казням подверглись еще десятки сановников, другие были отправлены в изгнание, а некоторые в знак протеста против узурпации совершили самоубийство. Понимая, что у многих остаются сомнения в его праве на престол, Юнлэ намеревался искоренить саму память о том, как он стал императором.

Одним из первых императорских повелений он перенес столицу на север, где сосредотачивались его основные властные ресурсы. Здесь, разрушив до основания старую монгольскую столицу, он заложил новый мегаполис, получивший название Пекин — «Северная столица». Строительство города заняло двадцать лет. В его центре находилось гигантское пространство, предназначенное для проведения императорского ритуала, — с большими храмами, дорогой для процессий и огромным кварталом Запретного города. Запретный город (Гугун) представлял собой комплекс, состоявший из восьми сотен помещений, включая три главных приемных зала, три дворца, сто комнат для размещения министерств, архивов, библиотек, фабрик, мастерских и складов. В рамках этого проекта свыше миллиона рабочих обрабатывали бревна, добывали камень, производили кирпичи и черепицу, жгли известь и углубляли Великий китайский канал, чтобы напрямую доставлять строительные материалы в новую столицу. Строительство закончилось не раньше 1421 г. В первый день Нового года на торжественной церемонии перед воротами Тяньаньмэнь императора Юнлэ приветствовали тысячи сановников, военачальников и иностранных посланников. Они славили его как Владыку мира. Отныне, за исключением непродолжительного республиканского периода в первой половине ХХ в., Пекин неизменно будет столицей Китая.

Прямо под северо-западными стенами Нанкина, в километре от берега Янцзы, стоит храм Тяньфэй, богини моря — покровительницы мореплавателей. Она восседает в своем святилище во всей красе, увенчанная золотой короной и облаченная в желтую шелковую накидку, а по обе стороны от нее стоят позолоченные колонны и свисают огромные желтые полотна из шелка, развевающиеся подобно корабельным парусам. Перед ее павильоном — большая каменная стела, основание которой покоится на спине гигантской черепахи. Высеченный на стеле текст представляет собой краткий и захватывающий рассказ о знаменитых китайских экспедициях:

В период с 1405 по 1433 г. китайцы по инициативе императора Чжу Ди организовали семь великих экспедиций в Юго-Восточную Азию и Индийский океан и достигли Персидского залива, Индии и берегов Восточной Африки. Их возглавлял Чжэн Хэ^{‹‹8››} — высокопоставленный сановник-мусульманин, евнух с большим дипломатическим опытом. Они вернулись, привезя с собой новые знания, образцы экзотической пищи и растений, пряности, перец в огромных количествах и даже редких животных, в том числе жирафа. Последнего китайцы отождествили с мифическим единорогом, растолковав его появление как благоприятное для императора Чжу Ди предзнаменование.

В морских экспедициях Чжэн Хэ, как полагают, были задействованы самые большие деревянные суда из когда-либо построенных. По сравнению с ними крохотные корабли, на которых позднее плавали Колумб и Магеллан, могли показаться карликами. Экспедиции были настолько крупными предприятиями, что флот только первой из них, включавший 62 корабля, обслуживался командой из 27 тысяч человек. С ними были группы специалистов, в том числе лекари, естествоиспытатели, ботаники и другие ученые. Чтобы у команды были свежие овощи, на борту имелись даже огороды.

Вопрос о том, почему Чжу Ди пошел на столь гигантский расход ресурсов, до сих пор остается в центре горячих споров. В сегодняшнем Китае экспедиции характеризуются как мирные миссии, целями которых были демонстрация флага, способствование торговле и распространение китайской «мягкой силы». Однако мысль о том, что дальние плавания Чжэн Хэ совершались просто так, без реальных политических, экономических или практических причин, даже на первый взгляд кажется маловероятной. На кораблях были и солдаты; в Керале, например, еще долго помнили, как они сошли на берег с оружием, в доспехах и шлемах. Разумеется, они участвовали и в боях: уничтожили пиратские корабли у Палембанга (Суматра), вмешались в гражданские войны на Шри-Ланке и Суматре и содействовали установлению там дружественных Китаю режимов.

И хотя Чжэн Хэ не пытался кого-либо завоевать или колонизировать, судя по всему, его целью все-таки выступало создание между Китаем и Индийским океаном зоны силового контроля, в которую были бы втянуты те, кто, по словам надписи из Нанкина, «противился преобразующему влиянию китайской культуры». Он раздавал щедрые подарки и взимал дань, а возвращающиеся миссии привозили с собой иностранных посланников, которые отправлялись назад с последующими экспедициями или же добирались до дома самостоятельно. Гробницу правителя Калимантана, умершего в Китае, — дошедшее до нас свидетельство этих обширных контактов — до сих пор можно увидеть в маленькой рощице в Нанкине.

Таким образом, целями экспедиций было установление или укрепление торговых связей, взаимовыгодных для Китая и различных вассальных по отношению к нему стран и государств, а также обеспечение стабильности китайской морской торговли: «морские пути были расчищены и умиротворены, так что туземцы могли спокойно заниматься своими делами». Причем за три десятка лет список целей, как представляется, был расширен. Из семи «великих заграничных походов» первые три прокладывали путь через Юго-Восточную Азию к Малабарскому берегу на юге Индии — «великой страны западного океана». К четвертому походу сфера торговой и дипломатической активности распространилась еще дальше — на Западную Азию, до Ормуза и Персидского залива. В его составе присутствовали арабские и персидские переводчики и лоцманы. Наконец, последние три экспедиции проникли еще дальше — до Аравийского полуострова и Красного моря, Адена, Могадишо — и до Восточной Африки вплоть до Малинди. Во многих из этих мест, от Кении до острова Ормуз, были найдены глиняные предметы минского периода. На побережье Красного моря, в старом портовом городе Суакин в Судане, археологи недавно обнаружили керамику эпохи Юнлэ. Арабское свидетельство о двух китайских кораблях, прибывших в 1432 г. в Джидду, позволяет предположить, что мусульманин Чжэн Хэ или кто-то из подчиненных ему капитанов попутно совершил и паломничество в Мекку.

Среди прочих арабских источников есть документ, написанный в одном из йеменских султанатов^{‹‹9››} и рассказывающий о прибытии в Аден «кораблей-драконов с посланниками от правителя Китая, которые привезли для султана великолепные дары, в том числе тончайший шелк с вплетенными золотыми нитями и изысканную керамику». По сообщению того же источника, в ходе второго визита, состоявшегося в 1420 г., китайцы на аудиенции не стали целовать землю перед султаном, но тот тем не менее, выслушав их приветствия, ответил: «Добро пожаловать! Как любезно с вашей стороны, что вы прибыли к нам!»

Все это нельзя рассматривать как чисто исследовательские путешествия. Упомянутые выше пути были давно знакомы арабским мореплавателям. Сами китайцы впервые достигли восточных берегов Африки еще при империи Тан. В некоторых местах, таких как Малаккский пролив, предпринимались целенаправленные усилия по созданию торговых перевалочных пунктов. Палембанг, столица империи Шривиджая на острове Суматра, например, превратившийся в важную факторию и транзитный пункт для китайских товаров, в период Мин служил базой для проникновения китайцев в Индийский океан. Таким образом, экспедиции были призваны демонстрировать китайскую мощь, собирать дань, открывать новые торговые пути. В частности, перед ними стояла задача заставить государства Юго-Восточной Азии признать силу и величие империи Мин.

Что касается самих кораблей, то недавние открытия пролили новый свет на этот примечательный этап в истории мореходства. В 2018 г. во время строительных работ в Нанкине было установлено точное местоположение гражданских верфей эпохи Мин. Что касается военных верфей, на которых создавались крупные «корабли сокровищ», то они, располагаясь к западу от городских стен на одном из притоков Янцзы, уже давно были отмечены на ранних картах вместе со своими наполовину высохшими бухтами. В конце XX в. местных таксистов еще можно было попросить отвезти к «старым минским верфям». В 2003 г., во время подготовки к Олимпийским играм, было проведено осушение местности. В ходе последующих раскопок среди прочих предметов были обнаружены якоря и судовые инструменты, тесла, молотки, канаты, тали, обувь и оружие.

По-прежнему не утихают споры о размерах китайских экспедиционных судов. Принято считать, что самые большие корабли Чжэн Хэ были просто увеличенными версиями океанских джонок, курсировавших между Китаем и Персидским заливом во времена империй Сун и Юань и описанных Марко Поло и другими европейскими авторами. Последние из этих больших лодок, которые даже после Второй мировой войны ходили в Шаньдун и Корею, а также во Вьетнам, были известны как «печилийские сухогрузы»[76]. Они могли достигать шестидесяти метров в длину, несли пять мачт, а их высокая корма была богато украшена. На фотографиях конца XIX в. можно увидеть подобные корабли, пришвартованные рядами и внешне напоминающие старые грузовые пароходы; не исключено, что суда, которые в хрониках третьей экспедиции Чжэн Хэ упоминались как «океанские торговцы», были такого же типа. Современные предположения о том, что минские «корабли сокровищ» могли быть длиннее 120 метров, отвергаются всеми специалистами по технике мореплавания, так как размер деревянных судов всегда ограничен длиною бревен, использованных под киль. Для плавания при сильном волнении на море одиночный и хорошо защищенный киль с шарфовым соединением — это максимум, который корабелы считают приемлемым с точки зрения безопасности. По мнению сегодняшних изготовителей традиционных судов из провинции Фуцзянь, это позволяет лодке типа китайской джонки быть от шестидесяти до семидесяти метров в длину, что соответствует размерам найденного в одной из бухт Нанкина десятиметрового кормового рудерпоста[77].

В Пойнт-Педро, на северной оконечности Цейлона, Чжэн Хэ оставил типичный образец экуменического мышления — трехъязычную надпись, посвященную божествам трех известных ему великих мировых религий: Аллаху, Будде и Шиве. Надпись составлена на персидском, китайском и тамильском языках. В этот момент могло показаться, что Китай готовится к господству над большей частью мира. В 1433 г., однако, экспедиции резко прекратились. В памятной рекламе аэрокосмической компании Lockheed в 1980-х гг. это решение сравнивалось с отказом от лунной программы после полета «Аполлона-8». Однако, размышляя в подобном русле, мы ничего не поймем в проблемах, волновавших китайскую цивилизацию. Конфуцианской этике соответствовало всемерное развитие Срединного государства, а не завоевание или порабощение других народов. Китай представлял собой самодостаточную цивилизацию; так зачем же предпринимать усилия и нести расходы, чтобы вступить в контакт, например, с Африкой?

В конце концов конфуцианская бюрократия и, в частности, министерство финансов стали жаловаться на то, что предприятие Чжэн Хэ не приносит никаких доходов, но требует огромных вложений. Несмотря на всю щедрость затрат, «многие погибли в кораблекрушениях или [были] выброшены на берег в заморских землях, так что двадцать лет спустя вернувшихся [было] не больше двух из каждого десятка». Скорее всего, здесь мы имеем дело с намеренным преувеличением партии недоброжелателей. Тем не менее после смерти Чжу Ди и вступления на трон императора Чжу Гаочи (Жэнь-цзун), который правил под девизом «Хунси» («Великое сияние»), в 1424 г. отправка новых экспедиций была сразу же прекращена. Их ненадолго возобновили при императоре Чжу Чжаньцзи (Сюань-цзун), правившем под девизом «Сюаньдэ» («Провозглашение добродетели»), но после седьмого похода и смерти Чжэн Хэ правительство наложило запрет на дальнейшие экспедиции и приказало разобрать корабли. К несчастью для позднейших историков, были конфискованы и уничтожены даже судовые журналы — под предлогом того, что они могут «вносить смуту в умы». В одном источнике XV в. сказано:

В 1492 г. португальский адмирал Васко да Гама приплыл в Кочин на юго-западном побережье Индии, где местные жители рассказали ему об огромном китайском флоте, который побывал здесь семьдесят лет назад. Это поистине символический момент в мировой истории. Ведь технологическое первенство должно было вот-вот перейти к европейцам, а достигнуть мирового господства им предстояло, используя китайские изобретения, которые стали известны именно благодаря Чжэн Хэ, — порох, кормовой руль, магнитный компас и чертежи на бумаге.

Тем не менее экспедиции Чжэн Хэ оставили после себя большое наследие. Один минский автор объяснял цветущее состояние страны в XV в. разворачивавшейся в тот же период торговой экспансией^{‹‹11››}. Высказывалось даже предположение, что огромное количество импортируемых предметов роскоши, специй и перца раскрепостило экономику, запустило долгосрочные торговые обмены со странами Южной Азии и расширило рынок импортных товаров в Китае, благодаря чему произошло высвобождение производительных сил низших классов:

Таким образом, нам нужно признать, что великие экспедиции снаряжались не с исследовательскими или завоевательскими целями и уж тем более не для того, чтобы просто помахать флагом. Вместо этого они были элементом последовательной политики, направленной на утверждение Китая в качестве морской державы, располагающей сетью торговых связей, которые протянулись от Южно-Китайского моря до Индийского океана. Поэтому сегодня, когда Китай вновь продвигается на запад, реализуя инициативу «Один пояс — один путь», Чжэн Хэ стал национальным героем, символом нового, уверенного в себе мира китайского экспансионизма и новой военно-морской мощи.

Для отказа от дальнейшего развития флота имелись также веские причины политического и военного характера. В 1430-х гг. постепенно нарастала сухопутная угроза со стороны давних врагов Китая — монголов. На северных рубежах армии Мин почти ежегодно совершали походы, преодолевая горы и вторгаясь в бескрайние степи Монголии. А затем, в 1449 г., император Чжу Цичжэнь (Ин-цзун), правивший под девизом Чжэнтун («Законное наследие»), потерпел поражение в битве, состоявшейся недалеко от Пекина, и попал в плен к монголам. Это была величайшая военная неудача минской эпохи. Ее следствиями стали масштабная перестройка Великой Китайской стены, в результате принявшей тот вид, который знаком нам сегодня, а также переориентация общественных настроений на укрепление обороны и сокращение расходов. Великая эра экспансии закончилась и не вернется вплоть до XVIII в., когда при империи Цин Китай расширится за счет Синьцзяна и Монголии и вновь обратит свой взор к наньян — Южному морю.

При этом, правда, Поднебесная продолжала меняться изнутри, пожиная плоды десятилетий стабильности. В XV в. повсюду возникали небольшие рыночные центры, а экономика страны расширялась и диверсифицировалась. Население стабильно росло, преодолев отметку в 200 миллионов человек. Это кажется невероятным, но когда в Англии при Тюдорах насчитывалось всего три миллиона подданных, от четверти до трети всех жителей планеты жили под властью империи Мин.

На юге густонаселенные земли дельты восстановились после войн XIV столетия. Это было особенно заметно в богатых городах, таких как Сучжоу^{‹‹13››}. Минский Китай начинал как аграрная держава с удушающей командной экономикой, которая культивировалась во исполнение намерения первого императора Чжу Юаньчжана создать нацию, живущую за счет покорного крестьянства. Теперь рост рынков породил новый класс состоятельных горожан, который постепенно будет разжимать железную хватку автократии Мин. От общества, где купцам отводилась самая низшая ступень идеальной социальной иерархии — как ее представлял себе первый император, — к XVII в. страна пришла к обществу, где торговля сделалась самостоятельной профессией, а различные сегменты культуры — от произведений искусства, керамики, книг и моды до образования и досуга — превратились в потребительские стоимости.

Лучше всего этот процесс можно проследить на примере города Сучжоу. Говорят, что до того, как появился Шанхай, был Сучжоу. В период между 1400 и 1800 гг. Сучжоу с его каналами и мануфактурами, садами и учеными был крупнейшим нестоличным городом в мире. Это было место, благосостояние которого росло не за счет политики, а за счет торговли и производства, а «зерновозы и торговые суда собираются как тучи». Во времена империи Юань Марко Поло писал про Сучжоу: «Город большой… никому не счесть, сколько тут народу»[78]. Он был включен в империю, потерпев поражение в битве с основателем империи Мин, и поначалу ему не доверяли. Тем не менее благодаря торговле по реке Янцзы и производству шелка на озере Тайху местная специализация на товарах высокого качества вскоре вновь привела город к процветанию. Говорили, что при империи Мин Сучжоу превратился в рай на земле, подобный Флоренции эпохи Ренессанса с ее высокой культурой, дворцами и особняками, книгопечатанием. Политический, культурный и экономический успех принес с собой и впечатляющие достижения местных обитателей на императорских экзаменах. Длинные списки сучжоуских ученых, удостоенных высшей степени, и сегодня с гордостью демонстрируются на стенах святилища, посвященного богу науки в даосском храме Сюаньмяо, расположенном в центре города.

И в наши дни в храмах, садах и семейных поместьях Сучжоу гость может ощутить, каким был мир демонстративного потребления, личного благосостояния и изысканного вкуса среднего класса, возникший во второй половине периода Мин. На их столах стоял самый изящный фарфор с голубой глазурью, приобретенный нуворишами у местных торговцев предметами искусства и изготовленный тысячами наемных рабочих в государственных гончарных мастерских. Вскоре его начнут экспортировать в Европу. Чтобы удовлетворить потребительский спрос, старые ремесла, подобные лаковой миниатюре и шелковому шитью, подняли на новый уровень. Шедевры местных мастеров были настолько желанны, что коллекционеры ехали за сотни километров, чтобы приобрести товары лучших торговых марок у самых известных мастеров.

На протяжении XVI в. Китай постепенно избавился от запрета на торговлю, наложенного первым минским императором, и стал привыкать к потоку все новых и новых товаров. Благодаря подъему торговли даже бедняки могли достичь уровня, позволявшего им носить шелковые одежды и давать образование своим детям. Строгий аграрный порядок первого императора расшатывался под действием творческих энергий китайского народа.

Изменения были заметны и в деревне. В маленькой Танъюэ в провинции Аньхой семья Бао^{‹‹14››} теперь вошла в число сельской аристократии. В их деревне появилась нарядная главная улица, выложенная каменными плитами. Здесь также имелся торжественный зал для поклонения предкам с изящными мемориальными арками, посвященными членам семьи, в том числе женщинам, которые своей благотворительностью принесли пользу обществу. Кроме того, в XVI в. несколько человек из их клана преуспели на государственных экзаменах. В 1520-е гг., после десяти лет учебы, Бао Сянсянь отправился в столицу и с успехом сдал столичные экзамены — большое академическое достижение для человека из сельской глубинки. Он получил назначение на высокий пост в далекой провинции Юньнань, где участвовал в подавлении мятежа местной народности мяо. Выйдя в отставку в возрасте около 60 лет, Сянсянь вернулся домой в Танъюэ и построил родовой зал для поклонения духам предков. В 1567 г. он опубликовал печатное руководство, в котором перечислялись ритуалы и жертвоприношения в честь добродетельных предков. Но, как замечал Бао, «мы также должны чтить тех, кто зарабатывает деньги, потому что они созидают благосостояние для следующих поколений». Такова была примета времени.

«Тогда, в конце 1400-х гг., — говорится в местном бюллетене Танъюэ, — в области Хуэйчжоу каждая семья была самодостаточна, имея дом, чтобы жить, землю, чтобы возделывать, горы, чтобы заготавливать дрова, и сад, чтобы выращивать растения». В 1520-е гг. появлялись все новые источники дохода, а купцов и торговцев становилось все больше. В начале 1570-х гг. «число тех, кто сколотил состояние на торговле, увеличилось еще больше». Как говорили современники, «теперь небесами правит бог золота, а землей управляет бог денег». Китай стоял на пороге больших перемен.

В 1580 г. в факторию Макао на берегу Южно-Китайского моря, где в течение предыдущих тридцати лет португальцам было разрешено заниматься сезонной торговлей на Жемчужной реке (Чжуцзян), прибыл гость из Европы. Маттео Риччи принадлежал к Обществу Иисуса — ордену иезуитов, ударному отряду католической Контрреформации в Европе. Целью Риччи, какой бы невероятной она ни казалась, было обращение китайцев в христианство. Он надеялся найти в Китае местного Константина, который воспримет христианскую благую весть и распространит ее среди своего народа. Интерпретируя христианство для китайцев через призму конфуцианских идей, Риччи утверждал, что Китай — глубоко нравственная цивилизация, издавна верившая в Бога, носящего имя Тяньшэнь, «Небесный господин», но вершиной этой веры отныне должна стать искупительная весть Христа. Риччи также соглашался принять китайские представления и ритуалы, касающиеся почитания усопших, хотя другие миссионеры полагали, что в своей любви к китайской культуре и религии он зашел слишком далеко.

В эпоху европейских завоеваний и колониализма католическая церковь сталкивалась с подобной проблемой во многих уголках земного шара. Но в данном случае важное отличие состояло в том, что Китай был великой и древней цивилизацией. Китайская ученость, общественные нормы и традиции были намного старше европейских и имели более глубокие корни. Риччи прожил в стране до самой смерти в 1610 г., и в конечном итоге его намерения обернулись своей противоположностью — можно сказать, что это Китай обратил его в свою веру. Попытки выстроить мост между двумя цивилизациями, приняв культ предков за духовную основу, были отвергнуты Ватиканом, но Риччи полюбил Китай и проникся истинным восхищением тем, что он называл его 4000-летней традицией. В своем китайском дневнике он проводит между китайцами и европейцами ряд весьма любопытных сопоставлений, которые касаются всей истории Китая:

Идя по стопам Риччи, иезуиты на протяжении более столетия будут занимать видное положение при китайском дворе, выступая в качестве математиков, естествоиспытателей, астрономов и специалистов по медицине. Но само христианство как философская доктрина оставило в китайской культуре гораздо меньший след. Китайские ученые находились под глубоким впечатлением от Риччи, его личного обаяния и ума, а также его умения писать и говорить по-китайски. Но больше всего их впечатляли его ученые познания, в особенности сделанный им перевод Евклида на китайский. У Риччи появились и первые обращенные, в частности Сюй Гуанци — астроном и агроном, помогавший ему с Евклидом, а также с переводами с китайского на латынь. Однако большинство китайских ученых были более заинтересованы в новых для них научных знаниях Риччи, чем в его «странном и поверхностном вероучении»^{‹‹17››}, как выразился один из них.

В 1602 г. Риччи подготовил для императора карту мира. Благодаря этой большой карте — ее размеры составляли 1,65 на 3,8 метра — китайцы познакомились с формой неведомых им континентов. Это был еще один впечатляющий и символический момент. Как нам уже известно, было бы ошибкой полагать, что китайцы совсем ничего не знали о мире за пределами Восточной Азии, но после открытия европейцами Нового Света центр тяжести мировой истории начал сдвигаться — в тот момент, по крайней мере, он переходил от великих держав Азии к небольшим и агрессивным морским государствам побережья Атлантики. Никогда прежде не бывало такого, чтобы одна цивилизация захватила целый континент, лишила собственности и поработила всех его жителей и присвоила себе его природные ресурсы. Даже Китай конца эпохи Мин оказался втянутым в сети формирующегося нового миропорядка. В деревнях провинции Аньхой, как заметил один из членов семейства Бао, теперь правил «господин Серебро».

Постепенно карта мира стала приобретать новые очертания. Базовым постулатом китайской цивилизации выступало то, что Китай находится в центре, под небесным кругом, в точке соединения с божественным космосом. Возникшая еще до появления древнего государства Шан китайская ритуальная традиция существовала для того, чтобы реализовать посредничество между человечеством, небом и предками. С точки зрения китайцев, их традиционная ученость и письменность наделяли их способностью контролировать эту связь. Их географические горизонты расширились: они знали кое-что о Западном мире, а теперь и о Новом Свете — но центром по-прежнему оставалось Срединное государство. Маттео Риччи же со своими последователями заявлял о новом видении истории, которая имела цель и сулила искупление — истории, ведущей к предопределенному финалу. Китайские мандарины могли считать христианскую доктрину трудной для понимания, а христианский взгляд на историю ошибочным и видеть в монотеизме нравственное заблуждение, но в любом случае над этими вопросами приходилось серьезно задуматься. Чрезвычайную глубину, древность и утонченность китайской мысли нельзя было отменить в одночасье. Тем не менее для космологии конфуцианских ученых и императорских бюрократов карта Риччи^{‹‹18››} стала настоящим потрясением.

Некоторые, как Сюй Гуанци, с восторгом приняли новое знание, сетуя на то, что в Китае практическая наука находится в упадке. Другие же противились искушению и упрямо держались за хорошо знакомое старое, приходя в замешательство от самой идеи перехода в другую веру. Один из китайских друзей Риччи, восхищавшийся его личностью, не мог поверить, что тот проделал весь путь в Китай только для того, чтобы обратить его жителей в свое «легковесное учение»^{‹‹19››}. Это было просто невероятно: подлинной целью его приезда должно было быть что-то другое! Писатель Чжан Дай, чей дед был знаком с Риччи, со своей стороны полагал, что «западные люди обладают великими знаниями: они думают, что Земля — это сфера, висящая на небосклоне, что она движется вокруг Солнца и что, если обойти всю Землю вокруг, можно вернуться в то же самое место».

Так что в этой встрече таились семена чего-то тревожного. Монотеизм европейской цивилизации был не просто теологической конструкцией. За ним стоял особый цивилизационный и культурный порядок, абсолютно иной взгляд не только на божественное, но и на всю сферу отношений человека к миру и Вселенной. В конце концов, сама идея бога-творца была чужда китайцам, как, впрочем, и всем восточным религиям. Но, помимо этого, китайцы впервые столкнулись с наукой, превосходящей их собственную. На карте мир больше не выглядел таким, каким они привыкли его видеть: он не был квадратной Землей под круглым небом. И они сами больше не были центром этого мира, ближайшим к Небу. Учитывая богатство и древность китайской цивилизации, ее концептуальная структура вполне могла вместить эти новые идеи. Но такое было возможно лишь при важнейшем условии: руководство страны должно сохранять ум и гибкость. Однако в Китае на исходе эпохи Мин это превращалось в проблему.

На протяжении XVI в. экономическое положение империи стало ухудшаться. Уже в 1502 г., через 200 лет после проведения первой переписи, облагаемые налогом сельскохозяйственные угодья сократились более чем наполовину, в то время как налоговые требования государства остались на прежнем уровне. От уплаты налогов освобождались только земли, захваченные дворянами, чиновниками или представителями высшей знати со своими семьями. Обычным земледельцам пришлось взвалить на себя гораздо более тяжкое налоговое бремя, чем в первые годы жизни империи.

Стихийные бедствия, как это часто случалось в прошлом, также подрывали способность минского государства справиться с трудностями. Страну сотрясали крупные наводнения и массовый голод, а в провинции Шэньси в 1556 г. произошло самое смертоносное землетрясение за всю историю Китая. Даже такое хорошо организованное государство раннего Нового времени, как империя Мин, располагавшее огромным количеством правительственных учреждений, развитой системой благотворительности и оказания социальной помощи, начало испытывать трудности на всей своей огромной территории, от северной Маньчжурии до субтропической Юньнани. На западных и северо-западных окраинах не прекращались восстания. Государство стало испытывать перенапряжение.

В центре проявлялись другие признаки упадка. К огромному несчастью Китая, в эти трудные времена на троне оказался один из худших его правителей. Император Чжу Ицзюнь (Шэнь-цзун), правивший под девизом «Ваньли», страдал от стойкого нездоровья, усугубляемого чрезмерным употреблением опиума в качестве лекарства. По свидетельствам очевидцев, в 1580-х гг. присутствовавших на императорских аудиенциях, это был эгоцентричный ипохондрик, постоянно сетующий даже на самых преданных и благонамеренных, если они пытались ему в чем-то возражать. Тем временем набеги уйгуров, тибетцев и монголов создавали угрозу на границах, а японские пираты беспрепятственно грабили восточное побережье. Предаваясь наслаждениям в Запретном городе, не способный или не желающий показываться на крупных общественных церемониях — таких, например, как празднование Нового года, — Чжу Ицзюнь был воплощением неудачника, оказавшегося на вершине власти. Иностранец Маттео Риччи, находясь в Пекине, слышал от своих друзей следующее:

Правда заключалась в том, что император Чжу Ицзюнь за время своего долгого правления все сильнее отрывался от реальности. Он управлял государством через чиновников и евнухов, был глух к просьбам о помощи с периферии, где людям часто приходилось нелегко, и демонстративно пренебрегал государственными обязанностями. Это тяготение новых венценосцев к отстраненности и недоступности резко отличало их от некоторых великих правителей прошлого, которые регулярно советовались со своими царедворцами. Например, император У (империя Хань) или Тай-цзун (империя Тан) с легкостью общались даже с чиновниками ниже уровня министра. В правление Ваньли практика полноценной коммуникации, имеющая фундаментальное значение для эффективного управления, перестала поддерживаться. В результате к концу его царствования местным чиновникам на окраинах становилось все труднее справляться с нарастающими проблемами.

В начале 1600-х гг. власти на местах все чаще стали докладывать о недовольстве, проявлявшемся в «настроениях общества». К тому времени широкое распространение высшего образования, сопровождавшееся в конце периода Мин открытием все новых школ и академий, привело к тому, что численность образованного среднего класса в империи заметно выросла. Грамотные люди полагали, что они должны иметь право голоса, когда обсуждаются вопросы местного управления и взаимоотношений регионов с центром. Недовольство усиливалось и в среде профессиональных ученых, формируя то, что сегодня назвали бы реформаторской повесткой. Появление таковой означало, что цивилизация начинает перерастать рамки порожденного ею ранее политического строя. Главной проблемой оказывалась сама система китайского деспотизма.

Добиваться того, чтобы критика и жалобы доходили до тех, кому они предназначались, было тягостно и опасно. Согласно законодательству империи Мин, любой человек, даже из простонародья, мог обратиться с прошением к императору. На заре империи сам первый император Чжу Юаньчжан подчеркивал, что каналы подачи прошений должны быть всегда открыты: с их помощью выявляются случаи чиновничьих злоупотреблений, а правитель узнает о чувствах и мыслях своих подданных. Этот принцип, на котором Мао Цзэдун позже построил свою знаменитую кампанию «ста цветов» 1957 года[79], составлял фундаментальную частью минской административной системы. И действительно, перспективные ученые могли даже надеяться на то, что, представив на суд мандаринов обстоятельный доклад и тем более целый трактат, они привлекут внимание вышестоящих и, возможно, начнут стремительную карьеру. Самый известный пример этого, как мы уже видели, относится ко временам империи Сун, когда Ван Аньши со всем подобающим уважением подал наверх свой знаменитый «Меморандум из десяти тысяч слов». Для него это был вопрос преданности общенациональному делу. Меморандум сыграл ключевую роль в его возвышении.

Однако в реальности, независимо от выражений, которыми пользовался составитель публичного или частного меморандума, а также невзирая на степень его благонамеренности, шансы достучаться до верхов при империи Мин были невелики. На авторов подобных обращений смотрели как на «угрюмых стариков, нарушающих своими посланиями послеобеденный покой двора». Таких людей считали корыстными, озлобленными и завистливыми. Более того, создателей подобных петиций регулярно подвергали суровым наказаниям.

Так что у активного подданного были все основания полагать, что честный совет может повлечь за собой жесткую и даже жестокую реакцию. То, что служение империи Мин связано с физической опасностью, было хорошо известно: телесные наказания чиновников считались там устоявшейся практикой. Человека могли жестоко избить или вообще забить до смерти прямо при дворе. Иногда подобное практиковалось непосредственно перед троном, в присутствии придворных — как мера публичного унижения и устрашения. Единственного критического замечания, касающегося поведения императора, даже не высказанного напрямую, было достаточно, чтобы чиновника прилюдно выпороли.

Еще в царствование императора Чжу Хоуцзуна (Ши-цзун), правившего под девизом «Цзяцзин» (1522–1566), суровые физические наказания стали способом удержания ученой бюрократии в состоянии раболепства. В 1524 г., после того как планы монарха воздать императорские почести собственным родителям были встречены протестами, 134 сановника были высечены, а шестнадцать казнены. В 1540–50-х гг. до смерти было забито еще больше людей. То были прецеденты, исходя из которых можно было заключить, что ученый или чиновник, осмелившийся советовать императору или, еще пуще, рекомендовавший ему изменить принятую политику, может быть отправлен на «правеж», каторжные работы или даже казнь. Если в текстах нарушалось табу на произнесение императорского имени или если их можно было истолковать как оскорбление в адрес Сына Неба, совершенное с умыслом (или даже без такового), то за это тоже полагалась смерть. Такой подход проживет долго; во времена «культурной революции» 1960-х гг. мы видим то же самое: людей массово наказывали за то, что они нечаянно запачкали статую Мао или уничтожили его изображение в газете.

История империи Мин знает случаи, когда для подавления свободы слова использовался и более масштабный террор. Первый император Чжу Юаньчжан успел провести две крупные чистки гражданских служб, в ходе которых были казнены тысячи чиновников, обвиненных в том, что десятилетием ранее они якобы планировали против него заговор. За очередным доносом на одного из высших военачальников последовали 15 тысяч казней. К тому времени Чжу Юаньчжан, начинавший как вполне благонамеренный законотворец, превратился в терзаемого манией величия психопата, в котором паранойя, ненасытность и соображения Realpolitik объединились в яростных нападках на любую независимую мысль государственных служащих. Результатом явилась дальнейшая деморализация интеллигенции, у которой полностью притупилась способность различать добро и зло; как отмечал современник, «теперь менее достойные не стремятся стать лучше, а более достойные стараются не высовываться».

Позднейшие монархи были не такими свирепыми, как первые два, но прецедент тем не менее уже был создан. Возражать можно было только на собственный страх и риск. История оставила нам немало примеров того, что стяжание высоких должностей — цель всех кандидатов, участвовавших в государственных экзаменах, — было сопряжено с большим личным риском. Несмотря на это, к концу правления императора Чжу Ицзюня люди совести становились все более и более беспокойными, поскольку император вообще отошел от общественной жизни, управляя через своих евнухов во главе со зловещим Вэй Чжунсянем. Наконец, в 1604 г. в городе Уси неподалеку от Сучжоу была предпринята попытка организовать движение сопротивления. Его лидеров можно было бы назвать «республикой писем эпохи Поздней Мин». Это были люди, для которых независимые рассуждения о политике были способом не только сохранить мир, но и изменить его.

По европейским меркам сегодняшний Уси с его 8-миллионным населением — огромный город, но для Китая это всего лишь середнячок. Ночью его играющий огнями горизонт выглядит воплощением китайской современности, но на самом деле он древнее, чем Рим. Расположившись на Великом китайском канале между крупным культурным центром Чанчжоу на северо-западе и округом Сучжоу на юго-востоке, он со времен империи Сун славился как рынок тканей и других изделий. Однако во второй половине существования империи Мин Уси превратился еще и в важный культурный и интеллектуальный центр. В дельте Янцзы ученые из Уси соперничали за первенство с интеллектуалами из Сучжоу и Янчжоу, а в начале XVII в. расположенная здесь академия Дунлинь обрела общенациональную славу, которая не забыта и сегодня.

Академия, основанная в 1604 г. учеными-инакомыслящими, располагалась на берегу Великого китайского канала к востоку от старого города с его мощеными улицами. На месте, где в деспотические времена Поздней Мин был образовательный центр самого заметного оппозиционного движения интеллектуалов, сегодня находится музей. На входе стоит старая каменная мемориальная арка — единственное, что осталось после разгрома движения, состоявшегося в XVII в. В середине 1980-х гг. Коммунистическая партия решила реставрировать академию и открыть в ее помещениях мемориал, хотя авторитеты Дунлиня, несомненно, отнеслись бы к партии столь же холодно, как и к автократии Мин. В нынешних условиях партия, конечно же, сама расправилась бы с дунлиньскими учеными; по прошествии четырех столетий подлинная независимость мысли все еще остается для Китая актуальной проблемой.

Дунлинь является важной вехой в интеллектуальной истории Китая. Изначально академия была построена здесь в начале XII в. То был золотой век интеллектуального поиска, происходившего при империи Сун, — период горячих дебатов об управлении государством. В первые годы XVII в. интеллектуальный протест против тирании Мин слился здесь с возмущением южной аристократии, ученых и чиновников. Дело в том, что коррупция, праздность, удушающая централизация и нежелание императора заниматься государственными делами начали разрушительно сказываться на управленческих практиках. Вдохновляемый идеями неоконфуцианства обновленческий импульс вскоре вылился в общенациональное движение, имевшее связи со множеством других литературных обществ и движений и насчитывавшее две или три тысячи активных членов и десятки тысяч сторонников, многие из которых были молодыми людьми.

Затем, в 1604 г., верховный секретарь Гу Сяньчэн вместе с другими учеными-единомышленниками восстановил Дунлиньскую академию на старом месте; это было сделано в знак нарочитого протеста против чиновничьей продажности, засилья евнухов, царственных вдов и их родственников, а также апатии самого императора Чжу Ицзюня, заражающей всех вокруг. Финансовую поддержку начинанию оказали чиновники, принадлежавшие к местной аристократии, а также ученые и окружное начальство. В истории Китая у движения было множество параллелей. Добродетель противостояла коррупции, и, как и в 1976, 1989 и 2008 гг., речь шла о верности культурным устоям в глубочайшем смысле слова.

На повестку Дунлиня также повлияли социально-экономические силы, вызревавшие уже более сотни лет. Гегемонии государства в местных вопросах бросили вызов дворяне-реформаторы, стремившиеся ограничить абсолютную власть императора в пользу местной инициативы, формируемой в провинциях, округах и уездах. Они не противились имперской системе как таковой, поскольку по-прежнему верили в институт монархии и личность правителя-мудреца. Но дунлиньцы призывали к сокращению полномочий императорского двора. В числе их сторонников были Фаны из Тунчэна, одна из самых примечательных благородных семей Китая, породившая множество мыслителей, ученых и поэтов, причем как мужчин, так и женщин (мы убедимся в этом в главе 14). А в Уси сторонниками Дунлиня стали Цини, чье участие в движении отражено в старопечатной семейной родословной. Вот что рассказывает современный историк этого рода:

Здесь трудно не заметить поразительных параллелей с более поздними временами. Не то чтобы дунлиньские реформаторы были демократами; разумеется, они оставались традиционными конфуцианцами, верившими в императора. Но они считали, что должны выступать с позиций морали даже ценой своей жизни; при этом им казалось, что стоит только их речам достичь ушей государя, как тот обязательно изменит свой образ жизни. То же самое было с письмами, адресованными Мао во время кампании «ста цветов» в 1957 г., когда некоторые его критики целенаправленно обращались к модели Дунлиня. Для любого китайца уроки истории настолько самоочевидны и постоянны, что на них вряд ли нужно особо указывать. Поэтому на них неизменно ссылаются в политических дебатах. Даже сегодня, если заговорить о Дунлине в связи с событиями, например, июня 1989 г., то смысл будет абсолютно ясен.

Однако подобная критика давала властям, и в особенности диктатору- евнуху Вэй Чжунсяну, желанный предлог для сокрушения оппозиции. Император Чжу Ицзюнь умер в 1620 г., а его преемник, император Чжу Чанло (Гуан-цзун), правивший под девизом «Тайчан» («Великое процветание»), был найден мертвым спустя всего месяц после коронации. Весть об этом вызвала всплеск недовольства. В провинции Хэбэй, в деревне Мачэн, верные Дунлиню люди смело опубликовали манифест, датированный первым годом правления нового императора, хотя того уже не было в живых. Таким образом они отказывались признать законность действий пекинского двора.

В итоге императора Чжу Чанло на троне сменил его сын — некомпетентный подросток, находящийся под неусыпным контролем влиятельных придворных кругов во главе с Вэй Чжунсяном, который теперь выступил против членов дунлиньского движения. В 1625 г. сторонников академии подвергали пыткам, убивали или отправляли в изгнание. В 1626 г. были арестованы главные агитаторы, а их лидер, Гао Паньлун, совершил самоубийство, облачившись в свои одежды ученого и утопившись в пруду. Последовали массовые протесты. В промокшем от дождей Сучжоу лавочники, чернорабочие и простой люд блокировали улицы, когда стража пришла арестовывать одного из ключевых лидеров движения. Впоследствии его пытали и казнили. Затем евнух Вэй приказал полностью уничтожить академию в Уси. Были снесены все ее здания, и единственное, что осталось, — это фрагмент каменных ворот, который стоит и сегодня.

Возможно, новым в этом продолжающемся конфликте стали не те крайности, на которые готово было пойти государство, чтобы защитить себя (в истории Китая такое случалось достаточно часто), а открытость и решительность сопротивления со стороны образованного класса. Идеалы Дунлиня, хотя и подавленные по всей империи, не были забыты. В низовьях Янцзы, в таких городах, как Чанчжоу и Сучжоу, продолжили функционировать подпольные организации ученых. Именно здесь вскоре после событий 1628 г. было основано Движение фушэ — Общество возрождения[80]. Оно установило связи с несколькими национальными литературными кружками, образовав сеть из десятков тысяч местных аристократов и ученых, которые не дали упасть знамени интеллектуального сопротивления.

Хуан Цзунси, сын одного из участников дунлиньского движения, умершего в тюрьме, стал автором самого замечательного политического трактата в истории Китая — антиавторитарных «Записок, просвещающих варваров в ожидании прихода [совершенномудрого правителя]», центральной идеей которых было то, что Поднебесная должна принадлежать народу. Хуан Цзунси даже предположил, что и от государственной системы с императором во главе можно будет когда-нибудь отказаться. О книге Хуан Цзунси говорили, что ни одна другая работа, написанная в русле конфуцианской традиции со времен Конфуция и Мэн-цзы, не выделяется столь основательной критикой китайских государственных институтов и даже самой монархической системы: ее называли «мощнейшей декларацией китайской либеральной политической мысли вплоть до XIX в.». Подводя итог своим размышлениям, Хуан Цзунси писал, что фундаментальная проблема китайской политической жизни заключена в самой структуре имперского государства. По его мнению, причины деспотического злоупотребления властью при империи Мин надо искать в самих ее истоках, когда в 1380 г. первый император Чжу Юаньчжан упразднил должность первого министра и перешел к концентрации власти в одних руках. По словам Хуан Цзунси, страна нуждалась в реформированной системе децентрализованной власти, основанной на классических принципах, которая могла бы удовлетворить законные частные интересы местных сообществ:

Проект децентрализованного китайского государства, основанного на совещательных началах, вернется в конце XIX в., когда книга Хуан Цзунси будет открыта заново. Его мысли могут показаться невероятно современными: ведь в трактате традиционная китайская ученость анахронически уподобляется западным демократическим ценностям и процессам. Но если они действительно кажутся нам таковыми, то, возможно, мы просто переоцениваем уникальность мышления раннего Нового времени на Западе и одновременно недооцениваем способность традиционного китайского мышления к интеллектуальному обновлению.

Что же касается академии Дунлинь, то память о ней была возрождена во времена «культурной революции» в 1960-х гг. усилиями интеллектуалов, писателей и историков, сопротивляющихся маоистской тирании. Территория, как мы видели, пережила реставрацию в начале 1980-х гг., в пьянящие дни все большей открытости, предшествующие событиям 1989 г. Это было время, когда партия под руководством Дэн Сяопина поощряла откровенные и прямолинейные суждения, на какое-то мгновение закрыв глаза на то, насколько опасной может быть история. Сегодня арка в Уси стоит как зримое напоминание о сути минского деспотизма, а также и о старой пословице: «Остерегайся силы прошлого, которая может бросить тень на настоящее».

Империя Мин просуществовала почти три столетия, и ее материальное наследие до сих пор у всех перед глазами. Но смотреть на Мин только сверху вниз, сквозь обаяние великих правителей и их высокой культуры, — значит упускать из виду динамично меняющееся общество той поры. Особенно это касается поздней истории этого государства, когда городская жизнь была полна бурлящей энергии и новых возможностей. Оценивая последние десятилетия Мин, мы должны взглянуть на Китай снизу вверх, с окраин и из провинций. Это позволит нам увидеть его глазами живых людей, мужчин и женщин, писателей и путешественников, каждый из которых, переживая события эпохи, размышлял об окружающем мире и его «смущающем изобилии»[81], сохранявшемся вплоть до маньчжурского завоевания 1645 г. Эта часть нашей истории начинается с рассказов о путешествиях, очень хорошо характеризующих это открытое внешним веяниям и впечатлениям время: госпожа Ван с детьми отправляется в одиссею по южной реке; верный приверженец минской династии Чжу по имени Чжан Дай плывет на ночном пароме; а величайший китайский путешественник Сюй Сяке рисует захватывающую картину отдаленных окраин минского мира, какими они были в самый канун падения империи.

Конец периода Мин принято изображать как время упадка, но одновременно он стал прологом глубоких перемен, которым предстояло прийти в будущем. Благодаря резкому росту народонаселения, развитию рынков и подъему торговых городов Китай, подобно Европе, оказался на пороге модерности. Заметно оживилась социальная мобильность, а вместе с ней сдвигались и географические горизонты: люди стали больше путешествовать — мир открывался для них все шире. А странствование по Китаю во второй половине эпохи Мин означало встречу с цивилизацией невероятной витальности и ненасытного любопытства. Этим процессам способствовал бум печатного дела, благодаря которому дешевые книги становились доступными для средних и даже низших сословий^{‹‹1››}. Центром производства недорогих книг стал город Цзяньян в провинции Фуцзянь.

Здесь семьи изготовителей ксилографов (книг, отпечатанных с деревянных досок) использовали изготовленную на месте бамбуковую бумагу, обслуживая небывало широкую аудиторию читателей, страстно желающих расширить свои представления о мире. Они печатали романы, вестники, путеводители, справочники, сокращенные издания классических канонов и руководства по сдаче государственных экзаменов. В списках издаваемых книг можно найти такие названия, как «Сто вопросов о воспитании детей», «Рецепты женского здоровья от палаты здоровья», «Комментарий к Ли и Ду (двум великим поэтам танской эпохи Ли Бо и Ду Фу) для массового читателя», «Руководство Даньси по упражнению ума», «Полное руководство Чжана по навыкам мышления». Действительно, по-настоящему «смущающее изобилие».

Эпоха Мин оказалась также временем расцвета писательниц-женщин. Сотни женских имен появляются в печатных антологиях, причем дамы не только сочиняли стихи, что было извечным утешением литературно одаренных китаянок. Они еще и описывали окружавший их мир. Например, в самом начале XVII в. Ван Фэнсянь написала яркий рассказ о зимнем путешествии по реке Гань через провинцию Цзянси, сопровождавшемся «бесконечными встречами по пути»^{‹‹2››}. В этой «поистине превосходной поездке, разворачивавшейся в быстротечности жизни», необычным было то, что она странствовала вместе с детьми — несмотря на то, что приходилось передвигаться по необжитым местам, преодолевать опасные речные пороги, укрываться от бурь где придется, ночевать на покрытых изморозью лугах — прямо под звездным небом. Судя по всему, Ван Фэнсянь была не только надежной дорожной компаньонкой, но и высокообразованной женщиной; в дороге она сочиняла стихи, описывая впечатления и достопримечательности, а также отмечая исторические места, напоминавшие о «взлете и падении империй». Однажды ночью она стала свидетельницей восхитительного зрелища: «Луна была настолько красива, что дети распахнули покрывало над лодкой, чтобы полюбоваться ею. Где-то в темноте играла далекая флейта, и мы позабыли об этом презренном мире, чувствуя себя так, будто вдруг попали в страну бессмертных». Из имеющегося у нас описания этого путешествия очевидной становится и огромная внутренняя сила этой китаянки; бодрое расположение духа никогда не покидает ее — независимо от того, ведет ли она непростые переговоры с лодочниками и другими работниками или же сталкивается с более серьезными проблемами: «Словами трудно передать, насколько неприятной временами была вся эта суета. К счастью, у меня такой характер, что я не пугаюсь тягот и лишений. Теперь, оглядываясь назад, просто хочется рассмеяться». Наконец, когда компания добралась до дома родственников мужа, Ван пишет: «Сегодня вечером напьемся в свое удовольствие». Правда, в завершение она все же делает неизбежный реверанс в сторону «превосходящих» литературных суждений мужчин: «Я записывала события по мере того, как они происходили. Мне стыдно, что мои записи — далеко не образец изящной прозы».

Путевые заметки Ван Фэнсянь были частью набирающего популярность жанра травелога, ориентированного на вкусы нарождающегося среднего класса. По сути, в Китае той поры оформлялось то, что сегодня называют туризмом. И дело не в том, что китайцы не путешествовали раньше: мы видели, что еще во времена империи Сун велись дневники путешественников и создавались пейзажные зарисовки, дающие представление о том, как образованные классы воспринимали свою страну. Но, начиная со второй половины XVI в., писатели «того мирного времени» обрели новую аудиторию. Они подробно описывали увиденные достопримечательности, реалии посещаемых мест, собственные ощущения. В особенности их привлекали юго-западные окраины, которые своим масштабом, удаленностью и неведомостью для большинства читателей способствовали авторскому стремлению прикоснуться к экзотическому и возвышенному. В книгах исследовалось то, что можно было бы назвать психогеографией Китая: священные горы (даосские и буддийские), исторические места и легенды, знаменитые храмы. В конце эпохи Мин вы могли приобрести книги об этих далеких землях с их странными людьми и даже лично отправиться туда на вполне надежном транспорте. Повсеместное превращение городов в торговые центры содействовало тому, что путешествовать стало легко, поскольку в их постоялых дворах и едальнях всегда можно было обрести домашний уют. Так что к странствиям побуждали теперь не только религиозные причины, но и простое желание лично присутствовать на местных праздниках, увидеть природные диковинки или же просто ощутить бурление городской жизни конца эпохи Мин, которая сделала Китай с его многочисленными региональными культурами манящим и интересным.

В начале 1600-х гг. дельта Янцзы и ее прибрежная равнина были самым богатым и самым культурным регионом Китая: здесь проживала половина населения страны, которое в то время насчитывало 160 миллионов человек или даже больше. Здешние региональные центры — Янчжоу, Чжэньцзян, Чанчжоу, Уси, Сучжоу, Шаосин, Ханчжоу — входили в число самых процветающих городов мира. Один европейский путешественник той эпохи писал:

В официальных документах эпохи перечислено четырнадцать главных городов юга и 110 городов поменьше, которые по населению в совокупности превосходили Европу. В сфере науки и искусства, и это тоже отмечалось побывавшими здесь европейцами, дельта Янцзы с ее «очень образованными людьми, воспитанными в духе множества литературных школ», была сравнима с Италией эпохи Ренессанса. Сучжоу, в частности, «куда стекаются товары со всех провинций», выступал средоточием стиля, известного в то время как «сучжоуский». Книготорговцы, печатники, мода, кулинария, романы фривольного содержания — все это было его элементами; ведь процветание и мир неизменно стимулируют культурное творчество и бурный расцвет живописи, музыки, литературы, медицины, науки.

Наверное, самым проницательным и интересным летописцем этого времени был эссеист и историк Чжан Дай. Чжан Дай^{‹‹4››} появился на свет в 1597 г. в семействе землевладельцев из уезда Шаосин. К этому времени империя Мин правила уже более двух столетий, и для благополучного и растущего среднего класса жизнь была прекрасна. Как отмечал он сам, «те дни были временем мира; нам казалось, что расслабленность и непринужденность царят повсюду».

Взяв Чжан Дая в проводники, мы можем окунуться в уличное столпотворение Китая начала XVII в. Мы окажемся в атмосфере, которая поразительно похожа на описания Лондона елизаветинской и стюартовской поры. В полутора сотнях километров к югу от устья Янцзы находился портовый город Нинбо — богатейший торговый узел времен империи Мин. Отсюда океанские суда отправлялись в Японию, Корею и Вьетнам, вдоль побережья в обе стороны курсировали паромы^{‹‹5››}, а рыболовецкая флотилия, насчитывавшая 20 тысяч судов, отправлялась на промысел с пристаней Чжэньхая — порта в самом устье реки. Сам город Нинбо располагался в пятнадцати километрах вверх по реке среди низких холмов, в очаровательном месте над слиянием рек Юйяо и Фэнхуа. С пагоды Тяньи можно было (это удовольствие отчасти доступно и сегодня) обозреть все окрестности: великолепный природный театр, обращенный на севере к морю, на юге к лесистым горам Симиншаньчжэнь, а на востоке — к голубым просторам озера Дунцянь и устью Ханчжоуского залива (Ханчжоувань). В XIX в. Нинбо уступит первенство Шанхаю, но в наши дни он вновь стремится стать крупнейшим контейнерным портом Китая. Ниже по реке, за рвом, окружающим овал старого города, находятся пристани, в которых и сейчас толкутся рыбацкие лодки. Паромы все еще ходят в Шанхай и к местам паломничества на острове Путо — в точности как описывал Чжан Дай^{‹‹6››}.

Летний вечер 1630 г. С наступлением ночи на причалах пониже лодочного моста начинается давка. В узких переулках, спускающихся к воде, толпятся пассажиры, лоточники, торговцы, попрошайки, воры и бродяги. Повсюду видны маленькие кухни на колесах; на их угольных жаровнях можно подогреть чайник и поджарить горячие закуски. Торговцы дешевым чтивом предлагают бульварные романы и сборники полезных советов — книжечки на тонкой бумаге, прикрепленные к бамбуковым стендам веревочками, продетыми через переплет. Буддийские монахи рассказывают истории; аптекари торгуют причудливыми корешками, разложив прямо на земле сушеных змей и лягушек, а также оленьи рога; брадобреи со своими тазиками и бритвами сидят наготове в ожидании клиентов. Чуть дальше у причала расположились профессиональные писцы. На их складных столиках лежат чернильные камни, кисти и бумага — по заказам неграмотных они за несколько медяков пишут письма. Прорицатели (их и сегодня можно встретить на аллеях у даосских храмов города) со своими книгами для гаданий и кувшинами, полными пронумерованных полосок бамбука, ждут, пока желающий запустит наугад туда руку, после чего вытянутый номер можно будет сравнить с пророчеством из книги. Броские плакаты перед их столами предостерегают от беспечности и благодушия: жизнь бесценна, и, прежде чем предпринимать что-то важное, вроде морского путешествия, лучше на всякий случай проконсультироваться с прорицателем.

На реке, за невысокими мачтами джонок, сампанов и рыбацких лодок, на якорях качаются большие торговые суда. В длину такой корабль мог достигать шестидесяти метров, у него было пять мачт и нос с нарисованными на нем глазами, а высоко из воды вздымалась огромная, богато украшенная расписная корма. Такие суда, идущие вдоль берега в сторону Вьетнама, можно было увидеть еще в середине XX в. «Рабочие лошадки», трудившиеся вдоль побережья и в устьях рек, были поменьше: около двадцати метров в длину. В их каютах могли разместиться до двухсот пассажиров, а также экипаж, состоявший из капитана, двух палубных матросов, двух сборщиков денег и двух мальчиков-водоносов. Во время плавания команда жила в багажном отсеке, расположившись прямо на ящиках и узлах пассажиров. На каждом таком судне имелся камбуз «размером с каютное помещение», оборудованный плитой для приготовления чая и кипятка; цены на еду были вполне доступными. Пока лодка готовится к отплытию, сквозь собравшуюся на палубе толпу снуют мальчики-водоносы с большими латунными котелками. Они наполняют помятые чайники путешественников, перешагивая через связанных свиней, овощные и фруктовые корзины и толкая лоточников, торгующих орехами и семечками. Пассажиры победнее лежат прямо на палубе, голова к голове, закутавшись в одеяла, чтобы защититься от прохладного ночного бриза. Более состоятельные делят друг с другом отдельные каюты с плоскими деревянными настилами, которые служат койками, и деревянными решетчатыми окнами для проветривания ночью.

Соседями Чжан Дая по каюте оказываются буддийский монах, возвращающийся в свой монастырь, и самодовольный местный чиновник, неимоверно гордящийся своей ученостью и жаждущий блеснуть ею перед спутниками. Чжан Дай — писатель, путешественник, эстет, бонвиван, неутомимый исследователь человеческой натуры, — подливая себе вино из кувшина, внимательно наблюдает за происходящим вокруг. Пока они плывут вниз по реке, чиновник без устали рассуждает о классике, «разглагольствуя о том и о сем» на основе плохо переваренного чтения. Монах, свернувшись калачиком на своей койке, пытается заснуть; однако в конце концов самодовольство соседа заставляет его задать вопрос:

— А могу я спросить, уважаемый, Таньтай Миэмин — это один человек или два человека? (Таньтай был учеником Конфуция.)

— Конечно, это две личности, — отвечает тот.

— А Яошунь, — продолжает монах, ловко соединив имена двух мифических царей, — один или два?

— Разумеется, один, — говорит ученый чиновник.

Монах смеется:

— Отлично, спасибо! Ну а теперь послушнику пора на палубу.

С этими словами он встает, с улыбкой извиняется и выходит из каюты, чтобы размять ноги и вдохнуть ночного воздуха.

«Раздумья о той ночи, — писал Чжан Дай, — подарили мне идею этой книги. Вам может показаться, что все тут слишком очевидно и поверхностно. Но если бы мой ученый спутник разбирался бы хоть в чем-то из затронутого в разговоре, юному монаху не пришлось бы посреди ночи покидать свое ложе и идти на палубу. Я назвал свою книгу „Ночной паром“».

Замысел писателя — создать что-то вроде «Карманного справочника по Китаю эпохи Мин», или разновидности Reader's Digest для высоколобых, — выглядит весьма современно. Кроме того, подобный план проливает свет на уровень грамотности простонародья в начале XVII в. В Шаосине, родном городе Чжан Дая, грамотными были почти все жители, за исключением самых бедных крестьян. К двадцатилетнему возрасту кто-то поступал на государственную службу и открывал для себя жизнь чиновника-грамотея, а кто-то начинал карьеру в розничной торговле. В регионе, где жил Чжан, особенно в больших городах, даже лавочники и ремесленники обычно приобщались к книжной учености. Но, по его словам, чтение популярных книг не давало глубоких или фундаментальных знаний, и поэтому он задался намерением написать «популярную книжку высокого полета», которая сумела бы преодолеть этот разрыв. «Поддерживать беседы на ночных паромах иногда довольно непросто, — писал он, — поскольку всякому хочется выглядеть культурным человеком, осведомленным в самых разных сферах, настоящим ученым. Но некоторые люди, зная миллион фактов и умея перечислить тысячи фамилий, должностей, званий, дат и мест — словно ходячие книжные шкафы! — на самом деле ничуть не умнее тех, кто не умеет читать даже по складам».

В итоге «Ночной паром» стал чем-то вроде «всемирной истории в ста рассказах»: это компендиум знаний, представляющий случайным попутчикам, которые желают провести время в приятной беседе, информацию из самых разнообразных сфер, от астрономии, географии и медицины до истории, политики и обычаев чужих стран. Это был мини-свод китайской культуры, предназначавшийся для нового среднего класса: не для тех, конечно, кто уже обзавелся университетским образованием или собирался сдавать императорский экзамен, но для тех, кто просто тянулся к знаниям и хотел культурно развиваться. Кстати, даже экспедиции Чжэн Хэ, состоявшиеся двумя столетиями раньше, обогатили книжку: в ней упоминаются флора и фауна Ормузского пролива и экзотика Восточной Африки, а также причудливые заморские обычаи и чужие пейзажи — среди всего прочего изобилия, дающего пищу для ума читателям конца эпохи Мин, этого расширяющегося средоточия цивилизации.

Конечно же, путешествия были одной из центральных тем в огромном творческом наследии Чжан Дая. Среди них попадались и поездки к знаменитым достопримечательностям, не только привлекавшие «пакетных» туристов, но и осуществлявшиеся ради культурного или, более узко, литературного паломничества. Особой популярностью пользовались восхождения на священные горы, в первую очередь на Тайшань, «государя всех гор». Такой тур можно было комбинировать с посещением родного города Конфуция Цюйфу — настоящей туристической приманки, где потомки Учителя взимали плату за вход на территорию семейного особняка. В расположенном поблизости городке Тайань имелись харчевни, постоялые дворы и десяток поистине огромных объектов размещения: «О гостиницах Тайаня я больше никогда не смогу думать как о просто гостиницах», — писал Чжан Дай, пораженный размером этих туристических комплексов.

Под руководством местных турагентов и гидов гостиницы предлагали частные номера и общественные рестораны с тремя уровнями оплаты. Были предложения по комплексному питанию со строго определенным меню: самое дорогое вкушение пищи сопровождалось полномасштабным оперным представлением, а для поднимающихся на гору предусматривались упакованные обеды. В разгар сезона наверх шли тысячи людей. Все они платили «налог на восхождение», взимаемый властями провинции, — со скидкой для представителей местных знатных фамилий. После того как, встретив зарю, путешественник спускался с горы, его, как и в наши дни, ожидало праздничное застолье с изысканными блюдами и театральная постановка с участием профессиональных исполнителей. А после завершения трапезы квартал доступных развлечений предлагал туристу, познакомившемуся с «государем всех гор», прочие мирские удовольствия.

Чувство любопытства по отношению к китайскому миру, его природе, истории и культуре вдохновляло многих писателей. «Какой смысл в том, чтобы прожить всю жизнь на маленькой улице, — рассуждал, например, один из них, — и состариться, глядя в окно?» Примером подобной страсти к странствиям выступает знаменитый путешественник Сюй Сякэ^{‹‹7››}, выдающийся голос позднеминского Китая. Впервые мы встречаемся с ним на побережье провинции Чжэцзян, южнее Нинбо.

Сюй Сякэ появился на свет в маленькой деревеньке, расположенной в низинах неподалеку от Уси, где до сих пор сохранился его родовой дом. Ему было 25 лет, когда он начал свою необычную карьеру, в ходе которой верхом, на лодке и прежде всего пешком пересек большую часть центрального Китая. Взяв себе литературный псевдоним Странник в закатных облаках, он заключил своеобразный пакт с природой и, «поклявшись в верности великим горам», отправился в паломничество длиною в жизнь. Его целью всегда оставался сам Китай. В каком-то смысле это был метафизический поиск возвышенного: духовное странствие, которое предпринималось в попытке обрести единство с природой, созерцая ее и прикасаясь к ней. Но, помимо этого, к перемене мест его побуждали культура, история и миф. Вероятно, подобное возможно только в по-настоящему древней стране. На первых этапах его жажду странствий поддерживала и вдохновляла стареющая мать, но Сюй Сякэ не останавливался вплоть до самой смерти, которая настигла его в возрасте 52 лет. Причиной была малярия, подхваченная им где-то по дороге в 1641 г., в самый канун падения империи Мин.

По объему написанного Сюй Сякэ не знал себе равных. В совокупности его сохранившиеся дневники и путевые заметки содержат более 600 тысяч иероглифов. Позднее они были отредактированы членами семьи, но в свет вышли лишь в XVIII в. Вполне возможно, что эти тексты не предназначались для публикации, а должны были послужить основой объемного труда о Китае и его ландшафте, который из-за преждевременной кончины автора так и не был написан. Но и то, что осталось, позволяет нам услышать один из самых самобытных голосов Китая. В последнее время интерес к этому персонажу резко возрос: портреты путешественника появились на почтовых марках, он фигурирует в детских книжках, о нем даже сняли биографический фильм. В итоге Сюй Сякэ теперь считается патроном китайской туристической отрасли: в день, когда он отправился в свое первое путешествие — 19 мая 1613 г., — ежегодно отмечается Общенациональный день туризма.

Творчество Сюй Сякэ, соединившего в себе поэта-романтика и ученого-натуралиста, многим обязано более ранним китайским странствующим писателям. Незамысловатый стиль его наблюдений отсылает к эссеистам сунской эпохи, которые иногда проводили целые дни, просто созерцая ландшафты, а затем, при первой же возможности, описывали увиденное прямо ночью или сразу после пробуждения. Ничто не ускользало от его глаз. На горе Тяньтай — в наши дни это красивое рекреационное пространство с размеченными тропами, раскинувшееся на окраине Нинбо, — он из-за непролазной грязи бросил свою лошадь и двинулся дальше пешком, обходя горные кряжи.

За последующие 27 лет странствий он побывал на Хуанхэ и Янцзы, полюбовался Пятью священными горными пиками Поднебесной, увидел великолепные лесистые холмы около Хуаншаня, посетил побережье Фуцзяни, откуда в тревожные дни упадка Мин, между 1610 и 1630 г., шли сообщения о набегах пиратов и бесчинствах разбойников, повергавших в хаос прибрежное сообщение. Кроме этого, странник побывал и на юге, в областях, граничивших с Бирмой, Лаосом и Вьетнамом, за 3200 километров от Пекина; и отсюда он предоставляет нам уникальную возможность познакомиться с жизнью коренных народов, живших на самом краю мира эпохи Мин, — увидеть образ экзотического Иного.

Сюй Сякэ стремился пойти дальше, чем другие писатели, но, поскольку он так и не обобщил свои записи, мы не знаем полного масштаба запланированной им великой работы. Он не только путешествовал, но и исследовал. Например, ему хотелось разрешить спор о точном местонахождении верховий Янцзы. Что особо бросается в глаза, так это его невероятная храбрость и независимость мысли. Высокий, жилистый, крепко сбитый, он выделялся своим внушительным видом, был «силен, как бык, но проворен, как обезьяна». Все встречавшиеся с ним сразу узнавали «великого аскета… не интересующегося должностями и пренебрегающего деньгами. Когда дело доходит до природы, он забывает о всякой осторожности, а ради своих писаний готов продать самого себя». Знакомый с ним современник вспоминает:

Во всем этом, возможно, есть нотка безумия; как заметил один его приятель, «он не буддист и не даосский бессмертный, но наполовину упрямец и наполовину помешанный». Его способность переносить тяготы и лишения вошла в легенды:

Последнее большое путешествие Сюй Сякэ совершил в то самое время, когда под напором крестьянских восстаний империя Мин начала терять власть в центре страны. В 1639 г., в возрасте 50 лет, он отправился на юг, в Юньнань, к отвесным речным ущельям Меконга и Салуина, в страну потрясающей красоты, необыкновенной флоры и чудесной фауны^{‹‹11››}. Формально эти земли уже много веков принадлежали Китаю, но массовое заселение их китайцами началось лишь в XIV в., когда монголы разместили здесь гарнизоны, состоящие из военных поселенцев. При империи Мин за ними последовали и хань, но их влияние оставалось крайне незначительным. Всем управляли местные вожди, или тусы[82], принадлежавшие к могущественным региональным кланам, — этнические некитайцы, усвоившие китайскую культуру. На территории народности ицзу, например, «посреди таинственных и далеких гор», Сюй Сякэ нашел человека, который обладал настолько высокой культурой, что встреча с ним показалась ему «поистине подобной встрече с бессмертным». В областях на границе с Бирмой ему, напротив, встречались «дикари, одетые лишь в набедренные повязки… которые никогда раньше не слышали о Китае». «Прежде они были под китайской властью, но в наши дни имперское правление и истинная культура их никак не затрагивают», — пишет он. В этих местах часто происходили мятежи. По мнению Сюй Сякэ, возврата к цивилизации можно было добиться лишь возвращением прямого китайского властвования.

Исследуя верховья Меконга и Салуина в провинции Юньнань, он направился в Лицзян, где посетил Снежную гору нефритового дракона, а также Гору куриной лапы — на последней из них располагалось знаменитое буддийское святилище. В этой местности проживали народность наси и другие туземные племена, говорившие на тибето-бирманских языках. Лицзян был старым городом, основанным еще в сунскую эпоху, и к приезду Сюй Сякэ он уже привлекал путешественников, хотя добираться до него было гораздо труднее, чем сейчас: утомительная сухопутная поездка занимала много недель. Это был живописный аванпост на самом краю империи Мин, но даже тогда в городе работали обслуживавшие приезжих проводники и носильщики, а за дополнительную плату желающие могли пересечь мосты и вскарабкаться по веревочным лестницам к его знаменитым пещерам. Местный старейшина тепло принял путешественника и угостил его местными блюдами на специально устроенном ужине. В соседнем Дали — сегодня это раскинувшийся на берегу озера очаровательный хиппующий городок с вегетарианскими кафе и даосскими прорицателями — Сюй Сякэ провел несколько месяцев, задержавшись там после смерти своего давнего спутника монаха Цзинвэня.

Этот регион с 1382 г. находился под ненавязчивым — «на ослабленном поводке» — контролем Китая, управлявшего территорией через местных старост. Правящее семейство Му приняло китайское имя, чтобы продемонстрировать свое желание приобщиться к китайской культуре. Подчиненные этому клану вооруженные отряды служили барьером против тибетцев, пытавшихся проникнуть в округу с противоположной стороны гор. Сюй Сякэ остановился во дворце Муфу в старом городе; он жил в большом, похожем на храм здании, которое, пережив масштабную реставрацию после восстания 1873 г., поднятого местными мусульманами, стоит на мощеных улицах по сей день. Семейная надпись, датируемая XVI в., служит напоминанием о разгроме отряда грабителей-тибетцев и восхваляет конфуцианские добродетели. Сюй Сякэ был гостем Му Цзэна, «верного и праведного», высококультурного человека, истового буддиста, «жаждущего приветствовать у себя благородных людей». Перевод отрывков из юньнаньского дневника Сюй Сякэ на английский выполнен Джулианом Уордом.

«Семейство Му прожило здесь две тысячи лет, — писал он. — Особняки у них не хуже, чем у правителя»^{‹‹12››}. Му были хитрыми дельцами. «Стоит только императорской армии приблизиться к их пределам, как семья смиренно соглашается покориться. А когда армия уходит, они вновь утверждают свою власть. Так что их род на протяжении нескольких поколений не претерпел никакого ущерба от императорских войск. Более того, благодаря исключительно процветающей горнодобыче [золота и серебра] их область является самой богатой из всех неханьских областей».

Сюй Сякэ получал приглашения на званые обеды такого размаха, что ему приходилось нелегко. На одном из них было подано восемьдесят блюд, а среди деликатесов фигурировали языки яка и плоды личжи. В качестве местного старосты Му Цзэн тепло приветствовал необычного путешественника-литератора, прибывшего из центра китайской культуры, и позднее, совершая объезды своих владений, обменивался с ним письмами. Му Цзэн стремился узнать побольше о китайской цивилизации. Он предложил гостю проверить написанное им стихотворение на китайском, и тот потратил на это несколько дней, «придав стихам больше разнообразия и исправив множество неправильных иероглифов». Му Цзэн просил его задержаться, чтобы написать путеводитель по буддийским священным местам, разбросанным вокруг горы Цзицзушань, а также заняться образованием его четвертого сына: «Мальчик интересуется писательством, но поскольку в наших краях нет хороших учителей, он не смог даже мельком прикоснуться к культуре Центральных равнин. Поэтому я прошу вас позаботиться о нем: если он научится основам, вы заслужите мое вечное уважение», — убеждал он путешественника. Сюй Сякэ согласился, оценив мальчика весьма высоко: «Его работы написаны хорошим языком».

Путешествия нашего героя по империи открывают необычайно яркую картину реальной жизни людей, живших на окраинах государства Мин. Он рассказывает нам о том, как избежать опасности, о средствах передвижения и об укладе жизни местного народа, но, помимо этого, обнажает и недостатки минской администрации. Его странствия по провинции Фуцзянь неоднократно прерывались из-за пиратских набегов, во время которых паромы в устьях рек прекращали ходить. Он отмечает, что, начиная с 1620-х гг., на юго-востоке Гуанси и Гуйчжоу произошло несколько восстаний, а еще южнее, у границы с Вьетнамом, он встречал людей, которые «знают только варварские обычаи и даже не слышали о существовании Китая». Их городам и деревням закон был настолько чужд, что странник буквально «впадал в ужас» от открывшегося ему зрелища. В некоторых областях Юньнани местные старейшины почти не имели контактов с центром. В 1630-х гг. Сюй Сякэ отмечал:

Наш путешественник приходит выводу, что на огромных территориях от Бирмы и Вьетнама на юге и до земель, примыкающих к Тибету, имеется «множество городов и округов, скрепляемых вместе лишь славой императорского имени, а также имперской политикой „ослабленного поводка“».

Такой была ситуация, сложившаяся на окраинах империи Мин. При этом, однако, имелись и исключения, выпадавшие из общей картины. В 3200 километрах от Пекина, на крайнем юге провинции Юньнань, недалеко от границы с Бирмой и Лаосом, Сюй Сякэ остановился у господина Цзао^{‹‹14››}. Это было на реке Лунцзян, в заснеженных горах, окружающих уезд Мэнла, где на горизонте видны белые пики. Цзао был местным туси, племенным вождем и тоже принадлежал к этнической группе ицзу. Он пригласил Сюй Сякэ к себе в дом, где приветствовал его в традиционном национальном костюме ицзу с красной повязкой вокруг головы. Затем он переоделся, после чего вновь поприветствовал гостя, но теперь уже на китайский манер. После вечерней трапезы — мы можем представить, как Сюй пробует блюда самобытной кухни этой части Юньнани, приправленные кокосом и кориандром, — в главном помещении для путешественника была приготовлена постель, но, прежде чем отправиться спать, хозяин и гость обстоятельно побеседовали по-китайски. В то время на многих территориях Юньнани царило беззаконие, а репутация местных вождей, особенно после восстания 1621 г., была неважной. Цзао поспешил сообщить, что на его отдаленном, но верном аванпосте империи все не так. «В прошлые времена, — говорил он, подразумевая, вероятно, недавний мятеж, — это место было полем битвы и гнездом воров».

Возможно, описанное было исключением. Ведь на деле внешние пределы империи больше не контролировались центром: тут уже давно не видели императорских солдат, не говоря о сановниках-ученых из самого Пекина. В своих последних заметках Сюй Сякэ вписывает эту местную зарисовку, выполненную крупным планом, в более широкий политический контекст. Юго-запад беспрестанно рождал мятежи: на его примере можно было наблюдать за тем, как империя ослабляет свою хватку на периферии. Сюй хорошо понимал это, но он знал и о том, что делается в центре: среди его друзей были участники дунлиньского движения из родного Уси, и он с сочувствием относился к современникам, критиковавшим имперскую систему. Когда Сюй Сякэ в своих дневниках пишет о необычайно могущественном евнухе Вэй Чжунсяне, он прямо говорит о том, что тирания этого деятеля при дворе имеет прямое отношение к хаосу, усугубляющемуся в других частях страны: «В те времена у власти в Пекине находился Вэй Чжунсян, провоцировавший беспорядки и сеявший беззаконие», а в далекой Юньнани могущественные местные нотабли становились «все более безрассудными и развязными». Пьянящая свобода странствий, которая доставляла Сюй Сякэ такую радость в ранние годы, теперь ограничивалась не только местными обстоятельствами, но и более общим ощущением приближающегося надлома.

Во время второй и последней поездки в Юньнань (1638–1640) Сюй Сякэ заболел малярией; ему было настолько плохо, что его царственный покровитель, владыка народа наси, снабдил его провожатыми с носилками, которым предписывалось доставить путешественника домой. Дорога заняла шесть месяцев. Сюй Сякэ умер 8 марта 1641 г. и был похоронен рядом со своим старым домом в Уси, по соседству с могилами предков.

Сегодня здесь мемориальный зал, который украшен богатой коллекцией высеченной в камне эпиграфики. Верный долгу Сюй Сякэ собрал ее в честь своей матери, вдохновительницы его походов. Перед красивым, вымощенным кирпичами садом, где находится его могила, — густая бамбуковая роща. Восхищение, которое он некогда вызывал у своих друзей, разделяет и нынешняя хранительница этого мемориала, которая полюбила его со школьной скамьи, когда впервые побывала здесь: «Для меня он почти святой».

При жизни Сюй Сякэ стал воплощением одной из излюбленных идей древнего философа Чжуан-цзы: он был сяо яо ю — «вольным и беззаботным странником». Сосредоточившись на обретении возвышенного, он вместе с тем искал и научной истины. Он демонстрировал конфуцианские добродетели — гуманизм, добросердечие и честность, но в то же время его привлекали исконная свобода и природный мистицизм даосизма, а также духовные горизонты буддизма. И если в этом плане человека можно назвать довольно типичным, хотя и эксцентричным представителем синкретического духа эпохи, то в выбранном им пути «поиска сверхъестественных чудес наших рек и гор» он поистине уникален. Один из его друзей отмечал: «Подводя итог, можно сказать, что вселенной крайне требовался такой замечательный персонаж, а анналы литературы крайне нуждались в его книге. [Мне] очень стыдно, что я слишком стар, чтобы последовать по освященному им пути, который сделал этого человека единственным в своем роде среди всех замечательных людей».

Вердикт, который Сюй Сякэ вынес самому себе, соответствует его характеру:

Пока больного Сюй Сякэ на носилках транспортировали на родину — в старый дом возле озера Тайху, где он и умер весной 1641 г., — над Китаем сгущались грозовые тучи. В главных провинциях, обращенных к морю, еще заметнее стал хаос, о котором наш герой не раз писал за три десятилетия своих путешествий. Причем далеко не все возникающие проблемы были рукотворными: например, на побережье провинции Фуцзянь, где Сюй Сякэ побывал в 1630-х гг., сильно сказывались климатические флуктуации. Если в первые годы столетия стояли суровые засухи, а местным чиновникам приходилось для предотвращения катастрофы обращаться к заклинателям дождя, то в 1630-х гг. пришли наводнения и голод. В уезде Чжанпу проливные ливни вызвали мощные паводки, уничтожавшие дома и разрушавшие зернохранилища; вскоре за этим последовали голод и эпидемия. А потом пришли пираты: в их набегах, происходивших три или четыре раза в год, похищались сотни людей. Некоторые говорили, что так плохо не было с 1540-х гг., а людям с долгой семейной памятью ситуация казалась «хуже монгольского погрома». Провинциальные власти по мере сил реагировали на множащиеся бедствия: они строили новые казармы, сигнальные станции, боевые корабли, формировали воинские подразделения. В конце 1630-х гг. некий уездный начальник докладывал наверх:

Любое китайское правительство вечно сталкивалось с подобными проблемами даже в благополучные времена, поэтому власти не сидели сложа руки. Только в одном из прибрежных уездов провинции Фуцзянь, где местное общество становилось все более вооруженным, за несколько лет было построено шестнадцать укрепленных поселений. Там, где государственное управление или частная благотворительность демонстрировали свою эффективность, население преисполнялось благодарности. В 1628 г., после очередного пиратского набега, в ходе которого было убито или ограблено множество людей, старейшины Гуаньлина собрались вместе и от имени всей группы обратились с петицией об установке памятной таблички в честь местного филантропа: он, по их словам, сумел добыть припасы, собрать войско и разогнать бандитов, а затем для защиты жителей — «чтобы те могли спать в мире» — под его началом была построена укрепленная деревня. Звали этого человека Чжао Цихоу.

Представители клана Чжао были крупными фигурами в южной части провинции. Хотя сегодня это обычные сельчане, отнюдь не богатые, их род восходит к одной из ветвей императорской фамилии, бежавшей из Кайфэна после катастрофы 1127 г. и осевшей здесь (см. главу 11). Деревня Чжао существует и в наши дни — всего в полутора километрах от нового прибрежного шоссе и в нескольких километрах от моря. Ее дома были построены в 1600 г., а четыре года спустя была возведена стена длиной в тысячу метров и высотой в шесть метров. Посреди деревни возвышается массивная укрепленная жилая башня, в трудную пору служившая жителям убежищем. С нее открывается вид на окрестные поля. Многие из заложенных тогда полутора сотен домов с плоскими крышами по-прежнему обитаемы. На краю деревни стоит свежевыкрашенный даосский храм Гуань Юя — верного и праведного героя романа «Троецарствие». В современном Китае посвященные ему алтари можно встретить повсюду: в магазинах, ресторанах, полицейских участках. В 1614 г., после того как он был провозглашен не просто владыкой или воином, а богом — «Ваньли, покорителем демонов, ужас перед которым распространяется повсюду и приводит в движение небесные светила», — культу был придан новый импульс. Однако в грозных для страны 1640-х гг. он оставался по большей части богом войны.

Храмовая лампада зажигается с наступлением ночи. Неподалеку, у нижних ворот, стела с надписью повествует об истории деревни того времени — истории, которую семья Чжао^{‹‹15››} с гордостью пересказывает за чаем вместе со своей родословной: на смену старой отпечатанной на ксилографе книге пришло современное глянцевое издание с цветными фотографиями. Один из их предков, Чжао Фань, с отличием окончил университет и стал филантропом, благотворительные проекты которого позволили «сохранить жизнь тысячам людей». По завершении долгой карьеры в администрации прибрежных районов он в 1600 г. вышел в отставку и вернулся домой. Его энергия и его деньги позволили восстановить семейную деревню. Местный инспектор передал начальству его ходатайство, описывавшее эту инициативу:

Далее чиновник изложил свое мнение по этому поводу:

Вышестоящий начальник согласился, добавив в заключение: «Действительно, мы давно уже не знаем мирных времен».

История родовой деревни Чжао — лишь одна из многих подобных историй, разворачивавшихся тогда на окраинах империи. Они повествовали о морских разбойниках, крестьянских восстаниях и клановых распрях, но прежде всего — о провалившемся государственном управлении. Империя Мин сталкивалась с проблемами по всей своей периферии, а в центре страны императорский двор все ощутимее терял контроль над положением дел. И вот теперь события стали развиваться с нарастающей скоростью.

В середине зимы 1632 г. на полях провинции Аньхой лежал густой снег. Направлявшийся домой одинокий всадник пересек Янцзы на пароме и углубился в сельские районы к северу от реки. Торопясь побыстрее оказаться под крышей, он всю ночь скакал мимо замерзших озер, по местам, покрытым шрамами крестьянских восстаний, которые с 1620-х гг. вспыхивали повсюду. Свои мысли во время езды он позже превратил в стихи, следующие ниже в английском пересказе Уилларда Педерсона:

Человек по имени Фан считал себя блудным сыном: «Вдали от дома и в полнейшем унынии… Почему я предпочел жить так далеко, стать таким „храбрецом“?» — спрашивал он себя. На пустынных, непаханых и заснеженных полях почти не было признаков жизни:

21-летний Фан был выходцем из старого клана, пользующегося большим авторитетом в Аньхое. В Нанкине он вел образ жизни, присущий золотой молодежи, купаясь в деньгах и привилегиях, готовясь к проводившимся раз в три года провинциальным экзаменам, читая классиков и историков, приобретая предметы антиквариата сунской и юаньской эпох и посещая коллекционеров редких книг в нескольких великолепных частных библиотеках. Больше интересуясь наукой, нежели религией или философией, он также присматривался к западной учености, распространявшейся иезуитами. Потускневшую славу южной столицы окончательно затмили власть, политика и бюрократия Пекина, но зато здесь оставалось больше индивидуальной свободы, и, соответственно, развлечения предлагались сказочные и разнообразные: в их ряду были и друзья, и еда, и музыка, и плотские утехи в роскошных увеселительных заведениях под Восточной стеной. По лесистым склонам Пурпурной горы «на десять ли вдоль речных берегов тянулись блистательные особняки с разноцветными террасами, богато украшенными изящной резьбой и великолепными шелковыми занавесками». Здесь, как вспоминал друг нашего героя, «с наступлением ночи освещенные фонарями лодки собирались вместе, образуя мерцающую массу огней, которая беспорядочно извивалась подобно дракону, — и становилось светло, как днем. Бой барабанов задавал ритм гребцам, заставляя сердца стучать быстрее. У шлюзов Восточного квартала веселье продолжалось до самого рассвета…»^{‹‹18››}

Семья, оставшаяся дома, не одобряла всех этих роскошеств и излишеств. Как раз в то время в уездных листках начинают появляться критические заметки, касающиеся подобных поводов. В них говорилось, что простые люди с неодобрением смотрят на то, как богатая молодежь из старых семейств уезда отходит от обычаев предков, презрев умеренность и бережливость и ведя жизнь, наполненную наслаждениями. Семью также беспокоила студенческая отрешенность Фана от местных проблем и проскальзывавшие у него нотки недовольства. «Никто меня не понимает», — повторял он, браня царившие в обществе политические и интеллектуальные порядки. По мнению родственников, юношеское разочарование, циничный юмор, «подавляемая озлобленность» не сочетались с заповедями конфуцианства и не способствовали навыкам, требуемым для успеха на экзаменах и последующего служения государству. Его отец и мать, сестры, тетя по имени Фан Вэйи были людьми высоких нравственных устоев, потомками клана высокопоставленных чиновников, писателей и художников. Его прадед (которого Фан знал в детстве) построил павильон с алтарем Конфуция и открыл в нем своего рода школу, в которой поощрялись дискуссии на темы морали и «врожденной добродетельности человеческой природы». Дедушка даже преподавал в академии Дунлинь, так что семейный послужной список был вполне внушительным. В самом деле, его предок Фан Фа, именитый судья, был одним из тех, кто в 1403 г., во времена императора-узурпатора Чжу Ди, отказался явиться по приказу государя и вместо этого покончил с собой: он предпочел утопиться, не желая служить незаконному правителю. Иначе говоря, семья давно и твердо придерживалась высоких моральных стандартов, и теперь происходящее в большом мире ощущалось ею как угроза. И дело не ограничивалось тем, что провинцию терроризировали банды разбойников; столь же опасной была и регулярная армия Мин: «Убийства, грабежи, разбои, чинимые правительственными войсками, не прекращались». Позднее молодой человек напишет об этом времени, рассказывая о себе в третьем лице:

Итак, ранним утром Фан наконец прибыл в Тунчэн, где находилось родовое поместье. Слуги открыли ворота и приняли лошадь. Его радостно встретила семья, в том числе любимая тетушка Фан Вэйи^{‹‹19››}, которая воспитывала его со смерти матери, когда мальчику исполнилось всего двенадцать. Родственникам было о чем поговорить: уже давно одной из первейших тем оставалось неуловимое, но явное падение престижа культуры среди тех, кто обязан отвечать за ее сохранение. Это был род старых землевладельцев с давним опытом, которые продавали рис и прочую продукцию в Нанкин. На них трудилось множество людей, они были столпами местного общества. Подобно своим соседям и друзьям, эти люди видели причины местных неурядиц в событиях лета 1618 г., когда округа была потрясена внезапным и жестоким бунтом: «подлое и злое поветрие уже давно причиняло вред», но теперь его давление нарастало, причем не только здесь, но и по всей империи. В Маньчжурии, на северных рубежах владений Мин, возникло мощное государство. В 1629 г. маньчжуры напали на Пекин, вызвав шок и тревогу как у властей, так и у простых граждан, которые бессильно наблюдали за тем, как конные отряды атакующих в страшных шлемах с перьями разъезжали за городскими стенами, разоряя предместья. Предзнаменования были недобрыми.

До прошлого года отец Фана служил главой одного из подразделений военного министерства, и его отчеты печатались в «Столичном вестнике», провинциальные выпуски которого Фан, будучи студентом, читал в Нанкине. Фана-старшего не переназначили на должность, но он по-прежнему «обоснованно переживал по поводу просчетов в военном планировании». Бабушку Фана особенно беспокоили повальные беззаконие и бандитизм, развал системы правопорядка. «Надо готовиться к предстоящему, — говорила она, — приучать себя к тяжелому труду и лишениям, быть бережливыми и трудолюбивыми, не проявлять самодовольства и не мнить себя великими и могущественными. Этого нельзя забывать ни на день — мы должны быть готовыми к будущим нелегким временам».

Династия Чжу занимала престол в империи Мин уже более двух с половиной столетий, но в 1620–30-х гг. серия крестьянских восстаний обрекла ее на крушение. Бедственное положение в деревне привело к тому, что в некоторых областях разразился голод; вспышки оспы и чумы, начавшиеся в регионе Янцзы, распространились на север. За этим последовал очередной великий всплеск крестьянского мятежа — из числа тех, которыми так богата история Китая. Подобно движениям Лю Бана, свергнувшего Цинь, или Хуан Чао, который почти свалил Тан, банды повстанцев объединялись, протестуя против налогов и голода и продвигаясь из Шэньси в Хэнань и на центральную равнину. В 1635 г. повстанцы под предводительством Ли Цзычэна и Гао Инсяна вступили в провинцию Аньхой. Вначале они осквернили гробницы предков первого императора Мин в Фэнъяне, а затем двинулись к городам Лучжоу (Хэфэй) и Аньцин. Как раз между ними находились Тунчэн и поместье семьи Фан. Неудивительно, что в семейном гнезде было так тревожно.

Устремления повстанцев глубоко беспокоили старые землевладельческие семьи, подобные клану Фан. Как писал местный вестник, «народное возмущение» было спровоцировано тайными обществами, проповедующими классовую войну. Растущее неравенство между землевладельцами и батраками, богатыми и бедными, подогревало напряженность. Ходили также разговоры о том, что некоторые могущественные кланы ведут себя «распущенно и расточительно», а «их сыновья, младшие братья, молодые слуги-мужчины и свита постоянно грабят бедных простолюдинов и попирают закон». Социальные обиды росли, как снежный ком. Многие полагали, что крестьянские вожди по всей области заключили союз, а простолюдины собираются массово восстать. В Тунчэне прямо перед государственной управой были вывешены плакаты с призывами к бунту, а однажды ночью толпа крестьян во главе с местными лихими людьми блокировала город, после чего сожгла и разграбила сотни домов, размахивая флагами и факелами. Обстановка напоминала «кипящий котел, содержимое которого переливается через край».

«Никогда прежде город не переживал подобного потрясения, — писал молодой Фан. — Хотя местность процветала, распространение враждебных настроений уже давно сказывалось на положении вещей. Никто, однако, и подумать не мог, что дело дойдет до вспышки насилия с участием вооруженных людей». Его отец энергично занимался сбором средств на городскую оборону и оружие для ополченцев. Когда ситуация накалилась еще больше, семья приняла решение отправить женщин — сестру Фана, его двоюродных сестер и тетю Фан Вэйи вместе с их пожилой матерью и несколькими домашними слугами — в безопасное место в Нанкин. Это было знамением времени: «Девять из десяти богатых и влиятельных семей, живших к северу от реки, перебрались сюда, на юг». Зимой 1634 г. повстанцы осадили Тунчэн, но были отброшены. В других местах их ждала более богатая добыча. К тому времени бабушка и прочие женщины клана уже обосновались в Нанкине. Среди них была тетушка Фан Вэйи.

Поэтесса, каллиграф, художница, историк и критик литературы, тетушка Фан Вэйи (1585–1668) была одной из самых выдающихся женщин своего столетия. Представительница местной знати клонящейся к закату эпохи Мин и буддистка в частной жизни, она считала своим долгом внушить родственникам конфуцианскую веру в человечность. Среди ее учеников был и племянник. Позже Фан вспоминал, как его любимая тетя «в течение восьми лет заботилась о нем, как о собственном сыне». В то время ей было под пятьдесят. Фан Вэйи происходила из семьи, которая на протяжении четырехсот лет давала стране мыслителей, писателей и ученых, причем женщины в ней были особенно талантливы: все ее сестры, кузины и дочери стали писательницами и поэтессами. Говорили также, что немногие мужчины за весь период Мин могли сравниться с Фан Вэйи в живописи. Однако жизнь семейства была отмечена трагедией. Ее сестра Мэнши, состоявшаяся как поэтесса, покончила с собой после того, как в 1645 г. при отражении маньчжурского вторжения погиб ее супруг. Сама Фан Вэйи рано овдовела, потеряв мужа и маленькую дочь. Несмотря на эти трагические обстоятельства, она прожила долгую и образцовую жизнь, писала стихи, комментировала тексты, выпускала антологии женских произведений. Она также опубликовала стихи своей покойной сестры и неустанно поддерживала других женщин своего рода: младшую сестру, племянницу, прочих родственниц по женской линии.

Она была особенно близка со своей невесткой У Линъи, сына которой помогала воспитывать после того, как У Линъи овдовела, разделяя с матерью «все домашние обязанности, а также интерес к литературе и истории». Безраздельно приняв культуру, унаследованную от родителей и предков, тетушка Фан Вэйи получила прекрасное образование, а ее познания позволяли приобщать молодежь к традиционным конфуцианским ценностям. Более того, она резко критиковала «сучжоускую поверхностность», распространившуюся среди нуворишей, особенно среди светских дам с претензиями на ученость. По ее словам, то были просто уловки стиля, а не «подлинные» знания. Женщины, полагала она, тоже должны жить по-конфуциански.

Забытая фигура в китайской литературе, тетушка Фан Вэйи опубликовала три поэтических сборника, адресованных женщинам. Кроме того, она написала отдельный том прозы специально для читательниц-женщин, а также критический текст, посвященный истории женской литературы. Верная идеалам своего деда, она подготовила и трактат о месте современной женщины в возрожденном конфуцианстве. Но все же лучше всего эпоху отражают ее стихи о войне; они напоминают поэзию Ду Фу, но по своей ясности ближе к политическим стихам Ли Цинчжао (Фан Вэйи, разумеется, была знакома с произведениями этих авторов). Ее голос как писательницы пронизан страданием: в этом она похожа на многих одаренных китаянок, которые в разные эпохи находили в поэзии способ облегчить бремя, ложившееся на их плечи в смутные времена. В настойчивой передаче конфуцианских ценностей легко увидеть доказательство виктимизации, на которую обрекались женщины в патриархальной культуре, — особенно если вспомнить, что эти ценности отводили женщинам подчиненное место. Но такой подход, разумеется, означал бы восприятие идей Фан Вэйи сквозь призму ценностей XXI в., поскольку для нее самой этический свод Конфуция был источником национальной гордости и национального самосознания. Вместе с тем, как и женщинам-писательницам предшествующих поколений, ей не чужды откровенно политические заявления. В этом можно убедиться, читая ее стихи, переведенные с китайского на английский Паулой Варсано:

В 1635 г. тридцатитысячная повстанческая армия под командованием Ли Цзычэна разгромила войска, подчинявшиеся имперским губернаторам центральных провинций, и провозгласила установление нового порядка под почти коммунистическим лозунгом «Проявить милость к бедным, разделить землю поровну и отменить налог на зерно». Между тем волна гнева и насилия нарастала. В 1642 г. во время тяжелых боев вокруг Кайфэна обе стороны разрушили дамбы, вызвав тем самым ужасные наводнения, от которых, как считается, погибло около 300 тысяч человек. Беженцы устремились на юг, резко увеличив население Нанкина, южной столицы. С нарастающим ужасом люди ждали исхода событий.

В феврале 1644 г. в Сиане Ли Цзычэн провозгласил себя правителем Китая и двинулся на Пекин. Повстанцы штурмом взяли столицу, а последний минский император Чжу Юцзянь (Чунчжэнь) покончил жизнь самоубийством, повесившись на дереве на Угольном холме (Мэйшань) рядом с Запретным городом (сегодня дерево все еще стоит, отмеченное памятной табличкой). С этого момента Ли Цзычэн называет себя императором государства Шунь, что означает «покорный Небу». Однако в мае, пользуясь возникшим хаосом, на юг хлынули маньчжурские захватчики, объединившиеся с перешедшими на их сторону минскими военачальниками. 27 мая Ли Цзычэн потерпел поражение у прохода Шаньхайгуань на восточной оконечности Великой Китайской стены. 6 июня маньчжурская армия вошла в Пекин, и наконец 8 ноября на трон был возведен шестилетний маньчжурский принц. Он стал первым правителем нового государства — Великой Цин, что означает «чистота». Тогда никто не мог предвидеть того, что оно дотянет почти до нашего времени, просуществовав 267 лет. И это будет последняя империя в истории традиционного Китая.

Летом 1645 г., несмотря на тридцатиградусную жару и невероятную влажность, маньчжурские войска напали на Янчжоу. Город оказал сопротивление, и захватчики подвергли его десятидневному террору. Они разграбили и сожгли исторические кварталы, перебив почти 300 тысяч горожан и беженцев, укрывавшихся за стенами. Потом, переправившись через Янцзы, маньчжуры захватили Нанкин, пленили нового императора Чжу Юсуна (Хунгуан) и приготовились к наступлению на крупные торговые города Сучжоу, Нинбо и Ханчжоу. 21 июля они издали распоряжение, обязавшее всех китайских мужчин побрить головы и отпустить бянь-фа — косички в маньчжурском стиле. Местные губернаторы, сохранившие верность империи Мин, продолжали сражаться, но атакующие сильно превосходили обороняющихся. Одна из многих катастроф той поры произошла в старом городе Чаншу, расположенном на южном берегу дельты. Он был разграблен и сожжен, мужчины перебиты, а женщины и дети уведены в плен. Эта история зафиксирована в воспоминаниях местных жителей, в том числе в хронике одного пожилого, отошедшего от дел господина, который с завораживающей отрешенностью отмечал все происходившее в окрестностях. В предместьях бойцы местного сопротивления сражались за каждую улицу.

В конце концов бреши в городской стене были расширены, и когда маньчжурские солдаты начали бесчинствовать на улицах, отцы города решили сдаться. Подобно бюргерам Кале, навстречу атакующим с курящимися благовониями вышла группа горожан, готовых преклонить колени и предложить капитуляцию. Переговоры от их имени должен был вести выдающийся старый актер по имени Лаоцзян^{‹‹20››}. В широкополой соломенной шляпе с кисточками и длинном сине-зеленом халате, он поклонился и заговорил. Маньчжуры на своем языке потребовали денег. Лаоцзян ответил: «Ага, сокровища — вы найдете их дальше по улице, в храме». «Едва эти слова слетели с уст, — записал его старый сосед, — как его голова покатилась на земле. Его обезглавили прямо там, на улице, убив за одну лишь шутку… Даже в момент смерти старый актер не оставил своей иронии; до самого конца он думал, что участвует в пьесе». В конечном итоге маньчжурская армия отступила, оставив за спиной заваленные телами улицы и красный от крови городской ров. По словам местных жителей, было убито пять тысяч человек, а более трех тысяч мужчин, женщин, мальчиков и девочек были взяты в плен. Судьба этих людей, особенно женщин, — отдельная история.

Пожалуй, наиболее яркой свидетельницей эпохи падения империи Мин выступает женщина, пережившая массовые убийства и коллективные изнасилования, которыми сопровождалось завоевание. Госпожа Лю — вдова, захваченная цинскими войсками вместе со многими другими женщинами, — в конечном итоге стала наложницей и женой маньчжурского князя. Ее рассказ позволяет не только пристальнее рассмотреть события эпохи, но и оценить культуру женщин среднего класса XVII в. Текст был составлен через двадцать лет после описываемых в нем событий служанкой или близкой спутницей Лю и включает ее письма, хотя нам неизвестно, приводятся ли они в дословном или переработанном виде. Это уникальное, чудом сохранившееся повествование о матери и дочери показывает нам, насколько важное место в мире позднеминской литературы приобрели голоса женщин, став общепринятой частью литературного дискурса.

Рассказ госпожи Лю, изложенный устами ее служанки и в ее собственных посланиях, может быть поставлен в один ряд с повествованием любой европейской писательницы XVII в. И действительно, его можно было бы счесть предшественником эпистолярных текстов, публиковавшихся в Европе в то время, — жанра, который расцвел в полную силу в романе следующего, XVIII в. Место действия — уезд Цзядин, расположенный по соседству с только что разграбленным городком Чаншу^{‹‹22››}. Маньчжурский полководец опустошал и грабил каждый город, через который проходил, повсюду захватывая по «десять лодок с женщинами». Когда бойцы сопротивления сожгли его лодки, он поклялся в отместку захватить вообще всех самых красивых женщин области. Вот фон, на котором развертывалась история госпожи Лю. Она выросла в прекрасном доме, находившемся в обнесенном стеной загородном поселении недалеко от Чаншу. В четырнадцатилетнем возрасте ее выдали замуж за богатого, но скупого вдовца, который был в три раза старше ее. Однако незадолго до нападения маньчжуров супруг умер, оставив ее с маленькой дочерью. Госпожа Лю была дома, «в простом платье и лишь слегка нарумяненная», когда в округе появился отряд из тысячи маньчжурских воинов. Они подорвали ворота на внешней стене усадьбы и разграбили не только семейные амбары и кладовые, но даже и ее личные сундуки и шкафы. Затем они убили сына ее покойного мужа и подожгли дом, после чего забрали госпожу Лю и ее служанку, присоединив их к сотням других пленниц. Сначала женщин отвезли в лагерь на побережье недалеко от Шанхая, а затем их всех доставили в главный штаб маньчжуров в Нанкине. Именно там разворачивались леденящие душу события, представленные в английском переводе Линн Струве:

Тем временем в разоренном Чаншу дочь нашей героини Чжэнь отчаянно пыталась найти свою мать. Она справлялась о ней в маньчжурском лагере, но выяснила лишь то, что госпожа Лю была отобрана для доставки к князю. Далее следует поразительный обмен письмами между матерью и дочерью, в котором мощь романа соединена с непосредственностью реального жизненного опыта. Для образованных женщин письма уже давно стали важным средством личного общения, особенно учитывая ограниченность их свободы по сравнению с мужчинами — речь идет об их заточении во «внутренних покоях», принятом в кругах среднего и высшего класса. Письма госпожи Лю благодаря своей литературной форме остаются прекрасным образчиком эпистолярного жанра, расцветавшего среди женщин в середине XVII в. Отчасти это явление объяснялось разрывом семейных и дружеских связей в хаосе цинского завоевания, хотя даже в то время продолжали действовать женские литературные клубы. (Только в 1660-х гг. вышло три сборника женских писем — у новой эпохи появлялась новая читательская аудитория.)

Своей дочери, к образованию которой она, несомненно, была причастна, госпожа Лю пишет: «Если мое письмо дойдет до тебя и ты напишешь ответ своей рукой, я буду знать, что ты осталась в живых». В китайском обществе положение женщин, оставшихся вдовами и не имеющих легальной мужской поддержки, могло быть довольно шатким, но, как писала Лю, «если мне предстоит стать одинокой вдовой в услужении у правителя варваров, то я уже давно решила, как поступать. По натуре я горда и непреклонна и не желаю подчиняться другим. Если я поставлю на карту все и проиграю, какое мне будет дело до смерти? Чжэнь, моя Чжэнь! Не переживай за меня».

В итоге госпожа Лю стала наложницей маньчжурского князя. То, как она смирилась со своей судьбой, послужило темой еще одного страдальческого письма, адресованного дочери: «Увы, дитя мое, ни сейчас, ни в будущем я не смогу снова быть с тобой. Что еще тут скажешь?» С этими словами она отправилась на север, где в возрасте 35 лет родила мальчика и, неожиданно для себя, была возведена в ранг главной супруги. В 40 лет она забеременела во второй раз. Впоследствии она помирилась со своей китайской семьей и даже помогла устроить одного из своих молодых родственников-мужчин на государственную службу к маньчжурам. В конце концов она воссоединилась с дочерью. «При встрече они обнялись и плакали, а вскоре вновь были счастливы, как и раньше».

На одном этом примере отчетливо видно, что завоевание причинило китайцам огромные страдания и оставило у них глубокое чувство обиды, которое так и не было забыто. Цинские правители, однако, упорно продолжали бороться с сопротивлением, а в октябре 1648 г., всего через несколько месяцев после союза госпожи Лю и маньчжурского князя, императорский двор официально объявил, что браки между маньчжурами и этническими китайцами-хань не только допустимы, но и желательны, поскольку они способствуют преодолению раскола между побежденными и победителями. Возможно, это главная причина того, что замечательные воспоминания и письма госпожи Лю вообще увидели свет.

Для интеллектуалов, которые в первой половине XVI в. пытались переосмыслить китайскую культуру, вопрос заключался в том, чтобы сделать это, не становясь рупором властей и еще одной опорой деспотизма. Они помнили, что в минскую эпоху реформаторы из академии Дунлинь уже поплатились за подобную попытку. Должен ли образованный и гуманный человек уподобляться — используя образ, предложенный Конфуцием, — горькой тыкве, которую подвешивают, вместо того чтобы съесть? Однако маньчжурское завоевание поставило их всех перед новой дилеммой: служить новым маньчжурским властям или полностью отойти от дел? Многие из тех, кто лично пережил катаклизм, с головой погрузились в ностальгию: Чжан Дай, например, закончил свою историю империи Мин и писал обращенные в прошлое, полные самобичевания статьи о старых добрых временах; в то время как Юй Хуай — друг ранней юности, с которым они проводили время в «голубых домах» Нанкина, — предавался слезливым воспоминаниям о девушках квартала Циньхуай и их изысканной культуре, обильно сдобренным строками из их стихов. Но такие интеллектуалы, как Фан Ичжи, оставили ушедший мир позади. Для них маньчжурское завоевание, став причиной еще более глубокого разочарования в политике, укрепило приверженность новым течениям в науке. В итоге птенец гнезда тетушки Фан Вэйи, нанкинский гуляка 1630-х гг., стал величайшим ученым своего времени, писавшим на самые разнообразные темы — от строения мозга до законов оптики.

Получив назначение в высшую академию Пекина в 1643 г., Фан еще находился там, когда повстанческая армия захватила столицу, а чиновников империи Мин собрали вместе и под угрозой меча приказали либо перейти на сторону новой власти, либо уплатить за себя огромный выкуп. Фана тоже арестовали и угрожали казнить, а его семилетнего сына взяли в заложники. Оставив семью, он вернулся в родовой дом в провинции Аньхой, чтобы собрать выкуп. Летом 1645 г., когда Пекин пал под натиском маньчжуров и был провозглашен новый император, он находился в Нанкине.

В это же время на юге, остававшемся под властью Мин, тоже появился новый император; однако антиманьчжурское сопротивление погрязло во внутренних конфликтах и распалось на враждующие группировки^{‹‹24››}. Друзей семьи Фан подвергли пыткам, их воля была сломлена. Обвиненный в измене за переход к повстанцам, Фан Ичжи был приговорен к изгнанию. Правда, его помиловали, но он, понимая, что ситуация становится все хуже, на всякий случай бежал в Фуцзянь, где его отец четверть века тому назад служил в местной администрации.

В 1645 г. правители Мин расположили свою новую ставку в Фучжоу, но не прошло и года, как маньчжурская петля стала затягиваться и вокруг нового императора. Фан Ичжи переоделся простолюдином и, пользуясь фамилией матери, отправился дальше на юг, в Кантон, где к нему присоединились жена и сын.

В тот момент Фан был настроен избегать дальнейшего участия в политике, но в Китае это всегда сложно. В итоге свою роль сыграла его любовь к книгам. Однажды, когда он шел к одному из кантонских книготорговцев, его узнал некий минский чиновник, паланкин которого случайно оказался рядом. Они познакомились еще в 1640 г. в Пекине в ходе успешной сдачи высших экзаменов. Теперь же, встретившись снова на фоне столь бедственного положения страны, оба расплакались. Успокоившись, вельможа в самых решительных выражениях призвал бывшего приятеля помочь сторонникам Мин и продемонстрировать свою преданность имперской власти. Припертый к стенке, Фан Ичжи сдался и, вновь покинув семью, отправился в Гуандун, где сосредотачивались силы сопротивления Мин, во главе которого стоял князь Гуй. Там он пробыл несколько месяцев, помогая властям, пока к городу не приблизились цинские армии. Наш герой был вынужден продолжить свои скитания; теперь он направился еще южнее, в восточную часть провинции Гуанси.

Фан Ичжи понимал, что его карьера высокопоставленного государственного служащего заканчивается. Колонны тяжеловооруженной конницы маньчжуров неудержимо надвигались на южные области, а его собственные проблемы продолжали множиться. Его здоровье ухудшилось; какое-то время он жил в горах неподалеку от ставки в Гуйлине, затем еще три года в деревне южнее, рядом с Пинло.

Отклонив предложения о назначении на пост министра обрядов в «обрубке» разлагающейся империи, он, поселившись инкогнито среди народа мяо, начал носить простую и грубую одежду. Однако маньчжурский бросок на юг вновь вынудил его обратиться в бегство. Неся на себе клеймо приверженца Мин, он укрылся в деревне, затерянной в лесистых горах в окрестностях Пинло. Тем не менее, скрываясь там, зимой 1650 г. он все же попал в руки маньчжуров. Еще раньше, стараясь избежать пленения, он побрил голову по-монашески и облачился в буддистское одеяние, но все равно был узнан и доставлен к маньчжурскому полководцу. Тот угрожал казнить Фан Ичжи, если он не согласится служить Цин. Он отказался, но каким-то образом смог избежать казни, убедив пленителей, что теперь он навек отрекся от мира и хочет вести жизнь простого монаха.

Поразительно, но все это время, скитаясь и живя впроголодь, Фан Ичжи продолжал заниматься наукой и возил с собой книги. К написанным им философским и научным материалам он добавил трактаты «О принципах вещей» и «О законах природы», в которых пытался объединить западную иезуитскую науку и китайскую ученость. Даже живя в 1650 г. среди мяо, он продолжал обмениваться письмами со своей семьей и получать от нее деньги; это позволило ему переправить к родным коробку с рукописями.

Мир быстро менялся. Завоевание Китая маньчжурами еще никоим образом не завершилось (предстояла жестокая восьмилетняя война против трех мятежных «князей-данников» на юге), но военная мощь захватчиков была велика, а китайские солдаты теперь тянулись под маньчжурские знамена, так что конец был неизбежен. В конце 1652 г. Фан Ичжи отправился в обратный путь по долине Янцзы и встретил своего престарелого отца в расположенном на реке городе Цзюцзян. Он остановился в буддийском храме в ближайших горах, завершив рукопись, датированную той же осенью, «на вершинах, известных как Пять стариков». У знаменитых Пяти водопадов — в живописном месте, которое посещал еще Сюй Сякэ, — он проводил время в компании своего друга. Рукопись «Дунси Цзюнь» («Об уравнении сторон») суммировала двадцать лет размышлений о последствиях внедрения в Китае евклидовой науки и иезуитской космографии. Даже если бы Фан Ичжи мог опереться на всемерную поддержку окружающих, подобное обобщение оставалось бы сложнейшей интеллектуальной задачей; для человека же, постоянно находящегося в бегах, любое ее решение могло быть лишь промежуточным и обусловленным обстоятельствами.

В 1653 г. Фан Ичжи наконец вернулся в места своей юности, в Нанкин. После взятия столицы маньчжурами город изменился в худшую сторону. На месте великолепного прибрежного квартала с его особняками, садами и сказочными гротами, где он растранжирил свои молодые годы, теперь стояли лишь убогие мастерские и жалкие лачуги. Мир Поздней Мин постепенно угасал. Фан Ичжи принял окончательное решение следовать буддийскому пути под руководством ведущего наставника чань. К зиме 1654 г. он жил в храме недалеко от Синьчэна в горах северной Цзянси. Друзья и семья не приветствовали эту перемену в жизни Фана, а сыновья сетовали: «Когда-то отец был знатоком астрономии, а теперь отошел от дел; о мироустройстве он ныне молчит».

В тот же период он получил от отца очерк о «Книге перемен», представлявший собой еще одну попытку осмыслить опыт поражения. После того как отец умер, Фан выдержал трехлетний траур, после чего наконец вернулся в Тунчэн, где проживали его жена и трое сыновей. Однако он так и не отказался от буддийского образа жизни и даже написал буддийский комментарий о мудреце Чжуан-цзы. В поздние годы ему предложили стать настоятелем храма на юге, и там его навещали сыновья; посетители же отмечали его литературные способности, глубину мысли — и в особенности «доскональное и обширное знакомство с проблемами, связанными с небом и землей, человеком и природой, образами и числами, астрономией и созвучиями, медициной и прорицанием». Он стал великим учителем, «неутомимым в своем стремлении наставлять других».

Когда Фан Ичжи достиг преклонного возраста, были опубликованы некоторые его рукописи, в том числе научные и философские труды, а также разнообразная проза. Тексты вырезались на дереве, причем одно из этих изданий как минимум было подготовлено его тремя сыновьями. Но этот шквал публикаций роковым образом привлек внимание властей к человеку, прожившему двадцать лет под несколькими буддийскими псевдонимами. В итоге прозвучали обвинения в том, что в прошлом он сотрудничал с императорским двором Южной Мин и ненавидел маньчжуров. В 1671 г. против Фан Ичжи было начато судебное разбирательство, его повелели арестовать. Осенью того же года, следуя на лодке вверх по реке Ганьцзян, он утонул на Порогах страха и трепета — чрезвычайно опасном участке водного пути (здесь же в 1595 г. за бортом оказался Маттео Риччи).

В пути Фан Ичжи сопровождал один из сыновей, а по дороге к ним присоединился и второй сын; но дети, забрав его тело, не могли доставить его домой до завершения официальной ревизии его трудов. Старший сын ярко живописует то, что происходило, когда их задержали в резиденции губернатора. «День за днем подчиненные изучали огромную стопку документов с кистью и чернилами наготове; чиновники и их подручные суетились, все подряд записывая, пока сыновья спали в комнате, где стоял гроб отца».

Расследование не выявило никаких антиманьчжурских настроений, государственные «читатели» разрешили вернуть рукописи родным автора, и в конце концов семья забрала тело домой, похоронив его на кладбище в Тунчэне. Хотя многие из книг Фан Ичжи впоследствии были опубликованы, некоторые так и остались неизданными. Во времена «культурной революции» семья сумела сохранить их.

Выдающееся место, которое Фан Ичжи занял среди мыслителей XVII в., еще раз обращает внимание на главную проблему интеллектуалов в китайском обществе, как старом, так и нынешнем. Можно ли быть вольнодумцем, оставаясь вне государства? Или нужно стать, как сказал Конфуций, горькой тыквой? «Как прискорбно, — писал сын нашего героя, — что мой отец при жизни был пойман в силки славы. Тем труднее было вынести тяготы и неприятности, пришедшие после его смерти».

Цин, последняя империя Китая (1644–1911), до недавнего времени пользовалась дурной славой в историографии и массовом сознании, особенно на Западе. Преобладающей ее репрезентацией стало государство, деградирующее на фоне индустриализации и инноваций, продвигаемых Европой, и неспособное дать удовлетворительные ответы на запросы современности — в той ее интерпретации, которая отстаивалась западной культурой. Тем не менее в XVIII в. иностранные путешественники и авторы описывали Китай как наиболее процветающее и самое управляемое государство на земле. Возможно, они были правы. Империя просуществовала 267 лет. К середине этого периода, имея более четверти мирового населения, Китай под властью трех великих императоров достиг наивысшего уровня материального благополучия и политической стабильности, и так продолжалось вплоть до его роковой конфронтации с Западом. Обществу цинской эпохи были присущи многие черты европейского Просвещения: здесь имелись банки, торговые гильдии, благотворительные организации, научные и литературные клубы, а также широкий доступ к образованию.

Это было время выдающихся достижений в изящных искусствах, а также поэзии и прозе, включая женскую литературу. В настоящей главе упомянутый период рассматривается сквозь призму реальных человеческих жизней: императора Канси (возможно, величайшего из всех китайских правителей), Цао Сюэциня — несчастливого писателя, чья семейная сага вдохновила его на создание самого популярного китайского романа, а также «хозяюшки Сюнь» — простой женщины из столичного переулка, старавшейся прокормить семью в трудные времена. Наш рассказ начинается вскоре после маньчжурского завоевания с эссеиста Чжан Дая, которого мы в последний раз встречали на ночном пароме — он тогда, обуреваемый нахлынувшими чувствами, возвращался к местам своей молодости.

Тени ползут по изумрудно-зеленым холмам, а заходящее солнце превращает Западное озеро — Сиху — в чашу, наполненную золотом. Над мерцающей водой, в весельной лодке, в облачении из грубой шерсти, стоит Чжан Дай^{‹‹1››}. Сейчас ему почти шестьдесят. Он сильно изменился со времен империи Мин, когда, согласно собственному горькому признанию, был «повесой в шелковых шароварах, неизлечимо тяготеющим к роскошной жизни, изящным особнякам, симпатичным девушкам, милым юношам, роскошным облачениям, изысканным блюдам, ярким фонарям, фейерверкам, театру, музыке, антиквариату, цветам и птицам». Война, по крайней мере, здесь, давно закончилась. На берегах Западного озера больше не осталось знакомых достопримечательностей. Приозерные деревни, особняки и виллы знатных семейств исчезли: «Даже наш собственный сад с его летним домиком… рассыпался в прах… а наши гибкие ивы, персиковые деревья, башенки и павильончики выглядели так, словно их внезапно настиг потоп». От старой жизни музыкальных помостов, танцевальных площадок и вечерних представлений ничего не осталось.

Изгнанный из своего поместья, располагавшегося у подножия Драконьей горы (Луншань) в Шаосине, Чжан Дай какое-то время вел жизнь странствующего буддийского монаха. Он попрошайничал, голодая в убогих ночлежках, где «кровать была шаткой, а котел треснувшим». Оставаясь верным приверженцем Мин, он так и не смирился с властью маньчжуров и посвятил последние годы своей литературной деятельности написанию масштабной истории минской эпохи. Теперь же, когда он вернулся на Западное озеро, перед его взором сменяли друг друга трогательные персонажи из утраченного прошлого: «рябой Лю», сказитель с лицом, иссеченным шрамами, и «голосом, гудевшим как большой бронзовый колокол»; старый Поп Мин с его чайным домиком; Ван Юэшэн — самоуверенная куртизанка, «надменная и равнодушная», которая «ни за что не хотела общаться с мещанами», пленяя вместо них богатых ухажеров. Однако ныне господами его мира стали маньчжуры. «Вот уже 23 года я живу постояльцем в чужом доме, — писал он летом 1671 г. — Когда мне было пятьдесят, моя страна лежала в руинах и я нашел убежище в горах. С 1644 г. я жил как в тумане. Оглядываясь назад, я думаю, что те дни, отстоящие от нас на два десятилетия, принадлежали иному миру. Жизнь при империи Мин кажется сном». «Возможно, я родился не вовремя», — заключает он.

Оказавшись наконец на берегах своего любимого Западного озера, Чжан Дай в ужасе «поспешил прочь»: «Я решился на свое путешествие исключительно из-за этой книги, но, учитывая то, что мне открылось, могу сказать: было бы гораздо лучше, если бы я ограничивался только Западным озером моих снов: тогда оно осталось бы нетронутым».

Теперь Китай находился под новой властью — в нем утвердилась Великая Цин. Однако, несмотря на все последующие свершения этой империи, горечь, вызванную завоеванием, так и не удалось изжить до конца; нанесенные им раны заживали очень медленно. На самом деле, как представляется, до конца они так и не затянулись. Как и монголы, маньчжуры навсегда останутся для Китая чужеземцами, и до самого краха империю Цин будут терзать восстания, участники которых призывали к реставрации Мин. Для тайных обществ, стоявших за многими крестьянскими бунтами цинского периода — будь то восстания «Белых повязок», «Красных шарфов», «Белого лотоса», боксеров или беспорядки 1910 г. в Чанше, свидетелем которых стал Мао Цзэдун, — главный лозунг оставался неизменным: «Восстановим империю Мин!»

Интересно, что в одном весьма существенном смысле реставрации Мин на самом деле суждено было состояться. Со временем великим достижением маньчжуров будет не только создание крупнейшей китайской империи, но и восстановление конфуцианского духа Китая. Они заново отстроят государство и его культуру: порой будет казаться, что в них больше китайского, чем в самих китайцах. Маньчжуры были северянами и поэтому оставили столицу в Пекине. Отсюда они управляли огромной империей, которая к XVIII в. раздвинула свои пределы до Монголии, Синьцзяна и Тибета. Они построили крепости во всех крупных городах Китая и разместили в них гарнизоны, укомплектовав их своими лучшими войсками, которые назывались восьмизнаменными.

Императоры часто совершали грандиозные инспекционные поездки, чтобы следить за «богатым и распущенным» югом, к тому времени однозначно превратившимся в средоточие китайской цивилизации. Крупные южные центры — Янчжоу, Уси, Сучжоу, Чжэньцзян, Чанчжоу, Нанкин и Ханчжоу — превратились в очаги культуры, содержавшие собственные академии, которые финансировались за счет огромных состояний местных купцов, а также торговцев тканями и солью.

Под властью маньчжуров образованным людям Китая в очередной раз пришлось задуматься о значении «нашей культуры»^{‹‹3››}. В попытке компенсировать физический и психологический ущерб, нанесенный завоеванием, маньчжуры заключили культурный союз с этими элитами. Они спонсировали искусство, книгоиздание и науку, положив начало периоду, который вполне можно сравнивать с эпохами Тан и Сун. Это было особенно заметно при трех великих императорах, которые в совокупности правили 135 лет: Канси (1661–1722), Юнчжэне (1722–1735) и Цяньлуне (1735–1796).

Наряду с крестьянскими бунтами и маньчжурским вторжением крушение империи Мин было ускорено и многими другими факторами. В то время Китай становился частью стремительно меняющегося мира. Глобальный экономический кризис XVII в. ослабил страну, поскольку европейские морские державы распространили свое влияние на наньян — южные моря. Кроме того, свою роль сыграло изменение климата, проявившееся в «малом ледниковом периоде» начала века, когда, как мы видели, наводнения, засухи и голод усугубили бедственное положение государства. С конца XVI до середины XVII в. население Китая резко сокращалось. Сочетание экономических, экологических и демографических обстоятельств способствовало страшному кризису, разразившемуся в отношениях между обществом и государством в конце периода Мин.

Однако, начиная с середины XVII в., Цинская реставрация резко исправила ситуацию. К 1660-м гг. население снова стало расти. Текстильное производство на юге оправилось от разрушительных последствий завоевания. Важным было и то, что в последние десятилетия XVII в. значительно расширились площади, введенные в сельскохозяйственный оборот. По данным государственной статистики, между 1650-ми и 1770-ми гг. площадь обрабатываемых земель выросла на поражающие воображение 50 %. Это, в свою очередь, способствовало приумножению народонаселения и наращиванию налоговых поступлений. Именно на таком административно-финансовом основании базировался расцвет Китая в эпоху Великой Цин, вызывавший зависть у гостей из Европы.

На этом фундаменте первые цинские императоры воздвигли имперскую надстройку невиданного размаха, функционирование которой было обставлено величественными церемониальными и царственными ритуалами. В XVIII в. все традиционные обряды заново кодифицировали в новом Реестре поклонения; в итоге оформился широчайший спектр культурных форм, не имевший аналога ни в одной другой культуре того времени. Ранняя империя Цин представляла собой колоссальную военную и административную машину с постоянной армией в 800 тысяч человек, имевшей на вооружении артиллерию европейского образца. Она просуществует до тех пор, пока ее будут возглавлять энергичные командиры и пока китайское чиновничество будет преданно служить своим маньчжурским правителям. За это время границы Китая расширились, вобрав в себя почти в два раза больше территорий, чем при Мин, что сделало его крупнейшей континентальной империей в истории. Кроме того, внутри страны и за ее пределами не осталось ни одного серьезного претендента, способного бросить вызов маньчжурской власти. Однако, как это ни парадоксально, за все перечисленные достижения пришлось заплатить свою цену.

Приступая к обзору того, что происходило в то время в мире в целом, мы видим Европу, опустошенную Тридцатилетней войной. В 1640–50-х гг. гражданские войны в Британии охватили как сам остров, так и Ирландию, приведя к огромным человеческим жертвам, военным и гражданским. В эпоху, совпавшую со становлением Цин, борьба за испанское наследство породила целую серию европейских конфликтов, от Семилетней войны до Наполеоновских войн, повлекших массовую гибель гражданского населения на пространстве от Пиренейского полуострова до Москвы. Эти катаклизмы перекинулись и за пределы континента, на зарождающиеся европейские империи в Новом Свете; войны между колониальными державами вспыхнули и в Индии. Западная технология и западная промышленность шагали рука об руку, подпитывая гонку вооружений: они помогали разрабатывать и совершенствовать вооружения на суше и на море.

Морское соперничество Великобритании, Франции и Испании обернулось созданием огромных флотов с постоянно увеличивавшейся огневой мощью; самые большие корабли, трехпалубные гиганты, несли на борту до 120 пушек. В противоборстве участвовали соперники, примерно равные в технологическом отношении, и поэтому каждому из них приходилось неустанно совершенствовать свою военную и мореходную науку. В 1700-х гг. британцы сумели вырваться вперед, развернув промышленную революцию, главным двигателем которой, начиная с эпохи местных гражданских войн, выступали военные нужды.

К 1805 г. у британцев был самый большой и самый профессиональный военно-морской флот в мире, а английское государство, хоть и крошечное по сравнению с Китаем, превратилось в общество, ориентированное на военную и промышленную экспансию. Англия переживала стремительный демографический сдвиг по мере того, как ее сельское хозяйство механизировались, а источником доходов для значительной части населения становилась занятость в промышленном и горном деле, а также служба в армии и на флоте. Опираясь на свою огромную финансовую мощь, британцы теперь могли набирать войска и из народов, находившихся под их властью. Например, только для одной военной кампании конца XVIII в., предпринятой на юге Индии, Ост-Индская компания выставила на поле боя 50 тысяч человек, большинство из которых составляли туземные солдаты под командованием британских офицеров.

Пока на западе Евразии и в Индии происходили все упомянутые события, в непосредственном окружении Цин не наблюдалось соперников или конкурентов. Империя участвовала во многих региональных войнах по периметру своих границ от Монголии до Бирмы, но не чувствовала острой потребности в совершенствовании своих военных технологий: побеждать относительно отсталые народы внутренних областей Азии и навязывать гегемонию Корее, Тибету, Синьцзяну и Монголии можно было и без этого. Однако теперь все более агрессивные морские державы Западной Европы начали распространять свои притязания на пространства, называвшиеся китайцами наньян и включавшие юго-восточные моря между Тайванем, Филиппинами и Вьетнамом. Центр тяжести мировой политики начал смещаться. Прямой контакт империи Цин с этими государствами становился неминуемым. Какой же окажется их встреча? Впрочем, к тому моменту время для нее еще не пришло.

Первым из трех великих императоров Цин был Канси, правивший дольше любого другого китайского владыки, с 1661 по 1722 г., и, возможно, величайший из них. Физически бесстрашный, он был настоящим маньчжуром: наездником, воином и охотником. «Когда маньчжуры на севере выходят на охоту, — писал он, — всадники собираются как грозовые тучи, а конные лучники сливаются в единое целое со своими лошадьми; они летят вместе, и их стрелы сбивают бегущую дичь. И сердце, и глаз радуются этому зрелищу!»^{‹‹4››}

Автобиографические сочинения, письма и заметки Канси в 1911 г. пополнились впечатляющим набором, состоящим из сотен писем и заметок, тайник с которыми был случайно обнаружен в Запретном городе в запечатанном ящике. Больше ни один правитель Китая не оставил ничего подобного. Особенно захватывающими представляются его прощальные размышления о природе властвования. В них он обнажает душу, охваченную горьким ощущением провала во взаимоотношениях с сыном, который злоумышлял против отца: «Когда я уступал, он оставался неизменным в своем нечестии; в конце концов, мое сердце обратилось в пепел, всякая надежда исчезла». Бремя правления редко изображалось столь же ярко. Подборка этих документов, переведенных на английский Джонатаном Спенсом, составляет одну из величайших автобиографий, написанных правителем:

Разумеется, реализация столь взыскательного видения требовала почти безграничной личной энергии, и Канси определенно ею обладал. Его отличала исключительная любознательность, он остро интересовался окружающим миром. Интересуясь научными экспериментами, властитель вел долгие беседы о западной науке с миссионерами-иезуитами, которые останавливались у него при дворе. Он стремился побольше узнать о музыке, астрономии, поэзии и медицине. Канси обладал подкупающим чувством юмора, его отличали приземленный реализм и сопереживание простым людям. С детства он прошел суровую закалку и интуитивно понимал, какие качества требуются правителю. «Давать жизнь людям и лишать людей жизни: вот та власть, которой обладает император», — писал он^{‹‹6››}. Да, в императорских записках часто упоминаются убийства, но Канси знал, что «в наказании должны присутствовать ясность и осмотрительность». Порой он сам контролировал пересмотр приговоров ведомством, отвечающим за наказания, самолично и тщательно проверяя дела:

Обученный конфуцианской этике своими учителями — этническими китайцами, Канси был усерден в трудах. Он регулярно жег полуночное масло, так что к тридцати годам начал жаловаться, что после стольких ночей работы над официальными документами при свете лампы его зрение ухудшилось. До наших дней дошло 16 тысяч памятных записок, касающихся его ежедневных служебных обязанностей. Примечания к ним выполнены красными чернилами его характерным почерком. Для Канси было важным вникать во все подробности. Он знал, что величайшим из всех промахов, допущенных последними правителями империи Мин, стал неправильный стиль руководства. Поэтому, продолжая вести войны на юге, подавляя внешних врагов, остатки минского сопротивления и собственных мятежных вассалов, Канси и его советники, маньчжуры и китайцы, приступили к Великой реформе.

Некоторые ученые из числа коренных китайцев, будучи сторонниками Мин, отошли от дел и отказались служить новому порядку. Однако для многих других участие в маньчжурском проекте стало чем-то вроде спасения мира. Серьезность, с которой они относились к пропаганде нравственности и взращиванию конфуцианской учтивости и гуманности, проявлялась в основании новых школ, разработке учебных программ, подготовке и переписывании текстов с рекомендациями по образованию как мужчин, так и женщин. Одним из таких ученых был Чэнь Хунмоу^{‹‹9››}.

Самый известный китайский чиновник XVIII в., Чэнь Хунмоу^{‹‹10››}, оставил богатое собрание сочинений, свидетельствующих о его вере в фундаментальную цивилизаторскую миссию ханьской китайской культуры. Как и у приставленных к монголам китайских педагогов в более ранние времена, его задачей было обеспечивать дальнейшую передачу «нашей культуры».

Первым шагом явилось оживление конфуцианских ценностей на низовом уровне, и в этой связи маньчжуры возродили старый обычай регулярного чтения высочайших указов, касающихся образования. Подобные читки имели давнюю историю. При империи Сун в деревнях проводились собрания, на которых во всеуслышание провозглашались государственные идеалы. Школьников собирали в кружок, чтобы они пообщались с местными учеными-конфуцианцами или образованными представителями деревенской знати, почитали вслух высочайшие указы — что-то вроде пения государственного гимна в нынешней школе — и послушали лекции об общинной сплоченности и морали. В XIV в. первый минский император Хунъу (Чжу Юаньчжан), словно повторяя историю с библейскими «Десятью заповедями», провозгласил свои «Шесть принципов», сосредоточив внимание на сыновней почтительности, соседском взаимодействии, самосовершенствовании и воздержании от злых дел.

В 1670 г. император Канси и его советники издали знаменитый «Священный указ». Состоящий всего из шестнадцати строк по семь иероглифов в каждой, он был призван преподать рядовым гражданам и особенно детям то, что сегодня мы назвали бы обязанностями образцового гражданина. Очень скоро указ размножили и вывесили повсюду. Его аккуратно переписывали на небольшие деревянные таблички, которые выставлялись на всеобщее обозрение в местных государственных учреждениях и общественных местах. В документе говорилось о сыновней и братской любви, великодушии по отношению к членам семьи, поддержании мира с соседями, уважении к земледельческому труду, бережливости и экономии ценных ресурсов. Подданным предписывалось поддерживать школы и училища, чтобы способствовать образованию. Их также призывали отвергнуть «странные верования», в том числе буддизм и христианство. Образованных людей указ побуждал разъяснять законы — в порядке наставления и предостережения невежественных собратьев. В нем говорилось о том, что всегда следует проявлять учтивость и хорошие манеры, а также прилежно воспитывать молодежь, удерживая ее от совершения ошибок. Документ призывал людей не лжесвидетельствовать, не укрывать преступников, своевременно и полностью платить налоги и сотрудничать друг с другом ради предотвращения воровства и грабежей. Наконец, в духе самопомощи, давно поощряемом в популярной литературе, указ объявлял о том, что «уважающему себя и свою жизнь нужно освободиться от вражды и гнева».

В XVIII в. в каждом городе и каждой деревне «Священный указ» зачитывался дважды в месяц, в начале и середине каждой луны. Местные грамотеи разъясняли значение этих строк общинникам, используя распространенные в округе локальные диалекты. В 1724 г. преемник Канси, Юнчжэн, выпустил его расширенную версию в десять тысяч иероглифов, снабдив ее поясняющими рассказами и забавными историями, перечень которых можно было пополнять по собственному усмотрению. Указ также предписывалось зачитывать и некитайским народам, причем на их родных языках, — чтобы убедить их в преимуществах китайского правления. Это было частью огромной образовательной программы, реализуемой империей Цин по мере того, как ее власть продолжала распространяться на неханьские территории и народы.

Дидактическое изложение основных принципов правления и сопутствующих «гражданских ценностей» оставалось обычной практикой и в XIX в. Путешествуя по Китаю в 1870-х гг., английский синолог Герберт Джайлз сообщал, что после катастрофического восстания тайпинов на низовом уровне вновь возникла потребность в публичной декламации «Священного указа». Он был призван помочь сплочению страны, а также противодействовать вторжению христианских миссионеров. Традицию поддерживали и в XX в. Известный радикальный сторонник «новой культуры» Го Можо, родившийся в 1892 г., писал в своей автобиографии, что в юности, прошедшей в маленьком городке в провинции Сычуань, он и другие жители любили слушать лекции о «Священном указе».

Лектор приходил в поселок, ставил на перекрестке стол и в качестве подношения тексту воскурял благовония и зажигал свечи — почти как на алтаре. Он кланялся и опускался на колени, четырежды касаясь лбом земли в низком поклоне, а затем декламировал шестнадцать принципов, поясняя их историями, часть из которых заимствовались из народных сказок или популярных романов. То была форма повествования, транслирующая официальную мораль государства через сюжеты массовой культуры, — и потому, возможно, она более эффективно передавала конфуцианский дух маньчжурского правления, чем возвышенный классический язык бюрократов и ученых-чиновников.

Традиция дидактического морализаторства на политические темы не угасла с концом империи. Вплоть до середины XX в. она продолжала жить в форме сельских лекториев, организуемых пропагандистами-коммунистами — к немалому огорчению многих трудящихся, вынужденных выслушивать марксистскую тарабарщину после целого дня изнурительной работы. А совсем недавно правительство Си Цзиньпина обнародовало шестнадцать пунктов добросовестного гражданства, которые ныне доступны в приложении для мобильных телефонов под названием «Изучай Си, могучая нация!». Для любого китайского правительства вопрос о том, как управлять таким огромным населением, обеспечивая его преданность, остается ключевым.

В XVIII в. эти идеи, как и задумывал Канси, дошли до самого основания социальной пирамиды; они были особенно востребованы в ходе цивилизаторской миссии, реализуемой Цин на имперских окраинах. Хорошим примером здесь выступает провинция Юньнань, расположенная на крайнем юго-западе страны, где в 1730-х гг. имперским уполномоченным служил выдающийся управленец Чэнь Хунмоу. Спустя столетие после того, как путешественник Сюй Сякэ исследовал эти дикие приграничные земли в компании туземных вождей (см. главу 15), империя Цин мобилизовала огромные военные ресурсы, чтобы подчинить регион себе, и теперь стремилась установить здесь прямое китайское правление. Имперская администрация намеревалась включить эти территории в состав китайского государства, задействуя амбициозные образовательные проекты. Добиваясь массовой грамотности, власти открывали школы китайского языка; сотни новых образовательных учреждений были обеспечены учебными пособиями, содержавшими классические сочинения, исторические труды и антологии, произведения о сыновней почтительности и правила Чжу Си по ведению домашнего хозяйства. Вместе со «Священным указом» учебная литература доставлялась в каждую начальную школу Юньнани, причем если накануне 1730-х гг. таковых насчитывалось двести, то к концу пребывания Чэнь Хунмоу на посту провинциального уполномоченного — уже семьсот. «Наша нация задает образец правильного человеческого поведения, опираясь на который можно обучать остальные народы», — писал Чэнь.

Благодаря Великой реформе маньчжуров и их усилиям по внедрению качественного и справедливого властвования удалось достичь многого. Для управленцев, подобных Чэнь Хунмоу, главный вопрос был предельно ясен: каким образом Китаю, численность населения которого уже перевалила за 200 миллионов, управлять всеми этими людьми, кормить и защищать их? Задача была ничуть не менее сложной, чем в XI в., когда Ван Аньши и Сыма Гуан спорили о новом политическом курсе. Масштаб управленческих проблем, с которыми приходилось и проходится сталкиваться Китаю, был и остается поистине беспрецедентным.

Естественно, это требовало глубоко авторитарной государственной культуры, отторгавшей притязания на интеллектуальные свободы, которые, в частности, ненадолго воплотились в упоминавшемся выше движении периода Поздней Мин. При Канси были запущены величественные издательские проекты, хотя все они оставались консервативными в прямом смысле слова. Например, великий «Словарь Канси»^{‹‹11››} 1710 г., содержавший примерно 49 тысяч иероглифов с обилием цитат и примерами словоупотребления, стал одним из самых примечательных издательских начинаний той поры, причем как для Востока, так и для Запада. Интересно, что он увидел свет раньше, чем «Словарь английского языка» Сэмюэля Джонсона, появившийся в 1755 г.

Тем не менее на протяжении всего цинского периода писателей нередко преследовали и казнили, а их книги сжигали. Начало этим инквизиционным репрессиям было положено в 1661 г., когда расследовалось дело о несанкционированной властями «Истории империи Мин». Цинские власти с параноидальной подозрительностью воспринимали любые намеки на лояльность к правителям Мин; в итоге семейства, причастные к публикации, включая типографов и книготорговцев, а также недосмотревших чиновников, были казнены или сосланы. Семья автора была вырезана полностью, а наряду с ней были убиты еще семьдесят человек.

В конце правления Канси за антиманьчжурские сочинения был осужден Дай Минши (1653–1713) из Тунчэна; как отмечалось выше, провинция Аньхой, где располагался этот город, в прежние времена породила влиятельное литературное движение (см. здесь). Император счел необходимым лично высказаться в оправдание смертного приговора: «Он стал единственным ученым за все время моего царствования, которого я казнил за изменнические сочинения»^{‹‹12››}. Канси ссылался на «дикие и безрассудные писания» этого автора, а также на его связи с семейством Фан (см. главу 14), особо подчеркивая, что литератор осмелился опубликовать девизы правления трех претендентов на престол, которые от имени Мин продолжали сражаться с маньчжурами и после того, как те основали новую империю. Дай Минши, в свою очередь, настаивал, что конфуцианские принципы составления исторического сочинения просто требовали от него обязательного упоминания этих минских деятелей. Он также утверждал, что «правительство практикует цензуру, люди до сих пор избегают темы падения Мин, сведения о завоевании уничтожаются и скрываются». По мнению же Канси, он проявил милосердие к вольнодумцу:

Гонения на литературу будут угрожать китайским писателям на протяжении всего существования империи. Продолжаются они и в наше время. В середине XVIII в. репрессии достигли апогея, приняв форму всеобъемлющей литературной инквизиции, которая сложилась вокруг «Полного собрания книг по четырем разделам» («Сыку цюаньшу»), начатого по приказу императора Цяньлуна в 1772 г. Внимание цензоров — а поговаривали, что и самого императора, — привлечет даже величайший из всех китайских романов. Рассказ об этом переносит нас в самый центр придворной жизни, общества и литературы золотой поры империи Цин.

В ясный осенний день с площади Тяньаньмэнь и из Запретного города в Пекине можно увидеть серые хребты Западных гор (Сишань). Там, недалеко от Ботанического сада, в 25 километрах от города, находится место под названием Благоухающие горы (Сяншань).

В наши дни пекинцы приезжают сюда, чтобы полюбоваться пышным весенним цветением персиков и вишен, а также красотами осеннего праздника Красных листьев, когда склоны холмов играют всеми цветами осени: оранжевым, красным, золотым, малиновым. С середины 1740-х гг. где-то здесь жил обедневший герой нашего повествования, которого звали Цао Сюэцинь. Его друзья называли это место селением Желтых листьев. Склон, на котором оно располагалось, был покрыт лесом, а ветер рябил поверхность озера и раскачивал ивы по берегам. Жилищем, как рассказывал сам Цао Сюэцинь, ему служила «крытая соломой хижина с циновками на окнах, глиняной печью и веревочной кроватью», ставни которой не слишком защищали от суровых пекинских зим.

В ту пору какой-то друг нарисовал Цао Сюэциня — возможно, прямо здесь, в этом самом месте^{‹‹13››}. Тот сидит у ручья, облокотившись на камень, на фоне бамбуковых зарослей. Рядом лежит музыкальный инструмент — цинь в тканевом чехле, — а также узел со свитками и кистями. В портрете, пусть и довольно беглом, безошибочно узнается реальный человек, находящийся, судя по его виду, где-то в начале средних лет. Он невысок и полноват. На лысеющей голове над ушами еще осталось немного волос, глаза широко расставлены, брови скошены, как на клоунской маске. Если не ожидать от наброска слишком многого, то лицо покажется довольно нескладным или даже чуточку комичным: обвисшие усы, бритый подбородок, нос типичного пьяницы. Выражение проказливое, а в глазах сверкают огоньки, свидетельствующие об остроумии, которое способно развеселить любую компанию. Наш герой был настолько занимательным собеседником, особенно под выпивку, что, по свидетельству одного из приятелей, «где бы он ни появился, вокруг всегда начинала бурлить жизнь».

Отпрыск семьи, некогда пользовавшейся благосклонностью самого императора Канси, Цао Сюэцинь потерпел жизненное крушение, выбросившее его сюда, на Западные горы. В основном он перебивался случайными заработками, хотя какое-то время прослужил и в государственной канцелярии, откуда потом ушел. Предлагая частные уроки и рисуя, он продавал свои картины, чтобы расплатиться с долгами за выпивку. Ему довелось даже поработать управляющим винной лавкой и чайным домиком — до тех пор, пока нанявшая Цао знатная семья не выбросила его на улицу, узнав о том, что от нашего героя забеременела служанка. Теперь же у него наступила черная полоса, он слишком много пил. При этом, однако, он продолжал писать роман, идея которого не оставляла его более десяти лет. Он создавал свое произведение отдельными кусками, предлагая копии друзьям — зачастую в обмен на сытный обед и кувшин вина. «Если вам хочется знать, что будет дальше, — говорил он, — обеспечьте меня жареной уткой и хорошим шаосинским вином, и я буду рад услужить!»

Здешнюю хижину он получил с помощью «Белого знамени» — подразделения маньчжурской армии, в котором состояли его предки. В ней он прожил последние шесть лет своей жизни, возможно, со своей второй женой, «перебиваясь одной кашей» и беря взаймы, чтобы не кончался алкоголь. По крайней мере, открывавшийся с гор вид на столицу давал ему некоторое утешение: «Все вокруг напоминало о моей бедности — соломенные крыши, плетневые стены, веревочная кровать. Но это никак не препятствовало воображению. Прелести природы за дверью, утренний ветерок, вечерняя роса, цветы и деревья воодушевляли браться за перо. Разве что-то могло помешать мне превратить все это в историю, рассказанную языком народа?^{‹‹14››}»

Писательский замысел предполагал создание ни больше ни меньше как величайшего китайского романа. То была история семьи, которая более столетия находилась на вершине маньчжурского мира, наполненная дворцовыми интригами, страхами, любовными переживаниями, разбитыми мечтами. Для китайцев его роман станет излюбленной книгой. В современном мире, благодаря кино и телевидению, о нем узнали буквально в каждом доме. Однако за этим вымышленным повествованием таится реальная история реального рода, семьи самого автора. Взлеты и падения этих людей на протяжении четырех поколений позволяют нам заглянуть в мир политики и культуры славных времен империи Цин. Но, чтобы приступить к этой истории, сначала нужно вернуться в прошлое, к предкам Цао Сюэциня, жившим за сто с лишним лет до событий, изложенных в романе.

Род Цао — это ханьцы с северо-востока Китая. В конце 1610-х гг., когда империя Мин находилась в упадке, земли их предков попали под власть маньчжуров, и прадедушка Цао Си был обращен завоевателями в рабство. В 1645 г., после маньчжурского покорения собственно Китая, старая пекинская бюрократия, возглавляемая евнухами, была упразднена, а вместо нее сформировали новое управление императорского двора, укомплектованное китайцами хань. Среди них оказались и представители Цао, ставшие личными слугами самого могущественного маньчжурского князя Доргоня, возглавлявшего в маньчжурской военной системе формирования «Белого знамени». Поскольку его племянник Шуньчжи[84] — первый маньчжурский император (1644–1661) — был слишком молод, чтобы править самостоятельно, Доргонь стал ключевой фигурой дворцовой политики. Благодаря покровительству князя смогла возвыситься и семья Цао.

Все слуги, прикрепленные к царскому клану, были этническими ханьцами из знатных семей, которых пленили или поработили во время завоевания. Таким образом, их статус был хотя и невысоким, но тем не менее особенным. К тому же Цао весьма гордились своим происхождением. Их предки способствовали возвышению империи Сун в X в., а это означало, что в истории Китая они играли важные роли задолго до появления маньчжуров. В новом маньчжурском мире семейство неуклонно шло в гору. Участвуя в царских охотах и объезжая лошадей бок о бок с новыми властителями, Цао приобщались к их военной культуре, но, помимо этого, они выступали и в качестве тонких толкователей традиционной китайской культуры, преподносимой чужеземцам-маньчжурам.

Ключевое место в этих отношениях занимала жена прадеда Цао Сюэциня, госпожа Сунь. Она стала кормилицей в царском доме, а ее сын Цао Инь с детства воспитывался вместе с мальчиком, который впоследствии сделался императором Канси. Госпожа Сунь была не просто нянькой, а «обучающей и наставляющей матерью», оказавшей огромное влияние на формирование личности молодого императора. Благодаря этой связи семья взойдет по социальной лестнице до самых небес. Первый маньчжурский император умер от оспы, не дожив до тридцати лет. Его третий сын — восьмилетний мальчик, который также перенес оспу и по счастливой случайности остался жив, — в 1661 г. стал императором Канси[85].

Цао Си как доверенный друг получил повышение, а его сын Цао Инь — молочный брат юного императора и его товарищ по учебе — оказался ближайшим доверенным лицом. В конце концов Канси назначил Цао Си императорским уполномоченным по тканям в Сучжоу: это была весьма завидная и доходная должность, на которой тот курировал шелковые фабрики, где были заняты тысячи квалифицированных рабочих. Став взрослым, Цао Инь последовал по стопам отца и переехал в Нанкин в качестве уполномоченного по делам юга с личным штатом в триста человек. В этом «бриллианте Китая», как назвал город один из иноземных гостей, он теперь распоряжался огромными суммами. Взлет семьи оказался невероятно быстрым.

Сегодня от величественного особняка семьи Цао в Нанкине ничего не осталось. Он находился у северной стены, за мостом, идущим от ворот Цинлянмэнь. Сейчас на этом месте разбит большой парк с видом на реку Циньхуай и на возвышающуюся за ней Пурпурную гору. Именно там Цао Си «возвел великолепные залы и павильоны и разбил сады, изобилующие фруктовыми деревьями и каменистыми горками» для императорских визитов, а также обустроил театр и поле для стрельбы из лука. (Канси был заядлым лучником и обожал конную охоту.) Павильон, где Канси останавливался во время своих посещений, берегли в роду как семейную реликвию. В западной части поместья Цао Си велел посадить грушевые деревья, магнолии и изящные ивы, сотворив сказочный мир, который будет воссоздан в романе его правнука.

В течение тридцати лет семья жила и работала в великих южных городах, которые в то время входили в число самых культурных мест планеты. Сучжоу, относительно мало пострадавший в маньчжурских войнах, был «одним из самых модных центров для состоятельных и знатных мужчин», как выразится правнук Цао Си. Благодаря своим литературным кружкам и типографиям город, словно магнитом, притягивал к себе поэтов и писателей. Янчжоу, центр соляной промышленности (которая, кстати, оказалась под контролем семьи), также привлекал пишущих людей, меценатов, коллекционеров книг. Высокая должность императорского уполномоченного позволяла Цао Иню приобщиться ко всем этим социальным сетям.

В 1705 г. император Канси объявил о начале масштабного культурного проекта: подготовке полного издания поэзии эпохи Тан, которая была величайшим периодом в истории китайской литературы. Он обратился к Цао Иню, который имел возможность привлечь к работе своих литературных друзей с юга — маститых ученых, библиофилов, опытных резчиков по дереву и книгоиздателей из Янчжоу^{‹‹15››}. Все эти люди имели доступ к старопечатным изданиям и редким рукописям. В их руках находились типографии, располагавшие техническими средствами для выполнения столь величественной задачи. «Полное собрание стихов эпохи Тан» («Цюань Танши») императора Канси станет маньчжурским монументом, посвященным ханьской культуре, определением канона, признанием того, что цинский образованный класс смотрел на ту эпоху как на вершину китайской литературы. Цао Иню предстояло стать главным собирателем текстов, их издателем и организатором изготовления деревянных гравюр. Вышедший в 1712 г. сборник содержал 50 тысяч стихотворений 2200 авторов. К великой радости и гордости Цао Иня, когда издание увидело свет, на фронтисписе стояло его имя. «Не знаю, можно ли познать большее счастье», — говорил он.

Для семьи Цао то были золотые дни. Визиты императора в их дом в Нанкине остались поистине незабываемыми. В самом деле, даже сегодня в старинных семьях городов, расположенных в долине Янцзы, истории о тех стародавних поездках цинских императоров на юг пересказываются так, будто бы они состоялись вчера^{‹‹16››}. Люди по-прежнему повторяют произнесенные ими слова или цитируют стихотворные строки, которые они оставили в дар встречающим. Те, кому доводилось принимать у себя императора, переживали чистейший восторг, подобный радости от встречи с божеством. Сады преображались, строились новые павильоны и шатры, деревья увешивались светящимися гирляндами, садовые дорожки и горки украшались фонарями для ночных прогулок, а сами приемы сопровождались выступлениями музыкантов, певцов и танцоров. Какое славное время для семьи, пребывавшей в самом средоточии волнующего слияния маньчжурской и ханьской культур!

В ходе своих шести поездок на юг Канси четыре раза останавливался у семьи Цао — в палаточной резиденции на территории их поместья. Семья грелась в сиянии государя. В 1699 г., во время одного из визитов, император любовно приветствовал мать Цао Иня госпожу Сунь, свою старую кормилицу: «Вы — старшая госпожа в нашем доме!» В память об этом посещении император оставил эпиграф, и семья позаботилась о том, чтобы он не забылся, воспроизведя текст на большом изогнутом деревянном панно, выставленном на всеобщее обозрение. Это произведение искусства было раскрашено «яркой лазурью со знаками, выполненными темной краской, а по его краям изображались девять золотых драконов с переплетающимися головами, которые казались живыми». Работа символизировала «священную и несравненную власть императора». Помимо всего прочего, Канси лично организовал брак двух дочерей Цао Иня с князьями царской крови, окончательно закрепив связи семьи с императорским двором.

Но, как гласит старая китайская пословица, «живешь у воды — жди беды». Или, как говаривал дедушка Цао Инь, «когда дерево упадет, обезьяны разбегутся». Едва великая поэтическая антология увидела свет, как в июле 1712 г. Цао Инь подхватил малярию. Ему был всего 51 год. Сохранился последний обмен письмами между ним и Канси. Император рекомендует больному хинин — лекарство, о котором он узнал от придворных иезуитов. «Береги себя, береги!» — просит он старого друга. Дозу лекарства отправили, но слишком поздно: 24 августа Цао Инь умер. Его поместья и титулы перешли к единственному сыну Цао Юну, который стал и его преемником на посту императорского уполномоченного по тканям. Но девятнадцатилетний юноша без опыта не был готов к столь высокой должности. А затем, по роковому стечению обстоятельств, в 1715 г. внезапно умер и сам Цао Юн, которому тогда едва исполнилось двадцать. Сыновей у него не было, и положение семьи внезапно оказалось под серьезной угрозой. Кто должен возглавить ее? Чтобы род не прервался, император из старой привязанности к клану разрешил официально объявить «посмертным сыном Иня» племянника по отцовской линии, но этот человек, которого звали Цао Фу, оказался гораздо менее талантливой личностью.

Примерно в это время и родился внук Цао Иня, Цао Сюэцинь, с которого мы начали этот рассказ, посетив хижину в горах. Когда именно это произошло, так и не удалось установить, но наиболее вероятным кажется 1715 г. До сих пор неясно, кто был его отцом. Был ли он посмертным сыном Цао Юна, чья вдова была беременна, когда он умер, или же сыном усыновленного Цао Фу, точно неизвестно. Наиболее вероятно последнее. Если наши предположения верны, то в свои ранние годы Цао Сюэцинь еще успел застать семью на пике ее благополучия. Однако, когда ему было около 13 лет (возраст, которым он позже наделит героя своего романа), судьба нанесла ей удар.

Стремительный упадок семьи^{‹‹17››} начался после того, как в 1722 г. император Канси скончался в возрасте 68 лет. Он провел на троне 61 год — сначала находясь под опекой, а затем как единоличный правитель. Последние годы жизни великого властителя были омрачены дворцовыми интригами и болезненными слухами об измене сыновей. На фоне ожесточенной вражды различных группировок император впал в паранойю, сделавшись крайне жестоким и подозрительным даже в отношении ближайшего окружения. «Если я смогу умереть, не вызвав смуты, — писал он незадолго до смерти, — то мои желания будут исполнены». Любая смена правителя в Китае всегда была крайне опасным делом, но теперь, при огромном размере императорской семьи, такой поворот был опасен вдвойне. От своих жен и наложниц Канси имел множество детей; у него было 24 сына, старшие из которых начали борьбу за престол еще до смерти отца.

Победителем из нее вышел не назначенный преемник, а своевольный узурпатор. Власть досталась четвертому принцу Иньчжэню, одному из двадцати четырех сыновей Канси, который, провозгласив себя императором, присвоил себе имя Юнчжэн^{‹‹18››} (1722–1735): это означало, что девизом его правления провозглашались слова «Гармония и справедливость». Мстительный, коварный и злобный, Юнчжэн был полон решимости искоренить коррупцию, которая опустошала казну. Особую неприязнь он испытывал к царедворцам из ближнего круга покойного императора. Придя к власти, он немедленно выступил против старых друзей своего отца и их союзников, в том числе против семьи Цао. Его метод состоял в том, чтобы, преследуя почтенные семейства за долги, добиваться их финансового краха. Император Юнчжэн захватывал имущество, владения и земли, мотивируя свои действия в стилистике настоящего разбойника; «никогда прежде в императорских указах не использовался столь вульгарный язык». Первой жертвой стал шурин Цао Фу. Затем император нацелился на самого Цао Фу. У того имелись огромные долги, по большей части унаследованные от деда Цао Иня, в течение всей жизни остававшегося щедрым меценатом и благотворителем. Цао Фу ответил на обвинения императора докладной запиской, сквозь учтивый тон которой сквозит едва сдерживаемый страх. По всей видимости, он с трудом держал в руке кисть:

Теперь Цао Фу в открытую подвергался критике, и в июне 1722 г. императорский двор прекратил платить ему жалованье на том основании, что его ткани были недостаточно высокого качества. Недоброжелатели наперебой уличали его в сокрытии имущества и продажности^{‹‹19››}. В начале декабря ему было предъявлено обвинение в получении взяток; он официально был провозглашен «преступным чиновником». Затем, 24 декабря, император поставил последнюю точку в деле, обрекавшую его на разорение:

Государственные исполнители в сопровождении солдат прибыли в нанкинский дом семейства. Члены семьи и прислуга были схвачены. Вещи, находившиеся в каждой из комнат, скрупулезно описали, а двери заклеили полосками бумаги и опечатали. В конфискационной ведомости, охватывающей всю их недвижимость, были указаны 483 помещения в десятке различных мест, включая главный дом — тот самый, где в прежнее царствование, когда Канси наведывался к ним погостить, проходили их золотые дни и сокровенные ночи. Сюда же были включены угодья и сады общей площадью около пятидесяти акров с обслуживающим персоналом из 114 человек — поваров, конюхов, служанок, — которые отныне переходили в собственность государства. В отдельном списке перечислялись мебель, «старая одежда и прочая домашняя утварь», включая даже сто закладных квитанций из ломбарда на сумму в тысячу лянов серебра. На допросе слуги заявили, что хозяин задолжал им 32 тысячи лянов серебра. Очевидно, что в преддверии окончательной развязки семья уже какое-то время была не в состоянии оплачивать свои счета. В документе более поздней поры говорится, что, когда бедственное положение семейства в конце концов вышло на поверхность и стало ясно, что никакого тайного богатства, вопреки утверждениям обвинителей, у них просто нет, «даже сам император почувствовал к ним жалость».

Возможно, именно поэтому в 1729 г. Сын Неба, вынудив семью переехать в Пекин, позволил им сохранить скромный домик неподалеку от Татарского города^{‹‹21››}. Там бабушке, вдове Цао Иня, разрешили держать шесть слуг — «чтобы прокормить себя». Домишко находился сразу за воротами Чунвэньмэнь в Китайском городе, расположенном на полпути между храмом Неба и главной стеной Татарского города. На подробном официальном плане городских улиц, составленном в XVIII в., дом представлен в плотной паутине переулков и окружении других зданий. У него одноярусный, выложенный плиткой внутренний двор, а стоит он на одном из перекрестков главной дороги, ведущей от городских ворот. В северной части дома располагались пять жилых комнат, а в южной — кухня, уборная и кладовые для хранения риса и зерна. Дом стоял, пока в 2003 г. всю территорию не выровняли, расширяя городскую проезжую часть. Внутри до самого конца сохранялись четыре двери-ширмы с вырезанными на них иероглифами дуань, фан, чжэн и чжи. Эти четыре символа составляли семейный девиз — «добродетельность, честность, порядочность и справедливость», — который внук Иня не забыл упомянуть в своем романе, где его использует вымышленная семья.

В 1729 г. Цао Сюэциню было четырнадцать, и он начинал новую жизнь вместе с бабушкой и всей большой семьей в пригороде столицы. Избалованное детство привилегированного ребенка закончилось: теперь он был настороженным подростком, не доверяющим в эти беспокойные времена никакому авторитету. Позже, работая над своим романом, с самоуничижением употребляя captatio[86], он рассуждает о своем образовании, не пошедшем впрок: «Вопреки попыткам моей семьи воспитать меня должным образом, а также всем предостережениям и советам друзей, я довел себя до нынешнего жалкого состояния, в котором, попусту растратив полжизни, оказался без единого навыка, которым можно было бы заработать на достойную жизнь».

Однако он хорошо владел кистью, как для рисования, так и для письма, и вдохновлялся тем, что видел на окружающих улицах. Пекин середины XVIII в. был местом, где стоило побывать. Знаменитый афоризм современника Цао Сюэциня, доктора Джонсона — «когда человек устает от Лондона, он устает от жизни», — верен и в отношении цинского Пекина. Это был один из тех периодов китайской истории, когда, как в танском Сиане, сунском Кайфэне или южносунском Ханчжоу, пекинская городская жизнь просто кипела, переливаясь через край.

В XVIII столетии Пекин с населением более миллиона человек был одним из самых динамичных городов мира. Сюэцинь жил в сердце обширной многонациональной и многоязычной империи, а ее переполненные улицы лежали прямо за его входной дверью. Он видел огромные караваны, иногда по две тысячи верблюдов за раз, направлявшиеся в сторону Монголии. Они везли плиточный чай за пустыню Гоби или уголь в Россию. Из Центральной Азии по Шелковому пути постоянно шли товары: драгоценные камни, специи, ткани, изделия из кожи и металла, дыни, сухофрукты всех видов. С ближайшего перекрестка открывался вид на Чунвэньмэнь — ворота Превосходной учености, высоко возвышавшиеся над крышами домов. Это была большая кирпичная арка с массивной деревянной надстройкой из трех ярусов, где на балконах размещалась стража. Большой колокол возвещал о закрытии ворот в конце дня.

Совсем рядом располагались многолюдные ночные рынки; над крышами носился едкий запах, источаемый множеством мелких винокурен, а по изрезанным колеями улицам грохотали тележки пивоваров. Живя бок о бок с простыми людьми, Цао Сюэцинь часто видел на углах актеров, фокусников и сказителей. Кроме того, Пекин был городом храмов — как огромных государственных учреждений, так и небольших местных святилищ. До Татарского города и его предместий, где проходили большие храмовые праздники, было всего несколько минут ходьбы. Судя по его книге, он был восхищен традициями и обычаями народов со всего Китая, которые собирались там в подобные дни.

Самой любимой святыней горожан и, конечно же, самого Цао Сюэциня был великий даосский храм Дунъюэ, называемый также храмом Владыки Восточной горы^{‹‹23››}. Он был посвящен духу-покровителю священной горы Тайшань. Храм был воздвигнут при империи Юань, когда в Китае на первый план вышел тибетский буддизм, представлявший собой древнюю смесь из буддийских верований и народной религии. Он стоял в полутора километрах от Восточных ворот Татарского города, на том же месте, где стоит и сегодня. Несмотря на разгром, пережитый в ходе «культурной революции», в последние годы храм неспешно восстанавливался. Во времена Сюэциня это был практически отдельный небольшой город с зарослями древних кипарисов и просторными дворами — центр общественной жизни Пекина. Здесь отправлялись особые обряды для различных гильдий: плиточников, плотников, каменщиков, производителей извести, декораторов, мясников, горняков, банщиков, повитух. Во время праздников городские актеры давали представления, и даже уличные побирушки назначали здесь свои встречи. Люди всех возрастов и классов — мужчины и женщины, старые и молодые, горожане и крестьяне, знатные и простые — в дни праздников общались друг с другом, сливаясь в единый «нерасторжимый поток». Это был мир народной религиозности, которая повсеместно сохранялась вплоть до революции 1949 г.

Внутренняя планировка святилища символически копировала устройство вселенной. Это был комплекс из 72 молелен, небольших комнат, изображающих все «ведомства» Ямы — бога мертвых, который пришел из тибетского буддизма. Говорили, что, «когда человек входит в храм Дунъюэ, он натыкается на врата 72 потусторонних присутственных мест, и его тотчас охватывает ужас». В кругах преисподней, где людей карали за грехи, царила своеобразная адская бюрократия: здесь соседствовали Ведомство определения судьбы, Ведомство жизни и смерти, Ведомство блуждающих призраков, Ведомство своевременного возмездия и так далее. Но тут же паломник мог найти и духов-покровителей деторождения, хорошего зрения, продвижения по службе, избавления от заразы, а также особого Лунного старца, который был весьма востребованным божеством — покровителем брака.

В главном зале стояла статуя самого повелителя горы Тайшань со всеми его прислужницами и слугами, советниками, чиновниками и полководцами. Вдобавок его сопровождали исконные божества Китая: Фу-си, Шэнь-нун (Первый земледелец) и Хуан-ди. Располагая столь всеобъемлющим пантеоном, храм был настоящим хранилищем исторической памяти Китая.

В наши дни что-то подобное можно найти в Индии, в ее народном индуизме. Иначе говоря, в переполненных дворах самого популярного храма Пекина была представлена вся человеческая жизнь.

Таков был город, в котором в 1730–40-х гг. рос Цао Сюэцинь. Нам не сложно проследить, как поток чувственных впечатлений, городские легенды и духовные топографии превращались для начинающего писателя в богатый источник метафор и символических пейзажей. Нечто похожее происходило и в Европе, где духовные топографии схоластической теологии Высокого Средневековья с ее девятью кругами чистилища и ступенями загробных кар предоставили Данте образную структуру для его «Божественной комедии».

Ключевым элементом книги Цао Сюэциня будет сатира на традиционную религию, выполненная в стиле, который мы сегодня назвали бы магическим реализмом. Автор, например, начинает с того, что ведет читателя через великие врата Беспредельной страны грез к выдуманным им сердечным учреждениям с говорящими названиями, среди которых Палата безрассудных влечений, Палата несчастных судеб, Палата осенней скорби и иные тому подобные[87].

Однако в литературном мире XVIII в. любая сатира таила в себе опасность. Пекинские годы становления Сюэциня как писателя оказались временем литературных чисток. К 1730-м гг. император Юнчжэн укрепил свою власть на всех направлениях. Во внешнем мире он сплотил империю в невиданных прежде границах, вбирающих Синьцзян, Монголию и Тибет. «С тех пор как наша династия Айсингиоро стала править Китаем, — провозглашал он в одном из императорских документов, — монголы и другие племена, населяющие самые отдаленные области, были включены в состав нашего государства. Это великое приращение земель империи».

Внутри страны в 1730-х гг. император Юнчжэн развернул пятилетнюю кампанию борьбы с неугодной литературой. Любого писателя, заподозренного в намеренной клевете или порицании императора, ожидало «тюремное наказание за слова». Нескольких литераторов казнили. Но в 1736 г. Юнчжэн, которому было всего 56 лет, внезапно умер. Его здоровье было подорвано эликсирами, призванными продлить жизнь, хотя ходили слухи, что его убила женщина, чью семью казнили во время инициированных им гонений на мастеров слова.

Ему наследовал сын Айсингиоро Хунли, взошедший на престол в возрасте 25 лет. Хунли взял себе тронное имя Цяньлун, что означает «Непреходящая слава». Это кажется невероятным, но он дожил до конца столетия и в 1793 г. встретил первое британское посольство, прибывшее в Китай. Цяньлун начал свое царствование с помилования многих из тех, кто подвергся гонениям при его отце. Например, в ходе амнистии обвинения были сняты с Цао Фу, и, хотя его ветвь клана так и не восстановила своего былого положения в цинском обществе, преследования семьи прекратились.

За эти годы Цао Сюэцинь стал писателем и нашел свой путь. Чтобы заработать деньги, он рисовал и писал стихи, но главным предметом его размышлений оставался Великий китайский роман. «Сон в красном тереме» станет сагой XVIII в., историей знатной семьи, которой предстояло пасть с великих высот. Друг, комментировавший в 1754 г. его рукопись, говорит о «десяти годах крови и пота»; получается, что Сюэцинь уже в 30 лет приступил к своей книге, первоначальный замысел которой позже претерпел множество изменений.

В то время Китай переживал переоценку роли, играемой популярной литературой в общественной жизни. Фактически в китайской литературе соседствуют два канона, определяемых языком, на котором пишет автор: это или классический литературный язык, или общеупотребительный народный язык. Цао Сюэцинь был поборником народной литературы. «Ученостью я не отличаюсь, мало что смыслю в тонкостях литературного языка, — рассуждал его лирический герой в романе. — Но ведь есть простые, понятные всем слова, привычные словосочетания, фразы! Почему бы не воспользоваться ими, чтобы правдиво рассказать о жизни в женских покоях, а заодно развеять тоску мне подобных, а то и помочь им прозреть?» В его эпоху в китайском литературоведении обозначились серьезные сдвиги. Их инициаторами выступили критики предыдущего столетия, которые настаивали на пересмотре канона: по их мнению, необходимо было, сохранив нескольких великих классиков, подобных Ду Фу, отказаться от большинства прочих авторитетов в пользу народных произведений, основанных на «жизни улицы и рынка». Отбор текстов предлагалось производить сугубо по их литературным достоинствам, а не по моральной значимости или каноническому статусу.

Некоторые из текстов, которые рекомендовалось отобрать, были древними; к таковым относились, в частности, сочинения философа Чжуанцзы, жившего в IV в. до н. э., — юмористические, легкомысленные басни и притчи, написанные в искрометном, игривом тоне. Другие были более поздними, как, например, красочный роман минской эпохи «Речные заводи». И то и другое оказало большое влияние на Цао Сюэциня, особенно упомянутый роман. Таким образом, мир писательского творчества XVIII столетия уходил от конфуцианской классики в сторону чисто литературного канона. В свои права вступал роман — великая литературная форма эпохи Мин. Такие произведения, как скандальные «Цветы сливы в золотой вазе» с отличавшей их смесью сатиры, мрачной эротики и социальной полемики, показали, на что способен писатель-романист. Перед амбициозным автором и мыслителем открывались новые и широкие возможности.

Цао Сюэцинь оставил нам мало ключей к разгадке последнего этапа своей жизни. Как мы уже знаем, одно время он жил в районе Западных гор под Пекином. В 1960-х гг. «красноведы» (так в Китае называют почитателей романа «Сон в красном тереме») искали его следы в окрестностях ботанического сада, и им указали на несколько полузаброшенных строений. Если верить местным жителям, то какое-то время писатель действительно жил в одном из них; на оштукатуренных стенах кое-где даже сохранились граффити и настенные росписи XVIII в. Вполне вероятно, что в подобных рассказах есть доля истины. Ведь в свое время территория находилась во владении маньчжурского «Белого знамени», к которому относился и Цао Сюэцинь, так что, возможно, какой-то добрый сородич выручил его из беды. Теперь же на этом месте в бережно отреставрированном здании разместилось небольшое почтовое отделение «Красный камень», откуда можно отправить тематические открытки с изображениями главных героев романа.

В отличие от более ранних образчиков китайской классики — «Троецарствия», «Речных заводей» или «Путешествия на Запад», — роман «Сон в красном тереме» представляет собой обширное и разветвленное повествование, выходящее за границы реальности, но остающееся при этом пронизанным жизнью. Оно наполнено песнями и стихами — типично китайскими приемами воспоминаний о былом. Сначала автор повествует о трех поколениях семьи, которой удалось подняться до головокружительных высот (одна из ее представительниц даже становится наложницей императора), а затем следует рассказ о сокрушительном падении клана. В конце концов от былых богатств не остается совсем ничего: «Минуло целых сто лет, счастье нашего рода кончилось, его не вернуть!»

Среди целой плеяды персонажей выделяются бабушка, скрепляющая своим авторитетом всю семью, и герой-подросток, беззаботный и чувствительный, родившийся с серебряной ложкой во рту (в его случае — с кусочком волшебной яшмы). В центре сюжета его любовь к своей болезненной кузине, которая разделяет его страсть к поэзии и музыке, но умирает с разбитым сердцем, узнав о помолвке героя с другой двоюродной сестрой — девушкой, воплотившей все женские добродетели, но не имеющей подлинной эмоциональной связи с героем.

Образ беспокойного юноши из книги, безусловно, автобиографичен: «Нрав у него весьма странный и необузданный, зато мальчик наделен умом и талантом. Вот только некому его наставить на путь истинный». Встретившись во сне с феей по имени Разочарование, он вместе с ней входит во врата Беспредельной страны грез (в описании которой без труда различимы буддийские и даосские черты). На вратах начертаны строки, которые под стать загадке сфинкса: «Когда за правду выдается ложь, тогда за ложь и правда выдается, когда ничто трактуется как нечто — тогда и нечто — то же, что ничто!»

Вероятно, Цао Сюэцинь умер 1 февраля 1764 г. — как говорят, убитый горем из-за кончины своего единственного сына, которого унесла оспа. Его вторая жена пережила писателя. Книга увидела свет лишь в 1792 г. Последние сорок из ее 120 глав представляют собой лоскутное одеяло из разных фрагментов, собранных за долгие годы его приятелями. Понятно, что за это время произошли кое-какие события. Возможно, кто-то из его друзей-читателей изъял или уничтожил отдельные части, посчитав их опасными; говорят, например, что дядя автора просто отказался читать книгу, опасаясь «неосмотрительных высказываний». По версии, подхваченной в XIX в. британским миссионером Артуром Корнаби, книга подверглась «корректировке и смягчению», поскольку уважаемые люди, которых она высмеивала, были слишком узнаваемы.

Возможно, так оно и было. Как уже отмечалось, ремесло писателя в цинском Китае всегда оставалось сопряженным с опасностью: там практиковались и цензура, и сожжение книг, и казни авторов, слишком далеко зашедших в свободе слова. Иногда выкапывали и уничтожали даже их кости. Начало 1770-х гг., в частности, совпало с крупным литературным расследованием, проводившимся в ходе отбора книг для огромной цинской энциклопедии «Сыку цюаньшу», или «Полного собрания книг по четырем разделам». Этот гигантский труд включал в себя аннотированный каталог из более чем десяти тысяч названий классических произведений философского, исторического и литературного толка, а также полные тексты свыше 3,5 тысячи литературных произведений, в совокупности составлявшие 36 тысяч томов. В рамках этого проекта, не имеющего аналогов в мировой истории, коллекционерам было предписано сдать властям для подготовки к печати имевшиеся у них на руках рукописные произведения.

При этом выставлялось важное условие: манускрипты возвращались владельцам лишь в том случае, если в них не обнаруживали антиманьчжурских настроений и мотивов. Не исключено, особенно если учесть подпольную славу романа, что после кончины автора «Сон в красном тереме» такую проверку не прошел. По слухам, один из членов императорской фамилии показал экземпляр рукописи самому императору Цяньлуну, который назвал книгу непристойной, поинтересовавшись при этом, какая конкретно семья послужила прототипом для описанного в тексте клана. Произведение в том виде, в каком мы его знаем, заканчивается непомерными восхвалениями императора. Говорят, что более мрачный финал, содержавший критику государя, приказавшего разрушить описываемую семью, был заменен. Возможно, коррективы вносились уже после смерти властелина, и тогда отредактированная книга не подвергалась никакому риску: ведь в таком случае она не могла «противоречить конфуцианской морали», как говорили Корнаби его собеседники примерно столетие назад. Тем не менее, по словам этого наблюдателя, «вполне ясно, по каким еще причинам, помимо раскрытия семейных тайн и широкого обращения автора к социальной натуре, подобное произведение можно было подвергнуть полувековому цензурному запрету сразу после его выхода в свет и почему в 1830-х гг., когда на храмовых книжных рынках экземпляр рукописи стоил небольшое состояние, его можно было запретить повторно».

Слава роману была обеспечена с момента его первой публикации в 1792 г. «Сон в красном тереме», известный также под названием «Записки о камне» и написанный, по словам его переводчика Дэвида Хоукса, «великим мастером кровью своего сердца», сегодня считается одним из величайших творений мировой литературы, «кандидатом на звание Книги тысячелетия».

По мнению некоторых, «для китайцев это то же самое, что Пруст для французов или Достоевский для русских». Особенно удивительным для произведения середины XVIII в. можно считать преобладание в повествовании женских персонажей: в этом плане книга запечатлела возросший интерес к женским репрезентациям, причем со стороны писателей обоих полов. Женские голоса в Китае, как мы убедились на протяжении предшествующих глав, неизменно пресекались и подавлялись патриархальным обществом. Однако здесь юный герой говорит: «Женщины созданы из воды, мужчины — из грязи. При виде женщин я испытываю блаженство и радость, а при виде мужчин — тошноту, такое они распространяют зловоние». В Китае это первое великое произведение искусства, в центре которого оказались женщины, поэтому его непреходящая популярность среди современных читательниц вполне объяснима. Преобладание в романе женских образов объясняется самим автором так:

Подбор персонажей, отличающий «Сон в красном тереме», свидетельствует о том, что роль женщин в китайской литературе становилась все более и более значимой. В поэтических сборниках XVII–XVIII вв. женщины тысячами фигурируют в качестве авторов. Семья Цао с их огромным хозяйством и свитой слуг, развлекавших самого императора, конечно, пребывала в мире высшего общества и элитарной культуры. Они жили в такой среде, где даже у женщины могла быть собственная комната, предназначенная для занятий с пером и бумагой, которую посетитель запросто мог принять за «кабинет благородного мужа».

Прочувствовать жизнь не столь высокопоставленных женщин нам гораздо труднее. Тем не менее к концу XVIII в. появляется все больше произведений, написанных женщинами и рассказывающих о женщинах и их проблемах, включая насилие в браке, институт наложниц, бинтование ног. Историк и философ Чжан Сюэчэн, например, написал серию биографий женщин, с которыми был знаком лично; благодаря его трудам мы можем заглянуть в жизнь обедневшего среднего класса, который нередко еле-еле сводил концы с концами. Такие женщины сами становились первыми учительницами сыновей и дочерей, а потом оплачивали высшее образование для своих мальчиков, зарабатывая прядением и ткачеством. В биографиях успешных мужчин лейтмотивом звучит долг перед матерью, но вот о том, как жили их матери и что они чувствовали, известно гораздо меньше. Очень редко, разве что в личных стихах, мы слышим их собственные голоса.

Чжан Сюэчэн воспитывался женщинами. Оставаясь единственным сыном в окружении нескольких сестер, он получил образование от матери и с подросткового возраста умел завязывать дружеские отношения с представительницами другого пола, в том числе и более взрослыми. Глубокое знание реалий женской доли не позволяло ему соглашаться с общепринятыми стереотипами женственности, превозносимыми в императорских похвальных грамотах или на родовых памятниках целомудренным женам. Неприятие типовых историй, написанных мужчинами для мужчин, повлияло и на отношение Чжана-историка к своему ремеслу. Будучи приверженцем консервативного конфуцианства, он тем не менее утверждал, что в семьях ученость и традиции передаются матерями и дочерьми, причем в решающие моменты именно они часто оказываются теми, кто способен сберечь знания, которые в противном случае были бы погублены войной или смертью. Таким образом, несмотря на ограничения, накладываемые китайским обществом, женщины, пусть даже и запертые во «внутренних покоях», оставались важнейшими посредницами в передаче истории, обычаев, ритуалов.

Чжан Сюэчэн написал о нескольких женщинах из числа ближайших членов семьи, в том числе и о своей матери, происходившей из известного рода грамотеев-чиновников. Женщина тонкого ума, она однажды выручила мужа из финансовых затруднений, взяв на себя заботу о семейном бюджете. Она укрепляла семью в невзгодах, а ее житейская мудрость и добрый совет всегда были бесценными. Она писала стихи и способствовала раннему обучению единственного сына. Покинув в юности родной дом, Чжан Сюэчэн, похоже, всю жизнь тянулся к женщинам, которые были бы способны заменить ему мать и сестер, с которыми он неизменно испытывал легкость. Следует также сказать о примечательном воздействии женщин на культуру в его родном городе Шаосине, расположенном в восточной части провинции Чжэцзян — регионе, чья самобытная литературная традиция в XVIII в. породила гораздо больше женщин-литераторов, чем любая другая провинция Китая.

Некоторые из самых трогательных и глубоких женских историй Чжан Сюэчэна^{‹‹25››} рассказывают о женщинах, принадлежавших к более широкому кругу его знакомых. Одной из них посвящено пространное и нежное сочинение под названием «Подлинные деяния хозяюшки Сюнь». Этот текст, английский перевод которого был выполнен Линн Струве, создавался на основе его собственных воспоминаний, а также воспоминаний дочерей упомянутой хозяюшки Сюнь, членов ее семьи и друзей. Выйдя из-под пера великого историка, эта работа не имеет аналогов в литературе. В некотором смысле это столь же незабываемый женский портрет, как и те, которые можно найти в европейских романах XVIII–XIX вв. Чжан Сюэчэн говорит, что он по крупицам собрал свою историю после трех десятилетий знакомства с Сюнь; в частности, он беседовал и с ее дочерьми, которых иногда просил «прибыть в паланкине в семейный ямэнь, чтобы поведать о своей жизни».

Госпожа Сюнь была женой одного из старших родственников Чжана по отцовской линии. Она родилась в 1715 г., в тридцатый год эры Канси, как датирует это событие сам писатель, и была на 23 года старше Чжана. Ее жизнь охватила целый век. В самом начале их знакомства Чжану было чуть больше 20 лет, а ей около 45. Она была седьмым ребенком в зажиточной семье, но поскольку ее муж был нерадивым, безответственным и беспомощным в финансовых вопросах, супруги «познали крайнюю бедность». Женщина родила семерых детей. Сын-первенец умер во младенчестве, а из последовавших за ним четырех девочек ни одна не дожила до совершеннолетия. Лишь две самые младшие дочери, которых Чжан Сюэчэн позже очень полюбил, сумели повзрослеть. Они родились, когда их мать была уже в зрелом возрасте. В 1751 г., когда госпоже Сюнь исполнилось 36, старшая девочка еще только училась ходить, а младшей было всего пять месяцев. Поскольку в семье не осталось сыновей, после кончины госпожи Сюнь ее биограф Чжан Сюэчэн отправил туда одного из своих сыновей: это стало выполнением обещания, данного им ранее.

Это семейство не было похоже на семью Цао. Будучи неимущими, они вынужденно вели скромную жизнь, но никогда не жаловались на судьбу. Эти люди снимали дом на юге Пекина, в Китайском городе; жилище располагалось за главной стеной во внешнем квартале — в месте, где обитали мелкие чиновники, торговцы и лавочники. В этом районе хутунов, примыкавшем к южным пределам храма Неба, был свой рынок, а также имелись обветшавшие даосские храмы и буддийский женский монастырь.

Именно там, по словам автора, госпожа Сюнь и ее муж регулярно принимали представителей четырех поколений семейства Чжанов, которые при императоре Юнчжэне и в долгое правление императора Цяньлуна приезжали в город на экзамены, в командировки по торговым делам или государственным надобностям. Госпожа Сюнь неизменно стирала и штопала их одежду, а также готовила им еду. Вместе с супругами жили и родители мужа. Они были непомерно требовательными, но Сюнь тем не менее «всегда старалась угодить свекрови». Ей приходилось тщательно следить за домашними расходами, так как ее муж крайне безответственно относился к семейным обязанностям, а толпы нежданных гостей ощутимо обременяли семейный бюджет. Но, несмотря на это, ей даже удавалось ссужать деньгами нуждающихся студентов. Чжан Сюэчэн изображает ее подлинным главой семьи, личностью стойкой, изобретательной и преданной родне, хотя ее брак заключался отнюдь не по любви. Сам Чжан Сюэчэн в молодости целыми месяцами жил за ее счет, потому что, несмотря на свои немалые таланты, ему никак не удавалось устроиться на хорошую чиновничью должность.

Когда он рассказывал о ее жизни родственникам, все они заливались слезами. «Мои визиты к ней домой продолжались более тридцати лет — с того момента, как мой отец получил степень цзиньши, и до тех пор, пока я сам не поступил в академию, — пишет Чжан Сюэчэн в мемуарах. — …Именно поэтому я был так хорошо знаком с ней. Я знал ее лучше, чем кто-либо другой».

Женщины подобного общественного положения имели, как правило, только базовое образование, хотя к середине столетия наиболее дальновидные педагоги начали предпринимать некоторые шаги, нацеленные на изменение этой ситуации. Госпожа Сюнь тоже не знала классического обучения. Чжан Сюэчэн рассказывает, что «с книгами она чувствовала себя не слишком комфортно». Тем не менее ей нравились популярные романы и героические оперы, особенно истории о верных вдовах и преданных министрах, которые смиренно переносили превратности судьбы. В ее районе о них иногда повествовали слепые сказители, перемежавшие свои выступления барабанным боем и струнными партиями. Отчасти госпожа Сюнь напоминает женщин средневековой Европы, которые находили утешение в житиях святых и рассказах о стойкости перед лицом жестокостей, оскорблений и посягательств — рассказах, которые, при всей фантастичности, подтверждались их непосредственным житейским опытом. По словам ее племянника, всякий раз, когда госпожа Сюнь читала подобные книги или смотрела такие пьесы, «она, увлеченная сюжетом, словно сама оказывалась в гуще событий».

Важнее всего было то, что благодаря собственным родителям «хозяюшка Сюнь» с детства твердо усвоила основы конфуцианской морали. По ее мнению, следование этим устоям или отклонение от них напрямую определяло то, как женщина проживет свою жизнь. Когда семья оказалась в тяжелом положении, она пыталась оградить родителей мужа от нищеты, от которой страдали все остальные родственники: она даже заложила драгоценности из своего приданого, чтобы иметь возможность, как и раньше, подавать им любимое блюдо из свинины. Находясь при смерти, ее свекровь не могла двигать челюстью и пережевывать пищу, и поэтому в последние шесть месяцев жизни этой женщины Сюнь каждый день вставала пораньше, чтобы приготовить особые блюда, которые легче глотались и переваривались, а потом часами терпеливо кормила свекровь с ложечки, «бережно открывая ей рот».

Она прошла через многие невзгоды, которые переносила с неизменной стойкостью. Например, высокомерная наложница, которую завел ее тесть, досаждала ей пьянством и руганью, но, когда эта женщина заболела и у нее возникло недержание, госпожа Сюнь самоотверженно ухаживала за ней и мыла ее, о чем с живописными подробностями рассказывает Чжан Сюэчэн. В своем непоколебимом человеколюбии Сюнь оставалась истинной конфуцианкой, хотя в духовной жизни она была, скорее, буддисткой и вдобавок, по-видимому, вегетарианкой. Всеми перечисленными и многими другими делами она продолжала заниматься, воспитывая собственных дочерей. Чжан Сюэчэн также упоминает и о ее специфическом чувстве юмора. Однажды ее муж уехал в трехлетнее путешествие на юг, оставив ее с шестью иждивенцами. Когда он вернулся, она пошутила, что для того, чтобы добыть денег и прокормить обнищавшую семью вкупе с несметными гостями, она продала его ценную библиотеку редких книг. На самом же деле она бережно сохранила ее, каким-то образом умудряясь при этом сводить концы с концами.

«Она любила со мной разговаривать», — вспоминал Чжан Сюэчэн. Женщина даже рассказывала ему о своих снах. Однажды она достала свои старые счетные книги, чтобы показать, как все эти годы управляла финансами. Она так и не дождалась благодарности за это важнейшее дело от своего равнодушного и ленивого мужа. «В конце концов, все это оставило свой отпечаток на ее измученном заботами лице», — пишет Чжан Сюэчэн. Позже женщина снабжала его материалом для своей биографии, то же самое делали и ее дочери. Одна из них даже написала по его просьбе рассказ о своей матери. Когда после ее смерти эти записки прочитал ее муж, он зарыдал, осознав все благородство ее характера и свое собственное легкомыслие. «Как же я подвел тебя, как я подвел тебя!» — восклицал он.

В 1768 г. в возрасте 54 лет хозяюшка Сюнь умерла. Перед этим она какое-то время болела, убитая горем из-за смерти старшей дочери. Ее история — маленькая домашняя трагедия, разворачивавшаяся на фоне того величия, которым сопровождалось царствование Цяньлуна. Уже в следующем столетии положение женщин в императорском Китае начнет меняться. Госпожа Сюнь и ее дочери были женщинами, обладавшими моральной стойкостью и необычайным здравомыслием; вот почему для Чжана было великой честью наслаждаться их искренней дружбой. Из привязанности и близости родилась потребность написать о них, а также о других выдающихся женщинах собственной семьи.

В том же духе об окружавших его женщинах писал и Цао Сюэцинь: именно они вдохновили его на создание романа, несмотря на то что в самом произведении женские персонажи предстают перед нами вымышленными фигурами. Аргументы Чжан Сюэчэна, касающиеся женской учености, несли в себе более широкий смысл: по его мнению, женщины ничем не хуже мужчин, а в каком-то смысле женская роль в сохранении «нашей культуры» даже более важна, чем роль мужская. В близких ему женщинах, по замечанию современного переводчика, его восхищала «интуитивная способность чувствовать, как следует поступать в той или иной сложной ситуации, и действовать соответственно с тщанием, пониманием и изяществом. <…> Требования, предъявляемые жизнью, были подчас ошеломительными, а ставки огромными, однако их умение быть на уровне требований и готовность платить нужную цену казались ему безграничными». При этом Чжан Сюэчэн прекрасно понимал, что лишь очень немногим женщинам удается избежать страданий в браке и что даже многообещающий поначалу брачный союз может испортиться — и тогда поправить дело не сможет уже никто.

Эти глубочайшие выводы, которые остаются важными и для нашей историографии в XXI в., также послужили основой для исторических изысканий Чжана. Хотя сегодня его нередко сравнивают с европейскими историками эпохи Просвещения, такими как Джамбаттиста Вико, он так и не смог добиться признания в цинском государстве, вместо этого неся службу в провинции и работая над региональными историями. Составляя одну из них — а именно историю провинции Хэбэй, — он уделял особое внимание биографиям живших там женщин. И хотя Чжан Сюэчэн оставался традиционным конфуцианцем, полагавшим, что место женщины в домашнем пространстве, а не в публичной сфере, это было выдающееся нововведение, проистекавшее из его близкого знакомства с женским миром.

Тема по-прежнему весьма актуальна и в наши дни, когда все чаще говорят о забытых женских жизнях и стирании женской истории. Сегодня нам понятно, что это — результат долгого подготовительного пути, предшествовавшего дискуссиям о модернизации второй половины XIX в. «А как насчет умной супруги, которая является спутницей своего мужа? — писал Чжан Сюэчэн. — Или мудрой матери, которая учит своего сына? Или дальновидной жены, которая содержит всю семью? В сохранившихся фамильных мемуарах таких женщин превозносят до небес, но в исторических учебниках им отводится лишь пара предложений. Как нам обнаружить их тайные добродетели и показать их скрытые деяния, чтобы они влияли на тех, кто придет позже?»

Однако не надо думать, будто судьба госпожи Сюнь была похожей на судьбу всех образованных женщин XVIII в.^{‹‹26››} Резкое увеличение объемов публикуемой литературы привело к тому, что появилось бесчисленное количество авторов-женщин, которые положительно представляли публике женский жизненный опыт.

Из представительниц следующего поколения можно, например, выделить Гань Лижоу, родившуюся в 1743 г. и опубликовавшую замечательную автобиографию и тысячи стихов. Наложница Шэнь Цай, которая родилась в 1752 г., в своем открытом письме дала на редкость жесткий ответ мужчинам, критиковавшим ее поэзию. Этих женщин, сражавшихся за то, чтобы их голоса были услышаны, можно сравнить с британкой Джейн Остин, которая вначале публиковалась анонимно и боязненно, подписываясь как «Леди», или с сестрами Бронте, которые использовали мужские псевдонимы из-за страха перед вердиктом коллег-мужчин, а также опасений того, что их пол может повлиять на мнение читателей.

Историки — по крайней мере на Западе — долгое время недооценивали империю Цин, но сейчас этот взгляд все чаще подвергается весьма плодотворному пересмотру. Есть определенная ирония в том, что в XVIII в. на европейских писателей эпохи Просвещения, таких как Монтескье и прочие авторы «Энциклопедии», затеянной Дидро, положительно влияли, например, отчеты миссионеров-иезуитов, состоявших при китайском дворе. В результате они рассматривали цинский Китай как образец стабильного монархического порядка, основанного на разуме и civilité, а цинские правители ставились ими в пример прочим владыкам — за культивирование цивилизованного поведения, которое считалось базисом качественного правления. Конечно, в следующем столетии монархов Цин оценивали уже по-другому, и сегодня на них тоже смотрят иначе. Не исключено, впрочем, что при взгляде на великих цинских администраторов и наставников, таких как Чэнь Хунмоу, подобные суждения хотя бы помогают нам понять природу государства, управляемого согласно принципам вэньли: верховенству разума и приоритету гражданственности. В Китае такая комбинация стала реакцией социума на глубокие социальные, культурные и демографические изменения. В этом многолюдном, разнообразном и меритократическом обществе происходила эрозия статусов и различий между людьми, которая сопровождалась растущей социальной и географической мобильностью, а также усвоением культурного плюрализма, что мы могли наблюдать уже в конце эпохи Мин. На этом фоне возникала потребность как в переосмыслении мира, так и в возвращении к истокам.

Несмотря на огромное бремя управления страной с населением, которое в XVIII в. превысило 300 миллионов человек, государство Цин достигло необычайных успехов. Это была крупнейшая в мире экономика и самая протяженная многонациональная империя. Вдали от Пекина, в зажиточных городах юга, процветали сложные городские сообщества, генерировавшие многие признаки европейского Просвещения — включая банковские учреждения, торговые гильдии, благотворительные организации, грамотность, книгоиздательство, научные и литературные клубы, поэтические кружки и даже элементы «общественного мнения».

В Янчжоу, например, крупный торговец солью Бао Чжидао — член клана Бао из Танъюэ, историю которого мы проследили выше, — был известным благотворителем и культурным меценатом, вовлеченным в обеспечение того, что на сегодняшнем языке называется правами трудящихся. Заставили услышать себя и женщины: современные исследования насчитывают четыре тысячи женщин-поэтов, о сочинениях которых было известно на том или ином отрезке цинской эпохи — даже если таковые не сохранились или их только предстоит обнаружить.

Зародившись еще в эпоху Мин, в XVIII в. окреп общественный протест против традиционного обращения с женщинами, включая бинтование ног, институт наложниц, социальную изоляцию. Он получит дальнейшее развитие в феминистском движении конца XIX и начала XX в. и сполна проявит себя при Китайской Народной Республике. Можем ли мы, учитывая все сказанное, утверждать, что в цинском Китае происходило постепенное становление того, что сейчас называется гражданским обществом?^{‹‹27››} Вышеперечисленные признаки позволяют нам ответить на этот вопрос утвердительно. Предоставленный самому себе, Китай XVIII столетия, несомненно, развил бы свои собственные, характерные только для него формы модерности. Однако последнее слово в этом вопросе осталось за внешним миром.

В 1751 г. император Цяньлун заказал серию «Изображение данников августейшей империи Цин» («Хуан Цин чжи гун ту»). Опубликованные в 1761 г. свитки содержали изображения представителей 303 различных народов известного мира, включая монголов, тибетцев, а также малых народов юго-запада и юго-востока, с которыми империя Цин вступила в контакт. Здесь имелись также миниатюры, представлявшие жителей Запада — в том числе и небольшого островного государства, расположенного в 11 000 километров на другом конце Евразии. На одной из включенных в свиток иллюстраций, явно скопированной с какого-то западного источника, были изображены мужчина в треуголке и бриджах, держащий в руках бутылку со спиртным, и женщина в красивом платье с табакеркой, готовая угоститься табачком. Это явно англичане.

Ведя войны в южной Индии и Бенгалии, Америке и Канаде, англичане медленно расширяли свое торговое и военное присутствие по всему миру. Однако в 1750-х гг. они оставались народом, о котором цинское министерство иностранных дел имело лишь смутные представления. И действительно, в свитках «Изображений данников» императора Цяньлуна наблюдается странное отсутствие каких-либо попыток упорядочить внешний мир таким образом, который мог бы оказаться полезным для китайцев, попытайся они адаптироваться к стремительным геополитическим изменениям последующих десятилетий. «Британия довольно богата, — писал составитель свитка, — а ее женщины до вступления в брак туго перевязывают талии, так как им нравится, чтобы они были очень узкими». После рассказа о прическах, предпочтениях в одежде и пристрастии британских женщин к нюхательному табаку текст завершается показательным наблюдением: «Они очень любят алкоголь».

Пройдет немного времени, и судьба сведет китайцев и англичан вместе в такой комбинации, какую не могла представить себе ни одна из сторон.

В XVIII в., когда империя Цин находилась в зените могущества, китайское государство достигло максимального размера. Присоединив Монголию и Синьцзян, а также установив протекторат над Тибетом, оно превратилось в самую протяженную сухопутную империю и самую крупную экономику, пусть даже объем его ВВП и формировался в основном за счет гигантского внутреннего рынка. С 1735 до 1796 г. на престоле находился Цяньлун, чье долгое правление было отмечено как выдающимися культурными достижениями, так и нарастающими социально-экономическими проблемами. Если его предшественник, император Юнчжэн, боролся с чиновничьей продажностью и налоговыми недоимками, то император Цяньлун отказался от его взвешенной финансовой политики. В результате, поскольку уровень налогообложения был заморожен еще во времена императора Канси, финансовое положение государства с 1780-х гг. становилось все менее стабильным. Между тем в стране продолжался стремительный рост народонаселения, чиновникам и магистратам недоплачивали, взяточничество и вымогательство были повсеместными, а восстания во внешних провинциях происходили все чаще. Роковым образом именно в этот момент в историю Китая вмешались англичане.

25 июля 1793 г., после девятимесячного путешествия из Британии, линейный фрегат Королевского флота «Лайон» бросил якорь в устье реки Хайхэ. На убаюкивающей жаре вокруг его украшенной кормы под самыми окнами капитанской каюты суетились джонки и сампаны, а их любопытствующие матросы толпились у перил, стараясь получше рассмотреть гостей, прибывших с другого конца света. Со своей почти шестидесятиметровой грот-мачтой, возвышающейся над местными судами, «Лайон» был крупнее любого китайского судна. Могучий корабль водоизмещением около 400 тонн в порожнем состоянии имел пятидесятиметровую артиллерийскую палубу, на которой размещались 64 орудия. И хотя для английского военно-морского флота это был всего лишь третьеразрядный корабль — самые крупные британские суда представляли собой огромные плавающие крепости с тремя палубами и сотней орудий, — он был оснащен по последнему слову европейской военной техники. Неподалеку от фрегата бросил якорь корабль сопровождения «Хиндостан» — новое судно Ост-Индской компании, зафрахтованное британским правительством для перевозки посла и его сотрудников. В ходе специальной миссии, рассчитанной на два года, британским представителям предстояло начать торговые переговоры с императорским правительством в Пекине. На палубе «Лайона» в парадном мундире и с подзорной трубой в руке стоял сам посол Великобритании — сэр Джордж, граф Макартни из Лиссанура, рыцарь Почетнейшего ордена Бани.

Макартни было 56 лет, и он уже прославился своей фразой о том, что над империей, контролируемой Британией, «никогда не заходит солнце». Этот выходец из старой шотландской семьи, жившей в графстве Антрим с XVII в., уже успел поработать послом в России, а также губернатором в Вест-Индии и в Мадрасе; в последнем именно его усилиями был построен форт Сент-Джордж, стоящий и сегодня. Приветливый и учтивый выразитель того, что в наши дни назвали бы Realpolitik, Макартни в 1784 г. от лица Англии подписал Мангалорский договор, положивший конец Второй англо-майсурской войне, после чего отказался от должности генерал-губернатора Индии и, имея за плечами 32-летний опыт путешествий по миру, вернулся домой. В конце XVIII столетия лишь немногие знали о мире больше, и совсем единицы обладали более совершенным стратегическим видением Британской империи, ее обширных владений, а также многочисленных уз, удерживавших метрополию и колонии воедино. Мало кто лучше этого чиновника понимал те экономические потребности, которые толкали британскую империю к расширению, и те внешние факторы, которые могли как способствовать ее подъему, так и спровоцировать ее падение. Теперь, пока Европа после Французской революции пребывала в смятении, Англия использовала свою военно-морскую мощь для внешней экспансии, прибирая к рукам — «совершенно бездумно», как скажут позднее, — все новые и новые владения. На самом же деле расширение, разумеется, осуществлялось вполне расчетливо, хотя англичане, ощущая зависимость от всевозможных случайностей, реагировали на меняющуюся обстановку оперативно и временами импровизировали. Однако время для контактов с Китаем было выбрано далеко не случайно: главным импульсом, подталкивавшим британское продвижение на восток, служила Индия.

В 1765 г. победа англичан в битве при Плесси в Бенгалии привела к отделению самой густонаселенной части Индии от Империи Великих Моголов и присвоению Великобританией ее налоговых поступлений. Британское господство над югом страны было закреплено в ходе четырех англо-майсурских войн, которые велись с 1767 по 1799 г. Третья из них закончилась в 1792 г. поражением Типу Султана, правителя княжества Майсур, который был вынужден уступить половину своей территории британской Ост-Индской компании — акционерному обществу, созданному в 1600 г. для осуществления торговых операций в Индийском океане и со временем взявшему под контроль половину общемировой торговли. Благодаря своим завоеваниям в Индии Великобритания превращалась в глобального игрока, обладающего мощным военно-морским флотом, способным перебрасывать войска в любую точку света и оснащенным новейшим оружием, которое массово производилось на оружейных заводах Бирмингема и Мидлендса.

Ост-Индская компания торговала с китайскими купцами уже более века, но строго ограниченным образом. Иностранным торговцам разрешалось заходить в порт Кантона (сегодняшний Гуанчжоу) только в течение пяти месяцев в году, а все финансовые операции приходилось проводить через китайских чиновников, которые облагали иностранные товары высокими налогами. Макартни стремился изменить этот порядок. В ходе встречи с императором Цяньлуном он намеревался добиться от Китая территориальных уступок по соседству с теми районами страны, где выращивали чай, производили шелк и потребляли текстиль; это позволило бы англичанам обзавестись в интересующих их локациях торговыми зонами, находящимися под британской юрисдикцией. Он хотел оставить в Пекине постоянного британского представителя и распространить британскую торговлю на весь Китай, заключив с этой целью специальный торговый договор и заставив китайцев открыть для Англии новые порты, причем на более благоприятных условиях, чем это было сделано в Кантоне. В перспективе он также имел в виду распространение британской торговли на Японию, восточную часть Китая и острова Южно-Китайского моря.

К этому времени Цяньлуну исполнилось 82 года. Он был правителем с огромным опытом: учтивым, но властным, утонченным, но коварным. Он уже познакомился с некоторыми аспектами европейской культуры через миссионеров и мастеров, работавших при цинском дворе, а также торговцев, посещавших кантонский порт. Тем не менее с начала XVIII в. китайцы все более настороженно относились к проникновению европейцев в Южно-Китайское море, а их собственные купцы и дипломаты предупреждали императора о том, что в других частях света торговля Великобритании шла рука об руку с созданием английских поселений, которое при необходимости, как показали недавние события в Индии, подкреплялось военной силой.

Чтобы подняться вверх по реке и добраться до Пекина, британскому посольству пришлось оставить свои океанские корабли и пересесть на джонки; в крепости Дагу они сменили их на лодки меньшего размера, доставившие их до самого конца Великого канала. Дальше миссии предстояло перемещаться по суше. 21 августа она прибыла в Пекин, где ее сопроводили в специальную резиденцию, расположенную недалеко от Старого летнего дворца. На всем протяжении пути подчиненные Макартни неусыпно следили за сохранностью привезенных ими подарков, которые предназначались для того, чтобы продемонстрировать хозяевам британские достижения в науках и ремеслах, а также заинтересовать их торговлей с Великобританией. Они везли такие экзотические товары, как янтарь, кораллы и слоновую кость, а также продукцию европейских мануфактур, включая ткани из Болтона, латунь из Бирмингема и лен из Ирландии. Почетное место в перечне даров занимали планетарий и телескоп Гершеля, а также веджвудский фарфор, люстры, настенные и наручные часы. Чтобы доставить все это добро в целости, дары с максимальной осторожностью перегружали с судна на судно; тем не менее последний, сухопутный отрезок пути с его ухабистыми дорогами доставил измучившимся британцам немало дополнительных хлопот. По прибытии миссии подарки сложили в тронном зале Летнего дворца, рядом с выделенной дипломатам резиденцией. Конструкция планетария была настолько сложной, что на его сборку ушло восемнадцать дней. Однако к моменту появления миссии императора не было в Пекине; он отправился на охоту в земли, лежащие к северу от Великой Китайской стены, и поэтому посольству было велено проехать еще почти 200 километров — на аудиенцию, которая должна была состояться в Джехоле (ныне Чэндэ). Оставив планетарий и другие крупные и хрупкие подарки в столице, Макартни, его секретарь Джордж Стонтон и еще около семидесяти членов миссии покорно отправились на север. 14 сентября 1793 г., в субботу, они встретились с императором в «Саду десяти тысяч деревьев» в его великолепной горной резиденции в Чэндэ. Накануне аудиенции они долго размышляли над тем, следует ли британскому послу совершить перед императором коутоу, то есть в знак уважения опуститься на оба колена и коснуться головой земли, как это было принято при дворе Цин. (В конечном итоге Макартни предпочел компромиссное решение: он просто преклонил колени, как поступил бы, представ перед собственным сувереном — королем Георгом III.)

Цяньлун весьма впечатлил британцев. По их словам, это был утонченный пожилой джентльмен, энергичный и находящийся в добром здравии. В свои 82 года он выглядел «никак не старше шестидесяти». Величественный и обходительный, Цяньлун был к тому же и легок в общении. Когда он спросил, говорит ли кто-нибудь из членов посольства по-китайски, вперед выступил двенадцатилетний сын Стонтона. В ходе долгого путешествия юноша немного освоил китайский язык, и император так обрадовался, что подарил Стонтону висевший у него на поясе желтый шелковый кошелек, предназначавшийся для орехов бетеля, к которым он испытывал слабость (сейчас эта реликвия хранится в Королевских коллекциях). Англичане увидели в этом дружелюбном жесте добрый знак, но на самом деле китайцы просто играли с ними — как будут делать это и дальше, — втягивая гостей в паутину протокольных формальностей, церемониальных действий и изысканных пиров, продолжая при этом игнорировать все просьбы о содержательном разговоре.

Император принял делегацию вместе с послами, прибывшими от его данников из Бирмы: это определялось статусом англичан в глазах китайцев. В ознаменование этого дня он сочинил стихотворение^{‹‹2››} под названием «Посланник короля рыжеволосых англичан привез письмо и дань»:

Дело не ладилось. Англичанам, не раз испытавшим разочарования в Джехоле, вскоре сообщили, что император возвращается в Пекин, и поэтому британской миссии тоже нужно ехать в столицу для продолжения переговоров с владыкой. Они покинули Джехол 21 сентября. В дороге Макартни заболел и поэтому 1 октября, когда император без предупреждения прибыл в Летний дворец, чтобы осмотреть приготовленные там подарки, посланник лежал в постели в отведенной посольству резиденции. На осмотр линз телескопа император потратил менее двух минут, а на камеру-обскуру вовсе не обратил внимания; бросив мимолетный взгляд на воздушный насос, он заявил, что прибор «годен лишь на то, чтобы развлекать детей». Из трех представленных церемониальных карет на конной тяге одна была отвергнута незамедлительно, поскольку места для кучера и форейтора располагались в ней выше, чем место для самого императора, — англичане упустили это из виду.

Британцы были расстроены и раздражены. Китайцы, конечно, уже давно определились со своим ответом послу, что было подчеркнуто и в послании, врученном Макартни для передачи королю Георгу. Хозяева отдавали должное англичанам, которые преодолели морские дали из уважения к китайской цивилизации, но их требования и запросы были сочтены абсолютно невыполнимыми. Учреждение торговых миссий и постов, а также выделение прибрежного острова, который можно было бы использовать в качестве постоянной торговой базы, — обо всем этом, по словам китайцев, не могло быть и речи. Император объяснил, что китайский народ не желает «менять образ жизни, к которому в нашей империи давно привыкли». В императорском ответе, составленном мандаринами, излагались также общие принципы дипломатии империи Цин, которые определяли отношения Китая с окружающим миром. В глазах Сына Неба англичане приехали вручить ему дань, а вовсе не установить дипломатические отношения в том смысле, в каком это понимали на Западе. В пространном обращении, адресованном Георгу III, император заявил:

Иначе говоря, никаких изменений не предвиделось. Китайцы не нуждались в английских товарах и не видели причин уделять им особое внимание. Правила, регулирующие торговлю между двумя странами, должны остаться такими, какие они есть. Заключительная часть послания Цяньлуна содержала примечательное подтверждение культурной самодостаточности Китая, которое, в сочетании со стойкой приверженностью конфуцианской этике, дает представление о том, как китайские интеллектуалы цинской эпохи видели европейцев:

Закончил же Цяньлун резким предостережением королю Георгу III:

По дипломатическим меркам это был сокрушительный отпор — во всяком случае, таково было первое впечатление. В отказе, полученном Макартни от Цяньлуна, да и в самом дипломатическом языке, на котором он был выражен, англичане усмотрели неоправданное высокомерие. Без сомнения, китайские мандарины по-прежнему считали свою державу центром мира. Но не следует, однако, думать, будто китайцы не испытывали интереса к европейской культуре. В XVIII в. они с энтузиазмом присматривались к западным идеям в науках, ремеслах и искусствах. Императоры даже заказывали европейским художникам свои портреты. Особенно их интересовали военные технологии, и, возможно, на самом деле императору хотелось бы получить ружья и пушки, которых ему не предложили. Тем не менее настороженное отношение китайцев к европейской торговле и страх перед завозом в страну европейских идей, представлений о мире и нравственных ценностей, похоже, перевесили все прочие соображения. В конце концов, император прежде всего был защитником традиционной морали и руководствовался конфуцианской этикой. В его глазах нежелательные перемены и новшества несли в себе угрозу гармонии и стабильности, а также статусу императора как правителя Поднебесной.

Таким образом, если судить по заявленным целям, первый визит британского посольства в Китай завершился полным провалом. Перед Макартни, однако, состоявшаяся миссия поставила целый ряд серьезных вопросов. Насколько он понял, Китай представлял собой архаичную цивилизацию высочайшего уровня, которая по какой-то причуде истории подошла к самому порогу XIX столетия, овладев многими великими изобретениями современности, но сохранив при этом космологические представления и имперскую идеологию, уходящие корнями в бронзовый век. Что-то похожее получилось бы в том случае, если бы, скажем, Египет фараонов дожил бы до XVIII в., по-прежнему поклоняясь Амону и подчиняясь бюрократии, обученной иероглифическому письму, но при этом сумев изобрести паровой двигатель и евклидову геометрию, причем на сотни лет раньше Европы.

Британцы эпохи Просвещения были реалистами, вполне восприимчивыми к новым идеям, но в своих сношениях с внешним миром они старались руководствоваться сугубо экономическими резонами. Они были хищниками — если не в военном, то, по крайней мере, в экономическом отношении, — и поэтому оценка, которую они дали китайской империи, также оказалась грубо реалистичной. По их мнению, при всем очевидном величии и необычайной древности открывшийся им Китай демонстрировал все признаки неуклонного упадка. Чтобы сделать подобные вводы, англичане не нуждались в предзнаменованиях, гаданиях или гексаграммах; как люди эпохи модерна, они умели видеть признаки этого, находящиеся прямо перед глазами.

На обратном пути британцы проплыли из Тяньцзиня в Ханчжоу, откуда по суше добрались до Кантона. Это позволило им увидеть страну своими глазами. Богатый юг встречал их великолепными пейзажами, которые восхищали иллюстратора, сопровождавшего экспедицию: «Зрелище было несравненно живописным — рисовые поля, плантации сахарного тростника, апельсиновые деревья, чайные кусты, заросли лавра и бамбука». Представившаяся возможность также позволила им понаблюдать за народом Китая. Макартни писал: «Китайское простонародье есть сильная и выносливая раса, терпеливая и трудолюбивая, имеющая большую склонность к коммерции и наживе. Они жизнерадостны и разговорчивы даже в самой суровой работе и нисколько не похожи на тех чинных и сонных людей, какими их обычно изображают»^{‹‹3››}. И действительно, следуя в Кантон через Фуцзянь, англичане видели признаки социальных неурядиц. Из местных донесений того времени следует, что прибрежные уезды и внутренние районы тогда наводняли разбойники, бандиты, грабители. В Кантоне англичане от своих переводчиков и торговых партнеров узнали о начинающемся оскудении китайской деревни, которое сполна проявится только после смерти Цяньлуна.

Было очевидно, что при всей своей славе империя находилась не в лучшей форме. Увеличивающееся народонаселение, ускоряющаяся инфляция и снижающиеся налоговые поступления в сочетании с огромными затратами на содержание правящего класса и имперской структуры, усугубляемыми безудержной коррупцией, ставили многих местных губернаторов, чиновников, магистратов в сложное положение. Это были преданные управленцы, на которых держалась империя, но им приходилось «сидеть на голодном пайке». На юге, где люди до конца так и не смирились с властью маньчжуров, англичане очень скоро смогли заметить скрывающиеся за величественным имперским фасадом опасные трещины, классовые противоречия и огромное неравенство. «Низшее сословие всем сердцем ненавидит мандаринов и начальников, — писал Макартни, — чьей неограниченной власти наказывать, угнетать и оскорблять они боятся, чью несправедливость они чувствуют и чью алчность им приходится удовлетворять».

Отдыхая в Макао перед отплытием домой и размышляя над всем, что ему довелось пережить, Макартни сопроводил свой отчет свежей моряцкой метафорой, которая была совершенно естественна для британского империалиста конца XVIII в., объехавшего полмира:

Как видится нам из дня сегодняшнего, это было суровое, но проницательное суждение. Однако, чем бы все ни закончилось, Макартни интересовало главным образом одно: какую роль в китайском будущем сможет сыграть Британия? Он чувствовал, что китайцы со временем научатся доверять англичанам, поскольку те никогда не проявляли агрессивности по отношению к Срединной империи. Рассуждая геополитически, англичане признавали: несмотря на то что главными в этой гигантской многонациональной стране остаются маньчжуры, огромные территории, приобретенные ими недавно, — Монголия, Синьцзян и протекторат Тибет — отнюдь не обязательно сохранят им верность в долгосрочной перспективе. А если, размышлял Макартни, маньчжурской империи не удастся сохранить единство под мощным давлением извне, особенно со стороны России, которая действует на ее северных рубежах, то обязательно встанет вопрос о том, каким окажется будущий Китай и какие выгоды из этого сумеют извлечь англичане. Завершая свой анализ, посол обращал свой мысленный взор в будущее, в новый век:

У Макартни имелись и другие важные геополитические соображения, касающиеся англичан. Потеря американских колоний и вполне реальная перспектива предстоящей войны с Францией заставляли сконцентрироваться на поиске новых рынков. Британская экономика уже была накрепко привязана к своим международным торговым треугольникам: западному, вбирающему в себя Атлантику от побережья до побережья, и восточному, простирающемуся через новые территории к Индии. В результате английская текстильная промышленность превратилась в настолько важную составляющую национальной экономики, что любая угроза ей была чревата общегосударственной катастрофой, которую следовало предотвращать любыми средствами. Заглядывая вперед, посол приходил к следующему выводу:

Британская экономика уже была привязана к Китаю, и когда дело дошло до установления дипломатических отношений, целью англичан была не агрессия, а кооперация, которая, как полагали в Лондоне, стала бы чрезвычайно выгодной и для китайцев. По мнению Макартни, модернизация принесет местным жителям блага Запада, плоды современной культуры, «радости и достижения цивилизованной жизни». Цинское же правительство не позволяло китайцам развиваться, но «нация, которая не продвигается вперед, будет вынуждена пятиться назад и в конце концов вернется к варварству и нищете».

Однако, будучи живой инкарнацией китайской традиции, император не беспокоился о будущем. Не задумывался он и о переменах. Его священным долгом как правителя Поднебесной было поддержание порядка, унаследованного от предков. Именно эта разница в восприятии вкупе с неспособностью достичь взаимопонимания по вопросам торговли позже послужит основой для мощнейших потрясений. А они, в свою очередь, станут определяющим фактором не только для отношений Китая с внешним миром, но и для борьбы за модернизацию внутри страны — причем с той поры и до нынешних дней.

Однако в Китае горизонт был по-прежнему затянут тучами. У тех, кто обладал властью, богатством или положением, особенно у представителей среднего класса в процветающем центре долины Янцзы, жизнь была прекрасна. Писатель Шэнь Фу^{‹‹5››}, родившийся в семье чиновников в очаровательном городе Сучжоу с его древней культурой, не видел на горизонте ни облачка. В своей знаменитой книге «Шесть записок о быстротечной жизни» он отмечает, что родиться в состоятельной семье в 1763 г., или, как он выразился, на 27-м году правления императора Цяньлуна, было настоящей привилегией — по сути, выигрышем в жизненной лотерее: «Небеса благословили меня, и жизнь в те времена не могла быть сытнее. Это была эпоха великого мира и безбрежного изобилия».

Именно так все выглядело для жителей богатых городов долины Янцзы, чей уровень жизни был не ниже, чем в целом по планете. Но в глуши, особенно на границах, картина складывалась иная. Надпись, установленная в 1783 г. перед храмом Мацу в Мэйшане^{‹‹6››} местной общиной, отражает иной взгляд. Этот город находится в одной из двух десятков больших бухт, разбросанных вдоль береговой линии провинции Фуцзянь. Его причалами пользовались рыболовецкие флотилии, а также торговцы, которые вели дела с иностранными судами, направлявшимися в порт Цюаньчжоу. Здесь функционировала контора чиновника, отвечавшего за таможенный досмотр. Начиная с 1760-х гг. обстановка на побережье неуклонно ухудшалась. Дислоцированные здесь войска время от времени бунтовали из-за невыплат жалованья, а когда появились пираты и «бандиты побережья», обложившие торговцев незаконными поборами, торговля пришла в упадок. Затем, в 1781 г., правительство был вынуждено принять жесткие меры в отношении гарнизона, дислоцированного в Чун-у, уезд Хуэйань. В городе находилась одна из военно-морских баз 62-тысячного воинского контингента, размещенного в гаванях вдоль побережья провинции Фуцзянь. Восемьсот пятьдесят солдат, стоявших в Чунву, обязаны были прикрывать большой порт Цюаньчжоу, находившийся неподалеку, но вместо этого они занялись вымогательством, мешая местным торговцам и угрожая стабильности зерновых поставок. По этой причине центральные власти направили в город свежие войска, которым было приказано арестовать весь гарнизон поголовно.

Проблемы не ограничивались только побережьем. Во внутренних районах провинции Фуцзянь бесчинствовали организованные группы нищих и разбойников, вымогавших у местных жителей продукты. В конце XVIII в. по всей стране, но особенно в приграничных районах, участились случаи бандитских вылазок, крестьянских волнений, локальных мятежей. Как отмечал один британский наблюдатель, скудно оплачиваемые чиновники на местах были перегружены работой, но помощь центра требовалась им как раз в тот момент, когда центр всеми силами старался отстраниться от местных проблем. Справедливости ради стоит повторить, что с задачами такого масштаба не сталкивалось ни одно правительство в мире. Тем не менее, как и в конце эпохи Мин, транслируемые из центра на периферию настроения напрочь блокировали преодоление трудностей.

Благополучию «высокой» Цин угрожали сразу несколько проблем, сошедшихся воедино и наложившихся друг на друга, причем некоторые из них были для Китая едва ли не вечными. Например, в деревне власти в конце XVIII столетия столкнулись сразу с несколькими крестьянскими восстаниями: милленаристские культы и тайные общества вновь раздували пламя недовольства, которое в сложившихся тогда условиях мгновенно перерастало в бунты. Повстанцы были в состоянии мобилизовать довольно крупные армии, угрожавшие не только отдельным уездам и целым провинциям.

В 1796 г., в возрасте 84 лет, Цяньлун отрекся от престола. Свое решение государь объяснил тем, что, отметив шестидесятилетие правления, он не имеет морального права царствовать дольше: это было бы неуважением к его деду Канси, который провел на троне 61 год и которого все считали самым выдающимся правителем государства Цин. Император отрекся в пользу сына, который принял имя Цзяцин.

Первые три года наследник был чисто номинальной фигурой, поскольку Цяньлун как «почетный император» по-прежнему сохранял в своих руках реальную власть. Цзяцин (Айсингиоро Юнъянь) сделался полновластным государем лишь после смерти Цяньлуна в начале 1799 г. В том же году в результате битвы при Серингапатаме англичане окончательно закрепились на юге Индии. Доходы Ост-Индской компании за четыре года выросли почти вдвое, и она обратила свой взор на восток — на торговлю с Китаем.

С этого момента Поднебесная все больше погружалась в неприятности. В их ряду, помимо всего упомянутого, выделялись бунты этнических меньшинств на юге — так, мятеж народности мяо продолжался десять лет, — и даже покушения на жизнь императора, у которого было много врагов среди обиженных им изгнанников. Экономика страдала из-за огромного оттока серебра, которым оплачивались импортные товары, такие как опиум и хлопок. Срединная империя уже стала частью мировой экономики, хотя формально еще не дала на это своего согласия.

В то же время императорские советники продолжали настаивать на использовании древних поучений Конфуция ради поддержания гармонии, стабильности и иерархии. Бюрократия по-прежнему комплектовалась посредством старой экзаменационной системы, не менявшейся с XIV в. Для ее представителей перемены и инновации были угрозой стародавнему нравственному порядку и традициям государственной власти, олицетворяемой мудрым государем. Неортодоксальные идеи и чужеземные обычаи не соответствовали китайскому пути, даже если технологии варваров были очевидно полезны. Но такой подход порождал фундаментальный вопрос, который будет обсуждаться на протяжении последующих двухсот лет. Способна ли великая традиционная цивилизация вобрать в себя некоторые преимущества современности без тотального принятия самой современности? Или же цивилизационные обыкновения укореняются настолько глубоко, что лишь всесокрушающая революция может обеспечить требуемые перемены?

В начале XIX в. немногие решались затрагивать эту тему; монархия во главе с Сыном Неба оставалась несомненным образцом. Тем не менее для интеллектуалов^{‹‹7››}, живших в культурных центрах дельты Янцзы и в провинции Гуйчжоу, современность становилась все более привлекательной. Наблюдаемые же в 1780-х гг. сожжения книг, эксцессы цензуры и нападки на историков и писателей, которые обвинялись в антиманьчжурских настроениях, повергали людей духовного труда в глубочайшую тревогу.

Как мы видели, еще в позднеминскую эпоху появление частных академий привело к конвергенции конфуцианской философии и политического активизма; это стало прямым ответом на неспособность империи Мин соответствовать идеалам имперского государства. Сейчас повторялось нечто похожее. Ученые и мыслители, имевшие прочные связи с купеческими элитами юга, реагировали на социальные, интеллектуальные и экономические сдвиги, вызревавшие более ста лет. Они предлагали ограничить власть императора в центре, расширить обсуждение управленческих вопросов на провинциальном уровне, раскрепостить местную инициативу — словом, децентрализовать власть так, чтобы у регионов появилось право голоса в управлении империей. Им хотелось покончить с общегосударственными ограничениями в торговой и промышленной сферах и прекратить произвольное налогообложение. Хотя дунлиньское движение реформаторов в XVII в. было подавлено по всей империи, сформулированные им аргументы против деспотизма по-прежнему находили тайных сторонников в богатых городах низовий Янцзы, подобных Сучжоу и Чанчжоу. Маньчжурское завоевание, как полагали многие ханьские интеллектуалы, было не чем иным, как восстановлением деспотизма. Ныне среди реформаторски настроенного состоятельного класса и критически мыслящих ученых некогда разгромленное движение вновь заявило о себе, консолидировав настроения социально-политического протеста.

В написанном в 1793 г. трактате «Об управлении империей и ее процветании» ученый из Чанчжоу Хун Лянцзи^{‹‹8››} (1746–1809) проанализировал рост народонаселения и его социально-политические последствия. Высказанные им опасения перекликаются с теми, которые были озвучены чуть позже Мальтусом в Англии. Хун Лянцзи указал на дисбаланс между темпами наращивания средств поддержания жизни и демографическим ростом. Рассуждая в несколько утрированной «мальтузианской» перспективе, он писал, что напряжение может быть снято только посредством катастроф, голода, эпидемий:

Хун Лянцзи родился в 1746 г. и застал финальную стадию демографического подъема, длящуюся с правления императора Канси до 1790 г., когда численность китайцев удвоилась со 150 до более чем 300 миллионов. При этом в богатых землях дельты Янцзы темпы прироста населения были еще выше; эти территории, как казалось местным наблюдателям, переполнились людьми всего за несколько поколений. Хун отмечал, что правительство могло бы попытаться смягчить ситуацию, регулируя налогообложение, поощряя освоение незаселенных территорий и расширяя систему социальной защиты. Однако его беспокоила ограниченность тех возможностей, которыми располагали власти для решения столь острого структурного вопроса. Он не был уверен в том, способно ли старое имперское государство справиться с трудностями, порождаемыми новой эпохой.

Протест достиг апогея после смерти императора Цяньлуна в 1799 г. Теперь Хун Лянцзи осмелел настолько, что написал письмо «князю Чэну с серьезным обсуждением насущных политических вопросов», в котором почти открыто критиковал престол. Это был первый залп. Новый император, разгневанный его дерзостью и еще больше тем, что копии печатались и распространялись за его спиной, стал обдумывать свою реакцию. Он понизил в должности тех, кто получил письмо, и предложил казнить Хун Лянцзи. В ответ Хун вновь начал настаивать на праве послушного долгу конфуцианского чиновника участвовать в «верноподданнических протестах и публичных дебатах», подчеркивая, что интеллектуал несет «ответственность перед обществом». Казнь была заменена ссылкой в Синьцзян, на крайний запад Китая, но в дельте на ученого смотрели как на героя, и по пути в изгнание его приветствовали толпы людей. Впрочем, позднее император утверждал, что хранит письмо Хун Лянцзи у своего ложа — как постоянное напоминание самому себе об обязательствах правителя перед государством.

В 1800 г., во время продолжительной засухи в пекинском регионе, император объявил амнистию и провел архаичные ритуалы вызова дождя, пытаясь умилостивить небеса. Хун Лянцзи был прощен, и ему разрешили вернуться. В официальном указе о помиловании император публично признал свою вину за наказание преданного царедворца за критику — чего, как он сам утверждал, никогда бы не произошло при Цяньлуне. Это был крайне важный прецедент; фактически власть заявляла, что инакомыслие вполне допустимо, если оно направлено в должное русло.

В тот год после проведения императорских ритуалов сразу же пошли дожди, но империю продолжали одолевать системные сложности, причем куда более глубокие, чем ранее. Травля интеллектуалов, книжная инквизиция, безжалостная цензура сыграли немалую роль в том, что накануне столкновения с Западом Китай оказался лишенным интеллектуальной энергии. На этом фоне нерешенные вопросы землепользования, демографического роста, экономического застоя, безработицы и несправедливого налогообложения означали, что страну уже в следующем поколении ожидают большие неприятности.

И они действительно возникали все чаще и чаще. Самой серьезной проблемой стало восстание секты «Белый лотос»^{‹‹9››} 1796–1804 гг., которое, начавшись как протест против избыточных налогов, переросло в антиманьчжурский мятеж, приведший к гибели 100 тысяч человек. Милленаристское движение, собравшее под своими знаменами множество причудливых сект, на раннем этапе бунта нанесло поражение имперской армии, но позже повстанцев удалось окружить и разгромить. Однако для властей это было очень тревожным сигналом.

Некий цинский чиновник, явно впавший в ужас от происходящего, писал: «Все мятежники — наши собственные подданные. Они не похожи на иноплеменников… территорию которых можно обозначить на карте и которые опознаваемы по одежде и языку… Когда они собираются и выступают против властей, они — злонамеренные бунтовщики; когда они рассеиваются и уходят, они снова превращаются в добропорядочных граждан».

Подавление мятежа сопровождалось жестокостями в отношении гражданских лиц. В районах, охваченных недовольством, были созданы сотни окруженных частоколом деревень, предназначенных для массового расселения правонарушителей, которые подвергались издевательствам со стороны ополченцев и наемников. Затем, в 1813 г., вспыхнуло восстание Общества Восьми триграмм, в ходе которого Ли Вэньчэн, мошенник и бродяга, был провозглашен императором, «истинным повелителем Мин». Другой мятежник, Ли Цин, объявил себя перевоплощением Майтрейи — Будды будущего, ожидаемого согласно пророчествам, и на его знаменах было начертано: «Облеченный доверием Небес, чтобы подготовить Путь». Засуха и наводнения резко подняли цены на продовольствие, и многие крестьяне оказались в отчаянном положении. Летом 1813 г. произошло объединение сил повстанцев с сектантами из «Белого лотоса» и «Вечной матери». Их общий план заключался в том, чтобы захватить императора, когда тот будет возвращаться с охоты, убить его и провозгласить новый порядок. Выступление было назначено на 15 сентября, сразу после сбора урожая, но планы заговорщиков раскрылись, и заговор был подавлен. Впрочем, 8 октября при помощи и соучастии недовольных евнухов 75 повстанцев все же ворвались в Запретный город и сумели продержаться там два дня и ночь, прежде чем их одолели, частью взяв в плен, а частью перебив. Сохранились рассказы очевидцев, присутствовавших на допросах захваченных повстанцев, состоявшихся перед казнью. В основном это были неграмотные наемные рабочие, извозчики, слуги. Их слова столь же живы и горьки, как и свидетельства о восстании луддитов, произошедшем в том же году в Англии:

В провинциях бои продолжались до конца года. Всего были убиты 20 тысяч повстанцев, а общее число жертв оценивается примерно в 70 тысяч человек. По китайским меркам этот мятеж, возможно, был не очень большим, но для государства вызванное им потрясение оказалось огромным. Та легкость, с какой повстанцы сплотили недовольных и бедняков жуткой смесью, сложившейся из милленаристского культа, антиманьчжурских чувств и еретических верований, высветила угрожающую уязвимость империи. Весьма символично и то, что на этот раз им удалось проникнуть на территорию императорской резиденции.

Кроме того, у нас имеется свидетельство из эпицентра кризиса: это недоумевающий голос самого императора Цзяцина, рассказывающего о своей восьмилетней борьбе против «Белого лотоса», развернувшейся после того, как по смерти Цяньлуна он взошел на престол. Перевод этого поразительного текста был опубликован английской Ост-Индской компанией^{‹‹10››} в Кантоне в 1815 г. Его самооправдания как нельзя больше контрастируют со спокойным и властным тоном Цяньлуна:

Император Цзяцин умер в 1820 г. Реформировать систему управления громадной империей, скорее всего, не смог бы никто, и уж точно это оказалось не под силу человеку, не обладавшему личностной энергией, моральным авторитетом и железной волей своего деда. Ему наследовал император Даогуан (Айсингиоро Мяньнин), «благонамеренный, но неумелый», продвигавший чиновников-пуристов, причем «даже если им нечего было сказать о реальных внутригосударственных и внешнеполитических проблемах, с которыми сталкивалась империя».

Именно на этом фоне нарастания внутренних и внешних угроз состоялось первое военное столкновение Китая с империалистами. Причиной послужил опиум, который англичане продавали китайцам через Кантон и другие порты. Со своих складов в Индии Ост-Индская компания экспортировала все большие объемы этого товара, который реализовался не только кантонским официальным дилерам, но и нелегальным торговцам, действовавшим в бесчисленных гаванях изрезанного заливами побережья провинции Фуцзянь.

Начало этой торговле было положено в последние десятилетия XVIII в., когда Ост-Индская компания приступила к контрабандной переброске опиума из своих бенгальских владений в Китай, осуществляемой с помощью кантонских маклеров^{‹‹12››}. Торговля опиумом в стране считалась незаконной; с 1799 г. китайское правительство трижды издавало запретительные указы, направленные против подобного бизнеса, но, несмотря на это, обороты продолжали расти. Если в 1787 г. в Китае продали четыре тысячи ящиков опиума, то к 1833 г. объем ежегодных продаж составлял уже 30 тысяч ящиков (один ящик вмещал около восьмидесяти килограммов наркотика). По китайским оценкам, к тому времени в стране насчитывалось до 12 миллионов наркозависимых, сосредоточенных главным образом в прибрежных городах провинции Чжэцзян. К концу 1830-х гг. опиум превратился в серьезную социальную проблему^{‹‹13››}. На восточном побережье и в прилегающих районах она напоминала о себе повсюду; дело дошло до того, что в таком крупном культурном центре, как Янчжоу, местные театры начали ставить социальные драмы, посвященные разрушительному воздействию наркотика на человека. Было ясно: пора что-то делать.

В этот момент император назначил нового уполномоченного по борьбе с опиумной торговлей: им стал Линь Цзэсюй, чиновник-конфуцианец, которого позже будут превозносить в качестве образцового приверженца Конфуция на государственном посту. Прибыв на юг в середине 1838 г., Линь Цзэсюй вскоре написал знаменитое открытое письмо молодой королеве Виктории, вступившей на трон годом ранее. В это послании он призвал ее положить конец торговле опиумом:

Неизвестно, прочла ли Виктория меморандум Линь Цзэсюя, но позже его письмо было напечатано в газете The Times в качестве прямого обращения к британской общественности, многие представители которой испытывали отвращение к опиумной торговле.

Весной 1839 г. Линь Цзэсюй развернул свою кампанию против продажи опиума, арестовав сотни китайских дилеров и заставив иностранных торговцев отказаться от реализации наркотиков в пользу других товаров, например чая. В начале лета он изъял более миллиона килограммов опиума и приступил к его уничтожению. Но вера Линь Цзэсюя в конечное торжество конфуцианской морали не соответствовала времени. Характер международных отношений менялся, и китайцы недооценили решимость британского правительства защищать свои жизненно важные интересы. Открытые военные действия начались в том же году. Англичане направили из Индии в Китай экспедиционный корпус, укомплектованный в основном индийскими сипаями под командованием британских офицеров. В середине лета 1840 г. они атаковали прибрежные укрепления на реке Чжуцзян, а в феврале 1841 г. наголову разгромили китайские войска на юге. Деревянные джонки не могли тягаться с броненосцами, оснащенными передовой артиллерией.

К этому моменту в окружении императора обозначился раскол относительно того, какие военные и дипломатические шаги следует предпринять в сложившейся ситуации. Некоторые царедворцы — среди них был, в частности, стратег Вэй Юань^{‹‹15››} — считали, что реакция Китая оказалась слишком воинственной: по их мнению, государству следовало сосредоточиться исключительно на противодействии опиумной торговле и не ставить под угрозу остальную часть англо-китайских политических и торговых отношений. Согласно этой логике, нужно было дать себе время для модернизации и наращивания армии и флота, а также наладить дипломатические отношения с другими иностранными державами в лице прежде всего Америки и Франции, которые разделяли заинтересованность в сдерживании англичан. Борьба группировок при дворе достигла апогея летом 1841 г., когда уполномоченный Линь Цзэсюй был снят с поста и отправлен в ссылку. Китайцы внезапно обнаружили, что им приходится экстерном осваивать курс современной Realpolitik.

Дело происходило в сентябре 1841 г. в губернаторском ямэне старого города Нинбо. Из местной тюрьмы в комнату для допросов доставили высокого шотландца, скованного по рукам и ногам. Этот крупный мужчина весом в двадцать стоунов[90], с копной рыжих волос и огромной огненно- рыжей бородой, был обладателем глубокого и насыщенного голоса, а «его крупное лицо лучилось весельем». Капитану Питеру Анструтеру из Мадрасской конной артиллерии было 33 года, но он выглядел старше своих лет, поскольку семнадцать из них провел на службе Ост-Индской компании, а также слишком любил бренди и сигары.

Имея привычку исследовать холмы за пределами своей базы в Динхае, Анструтер с удовольствием делал зарисовки окружающих ландшафтов (как умелый художник, он любил изображать картины китайской жизни); кроме того, он занимался предварительными картографическими исследованиями. Утром 16 сентября, когда он рисовал на холмах острова Чжоушань, его схватили и переправили в Нинбо. Китайский следователь, который его допрашивал, историк и ученый Вэй Юань, был одним из самых блестящих интеллектуалов своего времени. Кроме того, этот аскетичный мандарин в длинном платье и с прической в маньчжурском стиле был близким другом уполномоченного Линь Цзэсюя. К тому времени он уже опубликовал несколько важных работ, в том числе сборник сочинений об искусстве государственного управления, вышедший в 1826 г., — текст как раз для смутных времен. Вэя с полным основанием можно назвать одним из авторов идеи «самоусиления»: его тезисы о том, что «богатство и могущество есть ключ ко всему» и что Китай должен «укрепить армию, чтобы обогатить государство», стали историческими предшественниками лозунгов нынешних «четырех модернизаций». Однако летом 1841 г. перед Вэем стояла более скромная задача: ему надо было составить общее представление об англичанах, которых, по его мнению, китайцы очень плохо понимали. Иными словами, требовалось восполнить серьезный провал в сборе разведывательной информации.

В июле, перед тем как отправиться в ссылку, уполномоченный Линь Цзэсюй в последний раз встретился с Вэй Юанем в Чжэньцзяне, в месте слияния Великого канала и реки Янцзы. Их разговор имел крайне важное значение для истории современного Китая. До поздней ночи два чиновника говорили о делах на море, о состоянии береговой обороны, об устрашающих масштабах британской военно-морской технологической мощи, а также о последствиях всего этого не только для безопасности китайского побережья, но и для империи в целом. Как можно бороться с англичанами, если Китай вообще не осознает нависшую над ним угрозу?

Линь Цзэсюй посоветовал Вэй Юаню предать эти проблемы максимальной огласке, чтобы наконец подтолкнуть китайцев к осознанию того, насколько серьезно западное проникновение со стороны моря. Стараясь содействовать в этом предприятии, он передал Вэю все материалы, которые собрал в бытность уполномоченным в Кантоне: правительственные отчеты, переводы с английского и португальского, карты и диаграммы, а также рисунки кораблей и орудий. Кроме того, он вручил единомышленнику свою «Географию четырех континентов» — текст, созданный им на базе переводов из «Географической энциклопедии» Мюррея, вышедшей в 1834 г. Линь Цзэсюй обзавелся этой книгой, когда, в полной мере осознав неподготовленность китайцев и их неосведомленность относительно англичан, принялся судорожно собирать недостающую информацию. Теперь, спустя двести с лишним лет после Риччи и с большим опозданием, китайскую ментальную карту мира предстояло переформатировать.

После расставания Линь Цзэсюй отправился в изгнание на дальний запад, а Вэй остался на юге. В сентябре, узнав о британском пленнике, он получил от местных властей разрешение допросить Анструтера. Через переводчика он расспрашивал его об Англии, ее народе, истории, географии и обычаях, а потом на основе своих заметок подготовил небольшое эссе под названием «Краткий доклад об Англии». В тексте он описал крошечный остров в шестидесяти или семидесяти тысячах ли от Китая, откуда прибывают мощные корабли, крепкие солдаты и предприимчивые торговцы, задавшись вопросом: что же за культура порождает все это?

Той же осенью Вэй Юань покинул дельту Жемчужной реки и, забрав с собой материалы Линь Цзэсюя, отправился в Янчжоу; дома он рассчитывал опубликовать книгу, написать которую пообещал своему единомышленнику. Работа была безотлагательной, ибо в ней, по его мнению, ощущалась острая необходимость. Тем временем, по мере продвижения британского флота вдоль китайского побережья, война разгоралась все больше. После очередного поражения китайцев в устье реки у Нинбо друг Вэй Юаня, местный командующий Юй Цянь, покончил жизнь самоубийством. Охваченный горем, стыдом и гневом, Вэй Юань с головой погрузился в работу. Поскольку британские атаки на береговые укрепления продолжались, он срочно отправился в Пекин, чтобы поработать в государственных архивах; он надеялся летом 1842 г. закончить свою «Военную историю нынешней империи».

Но к тому времени конфронтация достигла критической точки. 29 августа, смирившись с поражением, представители цинского правительства на борту британского флагмана «Корнуоллис», бросившего якорь на Янцзы, подписали Нанкинский договор. Договор отменил старую кантонскую торговую систему и предоставил Великобритании режим наибольшего благоприятствования, а также свободный доступ в четыре договорных порта — среди них оказались Сямэнь, Фучжоу, Нинбо и Шанхай, — где они могли торговать с кем пожелают. Китайцам предстояло выплатить британцам контрибуцию в размере 21 миллион долларов серебром за опиум, уничтоженный уполномоченным Линь Цзэсюем, а также возместить их иные финансовые и военные затраты. Всю сумму надлежало внести в течение трех лет. Так закончилась Первая опиумная война; точку в ней поставил первый из череды неравноправных (как китайцы назовут их позднее) договоров, который обеспечил британское присутствие на китайской земле на последующие сто лет, а в Гонконге — до самого 1997 г.

В этой мрачной обстановке Вэй Юань закончил свой блестящий и информативный доклад об Опиумной войне, в котором критиковал цинское правительство за нежелание вступать в союзы с недругами Великобритании («наши министры не имели представления о географии»), в первую очередь с французами и американцами. Он также подверг критике их способы принятия стратегических решений:

Свой обзор Первой опиумной войны Вэй Юань заканчивает пассажем, достойным Фукидида:

В канун нового, 1843 г., всего через несколько месяцев после того, как Нанкинский договор ознаменовал поражение Китая, Вэй Юань опубликовал трактат «Карты и описания заморских держав» — книгу, сохраняющую фундаментальное значение и для современного Китая. Ее фронтиспис, украшенный архаическими печатями бронзового века, заявлял об отправной точке автора: верности идеалам Западного Чжоу, вписываемой, однако, в контекст грядущего китайского возрождения. Трактат, который был снабжен картами мира, выполненными в европейском стиле, стал первым исследованием китайской истории, учитывавшим расширяющееся влияние западных стран, их господство на море, а также исходящую от них нарастающую угрозу.

Опираясь на работы Линь Цзэсюя и многочисленные беседы, в том числе с Питером Анструтером, автор собрал максимум сведений, характеризующих природу этой новой угрозы. Труд Вэя примечателен среди прочего и тем, что ему недоставало ресурсов для всестороннего изучения проблемы. Не имея возможности съездить на Запад или выучить его языки, постоянно сталкиваясь со скептическим отношением конфуцианских книжников, высмеивавших его «науку о варварах», Вэй Юань тем не менее подготовил первый в Китае научный обзор западных технологических достижений. Благодаря новаторскому подходу ему удалось наметить всеобъемлющую «внешнюю политику» — государственную программу действий, охватывающую все уголки цинского мира, от Тихого океана до Центральной Азии. Вэй Юань утверждал, что Китаю, который всегда видел себя сухопутной державой, необходимо взять под контроль моря вдоль своего восточного побережья и тем самым навсегда защититься от посягательств европейцев. Утверждение китайского влияния и военной мощи в восточноазиатских морях виделось жизненно важным для защиты Китая как внутри, так и снаружи. То была модель китайской политики, которой было суждено надолго пережить свое время: продолжающиеся в наши дни дискуссии о Южно-Китайском море (Наньян) как китайской зоне влияния проистекают именно оттуда.

Однако в самой основе того понимания Опиумной войны, которое разделял и Вэй Юань, лежала более традиционная точка зрения, которая занимала умы реформаторов со времен академии Дунлинь. Политическая стабильность, полагал он, может быть обеспечена лишь обновлением внутренних сил нации, поскольку крушение китайской морально-политической системы произошло в первую очередь из-за «порока, поселившегося в человеческом сердце». Вэй Юань, как один из самых интересных персонажей в современной истории Китая, оказал глубокое влияние на все последующие поколения реформаторов. Но в его собственное время попытка предостеречь интеллектуалов и мандаринов была сорвана восстанием тайпинов, сотрясавшим Китай в 1850–60-х гг. Вэй подал в отставку и ушел в буддийский монастырь, расположенный на берегу Западного озера в Ханчжоу. Находясь там, он наблюдал разграбление города тайпинами в 1856 г., за несколько месяцев до своей кончины. Его сочинения, преисполненные яростью и гневом, отражали общее для духовной элиты XIX столетия ощущение упадка:

Но, настаивая на укреплении государственного аппарата, Вэй не мог предвидеть краха империи. И мы, в свою очередь, не должны позволять ретроспективному взгляду направлять наше повествование. В середине 1840-х гг., сразу после Первой опиумной войны, когда Китай балансировал между старым и новым, отец Габэ^{‹‹18››} — французский миссионер, говоривший по-китайски, — проехал всю страну и был глубоко впечатлен плодами двух столетий правления маньчжурской династии в империи Цин:

Уезд Тайнин расположен в северной части провинции Фуцзянь, почти в пятистах километрах от моря, среди все еще малонаселенных диких гор, окружающих озеро Дацзин. Осыпающиеся красные скалы, поросшие древними деревьями, испещрены пещерами и приютами даосских отшельников. До прокладки железных дорог в конце 1950-х гг. уезд был довольно изолированным уголком, и от зданий финансового ведомства в Пекине его, казалось, отделяла целая вселенная. Это была одна из бесчисленных маленьких областей, которые на протяжении XIX в. все глубже погружались в бездну беспорядков и распрей, поскольку старый дух разрушался, а местные сообщества ощущали себя брошенными на произвол судьбы.

Летом 1841 г. местный делопроизводитель писал:

Когда новый начальник уезда выступил против сборщиков налогов, настаивая на справедливых и точных их исчислениях, деревня возликовала: «Вся округа испытывала благодарность, как если бы висельнику вдруг перерубили веревку». Решением общины слова управленца были выгравированы на каменной стеле, «чтобы память о его добродетели осталась навеки». Стела сохранилась до сих пор. Таких, как этот человек, тогда было много, поскольку конфуцианский дух, прививаемый чиновникам через экзаменационную систему, по-прежнему оставался для них руководством к действию. Однако в донесениях провинциальным властям, которые публиковались в недавно учрежденных местных газетах, звучали стойкая тревога и нарастающее разочарование. Многие местные общины, как и Тайнин, сообщали о многочисленных источниках напряженности: здесь упоминались социальные волнения, классовая война, разбойники и пираты, а также частные армии, сформированные бандитами и могущественными родами. Ситуация на периферии наглядно показывала, насколько сложно поддерживать закон и порядок в стране с населением в 400 миллионов человек. Верноподданные чиновники-конфуцианцы старались изо всех сил, но им не хватало необходимых инструментов и денег. Их снова преследовали старые проблемы китайской истории. Величайшее, древнейшее и самое густонаселенное государство мира больше не могло управлять территориями за пределами центра. Оно было смертельно ослаблено. Как раз в этот момент и разразился первый из трех великих кризисов, которым было суждено погубить империю.

Проблемы, ощущавшиеся в маленьком Тайнине, можно было наблюдать по всему позднецинскому Китаю, а в 1840-х и 1850-х гг. к ним добавились новые беды. Из-за уступок, сделанных после Первой опиумной войны, слабость китайского государства, которую Макартни подметил еще полвека назад, стала очевидной для всех. В деревне даже в совершенно изолированных районах угнетаемое крестьянство все больше попадало под влияние новых идей, воплощаемых в милленаристских вероучениях и пророчествах. Некоторые из них были укоренены в Китае издавна, а некоторые появились недавно благодаря ползучему проникновению иностранных миссионеров.

В прошлом китайские правители нередко допускали распространение в Китае других религий при условии, что те никоим образом не будут подрывать имперский порядок или культурные традиции. Но теперь через новые договорные порты в Китай начали прибывать западные миссионеры. Убежденные в превосходстве собственной цивилизации и своих религий, они руководствовались типичными для империалистов соображениями. В итоге в 1840-х гг. милленаристское движение, вдохновленное именно заезжими христианскими проповедниками, породило одну из самых жестоких, кровавых и громких катастроф в модерной истории Китая. Это потрясение поставило под угрозу само существование цинского государства.

Незадолго до Первой опиумной войны где-то на людной улице возле здания иностранной торговой концессии в Кантоне произошла случайная встреча американского миссионера и молодого китайца. Американец, преподобный Эдвин Стивенс, получивший образование в Йельском университете и носивший китайскую одежду, а также косу, незаконно распространял христианские брошюры. Китаец Хун Сюцюань, провалившийся на государственном экзамене книжник, искал, как можно предположить, новые жизненные ориентиры. Их разговор был весьма кратким: «Следуй за христианским Богом, и ты достигнешь наивысшей славы», — сказал Стивенс своему собеседнику, вручая ему напечатанную на китайском брошюру, в которой повествовалось о Ное и Великом потопе. Мы не знаем, прочитал ли ее Хун Сюцюань незамедлительно. Но позже, когда он это сделал, его восприятие текста оказалось в высшей степени личностным: дело в том, что он вычитал в нем собственное имя, поскольку по-китайски «хун» буквально означает «потоп» — наказание Божье, обрушившееся на человечество за отказ следовать путем праведности.

На протяжении китайской истории причудливые еретические секты — «Белый лотос» или «Красные повязки» — уже распространяли похожие милленаристские идеи, а их странствующие проповедники были характерной чертой деревенской жизни со времен империи Мин. Но в странной и тревожной атмосфере, воцарившейся после Первой опиумной войны, такие идеи поселялись в умах особенно прочно — прежде всего тех людей, кому традиционное образование никак не помогло в жизни. Причем интерес, который проявил к ним Хун Сюцюань, отнюдь не был увлечением одинокого фантазера, попавшего в трудное положение: ведь споры о национальном обновлении кипели повсеместно, а в интеллектуальных кругах крупных городов шло бурное брожение. И поэтому в 1840-х гг. библейские тексты, полученные китайцем-неудачником несколько лет назад, нашли отклик в его сознании. Особенно мощными оказались слова пророка Исайи: «Земля ваша опустошена, поля ваши в ваших глазах съедают чужие. Зачем и далее быть униженными? Поднимитесь и восстаньте» (Ис. 1:7).

Хун Сюцюань отправился в горы, где стал учительствовать; его деревушка располагалась в глуши недалеко от сегодняшнего города Гуйпин. Так он познакомился с убожеством китайской деревни — поголовной нищетой, массовой безработицей, бесстыдной коррупцией. Даже те, кто трудился в местных органах власти, получали нищенскую зарплату, а уж у безработных книжников, потративших, подобно ему самому, годы и годы на обучение, вообще не было будущего, поскольку на рынок труда постоянно выходили все новые выпускники. Этим образованным людям некуда было трудоустроиться — и они взрыхляли почву для революции. В этих условиях Хун Сюцюань заговорил о новой эре справедливости, а также о богопротивности империи Цин и ее «чужеземных» маньчжурских правителей.

Проповедь Хун Сюцюаня нашла заинтересованную аудиторию. Он и его первые последователи зарабатывали на жизнь преподаванием, а параллельно с этим приглашали людей на деревенские собрания, проводившиеся среди лесистых холмов вокруг Гуйпина. В наши дни в крестьянских семьях, состоящих из потомков тех, кто некогда поддерживал Хуна и его движение, все еще передаются устные истории о событиях того времени. Деревня Старый лес, например, находится в такой глуши, что с XIX в. в ней вряд ли многое изменилось. Старинные семейные дома окружают павильон местного клана; неподалеку — большая, обложенная камнем цистерна для воды, а также коровники, конюшни и мастерские. Посреди деревни стоит гигантский старый платан, под которым жители собираются, чтобы поговорить и покурить. Именно здесь, по их словам, Хун Сюцюань останавливался на некоторое время. Он и его друг Фэн были образованными людьми, и неграмотные сельские жители, с традиционным почтением относившиеся к учености, внимательно слушали их.

Хун Сюцюань отождествил христианского бога с верховным божеством древнего Китая, воспроизводя тем самым типичное для христианских миссионеров упрощение, а затем объявил, что хочет создать Царство Божье на земле, свергнув прогнившую империю Цин. По его словам, сообща китайцы положат начало золотому веку, когда общество заживет в гармонии, а справедливость познают не только богатые, но и бедные. Для семей, подобных местному семейству Цзэн, это казалось мощной идеей. По прошествии почти двух столетий, в 2016 г., глава рода с гордостью объяснял: «Они пришли учить нас религии тайпинов и проповедовать революцию. И мы, члены семьи Цзэн, стали первыми, кто принял участие в ней».

Со временем повстанцам удалось создать революционные ячейки в сотнях деревень. В деревне Прозрачная вода, расположенной на пересечении узких горных троп, до самого начала восстания проживал Фэн, ставший потом правой рукой Хун Сюцюаня. Здесь до сих пор могут указать место, на котором стояла школа, где он учил детей, а деревенские старейшины обязательно напомнят вам об уникальной исторической вехе: о великом восстании, которое, начавшись здесь, потрясло империю до самых оснований.

В 1840-х гг. движение окрепло, собрав под своими знаменами тысячи последователей. Когда цинское правительство в конце концов приказало имперским войскам под началом губернатора провинции разгромить мятежников, было уже слишком поздно: бездорожье и глушь не позволяли быстро решить поставленные задачи. Между тем на укрепленной базе в Цзиньтяне, где собралось крестьянское войско, официально было объявлено о начале восстания. Целью бунтовщиков было создание Тайпин тяньго — Небесного государства великого благоденствия.

На раннем этапе восстание представляло собой типичную для Китая крестьянскую партизанскую войну, вдохновляемую простыми лозунгами. Восставшие были против конфуцианства, а также маньчжурского императора и феодалов-помещиков; они были за крестьянство и бедноту. Они верили в новый мир, проповедуя общинное владение землей и наделение женщин гражданскими правами. Хун Сюцюань, их признанный лидер, не забывавший о поучениях христианских миссионеров, теперь объявил себя младшим братом Иисуса, китайским Сыном Божьим. К 1852 г. он собрал армию численностью в 100 тысяч человек. К инсургентам присоединялись местные жители: безработные, горняки, сезонные рабочие, разбойники и прочие противники местных элит. Они вооружались на захваченных арсеналах и изымали наличные деньги в местных государственных учреждениях. На них закупалось оружие; продавцами выступали иностранные торговцы из договорных портов.

Вскоре армия тайпинов нанесла поражение цинским войскам на юге, открыв себе путь к Нанкину. Повстанцы двинулись на север, по пути привлекая все новых сторонников, и весной 1853 г. их объединенные силы вышли к южной столице, с ходу приступив к решительному штурму. В рядах тайпинов было немало горняков из Гуйчжоу, разбиравшихся во взрывном деле; они прорыли туннели под величественными стенами в северной части города, выходящей к Янцзы. 19 марта 1853 г. тайпины^{‹‹20››} ворвались в Нанкин, а Хун Сюцюань был возведен на престол как правитель Небесного царства великого благоденствия, чьей резиденцией стал этот новый Иерусалим. На склонах Пурпурной горы, расположенных к востоку от города, повстанцы осквернили могилу Чжу Юаньчжана, основателя династии, правившей в империи Мин. Наступала новая эра революционного насилия.

Теперь у тайпинов была власть — но что с ней было делать? С этим вопросом сталкивались все китайские революционеры. С провозглашением Царства Божьего на земле из Нанкина хлынул поток идеологических заявлений. В южной столице, которая была одним из центров китайского книгопечатания, восставшие устроили свою типографию с мастерской по резке гравюр; среди выпущенной ими полиграфической продукции были, в частности, тайпинские переводы Ветхого и Нового Завета. Они запретили опиум, табак, алкоголь, бинтование ног, проституцию, азартные игры. В общественных местах соблюдалось разделение полов, а за секс между мужчинами была введена смертная казнь. Однако важнее всего было то, что Китаю предстояло стать бесклассовым обществом. Частная собственность на имущество и землю была отменена: и то и другое отныне должно было принадлежать государству и им же распределяться.

Все перечисленные меры сопровождались усилиями по очищению языка от иностранных элементов, привнесенных пришлыми завоевателями-маньчжурами. Тайпины мечтали о мире новых слов для нового времени: во многом их политика в этой сфере стала причудливым предвосхищением того, что произойдет 100 лет спустя, после революции 1949 г. Не случайно в ходе тотального переписывания китайской истории, предпринятого в 1950-х гг., восстание тайпинов удостоится высочайшей оценки самого председателя Мао Цзэдуна. Но для 1850-х гг. свержение феодализма, перераспределение земли, реформирование законодательства и продвижение к более справедливому будущему оказались слишком грандиозными задачами. В великом мантическом памятнике «И цзин» говорится, что о приближающейся революции свидетельствуют три признака, и когда появляется третий из них, отступать уже поздно. Смысл грядущего момента проясняется, и его нельзя отвратить. Именно так произошло и на этот раз.

Удар по моральному духу китайского правящего класса был сокрушительным: к тому времени армии тайпинов уже контролировали огромные территории на юге, в самой богатой и густонаселенной части страны. Их войска пересекли Янцзы и в неистовой попытке свергнуть государство Цин даже предприняли атаку на Пекин. Но самой страшной бедой стало разграбление богатых городов, расположенных в нижнем течении Янцзы. Ведь Янчжоу, Чанчжоу, Сучжоу, Уси, Шаосин, Нинбо и Ханчжоу были средоточиями культурной и интеллектуальной мощи Китая, центрами торговли с Западом, а некоторые из них и вовсе числились среди богатейших городов мира.

Артур Моул, 25-летний британский миссионер, прибыл в Нинбо совсем недавно, осенью 1861 г. В своем дневнике он описывает панику, нараставшую перед лицом ожидаемого со дня на день нападения тайпинов: «Люди начали уезжать — на джонках и лорчах, отплывавших вдоль берега в сторону Шанхая, а также по дорогам в горы в надежде найти убежище в деревнях. Половина провинции Чжэцзян снялась с насиженных мест. Ноябрь выдался сырым и холодным, и на лицах беженцев, которые толпами спешили по мокрым улицам к городским воротам, застыло отчаяние». К приходу тайпинов из 400-тысячного населения в городе осталось едва 20 тысяч. Моул передает драматическое напряжение момента и тот беспредельный ужас, который внушали тайпины:

22 ноября, когда христиане готовились к суровой зиме, пришло известие о том, что Фэнхуа, находившийся в полусотне километров, захвачен повстанцами под командованием Фэна, ближайшего сподвижника Хуна. В Нинбо на фоне нарастающей паники произошел пожар на пороховом заводе, и в результате последовавшего за ним взрыва «тридцать или сорок человек пострадали от ужасных ожогов — без малейших надежд на выздоровление. <…> Но эти беды и невзгоды вскоре были поглощены гораздо более грандиозным потоком страданий, нахлынувшим, как сейсмическая волна».

25 ноября Моул записал в своем дневнике: «Юйяо пал… в страшном пожаре сгорели три тысячи домов. 26 ноября мы внезапно увидели огромные столбы дыма на северо-западе: по всей видимости, горел великолепный и богатый город Цычэн, расположенный всего в пятнадцати километрах от нас. С наступлением ночи мы узнали, что находившийся там великий даосский храм, слава и гордость всего региона, выгорел дотла». В самом Нинбо власти приказали выжечь предместья у северных и восточных ворот, чтобы враг не смог там укрыться: весь пригород от восточных ворот до старого лодочного моста был уничтожен, а пожары полыхали целых две недели. «7 декабря войска тайпинов подошли к западным воротам; была слышна сильная стрельба, — продолжает Моул. — В воскресенье, 8 декабря, я посетил церковь на северной набережной. <…> Вскоре город пал». Вслед за этим наступило суровое Рождество под властью тайпинов; за страшной метелью последовали сильные ливни, из-за чего улицы оказались затопленными. Согласно описанию Моула, «на реке не осталось ни одного корабля, направлявшегося на иностранные и прибрежные рынки. В гавани Нинбо обычно полно клиперов, груженных местным хлопком и следующих в Ливерпуль, поскольку поставки из Америки прекращены из-за Гражданской войны; вероятно, приостановка китайской торговли усугубит и без того серьезный хлопковый голод, ощущаемый на севере Англии».

Иностранцам по-прежнему разрешалось свободно передвигаться, поэтому для местных англичан планировалось провести рождественскую службу на канонерской лодке, пришвартованной на реке. В канун Рождества в поисках остролиста Моул отправился за городские стены, где столкнулся с ужасающим запустением: «Мы увидели огромное количество трупов. <…> Состояние провинции Чжэцзян, да и большинства из тринадцати разоренных провинций Китая, наилучшим образом описывают слова Исайи: „Пал, пал Вавилон, и все идолы богов его лежат на земле разбитые…“ (Ис. 21:9.) То были по-настоящему черные дни для всех нас».

Новый год принес еще больше обильных снегопадов — таких же, какие сопровождали захват Нинбо англичанами в 1843 г., в конце Первой опиумной войны. «Холод стоял жуткий. В моей комнате было всего тринадцать градусов, и это несмотря на камин, горевший всю ночь», — сообщает Моул. Но, продолжает он, по крайней мере, «суровая погода заставила тайпинов на какое-то время затихнуть».

В Китае драматичную историю тайпинов до сих пор можно проследить по родовым архивам, местным информационным листкам и семейным историям, а также по живой устной традиции. Например, семья Си^{‹‹21››}, живущая в Цимэне (см. главу 11), рассказывает о том, как глава их клана вышел в те дни к городским воротам со своим маленьким сыном, чтобы переговорить с повстанцами и упросить их пощадить горожан, но оба были безжалостно убиты на месте. Ужас произошедшего навсегда был запечатлен в памяти вдовы погибшего, беременной ребенком, от которого и произошла нынешняя семья.

Семья Бао, другой клан из Хуэйчжоу, с которым мы также познакомились на страницах этой книги, описывает, как повстанцы ворвались в деревню Танъюэ, разграбили имущество жителей и сожгли семейный храм, остов которого до сих пор стоит напротив женского мемориального зала предков. После этого старший сын Бао бежал в Янчжоу, захватив с собой семейные ценности и архивы, в том числе отпечатанную на ксилографе семейную историю и великолепный свиток с рисунком почти столетней давности, на котором был изображен торговец солью Бао Чжидао с родственниками и предками. К несчастью, по дороге его схватили тайпинские бандиты, которые, отобрав у беглеца мешки, разбросали их содержимое по земле. Вот как повествует об этом нынешняя семья:

— Возьмите все, что у нас есть, но, пожалуйста, не уничтожайте рисунок! — умолял Бао Чжидао. — Для моей семьи он дороже золота, ведь его нарисовали для нашего предка Чжидао, благотворителя, который делился своим богатством и заботился о бедных…

— Ты почтительный сын, — отвечал главарь банды, наступая на свиток сапогом. — Забирай его.

Свиток сохранился до наших дней. Он по-прежнему находится у семьи, аккуратно свернутый и запрятанный под диван в их квартире в Дунтае. На нем и сегодня можно различить едва заметный отпечаток сапога повстанца-тайпина.

Семье Бао просто повезло; ведь есть и другие местные истории, которые поистине ужасают. Уникальный и берущий за живое дневник неизвестного по каким-то другим произведениям автора по имени Чжан Дае^{‹‹22››}, который недавно перевел на английский Сяофэй Тянь, позволяет нам увидеть войну глазами ребенка. Чжан Дае, родившемуся в 1855 г., было всего семь лет, когда тайпины разграбили Шаосин — его родной город, отличавшийся необыкновенно богатой культурной и литературной историей. Он провел два года в скитаниях, скрываясь от тайпинских повстанцев, местных разбойников, императорской армии и ее ополченцев — все они «охотились на людей ради денег и еды». Автор передает ощущение того кошмара, который обрушился на город, многие десятилетия живший в мире и спокойствии под властью Цин, и рассказывает об ужасающей жестокости, массовых убийствах, сожжении заживо целых общин. «В крике крошечной букашки, — говорит он, — можно было расслышать рокот огромного мира».

Следуя на лодке по просторам Чжэцзяна, он описывает реки, запруженные мертвыми телами и покрытые толстой белой пленкой «трупного воска», выделяемого разлагающимися телами. Вспоминая произошедшее с присущей детям четкостью, он рассказывает о леденящих кровь зверствах, творимых в отношении женщин.

В одном из укрепленных городов чжэцзянской равнины местные влиятельные люди смогли организовать долгое и ожесточенное сопротивление армии тайпинов. К тому моменту, когда город пал, в нем самом и в близлежащих пригородах искали убежища сотни тысяч людей, включая и бежавшие сюда состоятельные семьи с прибрежной равнины и из других частей Чжэцзяна. Позже официальные источники сообщали, что в этих местах лишились жизни до 600 тысяч мирных жителей. Скрываясь в лесу, на горе Снежной тени, откуда город был виден как на ладони, Чжан вспоминает, как прямо под ним по дороге шли армии тайпинов. Их солдаты продвигались вперед, как полчища муравьев, направляясь к деревне Бао, сверху казавшейся совсем маленькой — «не больше обеденной тарелки» — и окутанной клубами черного дыма. Снизу доносились пушечная канонада и человеческие крики; «в одно мгновение десятки тысяч душ канули в небытие».

Позже, размышляя о событиях, пережитых им в детстве, Чжан Дае писал: «А люди по-прежнему существуют, словно во сне, и никак не хотят проснуться. С незапамятных времен и до сегодняшнего дня они только и делают, что ненавидят и убивают друг друга. Какое неразумие! Все это очень и очень печально».

Спустя много лет после ужасной развязки впечатления детства не оставляют автора, неотступно преследуя его:

Некогда процветавший мир городских сообществ Чжэцзяна, запечатленный в таких известных произведениях, как «Шесть записок о быстротечной жизни» Шэнь Фу, безвозвратно погиб. Без преувеличения можно сказать, что приход тайпинов изменил абсолютно все. Это была гораздо более грандиозная социальная катастрофа, чем Опиумные войны. Состоявшееся тогда массовое истребление интеллигенции пагубно скажется на китайской культуре следующего, XX в. «Царство счастья в природе и царство страданий в людском мире так же далеки друг от друга, как облака и ущелья», — заключает Чжан Дае, оглядываясь на трагедии середины XIX столетия.

Теперь в Китае соперничали две государственные администрации: одна, Цин, правила на севере — в Пекине, а другая, учрежденная тайпинами, войной и террором навязала свою власть богатым областям юга. Однако англичане и другие иностранцы, считавшие, что их инвестиции в Китай слишком велики, чтобы подвергать их риску, сделали ставку на китайское правительство. Пекинскому двору были предоставлены военные советники и новейшее вооружение, призванные помочь сокрушить повстанцев. Тайпины, в свою очередь, намереваясь взять Пекин, затеяли северный поход, но он был плохо спланирован и закончился полным провалом. Экспедиции тайпинов, предпринятые в 1853–1863 гг. и нацеленные на захват долин в верхнем течении Янцзы, Сычуани и западного Китая, также потерпели неудачу. Летом 1860 г. тайпины атаковали Шанхай, но были отбиты цинскими войсками, которым помогали европейские офицеры. В общей сложности империя сосредоточила против повстанцев миллион человек. Линия фронта неоднократно менялась — Янчжоу, например, был оккупирован бунтовщиками четыре раза, но в конце концов в 1864 г., спустя почти шестнадцать лет после того, как они спустились с холмов в окрестностях Гуйпина, тайпины были загнаны императорскими войсками за городские стены Нанкина. В последовавшей затем осаде они понесли тяжелые потери от голода и болезней; сам предводитель Хун Сюцюань заболел и умер 30 июня того же года. В следующем месяце Нанкин пал, вожди повстанцев сдались и были казнены^{‹‹23››}. Тело Хун Сюцюаня было эксгумировано и сожжено, а прах развеян из пушки, чтобы место его упокоения не стало центром притяжения для приверженцев тайпинского движения. Ему придется ждать реабилитации до 1950-х г., когда Коммунистическая партия объявит его своим героическим предшественником.

Война была выиграна, хотя локальные боевые действия продолжались еще семь лет, а сотни тысяч сторонников тайпинов продолжали оказывать сопротивление цинской империи. Лишь летом 1871 г. в приграничных районах Хунани, Гуйчжоу и Гуанси были уничтожены последние очаги восстания.

Жертвы, понесенные страной, оказались огромными: по разным оценкам, за шестнадцать лет войны и непосредственно после нее на юге погибли от 20 до 30 миллионов человек. Если эти цифры верны, то мы имеем дело с наихудшей из войн XIX в. При таком раскладе потери в ней были даже тяжелее, чем те, которые человечество понесло в Первой мировой войне. По оценкам специалистов, если перепись 1844 г. зарегистрировала в нижнем течении Янцзы 67 миллионов проживающих, то к 1894 г. аналогичный показатель составлял лишь 45 миллионов. Одна провинция Цзянсу потеряла шесть или семь миллионов человек. Городская жизнь подверглась подлинному опустошению. Оборонительные линии вокруг Шанхая обеспечивали защиту для иностранцев и убежище для состоятельных землевладельцев и торговцев, а также простых жителей Цзянсу и Чжэцзяна, но Нанкин, Чанчжоу, Янчжоу и Сучжоу, в 1830-е гг. относящиеся к наиболее зажиточным и самым населенным городам мира, были полностью разорены. Шанхай же, пережив восстание тайпинов под защитой иностранных пушек, с этого времени резко пойдет в гору.

Без преувеличения можно сказать, что тайпины нанесли травму всему политическому организму: избежать пожарища одной из самых кровавых войн в истории не удалось ни одной части той территории, которую можно отнести к китайской глубинке. В конечном итоге тайпины потерпели поражение, но их бунт против империи стал предзнаменованием того, что отныне страна не сможет жить по-прежнему. Он послужил знаком, указывавшим на то, что все грандиозное здание, воздвигнутое за два тысячелетия имперской истории, теперь находится под угрозой. В прошлом, в эпохи Троецарствия и Пяти династий, во времена монгольского и маньчжурского завоеваний тоже случались периоды разрухи, но на сей раз императорский Китай был ранен в самое сердце. В великолепной, но изрядно обветшавшей ткани китайской монархии обнаружилась огромная прореха.

Разруха, в которую культура китайского юга оказалось повержена на целое поколение, блокировала реализацию проектов культурной реформы. Такие деятели, как писатель Чжэн Чжэнь и участники Гуйчжоуского движения, надеялись на синтез старых и новых знаний, но оптимизм, который они и многие образованные южане питали в отношении будущего, был сломлен войной, убийствами учителей, разрушением академий и библиотек. Императорское правительство в Пекине, не желая утверждения новой учености, издавна отвергало мечты о складывании на юге нового культурного очага, но в дыму восстания они погибли бесповоротно. Великое интеллектуальное движение, зародившееся в конце XVIII — начале XIX в. в дельте Янцзы и пытавшееся утвердить собственное видение китайской современности и самобытную эпоху Просвещения, сгинуло в хаосе, последовавшем за крушением старого порядка в ходе тайпинских войн.

По словам газеты North China Herald, теперь каждому было понятно, что «Китай переживает муки переходного состояния, которое, по всей вероятности, окажется для будущих поколений поворотным моментом». Действительно, если взглянуть на нескончаемую серию катастроф XX в., включавшую японское вторжение, гражданскую войну и «культурную революцию», с полным основанием можно заявить, что Китай только сейчас начал приходить в себя. Для школ, академий, библиотек последствия были разрушительными, причем они не ограничивались потерянными жизнями и утраченными книгами; не менее трагичным было то, что разорвались цепочки передачи знаний — рухнула та поколенческая преемственность, которая для интеллектуальной и культурной жизни Китая всегда имела огромное значение. Ханчжоу, некогда представлявший собой важный очаг культуры, в 1860–1861 гг. был дважды разграблен тайпинами, а его семейные и монастырские книжные собрания полностью истребили: город лишь в наши дни начал восстанавливаться в качестве крупного образовательно-университетского центра.

Сучжоу также потерял очень многое: согласно имеющимся оценкам, в этом городе и его окрестностях, которые в начале войны приютили массы беженцев, в 1860 г. погибло до полумиллиона человек. Наконец, Янчжоу, который в XVIII в. оставался непревзойденным центром учености, тоже не смог восстановить своих лидерских позиций ни в науке, ни в книгопечатании. Среди жертв тайпинского погрома оказались виднейший математик и астроном Ло Шилинь, убитый в 1853 г. в Янчжоу, а также писатель и каллиграф Сюй Южэнь, павший в боях за Сучжоу. В список навсегда утраченных литературных произведений попали многие так и неопубликованные сочинения историка и философа Чжан Сюэчэна. В порядке аналогии давайте представим себе, что произошло бы, если бы в 1860-х гг. основные научные центры Западной Европы от Амстердама до Парижа были бы разгромлены, работавшие в них ученые перебиты или рассеяны, а библиотеки сожжены.

Одна из великих эпох китайской культуры — последняя фаза бытования ее традиционной цивилизации — подходила к концу. В XIX в. империализм и колониализм укрепили силы современности по всему миру, причем как в культурной, так и в технологической сфере. В результате ментальные горизонты повсеместно смещались, а укорененные взгляды и привычные практики, которые зачастую вырабатывались на протяжении тысячелетий, пересматривались. Колониализм энергично и повсеместно насаждал секулярную и капиталистическую модерность. Мир традиционных цивилизаций Евразии, уходящих корнями в железный век и позднюю античность, переживал последние периоды цветения: это происходило при Османах в Анатолии и на Ближнем Востоке, Сефевидах в Иране, Великих Моголах в Индии, Цин в Восточной Азии. Теперь их мировоззренческие вселенные оказались под угрозой, поскольку мощь морских держав, расположенных на атлантическом побережье Европы, распространилась по всему земному шару. Если Китаю и суждено было пережить обновление, то начаться оно должно было не только с преображения физического облика страны и утверждения новых технологий, но с восстановления культурной текстуры, самого этоса цивилизации — или, говоря словами Вэй Юаня, «в сердцах людей». Добиться второго было гораздо труднее.

Опиумные войны и восстание тайпинов явились для китайской империи страшными ударами. Но цинское государство было весьма устойчивым и все еще могло рассчитывать на основательные резервы преданности со стороны своих конфуцианских книжников и администраторов, а также множества усердных чиновников на местах. При наличии в стране целеустремленного руководства обновление по-прежнему было возможно, и теперь за дело взялась новая генерация интеллектуалов и служащих — сторонников глубокого преобразования государства. Поддерживаемое ими движение поощряло открытие первых китайских посольств на Западе, поскольку желало, чтобы страна училась на технологических достижениях Европы и понимала природу западного либерального мышления. Однако в Запретном городе (Гугуне) преобладало неприятие реальных структурных перемен, и реформаторы конца XIX в. не смогли убедить в своей правоте ни центральное руководство, ни региональное чиновничество. В период между восстанием тайпинов и 1911 г. в Китае то тут, то там едва ли не ежегодно вспыхивали восстания, а процесс распада империи вызывал в памяти полосы социальных потрясений, закончившихся падением предшествующих государств. Этот последний этап имперской истории начинается по завершении восстания тайпинов — на развалинах Царства Божьего на земле.

После окончания тайпинской смуты Нанкин^{‹‹1››}, подобно Берлину после Второй мировой войны, лежал в руинах. Писатель Чэнь Цзолинь, сам переживший ужасы бунта тайпинов, был потрясен масштабами разрушений, когда вернулся в свой город и увидел в нем «заброшенные военные лагеря и обезображенные городские стены». По его словам, «вокруг царила мерзость запустения». Великий город минской поры с его великолепной архитектурой лишился своего прошлого: с лица земли исчезло множество значимых мест, городских ландшафтов, храмов и святилищ. Шотландский фотограф Джон Томсон лично созерцал «обширные и унылые пустоши разрушенных улиц, на которых не осталось ни одного жителя». Впрочем, к 1869 г. во многих местах уже начались масштабные восстановительные работы. Тот же Томсон, например, сфотографировал настоятеля буддийского монастыря, присматривающего за кули, которые работали на территории его недавно отреставрированного храма посреди груд обвалившейся каменной кладки и свежеоштукатуренных стен только что возведенных кирпичных пристроек.

Этот период, охватывающий 1860-е и 1870-е гг., известен как Реставрация времен правления императора Тунчжи (Айсингиоро Цзайчунь)^{‹‹2››}; он назван так в честь императора, правившего в 1861–1875 гг. Реставрация сопровождалась политикой «усвоения заморских дел», или «самоусиления», истоки которой восходят к временам, предшествовавшим Первой опиумной войне. Ее традиционно оценивают как провальную, поскольку она концентрировалась на заимствовании сугубо материальных новшеств — среди последних были западные военные технологии, современный флот, а позднее и железные дороги — и не предполагала значимых политических изменений. Тем не менее этот процесс удерживал империю на плаву еще пятьдесят лет; именно в ходе Реставрации Тунчжи были посеяны семена многих событий китайской истории XX в., включая зарождение демократических идей и подъем китайского феминизма. В разоренных городах юга учреждались новые академии, открывались типографии и библиотеки, а в Фучжоу была построена современная военно-морская верфь. В идейной сфере тогда развернулись публичные дебаты, касающиеся преимуществ традиционного китайского обучения по сравнению с западным образованием, а также тех направлений, в которых следует развиваться китайской интеллектуальной традиции. Эти темы останутся в центре общественного внимания на последующие полтора столетия, причем их обсуждение продолжается до сих пор.

После шока, вызванного восстанием тайпинов, перестройка затронула и армию. В 1865 г. под началом Ли Хунчжана — одного из прославленных цинских генералов, который имел дело с западными державами и выступал за модернизацию цинской армии за счет поставок западного вооружения, — в Нанкине построили арсенал. Это был первый в Китае арсенал с литейными цехами, работа которого базировалась на новейших принципах военной промышленности и курировалась британскими военными советниками. Отныне здесь ежегодно производились сотни тонн орудий и боеприпасов — от тяжелой артиллерии, устанавливаемой на железнодорожные батареи, до полевых орудий и лафетов к ним, а также гаубиц, торпед, ракет, пусковых установок.

На одной из фотографий, сделанных Томсоном в Нанкине в 1872 г., представлены китайские чиновники-мандарины в традиционных халатах и шапках, стоящие рядом со сложенными в пирамиду тяжелыми снарядами и картечницей Гатлинга с восемью вращающимися латунными стволами, установленными на деревянном лафете. Орудие, впервые использованное во время Гражданской войны в США, было самым ранним автоматическим огнестрельным оружием, принятым на вооружение китайской армией (его называли «гэлинь»). Этот образчик новейших западных технологий приводился в действие вручную и мог производить двести выстрелов в минуту. И хотя Томсон, посещая арсенал, отметил низкое качество используемого в производстве сырья, а также скудную оплату труда здешних рабочих, начало было положено.

После пережитого потрясения очень важно было вернуть государству твердое ощущение его предназначения. Руководить восстановлением структур гражданской администрации было поручено успешному боевому командиру Цзэн Гофаню. В Нанкине и на юге он запустил масштабную программу, предполагавшую ремонт стен, а также восстановление зернохранилищ, школ, провинциальных ямэней и прочих присутственных мест. Занимаясь всем этим, власти пытались возродить традиционные управленческие институты и побудить купцов и помещиков вернуться в регион Нижней Янцзы.

Главнейшей задачей Цзэн Гофаня было возобновление государственных экзаменов, которые в южной части страны не проводились уже давно; с их помощью власти надеялись подготовить следующее поколение администраторов-конфуцианцев. Зимой 1864 г. в ходе инспекции огромного экзаменационного комплекса в Нанкине власти прояснили масштаб стоящих перед ними задач: хотя 16 тысяч помещений, отводимых под экзамены, по большей части не были повреждены, в них не осталось ни досок, ни парт, а жилые комнаты и рабочие кабинеты начальства оказались полностью разрушенными. Для того чтобы отремонтировать классы и как можно скорее возобновить экзамены, рабочим поручили свезти в экзаменационный комплекс деревянную мебель из тайпинских дворцов, разбросанных по всему городу. Классической системе образования предстояло оставаться нетронутой, но было не ясно, надолго ли.

Когда основные реставрационные работы завершились, в Нанкин приехал сам император. На тот момент члены правящей в Цин маньчжурской династии, вероятно, верили, что им более или менее удалось устоять в бурях середины века, включая и Опиумные войны, и восстание тайпинов. Правителям Цин все еще принадлежала одна из величайших империй в истории, простиравшаяся от Маньчжурии до Центральной Азии и от степей Монголии до лесов Бирмы. Конфуцианским бюрократам, стоявшим в тот день подле своего императора, Китай, должно быть, все еще казался центром человеческой цивилизации. Однако давление на империю нарастало как со стороны иностранных держав, так и изнутри самого Китая, ибо, по мнению некоторых, теперь в повестке дня значилась не только физическая реконструкция, но и фундаментальная культурная перестройка: начинать нужно было с открытия себя миру. И действительно, первые пробные шаги в этом направлении были предприняты уже через несколько месяцев после разгрома тайпинов.

В начале 1866 г. английский клипер, отплывший из Кантона, завершил свое четырнадцатинедельное путешествие и прибыл в Европу^{‹‹3››}. Вместе с пассажирами на берег высадились трое одобренных правительством китайских студентов и их официальный маньчжурский сопровождающий. Одним из членов этой делегации был Чжан Дэ-и — девятнадцатилетний юноша, изучавший английский язык. В будущем ему предстояло стать китайским послом в Англии. Чжан был одним из первых учеников, обучающихся в недавно созданном пекинском Междисциплинарном колледже, куда он поступил в пятнадцать лет, чтобы изучать западные языки. Прибывшая группа не имела отношения к официальной дипломатии; ей поручалось лишь «составить отчет о географическом положении, нравах и обычаях всех стран, которые удастся посетить».

С идеей поездки выступил Роберт Харт^{‹‹4››}, генеральный инспектор британской морской таможенной службы в Кантоне, который, собираясь ненадолго вернуться в Великобританию, решил взять с собой китайских студентов. Харту, жившему в Китае с девятнадцати лет, тогда исполнился 31 год; в будущем он окажется одним из самых влиятельных западных людей в цинском Китае. Он симпатизировал стране, где жил, был ошеломлен ее недавними бедствиями и больше всего мечтал «способствовать китайцам в решении их многочисленных проблем и помочь им, после столь долгого пребывания в изоляции, наладить контакты с Западом, то есть двинуться в направлении того, что западные люди любят называть прогрессом и считают полезным для человечества».

Движимый указанными устремлениями, Харт представил сочувствующему реформам принцу Гуну, главе цинского Большого совета, меморандум, в котором содержались практические предложения по укреплению позиций Китая на международной арене. Среди прочего он, например, давал рекомендации, касающиеся совершенствования почтовых служб и контроля над налоговой системой. Гун, чей харизматичный портрет имеется среди фотографий Томсона, был чрезвычайно дальновидной личностью. Именно он выступил инициатором открытия китайских посольств в зарубежных странах и основал Школу языков и междисциплинарных исследований в Пекине с филиалом в Кантоне, призванную побуждать молодых китайцев к изучению иностранных языков, культур и наук.

Поездка открыла студентам глаза на новый мир военной и торговой мощи европейцев: они увидели французские порты в Индокитае и ощутили британское преобладание на морях от Гонконга до Индии, а потом и до самого Суэца^{‹‹5››}. Царствующие семейства Европы устраивали китайским гостям королевские приемы, организовывая для них экскурсии по ключевым культурным, социальным и промышленным объектам. Париж с его прекрасными парками, бульварами, культурой и кухней показался им самым утонченным городом в мире; вдобавок они не могли не отметить красоту французских женщин и их свободу по сравнению с женщинами в Китае. Увиденное ими в Лондоне болезненно напомнило о недавнем кровавом прошлом: в британской столице проходила выставка трофеев из Летнего дворца, разграбленного англичанами и французами в 1860 г. Студенты были буквально зачарованы современным транспортом, особенно поездами и железнодорожной техникой, настолько, что один из них даже захватил с собой домой действующую модель паровоза с несколькими вагонами. Продолжив путешествие и прибыв в США, они были поражены чистотой американских городов по сравнению с той грязью и вонью, которой отличались старые китайские города. И вновь они упоминают о красоте женщин: «Душистый аромат, исходящий от их тел, был так соблазнителен!» При этом, однако, их поразила свобода взаимоотношений между полами: совершаемые на публике интимные действия, включая прикосновения, поцелуи, да и просто рукопожатия, выглядели совершенно не по-конфуциански. Молодых китайских гостей подобная степень свободы воодушевляла. Один из них, не скрывая волнения, писал об увиденных им дамах, принадлежавших к бостонскому высшему обществу: они «стояли на балконе, прекрасные, как сказочные феи, роскошно одетые и настолько красивые, что любой город мог бы пасть перед их очарованием».

Кроме того, в Америке китайские гости столкнулись с последствиями только что закончившейся гражданской войны. Они начали входить в курс некоторых ключевых социально-политических проблем, которые доминировали в американской политике: «Партия иерархии по-прежнему рассматривает чернокожих как рабов, но больше не смеет говорить об этом вслух. Ей противостоит Партия равенства. Демократия — новая концепция, но главная проблема, похоже, заключается в том, что непримиримые корыстные интересы заводят ее в тупик».

Но сильнее всего первых гостей из Поднебесной поразили различия между Китаем и Западом. Как заметил Чжан, Китай представал иным полюсом человеческого разума: «Здесь нет ничего, что не было бы противоположностью Китаю. В их политике люди обсуждают, а правитель подчиняется; в их семьях жены предлагают, а мужья слушаются; в их текстах слова пишутся слева направо; в их книгах повествование начинается с последней страницы. …Все обыкновения и привычки словно вывернуты наизнанку. Нам все это представляется загадочным»^{‹‹6››}.

После той первой встречи разрешение этой загадки стало для Китая жизненно важным делом. К тому времени открылся путь для более полного взаимодействия с миром на официальном уровне — общение посредством дипломатии. Китай все ощутимее становился частью быстро меняющегося мира, который с неизбежностью преобразовывал и саму Поднебесную империю. Как известно, дипломатия превратилась в важную часть искусства государственного управления уже при прежних империях: Северная Сун, например, самим своим существованием была обязана опытной и тонкой дипломатии, ориентированной на то, чтобы понять Другого. Но государство Цин никогда не отправляло послов дальше границ собственных протекторатов; у него не имелось ничего и близко похожего на обученный корпус маньчжурских чиновников, способных говорить на каких-то других языках, помимо китайского, маньчжурского, монгольского и тибетского. Теперь же для Китая пришло время учреждать представительства за рубежом.

21 января 1877 г. первый посол, представляющий Китай на Западе, прибыл в Великобританию на корабле «Пешавур», которым владела пароходная компания P&O (Peninsular and Oriental Steam Navigation Company). При весе 3782 тонны и длине 115 метров это судно, типичная рабочая лошадка Британской империи на Востоке, приводилось в движение паром, а не парусами — еще один признак быстро меняющейся эпохи. В этом рейсе оно приняло на борт 112 пассажиров первого класса и 106 солдат, возвращавшихся домой из Калькутты. У палубных перил, кутаясь от холода в своей чиновничьей шапке и шелковом пальто на меху, стоял ветеран Опиумных войн и победитель тайпинов Го Сунтао^{‹‹7››}. В качестве переводчика его сопровождал Чжан Дэй-и — тот самый молодой человек, который десять лет назад, будучи студентом, уже побывал в Лондоне. Путешествие из Шанхая в Коломбо через Малаккский пролив подтвердило познания Го Сунтао о впечатляющих размерах Британской империи на востоке, а также о ее военно-морском и торговом превосходстве. Рука об руку с сухопутной Российской империей она, как записал посланник в своем дневнике, «день ото дня все сильнее теснила Китай… сверкая глазами, подобно хищному льву»^{‹‹8››}. Болезненные удары, наносимые ею китайцам с самого воцарения королевы Виктории, многих в Пекине приводили в замешательство.

Перед своим отбытием Го Сунтао направил цинскому правительству меморандум, в котором напоминал, что сложность нынешней международной политики и многочисленность вовлеченных в нее стран обязывают Китай научиться «разбираться в иностранных делах». «С тех пор как мы открыли внешнюю торговлю, в наших взаимоотношениях с иностранцами возникало немало инцидентов, — писал он. — Мы должны выработать правильный внешнеполитический курс, одновременно закладывая основу для могущества и процветания нации. Для этого нашему правительству нужно принять судьбоносное решение».

В тот холодный и сырой зимний день «Пешавур» обогнул скалы Нидлс и вошел в пролив Те-Солент. По левому борту были видны замок Херст и мягкие зеленые леса Бьюли; по правому борту — остров Уайт, где, как сообщил Го Сунтао его переводчик, располагалась одна из резиденций королевы Виктории, Осборн-хаус. Затем корабль вошел в густой туман, скрывающий доки Саутгемптона, и, миновав лес корабельных мачт с флагами всего мира, причалил к берегу. После пятидесяти дней в море Го Сунтао ступил на британскую землю; именно с этого момента по-настоящему началась современная международная дипломатия Китая. Путешествие обещало множество интеллектуальных открытий, а китайский посол, надо сказать, был исключительно хорошо подготовлен для своей миссии. Он родился в 1818 г. и получил образование в престижной классической академии Юэлу, основанной еще при империи Сун (там читал лекции великий Чжу Си). С недавних пор академия расширила свою учебную программу, включив в нее такие прикладные дисциплины, как, например, военная инженерия, политическая экономия и гидротехническое строительство. Среди ее выпускников были видные прогрессивные мыслители конца истории империи Цин — в частности Вэй Юань, автор первых трактатов по западной географии и военно-морской политике (см. главу 16). Именно в стенах этого учебного заведения Го Сунтао подружился с Цзэн Гофанем, «архитектором» Реставрации Тунчжи. В Первую опиумную войну, будучи совсем молодым офицером, он организовывал линии обороны на Янцзы, а в ходе Второй опиумной войны построил форты Дагу, правда, лишь для того, чтобы увидеть, как под грохот орудий они были взяты англо-французскими штурмовыми отрядами. Позже Го командовал войсками, подавлявшими восстание тайпинов. Это был человек-реалист, привыкший твердо стоять на земле.

Как и его друг Цзэн Гофань, Го Сунтао выступал ярым сторонником «самоусиления» Китая: даже в разгар тайпинской войны он призывал к преподаванию иностранных языков в китайских школах. Его взгляды начали тревожить консерваторов еще до того, как он покинул Китай с дипломатической миссией; это неудивительно, поскольку бывший генерал был последовательным приверженцем радикального преобразования страны. Он отстаивал внедрение технологических новшеств, а также реформирование образования и призывал изучать и понимать Запад. Этот «апостол прогресса», как назвала его лондонская The Times, с ненасытным любопытством присматривался к Великобритании и в особенности к ее парламентским институтам, которые казались ему относительно недавним явлением. Рассуждая о присущей британцам политической культуре парламентской демократии, он отмечал:

Истоки нынешнего прогресса Великобритании он усматривал в научной революции, проложившей путь к той модерности, которой, по его мнению, явно не хватает в Китае. Особую роль в состоявшемся преобразовании Го Сунтао приписывал сочинению Фрэнсиса Бэкона «Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы», переведенному им перед отъездом в Европу на китайский язык. В этой книге он усматривал основополагающий текст западной современности, который к тому же казался крайне актуальным и для китайских реалий: ведь в нем говорилось о необходимости решительного разрыва с прошлым. Размышляя о статусе конфуцианской классики в Китае, Го Сунтао писал:

Раз за разом возвращаясь к этим темам на страницах своего дневника во время путешествия по Великобритании, Го Сунтао сопоставлял исторические пути Китая и Европы:

Так что учиться предстояло очень и очень многому. Го Сунтао отправился в Оксфорд, где присутствовал на лекции видного синолога Джеймса Легга. В Лондоне он посетил английские фабрики и с болью осмотрел очередную выставку китайских сокровищ, вывезенных из Летнего дворца. В июле он с вокзала на Ливерпуль-стрит отправился в Ипсвич, чтобы посетить машиностроительный завод Ransomes & Rapier и своими глазами увидеть, как делают паровозы. По его замечанию, чтобы покрыть то расстояние, на которое в Англии достаточно двухчасовой поездки на поезде, в его собственной стране потребовались бы два или три дня. Он все больше убеждался в том, что локомотивы и рельсы изменят жизнь Китая. «Железные дороги будут пронизывать страну так же, как кровеносные артерии пронизывают человеческое тело», — писал Го Сунтао в Пекин своему министру, призывая к незамедлительному развитию железнодорожного сообщения. Причем он отдавал себе отчет в том, что эту технологию можно применять и в оборонных целях, поскольку «одним из способов, благодаря которым Великобритания смогла воспользоваться шатким политическим положением Китая, стало то, что англичане появились у наших берегов словно в мгновение ока, покрыв расстояние в 70 тысяч ли».

Один из спутников Го Сунтао оставил запись об интереснейшей встрече посла с семидесятилетним инженером-путейцем Ролендом Стефенсоном: «16 марта 1877 г. он, посетив нас с визитом, рассказал, что занимался строительством железных дорог в Англии и Индии. Система английских железных дорог простирается на 510 тысяч лиг[91] и стоит 630 миллионов фунтов стерлингов. Ежегодно по ним перевозят 507 миллионов пассажиров и 200 миллионов тонн грузов». В ходе беседы Стефенсон развернул перед хозяевами «весьма обстоятельную карту» предполагаемой китайской железнодорожной сети. «В своем возрасте он больше не мог выполнять всю работу самостоятельно, — сообщал Го Сунтао, — но был в состоянии направлять других». Стефенсон оставил свою карту в посольстве; можно сказать, что именно в тот день состоялось учреждение системы железных дорог, которая сейчас является самой протяженной и современной в мире. После этой встречи один из спутников Го записал в своем дневнике:

Таким образом, 150 лет назад Го Сунтао сформулировал некоторые фундаментальные вопросы, касающиеся пути Китая в современность, от прикладной инженерии и долгосрочного экономического планирования до реорганизации всей системы познания. Перемены, на которые надеялись Го Сунтао и его единомышленники-реформаторы, предполагали не только модернизацию Китая посредством технологий, но и принятие модерности как таковой, преобразование самого образа мышления, присущего великой китайской традиции. Однако был ли Китай готов прислушаться к этим людям?

Британская пресса довольно быстро осознала, что открытие постоянного китайского посольства в Лондоне является «событием, беспрецедентным в истории отношений между Китаем и зарубежными странами»; некоторые журналисты даже называли его «славной страницей британской истории». Но в самом Китае реакция оказалась более сдержанной. Будучи выдающимся ученым, социальным критиком и государственным деятелем, Го Сунтао уже давно стал приверженцем грамотного и просвещенного подхода к Западу. Но внутри его страны подобным идеям противостояла сила, которую дипломат считал китайским аналогом Оксфордского движения и называл «консервативным возрождением высокой конфуцианской церкви». Она была ориентирована на очищение национальной жизни и, соответственно, противодействие проникновению в Китай западного мышления. По возвращении на родину Го Сунтао оказался мишенью злобной кампании, организованной сторонниками этой линии, «пуристами» из числа книжников-чиновников, оплотом которых служила субсидируемая государством академия Ханьлинь. Попав под огонь жестокой критики и оказавшись на периферии общественной жизни, Го Сунтао умер одиноким и разочарованным; его интереснейшие дневники были запрещены к публикации и увидели свет только в наше время.

Империя Цин устояла в Опиумных войнах и катаклизмах тайпинского восстания, но тем не менее общество по всему Китаю пришло в состояние возбуждения. Представители деловых кругов в договорных портах были готовы работать с Западом. Повсюду кипели дискуссии о будущем Китая, в которых участвовали самые разные люди: от побитых недавними бедами интеллигентов из городов дельты до высоколобых книжников из сунской Литературной школы в Гуйчжоу. При этом, однако, многих видных деятелей, которые могли бы способствовать переменам, уже не было на свете: героический уполномоченный Линь погиб в самом начале тайпинского побоища; блестящий стратег и мыслитель Вэй Юань умер отшельником в монастыре в Ханчжоу, когда город пал под ударами повстанцев; поэт и критик Чжэн Чжэнь погиб на частоколе на горе Юймэнь; а Цзэн Гофань, «архитектор» реставрации, умер в 1872 г.

Теперь эстафету предстояло принять новому поколению реформаторов: среди них были, в частности, теоретик «нового мира» Кан Ювэй, родившийся во время войны в 1858 г.; журналист, ученый, реформатор и общественный деятель Лян Цичао, родившийся в период Реставрации в 1873 г.; великий писатель и публицист Лу Синь (1881); а также феминистки новой волны, в том числе такие яркие женщины, как Цю Цзинь (1875) и Хэ Чжэнь (1883). Именно это только что народившееся поколение вовлечет сторонников реформ в открытое столкновение с цинским правительством и в конечном итоге обрушит империю.

Но прежде, однако, стране предстояло испытать новое давление со стороны внешних сил. В ходе Второй опиумной войны, когда тайпинская эпопея подходила к концу, англичане и французы опять вынудили китайцев пойти на уступки. На побережье и во внутренних районах страны были открыты новые договорные порты и торговые зоны; теперь их было более восьми десятков. В ходе тайпинской войны войска европейских держав прямо вмешивались в боевые действия, чтобы защитить западные интересы; после ее завершения в некоторых китайских городах появились кварталы, похожие на европейские: тут имелись виллы, банки, телеграфная связь, железнодорожные и трамвайные линии. Пополнив свое население бежавшими от тайпинов торговцами, Шанхай начал превращаться в величайший город мира^{‹‹13››}. Таким образом, страна понемногу открывалась; но в этом таилась глубокая угроза привычному восприятию Китаем как самого себя, так и окружающего мира.

По мнению одних, нужно было трансформировать все общество: имперскую систему с ее вековыми ритуалами, обращенную внутрь себя конфуцианскую культуру, феодальный порядок с обслуживавшей его правовой системой, которая никогда не знала обособления от исполнительной власти. Между тем в стране даже традиционные экзамены проводились освященным веками способом: действо творилось в огромных городских залах, где тысячи крошечных кирпичных кабинок ждали книжников, погруженных в древнюю классику. С точки зрения реформаторов, от всей этой ветхости требовалось отказаться.

Однако в глазах других китайская традиция все еще оставалась потенциальным инструментом возрождения, способным вписаться в комбинацию «западные технологии плюс китайская культура». Действительно, китайские академии уже начали преподавать западную науку и политическую философию, а китайских студентов отправляли на Запад; но при этом всем китайским патриотам было ясно, что самой большой угрозой сохранению Китая как единого государства остаются посягательства и устремления империалистов. Некоторые сторонники модернизации настаивали на том, что единственный выход — делать как можно больше заимствований у Запада и во всем подражать ему: максимально быстрыми темпами проводить индустриализацию, внедрять современное вооружение, осваивать корабли, пушки, железные дороги, поднимать промышленность. Но уже в 1870-е гг. произошли новые столкновения с европейцами. Судоверфи в Фучжоу не успели построить, как французы разрушили их. В воздухе пахло порохом.

Тем временем в сельской местности сохранялись прежние порядки. В провинциях, вопреки нестихающим крестьянским волнениям, разгулу бандитизма и пиратства, лояльные местные чиновники старой выучки все еще пытались управлять Китаем от имени Сына Неба, а образованные помещики и купцы продолжали поддерживать идеалы конфуцианского общества «благодеяниями и благочестием».

В память о таких людях на побережье Фуцзяни оставлено множество надписей. В одной из них, датированной 1882 г., рассказывается о том, как жители маленького городка Аньхай, расположенного недалеко от Цюаньчжоу, в последние дни правления Цин заботились о своих бедняках. В Китае помощь бедным была давней традицией, и «дома утешения» появились сотни лет назад; однако, начиная с XVIII в., общенационального законодательства о помощи бедным не существовало, и поэтому бремя социального обеспечения большей частью ложилось на местные общины. Его несение предполагало строительство и содержание приютов для вдов и сирот, «домов долголетия» для стариков, «домов младенца» для брошенных маленьких детей, в основном девочек. Списки занимавшихся всем этим благодетелей и сегодня можно увидеть в храмах на юге страны. Один из них — храм Чистоты и великодушия в Аньхае, оснащенный подсобными постройками для бедных, — был основан в 1875 г. группой городских аристократов. Но сами инициаторы проекта были небогатыми людьми, а «их финансовые возможности не соответствовали их намерениям»: в результате проект застопорился из-за нехватки средств. К счастью, видный представитель одного из местных кланов и «великодушный купец» господин Жуэй-Ган в тот момент вернулся из Шанхая и вложил часть денег, заработанных в бурно развивавшемся мегаполисе, в учреждение местного благотворительного общества. Они с братом купили большое здание с общественным залом, молитвенной комнатой, ритуальным помещением и приемной, а потом привлекли к проекту других представителей местной элиты. «С тех пор, — говорится в надписи, — вдовы и сироты из бедных и неимущих семей со всего города стали получать ежемесячное содержание, у больных имелись лекарства, у скончавшихся появились гробы, а нуждающиеся бродяги получали вспомоществование. Здесь помогали обездоленным и поддерживали тех, кому угрожала опасность…»

Этот рассказ, датированный началом июня 1881 г. и снабженный цитатами из «Книги перемен» и «Книги документов», убеждает, что за пределами больших городов еще был жив дух старого порядка: старая конфуцианская вера в то, что великодушие и добродетель, а не закон, власть или государство служат ключами к социальной справедливости. Но на побережье, в среде, где Жуэй-Ган заработал свое состояние, в больших центрах, подобных Шанхаю, городские элиты стремительно менялись, впитывая европейские идеи индивидуализма и капитализма, которые скоро начнут размывать старые убеждения правящих классов. Теперь многочисленные критики правительства начали выступать за обновление общества сверху донизу, а некоторые агитировали даже за прямое действие — восстание против императора и сопротивление пагубному влиянию иностранцев. И в 1890-х гг. произошел новый взрыв.

На фоне засухи и голода, нищеты и классовой войны по всему Китаю вспыхивали крестьянские восстания. В 1894–1895 гг. Китай потерпел унизительное поражение в крайне неудачной для него войне с Японией. Теперь колониальные державы слетались к китайским землям, подобно стервятникам: русские, японцы и немцы разворачивались на севере, французы и англичане — на юге. Издевательские карикатуры, печатаемые в западных книгах и периодических изданиях, изображали Китай в виде роскошного пирога, ожидающего, пока его разрежут. Королева Виктория, царь и кайзер сидели вокруг, сверкая жадными глазами и облизывая губы. Отношение иностранцев к Китаю претерпевало очевидный сдвиг: цивилизация, которой восхищались европейские философы XVIII в., теперь высмеивалась — ее представляли больным великаном, запертым в своем прошлом и неспособным даже защитить себя.

Реагируя на это, внутри Китая все громче стало заявлять о себе движение в поддержку реформ. Такие мыслители, как Кан Ювэй, доказывали, что в настоящий критический момент приходится добиваться уже не просто «самоусиления», а самой решительной трансформации идеологических установок и общественных институтов. Выступая за конституционную монархию по образцу Японии эпохи Мэйдзи, Кан Ювэй смог склонить молодого императора Гуансюя к поддержке своих идей, и летом 1898 г. император инициировал программу «Сто дней реформ»^{‹‹15››}. Гуансюй издал ряд указов, запускающих преобразования сразу в нескольких сферах: среди прочего предполагалось упразднить традиционную экзаменационную систему, внедрить в образовательные программы западные учебные планы, учредить конституционную монархию, ускорить индустриализацию и принять капиталистические принципы, позволяющие укрепить экономику. Для китайской истории это был необычайно радикальный манифест, вобравший в себя многие идеи, которые обсуждались противниками деспотии еще 300 лет назад, со времен дунлиньского движения. Если бы императорские решения были претворены в жизнь, современная история Китая могла бы пойти совсем другим путем; не исключено, что стране удалось бы избежать многих катастроф, пережитых ею в XX в. Но реформаторы столкнулись с противодействием консерваторов, засевших в правительстве, в том числе и членов императорской фамилии во главе со вдовствующей императрицей Цыси. Когда раскрылись планы реформаторов отстранить ее от власти, в стране произошел государственный переворот, в результате которого они были разгромлены, а император оказался под домашним арестом. Преобразователей частью казнили, а частью изгнали за границу. Цыси сокрушила их во имя унаследованных от предков древних законов Китая:

Столкнувшийся с таким натиском император Гуансюй «дрожал от страха и не осмеливался отвечать». То был критически важный момент; если бы государь преуспел в своих начинаниях, то открылся бы путь к конституционной монархии и прочим коренным изменениям в политической системе. Но этому не суждено было случиться. Попав в ловушку почтения к предкам и согнувшись под бременем воплощаемой им власти, император отступил от своих намерений и подчинился домашнему аресту. Именно в таких условиях год спустя, в последние дни столетия, Гуансюй в последний раз совершил самый торжественный из всех государственных ритуалов: великую церемонию зимнего солнцестояния у Алтаря Неба, с описания которой началась эта книга. Это действо не повторится больше никогда. Уже в следующем 1900 г. цинское правительство будет ввергнуто в катастрофу, от которой оно так и не сумеет оправиться. Северный Китай охватит грандиозный бунт — восстание ихэтуаней.

В «Ицзин», великой китайской мантической книге, истоки которой восходят к гадальным надписям на костях и панцирях черепах бронзового века, есть пассаж, посвященный переломным периодам в жизни обществ. Там сказано, что о надвигающемся кризисе всегда предупреждают два знака, а затем, с появлением третьего, кризис реализуется. Для Китая, уже пережившего восстание тайпинов, ихэтуани стали вторым великим знаком.

На северо-востоке страны, в Шаньдуне, поднялось крестьянское восстание, спровоцированное голодом, засухой, экономическими неурядицами, а также массовым недовольством, направленным против цинского правительства. Во главе повстанцев стояли члены Общества кулаков во имя справедливости и согласия (Ихэцюань), или, как их называют в англоязычной литературе, боксеры^{‹‹17››}. Подобно борцовским клубам во время Иранской революции, клубы боевых искусств в Китае издавна были рассадниками инакомыслия — начиная с религиозных сект, подобных «Белому лотосу» и «Красным повязкам» в XIV в., и заканчивая спортивными обществами нынешней коммунистической эпохи. В 1899 г. один из лидеров ихэтуаней по имени Чжу и по прозвищу Красный Фонарь (Хундэн) был странствующим целителем; занимаясь этим делом, он не раз заявлял о том, что является потомком первого императора Мин. Ностальгически взывая к образу Чжу Юаньчжана и его беспощадным кулакам, он выдвинул лозунг «Долой Цин — восстановим Мин!». Ихэтуани, считая себя воплощением древних духов Китая, были решительными противниками империализма, колониализма и христианства.

В начале 1900 г. ихэтуани, в черной одежде и с черными платками на головах, устремились к Пекину, призывая к истреблению иностранцев и избавлению от их влияния. Эти обскуранты и мистики откликались на глубочайшее возмущение, утвердившееся по всему Китаю. Разумеется, на Западе ихэтуаней изображали жестокими дикарями, вышедшими из отсталого социума. Древняя китайская цивилизация с ее конфуцианскими идеалами, прекрасными и таинственными ритуалами, культура, горячо любимая французскими философами вроде графа де Токвиля и отца Габе, теперь стала объектом отвращения. «Цивилизованный» мир упрекал ее в варварстве, выдавая нескончаемые потоки расистских карикатур, открыток и фотографий. Внешние наблюдатели усматривали в происходящем устрашающий выброс иррациональных сил, таившихся под поверхностью архаичной цивилизации, которой было просто необходимо войти в современность, отбросив свое старое, никуда не годное «я». Они презирали ихэтуаней как безумную секту, скованную прошлым и ведомую людьми, которые полагают, будто железные дороги рвут духовные скрепы нации, верят, будто голод начинается из-за гнева богов, считают, будто их слово сделает последователей неуязвимыми для пуль. Но при всем этом ихэтуани пользовались широкой поддержкой крестьянских масс; выступив на Пекин, они собрали под своими знаменами огромное число сельских жителей, которые, направляясь к столице, по дороге разрушали христианские церкви, а также убивали европейцев и крещеных китайцев. Наблюдая за всем этим, вдовствующая императрица созвала в Пекине заседание правительства, на котором было принято решение поддержать ихэтуаней. Так империя Цин объявила войну колониальным державам.

В тогдашнем Пекине иностранцы проживали в своем собственном Посольском квартале, который по площади равнялся Запретному городу. Для простых пекинцев это и в самом деле был еще один запретный город: им разрешалось вступать на его территорию только в качестве прислуги. Внутри располагались западные магазины и клубы, католическая церковь, новый Hôtel de Pékin, железнодорожный телеграф, немецкое кладбище, а также дипломатические миссии Франции, России, Великобритании, Германии, Америки и Голландии. Место было настоящей крепостью, обнесенной высокими стенами, насыпями, платформами и надежно укрывавшей около девятисот европейских дипломатов, солдат и гражданских лиц, а также почти три тысячи китайских христиан. Все они готовились выдержать осаду ихэтуаней, которых теперь поддерживали войска императорской армии.

По мере распространения восстания ихэтуани истребляли европейцев, оказавшихся за пределами больших городов, вырезали китайские христианские общины и грабили их имущество. Но вскоре в Тяньцзине высадилась двадцатитысячная армия, выставленная восемью иностранными державами, которые имели в Китае коммерческие или иные интересы. Продвигаясь от побережья вглубь страны, экспедиционный корпус в середине лета 1901 г. прорвал кольцо осады. Столица была взята штурмом, после которого иностранные державы начали мстить китайцам, развязав вакханалию грабежей и убийств. Ихэтуаней беспощадно казнили без суда и следствия прямо на тротуарах. Фотографы, которые раньше снимали воротил договорных портов, теперь делали снимки ихэтуаней с колодками на шеях, в клетках или загонах, ожидающих смерти. Сохранились душераздирающие фотографии, на которых ихэтуаней обезглавливают прямо на улицах: на них отрубленные головы валяются на залитом кровью песке прямо возле дверей магазинов, а запуганная толпа наблюдает за происходящим под присмотром европейцев в пробковых шлемах.

По мнению некоторых западных журналистов, зверства, совершенные европейцами и их союзниками, включая изнасилования и убийства, были слишком ужасными, чтобы о них можно было рассказывать западной публике — исключение делалось только для русских и японцев, описывать аналогичные злодеяния которых считалось вполне допустимым. Подобно тому, как более сорока лет назад сообщения Карла Маркса о зверствах англичан в Индии отказывались публиковать в Великобритании или Европе, информация о военных преступлениях, совершаемых носителями цивилизации на этот раз, также была сочтена «неподходящей» для того, чтобы позволить британской публике обсуждать ее в клубах или за завтраком.

После того как в 1860 г. во время Второй опиумной войны англо-французские войска разрушили Старый летний дворец Юаньминъюань под Пекином, вдовствующая императрица успела восстановить в парке Ихэюань часть павильонов и садов — государыня очень любила проводить здесь лето. Но теперь, в отместку за то, что она поддержала Восстание ихэтуаней, британцы отправили армию на холмы и вдребезги разнесли все, что было восстановлено, разрушив даже храмы и осквернив буддийские образы. Для оккупационных держав в 1900 г. не было ничего святого.

Итак, бунт завершился тем, что империалисты устроили в стране погром, а цинское государство было потрясено до основания: не сумев вовремя решить, как ему лучше действовать, оно попало в наихудшее положение из всех возможных. Восстание ихэтуаней оказалось для него началом конца. Даже в провинции вера в империю, великую систему конфуцианских ценностей и поддерживающие ее церемонии, утратив харизму, начала угасать. Старые императивы, включая следование обрядам и ритуалам, преданность императору, почитание истории, утратили смысл. Весь огромный, магический, воображаемый мир, наполненный верованиями и символами, трещал по швам. Мандат Небес был утрачен.

Наложенная на цинское правительство контрибуция, которую предстояло выплачивать на протяжении сорока лет, сегодня эквивалентна более чем 60 миллиардам долларов. Обратившись к бесчисленным дневникам и мемуарам, оставленным современниками, мы можем узнать, как воспринимал происходящее китайский народ. В этом плане весьма примечательным источником служит состоящий из двухсот тетрадей дневник самого простого человека из маленькой деревни, располагавшейся недалеко от шахтерского города Тайюань в провинции Шэньси.

Звали его Лю Дапэн^{‹‹18››}; в своих краях он едва ли мог претендовать на какую-то социальную значимость, но в итоге сумел выступить в роли «рядового китайца», выражающего истинные чувства людей. Лю Дапэн успешно сдал провинциальный экзамен, но на службе никогда не состоял. Это был учитель, земледелец, управляющий шахтой, верный императору и старым обычаям. Оставаясь приверженцем традиционной конфуцианской морали, он не относился к тем, кто поддерживал фанатиков, хотя первопричины восстания представлялись ему очевидными. В своем дневнике Лю Дапэн писал о распространявшемся повсюду насилии и об убийствах новообращенных христиан-китайцев. Он был потрясен жестокостью творившихся расправ, ведь ихэтуани проходили через его собственную деревню, буквально мимо его дверей, но тем не менее конфуцианские ценности не мешали ему видеть в ихэтуанях своего рода патриотов. Отрывки из дневников Лю Дапэна приводятся здесь в переводе Генриетты Харрисон:

По мнению Лю Дапэна, наблюдавшего за событиями из окон своего ветхого дома на главной улице деревни, теперь на карту было поставлено само существование империи. Он по-прежнему верил в старую экзаменационную систему. К собственному разочарованию, сам Лю Дапэн выдержал экзамен только на провинциальном уровне, дважды провалив общенациональные испытания в Пекине, но он уважал солидных господ, успешно прошедших их и получивших высшие ученые степени: по его мнению, они лучше всех разбираются в том, что такое конфуцианское видение социального порядка и общественной морали. Он по-прежнему считал, что самого великого уважения достойна фигура всемогущего и преображающего мудреца-императора — в данном случае находящегося под стражей императора Гуансюя, бледного человека с вытянутым лицом. Лю Дапэн верил, что за публичной маской скрывается суровое, мудрое и неизменное великодушие. Образ императора являлся Лю Дапэну даже в сновидениях^{‹‹19››}, и тогда он, бедный сельский учитель и управляющий шахтой, получал возможность выступать перед венценосцем с критикой, разоблачая бесчестных и некомпетентных советников, которые поставили нацию на грань катастрофы:

Конечно, китайская культура была не единственной, где простым людям по ночам снился монарх, но едва ли мы сможем найти лучший пример того, насколько глубоко многовековой образ мудреца-правителя впитался в подсознание простых китайцев. Тем не менее, писал Лю Дапэн в дневнике, рассуждая о своих соседях, проживающих в угольном поясе Шэньси, в нынешние времена налоги, вводимые из-за выплат контрибуции, обрекли людей на самые суровые лишения — и, «если не принять соответствующих мер, угнетенные восстанут».

В Пекине власть Цин была восстановлена, но теперь правительство находилось во власти иностранцев и погашало гигантские репарации. Реформисты и революционеры, оставшиеся в живых после «Ста дней реформ», бежали в Японию, где продолжали печатать статьи и публично выступать против правителей Китая и строить планы по свержению маньчжурской династии. Революция витала в воздухе, причем ее флюиды затрагивали и китайских женщин. Их положение в столь патриархальном обществе всегда было тяжелым, но теперь все стремительно менялось. Первая женская школа в Китае была основана в Шанхае 1 июня 1898 г., в период реформаторских «Ста дней». Отныне для интеллектуалов, поддерживающих реформы, женское образование превратится в один из ключевых приоритетов: новый лозунг сигнализировал о подъеме женского движения по всему Китаю. Создание образовательных учреждений для женщин стало главнейшим приоритетом для молодых интеллектуалов и революционеров; в результате в первые годы XX в. в стране открылось множество школ для девочек и женщин, в которых преподавание велось по западным учебным программам.

Как мы уже видели, феминистские идеи циркулировали среди женщин-художниц, поэтесс, писательниц на протяжении многих столетий. Они были вынуждены предаваться творчеству в рамках сложившихся культурных ограничений, отыскивая способы публичного выражения собственных чувств и мыслей. В XVIII–XIX вв. из-под печатного станка выходили сочинения тысяч авторов-женщин. Тем не менее модерное феминистское движение возникло в Китае только в ходе борьбы за реформы, развернувшейся в 1890-х гг. Некоторые из женских журналов, основанных в первом десятилетии XX в., пользовались большим влиянием в среде радикалов, как мужчин, так и женщин, для которых освобождение женщин виделось центральным вопросом любой подлинной революции. Их звездой стала поэтесса-феминистка и националистка Цю Цзинь.

В наши дни харизматичная, обожающая западную мужскую одежду, страстно увлекающаяся боевыми искусствами Цю Цзинь была превращена кинематографом в героиню кун-фу. В действительности, однако, она принадлежала к старинной и образованной семье из Шаосина, которая обеспечила ей хорошее классическое образование. В возрасте двадцати с небольшим лет, попав в ловушку несчастливого брака по расчету, она познакомилась с революционными идеями и отправилась в Японию, чтобы присоединиться к другим изгнанникам, планирующим ниспровержение цинского государства. Там она влилась в эмигрантское республиканское движение, основав радикальный журнал, выходивший на языке простонародья и стремившийся предоставить женщинам слово в политической сфере — ведь в Китае их голос так долго подавлялся. В одном из номеров она напечатала блестящий манифест — «Почтительное воззвание к 200 миллионам китайских товарищей- женщин», — в котором обрушилась с критикой на патриархальные традиции, порождавшие несчастливые браки, подобные ее собственному, и безобразный обычай бинтования ног, из-за которого она также пострадала лично. Доказывая, что западническое правительство обеспечит женщинам более светлое будущее, чем конфуцианское государство, она отстаивала свободу вступления в брак и право на получение образования. Блистательная и смелая, она была трагической героиней неудавшейся революции 1907 г.

Цю Цзинь вернулась в Китай, чтобы издавать другой радикальный женский журнал, «Женщины Китая» («Чжунго нюйбао»), но он был закрыт властями. Наконец, ее задержали прямо в школе для девочек в Шаосине, где она работала помощницей преподавателя. Несмотря на пытки, которым ее подвергли, Цю отказалась признаться в связях с заговорщиками, хотя ее изобличали собственные произведения. Когда полиция окружила родовой дом, члены семьи сожгли компрометирующие документы на заднем дворе. Однако они не знали о маленькой потайной нише, позже найденной в ее спальне: там хранились революционные листовки и оружие. Ее последнее стихотворение заканчивается словами: «Моя смерть сейчас не имеет никакого значения; все, чего я хочу, — чтобы моя жертва помогла сохранить нашу страну».

Цю Цзинь была обезглавлена 15 июля 1907 г. в центре Шаосина, величайшего литературного города Китая. Теперь на месте ее казни стоит памятник. Он возвышается прямо напротив большого торгового центра, где нынешние китаянки могут покупать товары со всего мира. Тем не менее написанные ею слова не забыты: «Не говорите мне, что женщины не могут быть героями».

Молодая феминистка Хэ Чжэнь услышала новость об этом, находясь в Японии. Она известна не столь широко, как Цю Цзинь, но сегодня именно ее представляют одной из самых ярких, хотя и трагических, предшественниц модерного феминистского движения в Китае. Подробности ее далеко не полной биографии, а также некоторые из ее произведений стали известны лишь поколение назад: первые посвященные Хэ Чжэнь работы увидели свет в 1980-х гг., а на Западе и вовсе переводы и исследования появились лишь в 2013 г.

Появившись на свет под именем Хэ Бань недалеко от Янчжоу, на слиянии Большого канала и Янцзы, она стала еще одним порождением звездного литературного мира Цзяннани. После обучения в Школе женщин-патриоток, расположенной в космополитичном Шанхае, она сделалась ярой противницей империи Цин, из-за чего еще в юности была вынуждена перебраться в Токио. Там она присоединилась к группе анархистов, издававших в 1907–1908 гг. журнал «Естественная справедливость» («Тяньи»). Она также писала для китайского анархистского журнала «Новый век» (Xin Shiji), выходящего в Париже, — одного из первых модернистских изданий. Публикуясь под псевдонимами Хэ-Инь (фамилия ее матери) и Чжэнь («раскат грома»), она оказала заметное влияние не только на подъем китайского феминизма^{‹‹20››}, но и на идеи социальной революции и даже на коммунизм первого десятилетия XX в. В 1904 г., находясь в Токио, она прочитала первый японский перевод «Манифеста коммунистической партии», который за шесть лет переиздавался семнадцать раз. (Перевод на китайский язык, причем сделанный с английского текста, появился только в 1920 г.) В то самое время, когда суфражистки вели свою борьбу в Великобритании, Хэ Бань учредила Ассоциацию по восстановлению прав женщин, призывая к применению силы для того, чтобы положить конец угнетению женщин мужчинами и устранить разъедающее влияние союза между правящим классом и капитализмом. Среди ее недавно обнаруженных работ есть эссе «К вопросу об освобождении женщин», опубликованное в «Тяньи» в 1907 г. и переведенное на английский Лидией Лью, Ребеккой Карл и Дороти Ко. В наши дни оно вполне может считаться одним из выдающихся феминистских текстов:

В других ее работах, например в эссе «О женском труде», написанном в 1907 г., еще до крушения империи, обличались экономическое закабаление женщин, детоубийство и проституция. Кроме того, Хэ Чжэнь^{‹‹21››} писала антивоенные трактаты, призывала к революции в экономике, а в «Феминистском манифесте» выступила с мощной критикой патриархата. Последний из упомянутых текстов был весьма популярен в радикальной среде после Первой мировой войны.

В отличие от многих своих современников, Хэ Чжэнь была интернационалисткой. Ее заботила не столько судьба Китая как нации, сколько взаимосвязь патриархата, империализма и капитализма, а также глобальный характер гендерного угнетения. Нам известно, что после падения империи в 1911 г. она вернулась в Китай и что ее муж работал в Пекинском университете, но что с ней случилось после этого, до сих пор остается загадкой. Мы не знаем даже, как выглядела эта женщина, поскольку до сих пор удалось надежно идентифицировать только одно нечеткое изображение. Рассказывают, что после смерти мужа она пережила нервный срыв и умерла, но ее подруга, поэтесса Лю Яцзы, говорила, что она отреклась от мира и стала буддийской монахиней, взяв имя Сяо Ци — «Бесталанная». Возможно, ее подавили масштабы тех задач, которые она так смело наметила в своих трудах. Нам неведомо, как долго она прожила и какие события китайской трагедии XX в. ей удалось увидеть собственными глазами. По-видимому, об удивительной истории этой женщины еще многое предстоит узнать.

Застряв между конфуцианским прошлым и западным будущим, империя сотрясалась в судорогах, а по мере того как угасали вера и преданность подданных, таяла и ее мощь. В 1900–1906 гг. по всей восточной Цзянсу и соседним регионам вспыхнули восстания под знаменами Триад, а на западе продолжали сражаться недобитые ихэтуани. Вдобавок ко всему в 1907 г. разразился голод. Для зарубежной печати надвигающаяся катастрофа, как и все крупные события в Китае за последние десять лет, стала главной новостной темой. Во вторник, 1 января 1907 г., The Manchester Guardian^{‹‹22››} опубликовала заметку под заголовком «Четыре миллиона голодающих»:

Из других источников поступали не менее мрачные новости:

Китай, когда-то бывший величайшей державой в мире, больше не мог прокормить свой народ. В отчаянной попытке реанимировать древний язык верности и добродетели Конфуция даже повысили в статусе:

Китайский голод 1907 г. длился недолго, и тем не менее он унес жизни почти 25 миллионов человек. Затем, когда восточные и центральные области страны еще приходили в себя от серии неурожаев, сильный ураган затопил более 100 тысяч квадратных километров плодородных сельскохозяйственных угодий, уничтожив все посевы в регионе. Продовольственные бунты происходили ежедневно и часто подавлялись маньчжурскими гарнизонами с жертвами среди голодающих. «Хорошим сейчас принято считать тот день, — сообщал корреспондент The Manchester Guardian, — когда от голода умирало не более пяти тысяч человек».

В первые годы XX в. местное общество позднецинской эпохи страдало от религиозных и клановых распрей. Его будоражил рост населения, высокие налоги и ограничения на владение землей. Документы из местных архивов со всей обширной территории страны свидетельствуют о напряженности, нараставшей в перегруженных повинностями сельских общинах, а также об отчаянных усилиях центральных и местных властей, стремящихся хоть как-то совладать с ситуацией. В нашем последнем примере того, как старый конфуцианский уклад пытался удерживать подданных в повиновении, опираясь на традиционную связку добродетели и наказания, затрагивается деятельность добросовестного уездного чиновника, работающего на юго-восточном побережье.

Тысячи километров бухт и заливов, протянувшихся вдоль берегов провинции Фуцзянь, обращенных к Тайваню, а также расположенные за ними горы и леса на протяжении веков создавали проблемы для китайского государства: в подобных местах было нелегко заниматься управлением и поддерживать правопорядок. В первом десятилетии XX в. в одной деревне неподалеку от старого торгового города Цюаньчжоу разгорелась жестокая вражда между кланами Лю и Цай. На ее примере хорошо виден перепад, отделявший чаяния центра от реалий периферии. Конфликт втянул в себя множество окрестных деревень и в конечном итоге погубил сотни людей. В конце концов, когда местные начальники расписались в полнейшем своем бессилии, они убедили губернатора провинции отправить в регион местную армию, поручив ей покончить с междоусобицей. Наш герой Ли Вэй был уездным начальником и военным комиссаром в округе Цюаньчжоу. Именно этому человеку, воспитанному в классических традициях, поручили прекратить жестокую межклановую войну, вспыхнувшую после того, как семейство Цай подало протест против реконструкции семейством Лю своего родового чертога, который, по их словам, оказался слишком высоким и в силу этого нарушавшим фэн-шуй у могил их предков. В конце концов вражда распространилась по всему уезду. Повествование продолжает сам начальник Ли, рассуждающий в стародавнем духе беспредельно лояльного слуги государя:

С 1904 по 1907 г. в городе сменилось пять уездных начальников, но ничего не помогало, и в итоге за шесть лет междоусобицы погибли триста человек. Осенью 1907 г. местный губернатор, решив, что дело зашло слишком далеко, дал указание ввести в Хунту войска. Армия на пять месяцев взяла клановые деревни под свой контроль и организовала тщательное расследование произошедшего. Настроения сельчан быстро изменились; они даже сообща собрали компенсацию в размере сорока тысяч золотых, предназначенную для восстановительных работ и помощи пострадавшим. Одну из центральных деревень, отличившуюся особым буйством, обязали выплатить денежный штраф в десять тысяч юаней. С этого момента бездомным оказывалась помощь, дома восстанавливались, а глубокая и взаимная неприязнь, накопившаяся за последние несколько лет, «отошла и забылась». Тридцать самых отъявленных бузотеров были арестованы; одних казнили, других посадили в колодки, их оружие конфисковали, а фортификационные сооружения снесли. «Небесное провидение сокрушило смуту, и наш родной Цюаньчжоу ощутил его благодатное воздействие!» — записал Ли Вэй. В завершение своего отчета, начертанного на специально установленной каменной стеле, которая до сих пор сохранилась в деревне, местный начальник добавил, что власти не должны расслабляться: «Настаивая на том, что нужно жить в мире, надо всегда помнить об угрозе конфликта». Обращаясь к местным жителям, чиновник говорил:

Затем Ли Вэй напоминает об истории двухклановой деревни Чжу, которую рассказал танский поэт Бо Цзюйи: у него есть знаменитое стихотворение о двух семьях, которые заключали друг с другом браки из поколения в поколение. Это интересно: прямо накануне крушения империи уездный начальник, получивший традиционное образование, оценивает нравственное значение местных событий, опираясь на стихотворные строки тысячелетней давности:

14 ноября 1908 г., незадолго до тридцатипятилетия своего злополучного правления и всего за день до кончины вдовствующей императрицы, Гуансюй умер. Ему было всего 37 лет, и ходили слухи, что Цыси приказала отравить его, опасаясь, что после ее ухода выбранный ею политический курс будет изменен на противоположный. Некоторые предполагают, что он был убит военачальником Юань Шикаем, который боялся за собственную жизнь в том случае, если император вдруг начнет править единолично. Правление Гуансюя стало надиром императорской власти. Его преемником на драконьем троне, согласно воле вдовствующей императрицы, стал Пуи, двухлетний племянник. Именно ему было суждено стать последним императором Цин.

К тому моменту общество решительно поднялось против правившей в Цин маньчжурской династии. В следующие два года обстановка в стране стала еще хуже, повсюду вспыхивали все новые и новые беспорядки. Шанхайский журнал «Восточный сборник» («Дунфан цзачжи») упоминал о 113 крестьянских бунтах в 1909 г. и 285 в 1910 г. Хаос усугублялся стихийными бедствиями, наводнениями, неурожаями. Когда в 1910 г. в Лайяне в провинции Шаньдун вспыхнули беспорядки, правительство бросило на их подавление армию, жертвами которой стали 40 тысяч человек. Но особенно значимым стал бунт, произошедший в апреле 1910 г. в городе Чанша. Газеты разнесли его историю по всему миру, от Мельбурна до Девона, и в рассказе о современном Китае этому событию нужно отвести особое место.

Название Чанша означает «Длинные песчаные отмели». Хотя сегодня это современный мегаполис с 10-миллионным населением, вдоль обсаженной деревьями набережной его старого города по-прежнему тянется длинный песчаный берег, где бродят дикие лошади, а в крытых соломой хижинах сидят рыбаки, созерцающие быстротечность жизни. Город расположен вдоль реки Сянцзян, протекающей в 160 километрах к югу от Янцзы, чьи притоки во время паводка наполняют собой огромное озеро Дунтин, растянувшееся на сотню километров. В те времена, о которых идет речь, Чанша, являясь столицей провинции Хунань^{‹‹25››}, насчитывал более четверти миллиона жителей и благодаря своему удобному местоположению и приятному климату считался «одним из лучших городов Китая», как в 1910 г. назвал его один западный путешественник. Внутри почти семикилометрового периметра городских стен с семью воротами находился многолюдный старый город — лабиринт вымощенных камнем переулков со множеством живописных святилищ и храмов, где громко звучали региональные диалекты обитателей окрестных гор. «Чанша — одно из самых интересных и самобытных мест в империи, — писал американский железнодорожный геодезист. — Лишь двум или трем иностранцам, причем отнюдь не миссионерам, удалось побывать здесь: этих немногих доставили сюда тайно, в закрытых паланкинах. Как и другие китайские города, Чанша окружен мощными стенами с прочными воротами, запирающимися на ночь, что создает уникальную средневековую атмосферу».

Город открылся для иностранной торговли в 1904 г., после Восстания ихэтуаней, причем экспортные операции были сезонными, так как зависели от подъема и падения уровня воды в реке, ведущей к большому договорному порту Ханькоу на Янцзы. За несколько лет в северном предместье быстро разрослось иностранное поселение, и теперь вдоль реки построили около десятка причалов, где пароходы, джонки, баржи и огромные плоты загружались товарами и сырьем: коксом с местного рудника, свинцом, сурьмой, чаем, бобами и рисом. К 1910 г. в списке экспортных товаров появились даже консервированные яйца в скорлупе, которые предназначались для отправки лондонским кондитерам. «Если так пойдет и дальше, то вскоре они будут присылать листья салата и свежую клубнику с замерзшей на ней утренней росой», — писал американец Уильям Гил в 1910 г., невероятным образом предсказав будущее.

Но и в этих краях чувствовалась напряженность. Главными объектами недоброжелательства, как и везде, были иностранные миссионеры и их новообращенные китайцы. К 1910 г. в Чанша действовали полдюжины христианских миссий, а также западные компании, такие как Jardine Matheson и Butterfield & Swire. Кроме того, Йельский университет открыл здесь свой комплекс, включавший школу, больницу и колледж (колледж существует и поныне). В провинции, население которой с трудом, но все же сводило концы с концами, нарастала тревога относительно риса, вывозимого из города для продажи на стороне. Люди часто жаловались на поведение местных торговцев; особое негодование вызывал некто И Дэхуэй, торговец, прославившийся своей жадностью и сосредоточивший большие запасы риса на городских складах. Во времена всеобщего дефицита продуктовая спекуляция всегда становилась большой проблемой. «Это было похоже на покупку акций, — вспоминал один очевидец в 1970-е гг., оглядываясь назад. — Некоторые предприниматели покупали и продавали несуществующее зерно, а землевладельцы пользовались колебаниями объемов урожая, чтобы поднять цены».

Незадолго до описываемых событий Чанша — город, расположенный в низине на берегу большой реки, — пережил несколько плохих лет. В сильное наводнение 1906 г. бо́льшая часть города оказалась под водой: улицы были затоплены, а люди ютились на крышах и чердаках. В ту страшную весну сельскохозяйственные угодья ушли под воду на всей равнине. Едва город и прилегающие районы оправились от этой напасти, как в 1909 г. новое наводнение опять согнало к городским стенам толпы беженцев из деревень. Располагавшийся за южными воротами Чанша огромный пустырь покрылся лачугами и хибарами, в которых разместилось более 30 тысяч крестьян, отчаянно нуждавшихся в пище. Вскоре это место прозвали «Краем голодных животов», а его кочующее население состояло из подметальщиков улиц, сборщиков мусора, глинокопателей и водоносов. Условия жизни здесь были ужасными, и зимой многие люди замерзли насмерть.

Именно тут в начале апреля 1910 г. произошла маленькая трагедия местного масштаба. Молодая женщина умертвила двух своих детей и покончила с собой после того, как не смогла добыть немножко риса у местного торговца, отказавшегося ей помочь: с малышами на руках она утопилась в пруду. Когда ее муж, водонос, узнал об этом, он тоже совершил самоубийство. Новость распространилась по городу как лесной пожар, и уже к вечеру ее обсуждали в магазинах и чайных; «пруд самоубийц» молва сразу же объявила нехорошим местом. Другой женщине, которой нужно было заплатить за рис восемьдесят медных монет, было сказано, что две из принесенных ею монет недостаточно хороши и что она должна принести деньги получше. Когда она вернулась, цена выросла до 85 монет. Покупательница тем не менее не поддалась давлению, подняв вместо этого громкий крик и накинувшись с руганью на продавца. Вокруг собралась толпа, после чего амбар с зерном был взломан и разграблен. После нескольких таких инцидентов в городе начались крупные беспорядки: вскоре, избив до полусмерти одного из состоятельных купцов и разграбив его магазин, толпа двинулась к правительственному комплексу, чтобы высказать свое возмущение властям. Обстановка накалялась.

После того как 11 апреля 1910 г. женщина с детьми покончила с собой, беспорядки продолжались три дня. Понимая, к чему идет дело, американец Уильям Гил покинул город, отметив, что в голодные бунты «втянуты все городские обитатели, включая даже местных каменщиков и плотников, возмущающихся появлением в городе иногородних рабочих, возводящих здесь иностранные дома и конторы…». Поскольку тысячи людей остались без пропитания, делегация крестьян обратилась к местному губернатору с петицией об оказании продовольственной помощи, в чем им, по словам одного миссионера, было отказано «с черствым безразличием». Пока беднота просила у властей риса, местные гильдии ремесленников все громче возмущались тем, что англичане привезли в Чанша рабочих из Ханькоу, которым было поручено возводить очередные здания западного типа. А вскоре обнесенная высокой стеной резиденция губернатора подверглась нападению, в котором участвовала и группа бывших повстанцев-ихэтуаней: бунтовщики ворвались на территорию комплекса и спилили мачту с губернаторской эмблемой. Опрокинув церемониальных каменных львов, они облили правительственные постройки керосином и подожгли их, а заодно разорили приемную британского консула, расположенную на берегу реки неподалеку. Вскоре пламя охватило западные дома, школы, предприятия, пароходы, церкви. Единственным иностранным учреждением, которое мятежники не тронули, оказался комплекс Йельского университета: жители окрестных улиц развесили вокруг объявления, в которых просили не нападать на американцев, поскольку те помогают китайцам и лечат их. По губернаторскому распоряжению в город были введены войска; десять манифестантов были убиты, многие получили ранения. Позже об этих событиях стали слагать баллады и легенды. Шестьдесят лет спустя один из их участников, Чжан Ляншэн, которому в 1911 г. исполнилось 20 лет, вспоминал, как местный плотник вел толпу к ямэню губернатора. Его мемуары даются в переводе на английский Джеймса Хадсона:

После того как порядок был восстановлен, зачинщиков бунта расстреляли, а некоторых обезглавили, выставив их головы на шестах. Но к тому времени значительная часть города была сожжена, а к протестам присоединились десятки тысяч человек, скандирующих «Губернатору — смерть, миссионеров — вон!». Восстание освещалось в прессе по всему Китаю, а новости о «критической ситуации в провинции Хунань» разнеслись по телеграфным проводам по всему миру.

Одним из очевидцев этих событий оказался молодой учащийся педагогического училища Мао Цзэдун, который сорок лет спустя станет первым лидером Народной республики. Мао родился в декабре 1893 г. в деревне Шаошань, расположенной неподалеку от Чанша. В этой части провинции Хунань социальное насилие и классовый конфликт были нормой, а с 1840-х гг. здесь ежегодно происходили крестьянские восстания. Отец Мао Цзэдуна был мелким землевладельцем, росшим в бедности и долгах, но сумевшим вытащить себя за волосы из болота и добиться относительного благосостояния: он сделался деревенским ростовщиком и торговцем рисом. Дом, в котором родился Мао, сохранился до наших дней и, несмотря на полную реконструкцию, производит впечатление достаточно солидного пространства, где можно было жить и хранить имущество; иначе говоря, ранние годы Мао прошли не в тесноте^{‹‹27››}.

Учитывая то, что Мао является одним из самых известных людей в истории, в его биографии по-прежнему слишком много необъясненного. Самым ценным свидетельством о его ранней жизни до сих пор остается интервью, которое он в течение нескольких ночей давал американскому журналисту Эдгару Сноу летом и осенью 1936 г., после Великого похода, на коммунистической базе в Баоане. Мао Цзэдун рассказал Сноу, как с шести лет работал в хозяйстве своего отца, а с восьми до тринадцати лет посещал начальную школу, где получил традиционное образование, изучая Конфуция и классику. Будучи ненасытным читателем, он особенно любил великие романы: «Путешествие на Запад», «Речные заводи» и «Троецарствие». Однако подростковые годы Мао, родившегося на закате империи, пришлись на период китайской смуты, особо затронувшей его родную провинцию Хунань, и поэтому юноша с неизбежностью был вовлечен в бурные события 1910 г. в Чанша. В его регионе на первый план вышли реформистские идеи — например, высказываемые южанами из так называемого Сунского литературного движения в империи Цин в Гуйчжоу, которые оказали большое влияние на мыслителей, писателей, политических лидеров, таких как Кан Ювэй, Лу Синь, Чан Кайши и сам Мао Цзэдун.

Мао, в частности, говорит, что он «поклонялся» героям неудавшихся «Ста дней реформ» — Кан Ювэю и Лян Цичао. Но особенно глубокое влияние на него оказала книга «Предупреждение об опасностях, угрожающих в цветущее время», опубликованная Чжэн Гуаньином в 1893 г. — в том самом году, когда будущий основатель КНР появился на свет. Ее автор был представителем нового поколения китайских профессионалов, которое с 1870-х гг. нарождалось в среде, обслуживавшей договорные порты. Хотя Чжэн представлял финансистов, а не ученых, он был сторонником национализма и писал об обновлении страны, экономическом освобождении от западных держав, о представительной демократии, правах женщин. При всей значимости таких прославленных реформаторов, как Кан Ювэй и Лян Цичао, именно Чжэн окажет мощное влияние на образ мышления Мао Цзэдуна.

Авторы, подобные Чжэню, снабдили Мао Цзэдуна зачатками теоретического и интеллектуального фундамента: «политическим сознанием», как он сам это называл. Но наибольший след в его мировоззрении все же оставили политические события, пришедшиеся на его юность. Если можно доверять тому, что Мао Цзэдун рассказывал Сноу в 1936 г., то побудительным толчком стали именно беспорядки 1910 г. в Чанша и последующие волны протеста в родной Хунани. Эти потрясения напрямую коснулись семьи будущего вождя, поскольку голодающие крестьяне вступили в деревню Шаошань и забрали зерно, хранившееся у его отца. На тот момент Мао Цзэдуну было шестнадцать. «Лидеры восстания были казнены, — рассказывал он американскому журналисту, — а их головы выставили на шестах в городе в назидание мятежникам. Это происшествие обсуждалось в моей школе в течение многих дней. Оно произвело на меня глубокое впечатление». Хотя некоторые фрагменты из рассказа Мао Цзэдуна позже ставились под сомнение, в том году он действительно пошел в среднюю школу в Чанша, поэтому не исключено, что это все-таки воспоминания из первых рук. К тому времени в городе восторжествовали республиканские настроения и неприятие властей империи Цин, а большинство студентов сочувствовало повстанцам, пусть даже в качестве внешних наблюдателей. Как заметил Мао, «они не понимали, что это имеет прямое отношение к их собственным жизням. Но я никогда об этом не забывал. Я чувствовал, что в рядах повстанцев самые обычные люди, похожие на членов моей семьи, и меня глубоко уязвляла несправедливость, с которой с ними поступили».

Империя была обречена — или так это выглядит из дня сегодняшнего. Возможно, эта траектория кажется неизбежной лишь задним числом. Конечно, преданный уездный начальник Ли Вэй из провинции Фуцзянь так не считал, даже если подросток Мао Цзэдун и его друзья смотрели на это дело по-иному. В 1910 г., по мнению многих, будущее было отнюдь не предрешенным, а конец правления маньчжурской династии не был очевидным, хотя брошюры и памфлеты предупреждали о предстоящем расчленении Китая иностранными державами. Конец империи тоже не выглядел неизбежным, а многие не считали его даже желательным. Кто-то продолжал думать, что нового императора все еще можно превратить в конституционного монарха, как предлагали реформисты 1898 г. В свете этой разноголосицы мнений показателен пример британского ученого и миссионера Артура Моула, которого мы встретили еще молодым человеком темной зимой 1858 г. во время осады Нинбо тайпинами. Теперь Моул собирался уйти на покой и вернуться домой после пятидесяти лет, проведенных в Китае — стране, которую он очень любил и глубоко понимал. В конце 1910 г., который выдался столь бурным, он поднялся на холм недалеко от Ханчжоу, чтобы полюбоваться райскими видами Западного озера, окруженного лесистыми холмами с пагодами на вершинах, и там записал некоторые мысли, обобщающие долгое пребывание в Китае. Он размышлял об изменениях, которые стали очевидными, от моды и причесок до западных идей. «У меня не вызывает сомнений то, что перемены, идущие в Китае, настолько значительны, что знаменуют собой новую эру в мировой истории», — писал Моул. Предметом же его самых больших опасений было слишком поспешное отречение от традиционной китайской культуры. «Вполне можно задаться вопросом, — рассуждал он, — нуждаются ли вообще страна и народ, столь древние и устойчивые, столь высокообразованные и цивилизованные, в каких-либо коренных переменах». Он считал, что в наступающем XX в. Китай должен по-прежнему следовать китайскому пути, а не рабски подражать западным моделям. По его мнению, если идея политических партий западного типа при населении, которое в десять или двадцать раз превышает население Великобритании, не кажется перспективной, то комбинация региональных ассамблей, общенационального парламента и конституционного монарха вполне может оказаться успешной. «Если естественное течение событий не будет насильственно прервано революцией, — надеялся Моул, — то очередная адаптация древней формы правления к новым временам вполне приживется в Китае. Ведь так уже случалось в некоторые из золотых периодов здешней истории. Император по-прежнему останется верховным правителем, источником власти и закона, но он будет поддерживать связь со своим народом посредством конституционно санкционируемого выражения мнений в законодательных собраниях». Такой вердикт, возможно, был естественным для империалиста конца Викторианской эпохи. Полный же отказ от старого, настаивал Моул, станет «серьезной ошибкой… [которая] наверняка разрушит все высокое предприятие — безоглядной стремительностью и пренебрежением к уравновешивающей природе любой подлинной конституции». Бросая прощальный взгляд на зеленые холмы Ханчжоу, миссионер завершает свои размышления на тревожной ноте: «Я не могу не рассматривать политическое будущее как зловещее и неопределенное…»

В то самое время, незадолго до конца 1910 г., ситуация в Китае достигла критической точки. Крестьянские бунты в провинции Хунань положили начало целому лету восстаний, особенно в центре страны. Последняя искра вспыхнула в договорном порту Ханькоу на среднем течении Янцзы — сегодняшнем Ухане с его длинной обсаженной деревьями набережной в западном стиле, величественными домами с колоннами и верандами, иностранными консульствами, шумными причалами и понтонными пристанями для океанских пароходов. Современный Ханькоу был творением Чжан Чжидуна, видного политика-реформатора и губернатора провинций Хунань и Хубэй с 1889 по 1907 г. Он управлял вверенными территориями с огромной энергией; «Китайское обучение как основа, западное обучение для практического применения» — так звучал его девиз. При нем город стал передовым центром текстильной промышленности, здесь появились новый сталелитейный завод, железные и угольные шахты, а также государственный арсенал. Без внимания не осталась и культурная жизнь: здесь находились важные академии и школы, а также институт иностранных языков, а англичане открыли миссионерскую школу с популярной и уважаемой больницей. Таким образом, Ханькоу стал городом, тесно связанным с внешним миром.

10 октября 1911 г. военный мятеж стал первой искрой события, которое позже назвали Учанским восстанием^{‹‹29››}. Его возглавили последователи националиста-революционера Сунь Ятсена — принявшего христианство китайца, который родился в Гуандуне, но получил образование на Гавайях (Сунь владел английским языком, что было довольно необычно). Этот человек готовился стать врачом, но возмущение консерваторами, засевшими при цинском дворе, привело его к поддержке идеи открытого восстания и свержения действующей власти. Находясь в изгнании в Японии, он смог оттуда разжечь несколько неудачных восстаний против правящей маньчжурской династии. Чтобы собрать деньги на поддержку революции, он ездил в США, Европу и Великобританию. Он пытался объединить множество радикальных антицинских движений вокруг трех «народных принципов»: национализма, народовластия и народного благосостояния. Наконец, в Ханькоу вспыхнуло восстание. Местные армейские части присоединились к повстанцам, и маньчжурский гарнизон бежал. Призвав другие провинции поддержать их, повстанцы объявили об упразднении цинской власти в провинции Хубэй и основании Китайской республики.

В октябре того года в Ханькоу, где боевые действия охватили весь город, один британский школьник взял ручку и бумагу, чтобы описать свои впечатления о последних волнующих новостях. Мир менялся на его глазах. Том Джиллисон был выходцем из миссионерской семьи, которая основала больницу в Ханькоу и провела там последние сорок лет в качестве врачей, учителей, миссионеров^{‹‹30››}. Теперь юный Том писал письмо домой, сообщая о республиканском восстании в Учане, Ханькоу и Ханьяне, а также о массовых убийствах сотен маньчжурских офицеров и солдат:

1 ноября он продолжал:

После кровавой осады цинская армия отбила город, но это произошло слишком поздно. Империю было уже не спасти. Призыв повстанцев к оружию был услышан, и после того как в других местах произошли новые восстания, начались мирные переговоры. В декабре коалиция, состоящая из представителей армейской верхушки, банковского сектора и городской буржуазии, провозгласила Китай республикой. Призванный из ссылки Сунь Ятсен 1 января 1912 г. основал новую Китайскую Республику, а 12 февраля мальчик-император Пу И был вынужден отречься от престола. Бумаги подписала его тетка, вдовствующая императрица Лунъюй — супруга покойного императора Гуансюя. Прошло 2132 года со времен Цинь Шихуана и почти три тысячи лет с тех пор, как государь Западного Чжоу объявил об обладании Небесным мандатом. И вот теперь эта великая управленческая и идеологическая структура, эта обширная и полнозвучная вселенная ритуальных символов и верований исчезла почти в одночасье. Но каким же будет Китай, возникающий на ее месте?

Период, простирающийся с конца империи в 1911 г. и до основания Китайской Народной Республики в 1949 г., часто считают просто изломанной и зыбкой полосой упущенных шансов, предшествовавшей триумфу коммунистов. В определенные моменты, когда некоторые части страны пребывали в руках региональных милитаристских клик, могло показаться, что Китай вот-вот вновь развалится, как это уже происходило на исходе империй Тан и Юань. Однако когда через договорные порты, такие как Шанхай, в обновленное государство хлынули иностранные инвестиции, наступило время больших возможностей: страна наконец обзавелась плавильным котлом, в котором начал формироваться современный Китай. Как отмечалось в одном из донесений британской военно-морской разведки времен Второй мировой войны^{‹‹1››}, «несмотря на множество превратностей, а также наличествующие в настоящий момент тревогу и неуверенность, преобладающей тональностью остается восстановление. Возможно, никакие „пятьдесят лет Европы“[92] не сопровождались столь решительными изменениями, как те, что произошли в стране, которую на Западе по привычке считают „застывшим в вечности Китаем“». Республике, впрочем, была суждена недолгая жизнь: несмотря на все свои достижения, она довольно скоро была разрушена японским вторжением, гражданской войной и в конце концов коммунистической революцией.

Перед теми, кто пытался справиться с гигантской задачей созидания нового Китая, вставали те же ключевые проблемы, с которыми сталкивались первопроходцы «Ста дней реформ» в 1898 г. Способна ли «великая традиция» — классическое образование и конфуцианские идеалы — в преобразованном виде послужить базисом для обновленного Китая? Помогут ли западные представления о капитализме, рынке, демократии продвигаться вперед? Или же единственным ответом на актуальные вызовы остается тотальное изменение всего, что-то вроде нового порядка, который в прошлом веке попытались утвердить тайпинские революционеры? В обсуждении всех этих вариантов подспудно звучал и еще один вопрос: каким образом Китаю вырваться из бесконечного цикла деспотизма, столь глубоко встроенного в культуру и психологию нации и олицетворяемого фигурой мудреца-императора?

Откликаясь на все эти вопрошания, Сунь Ятсен^{‹‹2››}, первый выборный (и временный) президент Китая, сформулировал три «народных принципа», которыми, по его мнению, надлежало руководствоваться новой республике: это национализм, народовластие и народное благосостояние. Горячие баталии, которым предстояло развернуться в ХХ в., неизменно затрагивали широчайший круг проблем, связанных с толкованием трех указанных терминов.

Китайская Республика (1912–1949) всегда оставалась хрупкой и никогда не была единой; в некоторых аспектах своего бытия она напоминала то состояние распада, которое отличало периоды Троецарствия или Пяти династий. Это было время соперничавших друг с другом политических группировок и милитаристских клик, крестьянских бунтов и борьбы между националистами и коммунистами. Оно было также отмечено японской оккупацией Маньчжурии в 1932 г. и полномасштабным вторжением Японии на материк в 1937 г., а потом и разгромом захватчиков в 1945 г. — ценой невероятных разрушений и огромных жертв. Не дожив до своего сорокалетия, республика распалась в ходе последовавшей за всем этим гражданской войны, закончившейся в 1949 г. безоговорочной победой коммунистов. Но наряду со всем упомянутым республиканская эпоха оставалась динамичным и творческим временем, одной из тех интерлюдий «междуцарствия», которые уже случались в истории Китая при смене правящих в каждой империи династий и которые, несмотря на свою краткость, оставили после себя множество идей, впоследствии воспринятых более устойчивыми и успешными режимами-преемниками.

Сунь Ятсен родился в 1866 г., вскоре после восстания тайпинов, в крестьянской семье, жившей в провинции Гуандун. Его отец, принадлежавший к этническому меньшинству хакка и принявший христианство, владел небольшим участком земли и работал поденщиком, грузчиком, портным. Подростковые годы, которые Сунь Ятсен провел на Гавайях (где он воссоединился со своим старшим братом), позволили ему по-другому взглянуть на свою неустроенную родину. Как уже говорилось, в 1895 г. он участвовал в вооруженном восстании на юге и был изгнан в Японию, откуда продолжал руководить республиканским движением. Теперь империи уже не было, но с самого момента возникновения новой республики в 1912 г. ему пришлось иметь дело с хорошо знакомыми старыми силами: армией, региональными кликами и иностранцами. За свою короткую жизнь республика так и не познала мира.

Старый Китай стал новой республикой, но это была разделенная страна, в которой целые регионы, особенно на юго-западе, попали под власть могущественных военачальников-милитаристов. У Сунь Ятсена не было другого выбора, кроме как связать свою судьбу с Юань Шикаем, который в какой-то момент даже осмелился объявить себя императором и дерзнул вновь провести императорскую церемонию на Алтаре Неба, хотя духи предков и не откликнулись на его призыв. В целом Китай во многом походил на другие части земного шара, переживавшие колониальное господство. Его народ оказался лицом к лицу с великими дилеммами современности, балансируя между старым и новым, в окружении договорных портов, с расквартированными на китайской земле иностранными войсками.

Первые парламентские выборы республика провела в конце 1911 г. В деревне Чицяо, расположенной близ Тайюаня, в горнодобывающем поясе на севере провинции Шэньси, старый конфуцианец, земледелец, учитель и управляющий шахтой Лю Дапэн^{‹‹3››} нашел себя в достаточно трудном положении. С одной стороны, сама идея новой республики была ему противна; он считал, что она идет вразрез с установлениями Неба, и надеялся на возвращение императорской власти. С другой стороны, ему, как честному и благонадежному конфуцианцу, сумевшему сдать провинциальные экзамены, пусть даже он и остался после них всего лишь земледельцем и управляющим шахтой, было поручено ходить по домам, стучать в двери и составлять список избирателей для первых в истории Китая выборов. Голосование состоялось 29 декабря; исходя из его результатов, Сунь Ятсен был избран президентом представителями каждой из семнадцати провинций страны. В своем дневнике Лю признавался, что его первое знакомство с демократией оказалось не слишком вдохновляющим:

В Первую мировую войну Китайская Республика первоначально сохраняла нейтралитет, но, начиная с 1916 г., в рамках своих усилий по включению в международное сообщество, она предоставила Антанте сотни тысяч рабочих: 140 тысяч китайцев трудились на Западном фронте и от четверти до полумиллиона — на Восточном фронте, у русских. Китайцы составили самый крупный после индийцев неевропейский контингент, обслуживавший Западный фронт: они рыли траншеи, ремонтировали танки, собирали артиллерийские снаряды и перевозили боеприпасы. Сохранились фотографии и даже кинозаписи, показывающие, как во Франции в ту пору отмечались привычные китайские праздники: с бумажными фонариками и флагами, танцем дракона и традиционной оперой с актерами на ходулях. Сегодня на военном кладбище в Нуаэль-сюр-Мер на берегу Соммы покоятся останки нескольких сотен погибших здесь китайцев. На их надгробиях высечены конфуцианские изречения. Есть и другие подобные места, от Энфилда в Ливерпуле до Басры в Ираке, где на берегах Евфрата похоронены 227 безымянных китайских рабочих. Тем не менее лишь в 2018 г. китайское правительство было приглашено к участию в мемориальной церемонии, проводимой у Кенотафа на улице Уайтхолл.

В 1917 г. Китай вступил в войну на стороне союзников, и когда боевые действия закончились, перед победителями незамедлительно возник крайне важный для китайцев вопрос. Немцы, наряду с другими иностранцами, обладавшими колониями в Китае, владели большей частью провинции Шаньдун, включая и Цюйфу — место рождения Конфуция. Предполагалось, что после войны в знак признательности за оказанную помощь союзники вернут эту территорию Китаю. Но китайцев ждало горькое разочарование. На мирной конференции, состоявшейся в Версале весной 1919 г., Шаньдун не был возвращен Китаю: вместо этого его решили передать Японии.

Китай отреагировал на решение победителей с яростью. Министр иностранных дел Лу досрочно покинул Версаль, отказавшись подписать окончательный вариант договора. По всему Китаю начались студенческие демонстрации, а 4 мая 1919 г. на площади Тяньаньмэнь, где на протяжении всей китайской истории верноподданные заявляли о своей преданности властям, состоялся грандиозный митинг протеста. К организованной студентами демонстрации позже присоединились многие пекинцы, и это жаркое воскресенье вскоре превратилось в мощный символ борьбы китайского народа за свое освобождение в XX в. Так родилось Движение 4 мая, или Движение за новую культуру^{‹‹4››}. Вначале три тысячи студентов собрались перед воротами Пекинского университета, возле старой библиотеки — Красного здания, как они его называли (оно стоит до сих пор). Вооружившись транспарантами, сделанными из бамбука и ткани, они хотели, чтобы мир узнал об их недовольстве, и даже подготовили заявления на английском языке, которые надеялись передать в посольства колониальных оккупационных держав. О борьбе китайского народа вот-вот должен был узнать весь мир.

Манифестация 4 мая на площади Тяньаньмэнь стала ключевым событием в истории современного Китая. В стране, культура которой всегда отличалась величайшим почтением к старости, слово взяла молодежь. Ее идеи распространялись подобно лесному пожару. Молодые люди хотели смести все архаичное и создать новую культуру, основанную на западной демократии и западной науке. Одновременно с этим в творческих кругах возникло мощное литературное движение, опирающееся на простой простонародный язык и отбрасывающее классический язык старых академий. Его ключевой фигурой стал социальный критик, поэт и журналист Лу Синь^{‹‹5››}. Этот человек, чье настоящее имя было Чжоу Шужэнь, был родом из Шаосина — великого литературного города Китая, родины минского писателя Чжан Дая, цинского историка Чжан Сюэчэна и феминистки Цю Цзинь. Его родители были зажиточными землевладельцами, которые, однако, переживали черную полосу: глава семейства, став инвалидом, пристрастился к опиуму.

Лу Синь родился в 1881 г., так что к моменту возникновения Движения 4 мая ему было почти сорок — возраст, когда, по словам Конфуция, «недоумения разъясняются», а юношеский идеализм уходит в прошлое. Будущий писатель получил медицинское образование и, даже обратившись к литературе, на протяжении всей жизни сохранял манеру искушенного и ироничного, но гуманного врача, сидящего у постели больного. Однако, пройдя через множество разочарований, причиненных эпохой, и став из-за этого пессимистом, он был не из тех, кто позволяет надежде безоглядно увлечь себя. Пережив последние годы империи в японской эмиграции, он, подобно многим радикалам (о Цю Цзинь и Хэ Чжэнь см. в главе 17), вернулся в республику, где создал целый ряд блестящих эссе и коротких рассказов, в которых с редкой проницательностью диагностировал болезни страны. В Китае 1920-х гг., после унижения Версальского договора, к его голосу прислушивались все.

Лу Синь был против «великой традиции», которая, как ему казалось, полностью исчерпала себя и теперь нависала мертвящим бременем над жизнями людей. Он изображал ее царство в виде людоедской цивилизации, «пожирающей собственных детей», — ужасная метафора, бросающая густую тень на всю китайскую историю. «Республика не оправдала наших надежд, — писал он, — нас обманули; раньше мы были рабами, а теперь нами управляют рабы. Нам нужно обновить сам дух Китая». По его мнению, без проведения самых решительных реформ Китай ожидала трагедия.

Лу Синь скончался от туберкулеза в 1936 г., но мы вполне можем задаться вопросом, что бы он сказал по поводу «большого скачка», «великого голода» или «культурной революции». К тому времени ему было бы за восемьдесят, но, как заметил сам Мао Цзэдун, если бы он дожил до коммунистической эпохи, то «либо замолчал бы, либо оказался бы за решеткой».

Его самое известное произведение, «Подлинная история А-Кью», рассказывает о горькой жизни простого китайца, события которой разворачиваются во время крушения империи. Этот крестьянин, остающийся в плену у системы даже после упразднения имперских порядков, не может освободиться ни от прежних оков, ни от своей злосчастной судьбы, которая похожа на судьбы бесчисленных китайских бедняков, пытающихся найти место в современном мире. «Надежда подобна сельской дороге, — писал Лу Синь. — Сначала пути нет, но если в том же направлении пойдет достаточное количество людей, то он появится». Но какой именно путь выберет Китай?

В 1920–30-х гг. Китай был страной невероятных крайностей и предельно неравномерного развития. Где-то в сельской глубинке крестьяне, оснащенные лишь средневековыми орудиями труда, по-прежнему трудились босиком, над ними довлели голод и наводнения, а своих детей им нередко приходилось продавать в рабство. Но если в провинциях милитаристы и их частные армии творили произвол, убивая людей из прихоти, то в договорных городах, подобных Шанхаю, в самом разгаре был «век джаза». Несмотря на все срывы и неудачи, демонстрируемые китайской политикой, 1920-е гг. для некоторых стали весьма динамичным временем. В Шанхае, экономика которого развивалась необычайно бурно, великолепная архитектура набережной Вайтань не уступала ливерпульским или манчестерским образцам. Это был культивируемый европейцами колониальный город, где делались деньги, а автосалоны, ипподромы, кинотеатры привлекали все больше представителей вестернизированного среднего класса. Некий молодой британец, приехавший сюда из Ланкашира после Первой мировой войны, чтобы устроиться в местную полицию, поскольку дома работать было негде, пророчески констатировал: «Это лучший город из всех, мною увиденных! Это самое космополитичное место на земле. Пройдет время, и он на сто лет опередит любой город Англии»^{‹‹6››}.

Но вестернизация затрагивала не только материальную сторону жизни; речь шла о том, чтобы Китай научился быть современным во всем. Журналы и газеты учили новое денежное поколение, каким ему надлежит быть в одежде, жестах, манере говорить. Китайцам предстояло бросить старые привычки и стать современными людьми, в том числе и внешне. В 1920-х гг. реклама в шанхайских журналах мод и витрины в шанхайских универмагах противопоставляли друг другу образы человека традиционного и человека современного. Создавались специальные пособия, объяснявшие, как себя вести, какую прическу носить, какой костюм и по какому случаю надеть. На рисунках представлялись не коленопреклонения, когда один человек падает ниц перед другим человеком, и не конфуцианское приветствие, когда одна рука обхватывает другую, а европейское и американское рукопожатие — жест, предполагавший близость с незнакомцем и потому абсолютно не вписывавшийся в традиционную культуру.

Среди величественных строений шанхайской набережной Вайтань выделялось здание Гонконгской и Шанхайской банковской корпорации (The Hongkong and Shanghai Banking Corporation — HSBC). Сегодня HSBC — один из богатейших банков планеты, но основан он был именно здесь, в Китае: это сделал один британский предприниматель в самом конце тайпинской войны. Когда в 1923 г. банк открывал новую штаб-квартиру, она была одной из самых больших в мире. На фресках в фойе представлены Шанхай, Париж, Лондон и Нью-Йорк, а сопровождающая их надпись гласит: «Среди четырех морей все люди равны». Разумеется, в 1920-х гг. и в Шанхае, и в Китае дело обстояло не так. Несмотря на всю преобразующую силу европейских идей и инноваций, договорные порты превратились в ареал глубоко укорененного расизма, носителями которого выступали колониальные державы: англичане, американцы, французы, немцы и японцы, которые за предыдущие семьдесят лет успели отхватить для себя куски китайской территории. Поэтому неудивительно, что именно здесь, в Шанхае — городе, наиболее открытом для современных идей, — национальное чувство ярко вспыхнуло среди тех людей, кто считал, что социальные проблемы Китая сможет разрешить только социальная революция. Причем одна их группа, в отличие от прочих, нерушимо верила в то, что история на ее стороне.

Среди многих западных идей, проникавших в Китай, был и марксизм. Падение Российской империи и Октябрьская революция, произошедшие в 1917 г., взбудоражили мир. К концу Первой мировой войны коммунистические идеи распространились по всей планете, задав модель для освобождения колонизированных обществ, на каком бы континенте те ни находились. В оккупированной англичанами Индии, например, следствие по делу о большевистском заговоре в Канпуре утверждало, что обвиняемые собирались «лишить короля Георга его империи посредством насильственной революции». В начале республиканского периода^{‹‹7››} в Китае антиколониальные и антиимпериалистические настроения также были очень распространенными. В июле 1921 г. в Шанхае была основана Коммунистическая партия Китая (КПК)^{‹‹8››}; ее первый съезд состоялся в небольшом доме, который до сих пор стоит на rue Wantz, раньше проходившей по французской части города. На мероприятии присутствовали всего 57 делегатов, включая Мао Цзэдуна — начитанного крестьянского сына, чья ненасытная любовь к книгам привела его из Хунани в столицу, где он устроился помощником библиотекаря в Пекинском университете^{‹‹9››}. Его тамошний начальник Ли Дачжао писал статьи о Ленине и Октябрьской революции. Присоединившись к группе Ли Дачжао и вдохновленный Движением 4 мая^{‹‹10››}, Мао Цзэдун, как позднее рассказывал он сам, «довольно быстро перешел в марксизм».

В основе марксизма (по крайней мере, в интерпретации следующего за Марксом поколения, включая Ленина с его «научным социализмом») лежала идея о том, что историю человечества можно разделить на определенные фазы, от феодализма и капитализма до финального утверждения социализма. Китайское общество было настолько громадным, а бедность, несправедливость и неравенство настолько в нем укоренились, что марксизм показался ему убедительным, пусть даже и утопическим, видением дальнейшего развития. Учитывая лихорадочную атмосферу, воцарившуюся в стране после мая 1919 г., нетрудно понять, почему подобные идеи находили благодатную почву в умах китайских интеллектуалов, политических активистов и антиимпериалистов, особенно если вспомнить, что утопический идеализм лежит в самой сердцевине традиционной политической философии Китая. При этом важно понимать, что на тот момент китайцы очень мало знали об аутентичных идеях Маркса: ни один из его базовых текстов еще не был доступен на китайском языке, за исключением «Манифеста коммунистической партии», который перевели на китайский (с английского) только в 1920 г. Таким образом, первых китайских приверженцев марксизма, почти незнакомых с марксистской теорией, лучше называть революционными националистами. Вдохновленные революцией в России, они на первых порах принимали марксистское учение из рук Сталина, который, начиная с лета 1921 г., направлял в Китай советских агентов, призванных поддерживать молодую КПК. Именно благодаря им в сознании китайских революционеров запечатлелась сталинская модель организации общества; китайским товарищам казалось, что в России под руководством коммунистической партии советская власть открыла эпоху социализма и равенства. Таким образом, великими наставниками китайских товарищей оказались Ленин и Сталин, чьи портреты в эпоху маоизма висели в каждой городской управе и школе, а также, как видно на старых фотографиях, освящали собой партийные съезды, проводимые в Доме народных собраний на площади Тяньаньмэнь.

Итак, хотя китайская революция стала одним из самых значительных народных движений в мировой истории, она произошла в некотором смысле случайно. Движущей силой коммунизма в Китае выступил прежде всего национализм в той форме, какую он принял после мая 1919 г.: эта форма была крестьянской и антизападной. Земельный вопрос с самого начала считался здесь ключевым, поскольку, как предполагалось, главной ареной китайской революции, в отличие от революции русской, станет деревня, а не город. И действительно, в то время — как, впрочем, и на протяжении большей части истории Китая — недовольство крестьянских масс было настолько велико, что в начале 1920-х гг. революционеры без труда нашли среди них самую широкую поддержку.

Крестьянский вопрос был в центре ранних размышлений Мао Цзэдуна. Немного проработав библиотекарем, а затем учителем-практикантом, он без устали читал европейскую радикальную литературу, какая была доступна на китайском языке. По возвращении в Чанша он занялся организацией политических дискуссионных кружков и начал публиковать статьи в радикальных газетах. Его первыми теоретическими работами стали короткая заметка о классах в китайском обществе, опубликованная в 1926 г., и более обстоятельное исследование условий крестьянской жизни в провинции Хунань, вышедшее в 1927 г. К тому времени ему было около 35 лет, и он уже считался опытным и закаленным активистом.

Что касается его характера, то здесь остается много неясного. Репутация Мао Цзэдуна — одного из самых обожаемых и в то же время самых порицаемых людей в мировой истории — в наши дни в Китае восстанавливается, тогда как на Западе в недавних исторических работах его личность откровенно топчут. Западные исследователи изображали его человеком, с самой юности неисправимо жестоким и черствым, а также изначально тяготеющим к манипуляциям и подлости. Кроме того, они утверждали, что он никогда не интересовался судьбой простых людей и ни малейшим образом не ценил человеческую жизнь. Однако знавшие его лично видели его совсем не таким; к тому же последнее утверждение трудно примирить с тем фактом, что этот сын зажиточных крестьян был готов столь долго переносить лишения и рисковать собой. Что касается утверждений о его патологически злой сущности, то как, интересно, историк должен реагировать на заявления некоторых биографов, согласно которым характер человека с самого детства не меняется? И за что же нам зацепиться? По крайней мере, недопустимо отрицать, что молодым Мао двигали идеализм и сочувствие к угнетенному положению крестьян. Согласившись с этим, нам будет легче объяснить поразительную траекторию его судьбы, даже несмотря на то, что в конечном итоге он сам сделался их угнетателем и заслуживает всей полноты ответственности за ряд величайших бедствий в истории Китая, а также за развязывание и поощрение иррациональной жестокости и кровавого насилия, которыми эти бедствия сопровождались. Впрочем, в этом он не так уж сильно отличается от некоторых императоров — таких, например, как первый император Мин Чжу Юаньчжан, чье правление тоже закончилось тиранией и паранойей. Даже его собственная партия в 1981 г. признала, что к концу жизни Мао Цзэдун стал человеком, который «принимал добро за зло, а народ за врага, и в этом состоит его трагедия». Но настоящей трагедией, разумеется, надо считать несчастья, которые он навлек на собственный народ.

Сунь Ятсен умер в 1925 г. в разделенной стране, и к тому времени поступательная модернизация китайского общества, на которую надеялись он сам и его партия, выглядела все менее и менее вероятной. Возможно, она еще и просматривалась в таком городе будущего, как Шанхай, но в обнищавшей сельской глубинке, где по-прежнему жили и трудились более 80 % населения, она казалась как минимум очень далекой перспективой. На фоне нарастающей нестабильности бесчисленные политические группировки, конкурирующие партии и социальные мыслители рьяно оспаривали друг у друга право повести Китай по одному из возможных путей в будущее.

К концу 1920-х гг. коммунистическое движение набрало силу, и Мао устремился проверить свои представления о революции на сельских районах провинции Хунань, где каждый год со времен Первой опиумной войны происходили крестьянские восстания. Регион превратился в своего рода испытательный полигон, на котором тестировалась теория Мао Цзэдуна о том, что революция совершится не через город, а через деревню. В одном примечательном тексте, написанном в марте 1927 г. и ставшем первым крупным сочинением Мао, он описал положение крестьянства в Хунани, где лично провел четыре недели. Работа, выстроенная на основе бесед, наблюдений и полевых записей, содержит подробное описание государственного угнетения, клановой вражды, диких суеверий, а также безжалостного и нетронутого патриархата. Знакомство с этим текстом показывает, что, несмотря на присущий ему коммунистический жаргон и перегруженность лозунгами классовой войны, написавший его молодой библиотекарь много читал и хорошо учился. Но на тот момент Мао Цзэдун еще не был марксистом; он, по сути, оставался революционным националистом.

Китай, который коммунистический вождь намеревался преобразить, был страной крайностей, сочетавшей разные типы общества, разные экономические уклады, разные эпохи. Например, в небольшом речном городке Наньчан, расположенном в плодородной сельской глубинке провинции Хунань, по-прежнему жил старый мир, а вместе с ним бытовала и система ценностей традиционного Китая. В недавно изданных мемуарах, переведенных на английский Ники Харман, один из местных жителей вспоминает свое детство, прошедшее в этих местах в сохраняющихся декорациях старого конфуцианского социума.

Жао Пинжуй родился в крестьянской семье среднего достатка. В 1930 г., в восьмилетнем возрасте, он прошел церемонию приобщения к сословию книжников. Разбуженный в три часа ночи, мальчик умылся, оделся и отправился в главный зал семейного дома, где все было приготовлено для торжественного обряда. В его памяти запечатлелись этапы знаменательной процедуры, означавшей переход в новый статус; в рассказе есть подробное описание комнаты, где на стенах висели свитки с конфуцианскими заповедями, а на маленьком письменном столе у окна со ставнями размещались две большие красные свечи и ароматические палочки. У стены напротив стоял старый, покрытый красным лаком буфет, а на нем еще свечи и курильные палочки, а также подношения пищи. Здесь же была установлена большая деревянная дощечка в честь Конфуция:

Через этот ритуал прошли десятки миллионов китайцев, родившихся в 1920–30-х гг. Автор говорит о своей любви к каллиграфии, поэзии Ду Фу и Бо Цзюйи, старинным сказаниям и песням. Эту традиционную ментальную вселенную он, как и многие другие, пронесет через страшную пропасть японского вторжения, когда на его родной город падали бомбы; через гражданскую войну, в которой он принимал участие; через коммунистическую революцию, после которой его отправили на перевоспитание в деревню; и наконец, через становление дивного и нового Китая, инициированное Дэн Сяопином. Рассказ Жао Пинжуя служит пояснением почти невероятных перемен, произошедших в Китае за все это время, а также упорства, с каким нерушимый набор базовых культурных ценностей передавался из поколения в поколение — несмотря на пагубные последствия маоистской эпохи и безудержный материализм, который насаждается с 1979 г.

В 1930 г. Жао Пинжуй, как мы видели, было всего восемь лет. В тот же период Лю Дапэн^{‹‹12››}, который жил в деревне Чицяо недалеко от шахтерского города Тайюань, приближался к закату жизни. Ему уже исполнилось 73 года, и он пережил тайпинов, ихэтуаней и конец империи. В его случае старая культура буквально въелась в плоть и кровь: она жила даже в снах, причиняя боль утраты и глубокую неуверенность в будущем. После того как старые торговые пути, по которым чай и уголь шли в Россию, оказались закрытыми, экономика шахтерского региона испытывала огромные трудности. Местные газеты печатали сообщения о боях на юге между правительственными войсками националистов и коммунистами, а японское присутствие в Маньчжурии еще при жизни Лю вылилось в полномасштабное вторжение и оккупацию его родного города. Но, вопреки всему происходящему, Лю Дапэн оставался конфуцианцем, твердо верившим в ценности традиционной культуры. В нестабильные 1930-е гг., когда деревня все больше нищала, а денежные и зерновые налоги росли, он по-прежнему регулярно ездил на местном автобусе в старинный город Тайюань.

Особенно горячо он любил великолепный храм Цзиньцы у подножия горы Сюаньвэн с его садом и древним кипарисом, Чертог Святой Матери (Шуйму) со сказочно замысловатыми деревянными колоннами в форме драконов, а также святилище Матери Вод над Источником вечной весны — храм даосской богини Шэнмудянь. Здесь в начале засушливых 1930-х традиционалисты все еще молили богиню о дожде, а когда экономика городов угольного пояса пришла в упадок, они оплатили строительство нового храма, посвященного богу горного дела, и на церемонии освящения нарисовали божеству глаза, призванные вдохнуть в него жизнь. «В последние годы, — писал Лю Дапэн в дневнике, — ученые люди разделились на две группы: „те, кто придерживается старого“ и „те, кто придерживается нового“. Первые следуют пути Конфуция и Мэн-цзы, а вторые используют в своих изысканиях только западные методы». В 1930-х гг. Китай переживал неудержимый подъем тех политических сил, которые ориентировались на новое.

Ключевое место в экономике этой части Шэньси занимал уголь. Лю Дапэн, бывший управляющий шахтой, вложил деньги, заработанные им учительским трудом, в покупку земельного участка в деревне, а также в погашение образовательных кредитов для своих детей. Но еще большую часть сбережений он инвестировал в уголь, по-прежнему веря, что старые конфуцианские добродетели порядочности и надежности должны способствовать успеху в торговых делах. Глубинные районы северной части Шэньси, изолированные от внешнего мира, виделись ему нравственно чистым сообществом горных деревень и горняцких поселков — своеобразной суровой и трудолюбивой пасторальной идиллией, где конфуцианский «благородный муж» еще мог позиционировать себя в качестве оплота истинных ценностей «цивилизации». Здесь доверие людей друг к другу по-прежнему оставалось клеем, скрепляющим общество. Эту мысль Лю вынес из «Бесед и суждений» Конфуция и стандартных комментариев к ним, основательно проштудированных в ходе подготовки к экзаменам четыре десятилетия назад:

Однако в конце 1920-х и на протяжении 1930-х гг., на фоне растущих налогов на зерно, а также начавшейся в 1931 г. японской оккупации Маньчжурии, земледельческий мир севера оказался в глубочайшем кризисе. Обвалился не только рынок угля; рухнула и местная бумажная промышленность — старинная и трудозатратная отрасль, в основе которой было трудоемкое замачивание пучков волокон в холодных горных ручьях перед взбиванием и прессованием мякоти. Наступление тяжелых времен отмечали не только местные, но и иностранные наблюдатели. Знаменитый роман Перл Бак «Благословенная земля», действие которого происходит в провинции Аньхой, где она жила в детстве, будучи дочерью миссионеров, тоже повествует о земледельце, цепляющемся за старые ценности в то время, когда мир меняется у него на глазах. В Шэньси начала 1930-х гг. вся сельская экономика, когда-то опиравшаяся на провинциальную торговлю и промышленность, а также на уголь, неуклонно шла под откос. У Лю Дапэна к тому времени один сын уже умер, другой был психически болен, еще двое преподавали в начальных школах, а один преуспел в провинциальной столице, устроившись писарем в армию националистов. Устроившись в деревне, семья была вынуждена выживать за счет небольшого участка земли, принадлежавшего Лю Дапэну. Националисты и коммунисты ожесточенно бились на юге, а японские армии вторглись в его провинцию и оккупировали родную деревню, но, несмотря на все это, Лю Дапэн всегда был уверен в том, что недоброкачественность современного мира обусловлена единственной причиной: неспособностью людей придерживаться конфуцианских добродетелей.

К 1930-м гг. его стойкая приверженность ортодоксальному конфуцианству забавляла более молодых соседей: старик по-прежнему останавливался на улице, чтобы подобрать унесенный ветром клочок бумаги с надписью — любой надписью, пусть даже на выброшенных сигаретных пачках, — следуя старой конфуцианской заповеди неустанно проявлять почтение к писаному слову.

Как уже говорилось, в южных регионах в то время шли ожесточенные бои между формированиями коммунистами и частями Гоминьдана (Китайской национальной партии). В 1927 г. Гоминьдан развернул террор против коммунистов, убив в Шанхае и других местах тысячи людей, включая жену и сестру Мао Цзэдуна. В 1931 г. в лесистой горной местности на границе провинций Цзянси и Фуцзянь, где Мао укрывался вместе с выжившими после резни соратниками, китайские коммунисты при поддержке Советской России сформировали партизанскую армию. Там они провозгласили создание Китайской Советской Республики — анклава со своей администрацией, где даже печатались собственные деньги и собирались налоги. Под защитой армии, численность которой быстро достигла 140 тысяч человек, население территории выросло до трех миллионов. Три года спустя, в 1934 г., националисты под руководством Чан Кайши решили окончательно разгромить коммунистов и окружили их анклав значительно превосходящими силами. Пятью колоннами, которые в совокупности насчитывали около 87 тысяч бойцов и 18 тысяч мирных жителей, коммунисты вырвались из окружения и передислоцировались в северные районы страны. Это отступление, известное как «великий поход»^{‹‹13››}, со временем превратилось в эпический миф, имеющий для КПК основополагающее значение. Двигаясь пешком по самым труднопроходимым местам западного Китая через провинции Сычуань и Ганьсу, они направились на север, в Шэньси, и в конце 1935 г. достигли района Яньань. От коммунистической армии, вышедшей из окружения, осталась лишь десятая часть, но именно благодаря этому походу Мао Цзэдун обеспечил себе лидерство в партии.

В 1934–1935 гг. до внешнего мира доносились лишь слухи о борьбе партизан Красной армии, но уже в следующем году их боевые порядки посетил американский журналист Эдгар Сноу^{‹‹14››}. Осенью 1936 г. он провел четыре месяца в главном штабе коммунистов, интервьюируя Мао и других руководителей. Так мир впервые узнал о надвигающейся буре. Опубликованное в 1937 г. повествование об этом путешествии стало самой важной книгой о Китае, написанной в XX столетии. Это первое системное описание партии китайских коммунистов и ее целей. Один из позднейших критиков назвал работу «классикой» — в смысле как историографии, так и «катастрофически точного пророчества». За десять суток бесед в Баоане, которые происходили по ночам и сопровождались распитием изрядного количества спиртного, Мао Цзэдун рассказал американскому журналисту историю своей жизни. Сноу был глубоко впечатлен идеализмом красноармейцев, состоявших по большей части из молодых людей. В наши дни его книгу критикуют за непомерно восторженные оценки коммунистов как инициаторов политических и аграрных реформ и игнорирование их радикализма, несущего в себе тоталитарную идеологию; однако в то время, в контексте усиливающихся трений в отношениях с Японией, одним из практических последствий публикации стала демонстрация того, что коммунисты способны оказать эффективное сопротивление иностранным захватчикам. Безусловно, работа Сноу остается наиболее важным источником информации о жизни Мао Цзэдуна, особо незаменимым в той части, которая касается его ранних лет. Причем речь не только о фактах, но и о его собственном видении своего прошлого.

Итак, к революционному всплеску Китай привели два великих исторических фактора: во-первых, действия империалистов, а во-вторых, нерешенный крестьянский вопрос. Однако в дальнейшем ход революции будет определяться японским вторжением^{‹‹15››}. Японцы уже оккупировали Маньчжурию и сделали марионеткой своего пленника — злополучного «последнего императора» Пу И. Чуть позже, летом 1937 г., они развернули полномасштабное вторжение в материковый Китай.

Лю Дапэну было восемьдесят, когда японская армия начала наступление на Шэньси. На остановке деревенского автобуса были расклеены газеты с информацией о начавшихся боях. Вскоре лежащий в пятнадцати километрах к северу Тайюань, столичный город провинции, начали бомбить, и по старой дороге, проходящей через деревню, на юг хлынул поток беженцев. По ночам в домах гасили свет, опасаясь вражеских самолетов, а позже жители деревни эвакуировали женщин, детей и стариков в горы, но Лю Дапэн отказался с ними идти. Отступающие китайские части грабили оставленные жилища, но Лю Дапэн сумел отстоять свою собственность. Когда наконец приблизились японцы, местный тюремный надзиратель — последний республиканский чиновник, еще остававшийся на своем посту, — попросил старика как самого образованного человека в Чицяо составить акт о капитуляции. Лю Дапэн так и сделал, а затем заперся в жилище, ожидая захватчиков. Когда японцы вошли в деревню, они заняли его дом, а самого хозяина избили: соседи умоляли их остановиться, указывая на его возраст. Когда агрессоры наконец двинулись дальше, дом был полностью разграблен, а мебель сожжена; Лю Дапэн принялся залечивать свои раны и оскорбленные чувства.

Остаток своей жизни Лю Дапэн провел в условиях японской оккупации. По его мнению, именно моральное падение китайских правителей привело страну к столь жалкому состоянию. «Мы — порабощенные люди побежденной страны», — записал он в своем дневнике. Тем не менее он внимательно следил за развитием событий и, критически относясь к правительству националистов, был доволен успехами красноармейцев в ее партизанской войне. Односельчане много говорили о сопротивлении, а его друг, буддийский монах, прислал весточку с гор, в которой рассказал о том, что бойцы Красной армии ведут себя хорошо, не грабят и не притесняют местных. До самой кончины Лю Дапэн сохранял приверженность конфуцианскому пути; коммунизм как политическое учение оставался для него анафемой, но победы Красной армии радовали его как патриота: они, впрочем, воодушевляли всех вокруг. Старик не сомневался, что в конце концов Япония будет разгромлена, хотя горько сожалел о том, что «лишен силы, питаемой добродетелью, чтобы в это смутное время спасти жителей родных мест…».

Возможно, переживания обитателей одной китайской деревни в период оккупации во многом похожи на то, что ощущали мирные граждане в оккупированной Европе. Однако, рассматривая опыт Китая во Второй мировой войне в целом, довольно легко упустить из виду важное обстоятельство: для китайского народа война началась в 1937 г. и закончилась фактически лишь в 1949 г., вызвав огромные разрушения и неимоверные жертвы, превысившие, вероятно, 14 миллионов человек. Китайское движение сопротивления («четвертый союзник») сыграло видную роль в приближении конца войны, которая иначе шла бы гораздо дольше: ведь 40 % всех японских потерь пришлись именно на Китай. Однако цена, которую пришлось заплатить китайцам, была поистине ужасающей: так, одним из самых страшных эпизодов стало преднамеренное разрушение Нанкина в декабре 1937 и январе 1938 г. — тогда в качестве оружия войны захватчиками использовалось насилие над женщинами, а в ходе затяжной резни были убиты, согласно китайским оценкам, до 300 тысяч горожан. Впоследствии очевидец вспоминал начертанные краской на остатках стены знаменитые строки Ду Фу^{‹‹16››} — великого поэта, который, несмотря на все ужасы своей эпохи, продолжал верить в гуманные конфуцианские ценности китайской цивилизации и сочувствовать страдающим беднякам: «Страна распадается с каждым днем, но природа — она жива»[93].

Основное бремя сопротивления легло на плечи солдат Гоминьдана; что же касается Красной армии, то она, закрепившись на северо-западе, использовала в основном методы партизанской войны. Именно в этот период коммунисты сумели заявить о своих претензиях на верховную власть и на руководство всей антияпонской борьбой. Успехи КПК в решении крестьянского вопроса в контролируемых ею зонах — проведение земельной реформы, экспроприация помещиков и прочих сельских богатеев, запуск образовательной и продовольственной программ — были таковы, что при всей беспощадности коммунистов к «классовым врагам» многие склонялись к тому, чтобы поддержать их идеалы, разделить их программу и поверить в их будущее. Когда спустя годы Мао говорил японцам, что без них он никогда не стал бы вождем Китая, это было шуткой лишь наполовину.

В 1945 г., после японской капитуляции, общенациональный антияпонский фронт распался. Националисты и коммунисты начали ожесточенную гражданскую войну друг с другом. Пользуясь поддержкой Запада, особенно США, националисты поначалу не ощущали нехватки живой силы и военной техники. Коммунисты уступали в вооружении, но после двенадцати лет в Яньане их земельные реформы привлекли на сторону КПК симпатии сельских тружеников. Под грохот пропаганды, обещавшей золотой век социальной справедливости, Красная армия всего за один год пересекла весь Китай и, одержав победу в великих сражениях на реке Хуайхэ, ворвалась на юг. После тяжелых боев силы националистов иссякли, и они бежали на Тайвань. Осенью 1949 г. китайская Красная армия вошла в Пекин, после чего была учреждена Китайская Народная Республика.

Пекин, 1 октября 1949 г. Гражданская война почти закончилась^{‹‹17››}, Красная армия захватила город, и люди с надеждой и трепетом ждали, с чего начнется новая эпоха. На аллеях ямэня, принадлежавшего семье Юй в маньчжурском Старом городе, в ожидании свадебного торжества горели фонарики. Родовое поместье с садами и дворами, сотней комнат и дюжиной слуг оставалось их домом на протяжении 500 лет; среди их предков во времена империи Цин был знаменитый главный судья. В молитвенной комнате от старинных курильниц внизу семейного алтаря поднимался дым; на столе были расставлены красные лакированные шкатулки и бронзовые чаши для возлияний; на стенах рядом с пожелтевшими свитками с древними стихами и мудрыми изречениями висели узорные мраморные панели; вокруг пахло прошлым. Сады около дома с их декоративными прудами и древними кипарисами были заняты бойцами Красной армии, которые сидели вокруг костров, пока семья за закрытыми окнами в освещенном лампами родовом чертоге совершала старые ритуалы. Это были последние отблески жизни старого Китая.

1 октября 1949 г. у ворот Тяньаньмэнь в Пекине Мао объявил о рождении нового Китая. На одноименной площади в кузове грузовика посреди огромной толпы стояли молодожены. Они внимали речи Мао Цзэдуна, а затем присоединились к танцующим и запускающим фейерверки. В очередной раз в Китае начиналась новая эпоха; произошла смена модели государственности.

После травм, нанесенных японским вторжением и гражданской войной, Мао в своей речи обещал положить конец страданиям китайского народа. В отличие, скажем, от Джавахарлала Неру, произнесшего ровно в полночь 15 августа 1947 г. речь, в которой он провозгласил независимость Индии, Мао Цзэдун даже не пытался предаваться риторическим изыскам, прозаически констатировав, что «по всему Китаю народ переживал горькие страдания и невзгоды… но теперь освободительная война в основном выиграна и большая часть народа освобождена». Коммунистическая партия, сказал он, теперь является «единственной законной властью, представляющей всех граждан Китайской Народной Республики. <…> Китайский народ воспрял к новой жизни».

Этот момент запечатлен на самом известном полотне современного Китая. На нем Мао изображен стоящим на балконе и взирающим на площадь под голубым небом (на самом деле день был серым и пасмурным). На одной стороне картины — небольшая группка партийных руководителей. Созданная в 1953 г. работа неоднократно перерисовывалась: впервые это произошло уже через год, а затем в 1967 г., когда для внесения дальнейших изменений была даже создана ее новая копия. Последующие дорисовки предпринимались в 1972 и 1979 гг. в зависимости от того, кто из присутствующих попадал под очередную чистку, а кто, напротив, был реабилитирован — и, соответственно, кого нужно закрашивать, а кого возвращать обратно. Подобно знаменитой фотографии Ленина и Троцкого на площади Свердлова, картина, запечатлевшая все эти взлеты, падения, повороты судеб, зеркально отражает извилистый путь КПК на протяжении следующих семи десятилетий. В культуре, где изучение истории всегда было важнейшей дисциплиной, ему предстояло превратиться — и оно действительно превратилось — в одну из серьезнейших интеллектуальных проблем для партии, которая — если использовать слова Сыма Цяня, сказанные две тысячи лет назад, — всегда опасалась, как бы прошлое не опорочило настоящее.

В своих воспоминаниях Жао Пинжуй описывает праздник середины осени в 1949 г., во время освобождения, когда он ел лунные пряники-юэбины в постели, а лунный свет заливал комнату: «Это был последний такой праздник старого общества». Из Аньшуня, маленького южного города в провинции Гуйчжоу, гоминьдановские войска отступили в начале декабря, и местные помещики и торговцы вынуждены были платить бандитам за поддержание правопорядка. Но затем, через два или три дня, «солнечным и безоблачным зимним днем», в Аньшунь вошла Народно-освободительная армия. «На улицах было полно людей, размахивающих красными и зелеными транспарантами, а также приветственными плакатами, — сообщает Жао Пинжуй. — Вот так Аньшунь был освобожден».

Первыми переменами при коммунистах стали небольшие административные перестановки: местное дорожное управление, например, было переведено в другой город. «Мы все находились в нервном напряжении, — писал Жао Пинжуй, — ведь никто из нас понятия не имел, что [должно] с нами случиться». В сельской местности по-прежнему царило беззаконие, там было полно разбойников и бандитов (крестьянские восстания против коммунистов будут происходить здесь на протяжении всех 1950-х гг.). Кроме того, вскоре стало ясно, что при новом режиме против человека может сыграть его прошлое. В Наньчане Жао Пинжуй сжег все фотографии, на которых снимался в военной форме Гоминьдана, а также выбросил свой зеленый мундир пехотинца. Он и его жена Мэйтан начали новую жизнь как владельцы небольшого торгового заведения, изо всех сил пытающиеся заработать на жизнь. По мере того как местная политическая обстановка с каждым днем делалась все более непростой, семье все труднее было сводить концы с концами. Их детям, родившимся в начале 1950-х гг., удалось не умереть с голода, но с работой дела шли неважно из-за ночных ограблений и финансовых неурядиц. Открытая ими лапшичная так и не стала популярной — ее пришлось продать и начать все заново. Поиск новой работы, как Жао Пинжуй и опасался, осложнялся его былыми связями с Гоминьданом, но в конце концов, отучившись на вечерних курсах бухгалтерского дела, он получил работу в одной шанхайской больнице. Это было еще до того, как партия целиком и полностью утвердила свою власть.

Жизнь семьи в Шанхае была вполне сносной: Жао Пинжуй служил бухгалтером в больнице, а кроме того, подрабатывал в небольших типографиях, готовя медицинские публикации для таких журналов, как «Здоровье матери и ребенка». В начале 1950-х Шанхай по-прежнему оставался оживленным и шумным местом. Каждые выходные профсоюзы на многих предприятиях, в том числе и в больницах, устраивали «танцы дружбы»; одновременно продолжали работать частные дансинги, а в кинотеатрах демонстрировались иностранные фильмы. Хотя Жао Пинжуй и Мэйтан и не были богачами, они и их маленькие дети наслаждались жизнью.

Так было в первые годы существования КНР. Но в середине 1950-х все начало меняться. К 1957 г. Мао решил, что революция недостаточно радикальна. Будучи прежде всего революционером, он всегда говорил: «Революция — это не званый обед»^{‹‹19››}. Новый мир может родиться только через разрушение, и гибель людей не является препятствием для достижения социалистической утопии. Он никогда не отступал от точки зрения, высказанной им еще в 1927 г. в Хунани: согласно ей, классовая борьба предполагается самой сутью построения социалистического Китая, и она потребует проведения бескомпромиссной земельной реформы с масштабной передачей помещичьей и даже середняцкой земли в руки бедняков.

Такой подход во многом был обоснованным. В китайской деревне, где жило и работало более 80 % населения, историческая несправедливость и социальное неравенство оставались повсеместным явлением. Но решение, предлагаемое Мао Цзэдуном, заключалось не в постепенном перераспределении земли с опорой на закон, а в ее конфискации — нередко с применением крайнего насилия по отношению к классовым врагам в лице помещиков и зажиточных хозяев. О законности тут даже речи не было. Как писал новый лидер в 1949 г., партия должна править диктаторскими методами: «Реакционерам должно быть отказано в праве выражать свое мнение; только народу позволено высказывать свое мнение. <…> Для враждебных классов государственный аппарат является орудием угнетения. Для них он — инструмент насилия, а не великодушия».

Исходя из таких установок, Мао Цзэдун создал репрессивное государство^{‹‹20››}, в котором слова и мысли находились под жестким контролем, а классовая война велась суровыми методами. Когда в 1950-х гг. советские консультанты рассказывали китайцам, как им строить идеальное общество, Ленин все еще оставался божеством. На первом этапе своего существования КНР достигла значительных успехов в плане продолжительности жизни, здравоохранения, грамотности и образования, особенно среди женщин. Но уже в первом десятилетии становящийся все более тоталитарным государственный аппарат стал работать над тем, чтобы изменить мнения и установки, некогда усвоенные гражданами. Позднее, в конце 1950-х, начались масштабные административные сдвиги. Для Мао Цзэдуна самой сутью коммунизма была общинная система сельского хозяйства, при которой превыше всех обязательств ставились обязательства по отношению к коллективу и, следовательно, к государству. Всему Китаю предстояло реорганизоваться в огромные колхозы и рабочие бригады. «Через несколько лет наша экономика обгонит экономику Великобритании», — самодовольно заявлял Мао.

В конце 1950-х гг., по мере того как движение к тоталитарной диктатуре ускорилось, вождь тоже становился все более коварным и деспотичным. В рамках кампании «Пусть расцветают сто цветов» коммунистические власти начали было поощрять публичную критику, но ее неудержимый поток шокировал руководство, и уже через несколько месяцев Мао мстительно обрушил на своих оппонентов репрессии — с саркастическим одобрением ссылаясь на чистку ученых-книжников, предпринятую Цинь Шихуанди. Тысячи интеллектуалов были брошены в тюрьмы, подвергнуты издевательствам, а в некоторых случаях затравлены до смерти. Идеология восторжествовала над моралью; и действительно, теперь мораль была просто еще одним буржуазным пережитком. Политическая система Китая версталась под нужды тоталитаризма.

«Начиная с 1957 г. политический климат резко изменился, — вспоминал Жао Пинжуй. — 28 сентября 1958 г. меня отправили в провинцию Аньхой, где мне предстояло пройти перевоспитание трудом. Так началась моя разлука с семьей, которая длилась 22 года».

Их история повторяла истории десятков миллионов китайских семей. Очень скоро глава семейства в мемуарах, переведенных Ники Харман, вспоминает:

В какой-то момент партийные аппаратчики сообщили Мэйтан, что ее муж — «нежелательный элемент» и «классовый враг» и что ей следует с ним развестись. Как пишет Жао Пинжуй, она отказалась: «Мы с ней видели, как много семей разлучили ссоры и нищета. К счастью, нам и в голову не пришло расстаться друг с другом».

Подобно другим парам в маоистском Китае, муж и жена поддерживали связь по переписке. Чтобы выжить, Мэйтан подрабатывала где придется, даже таскала мешки с цементом на стройке, а затем устроилась в районный дом быта, где благодаря своему дружелюбию и находчивости стала очень популярной. На Мэйтан всегда можно было положиться, хотя ее по-прежнему нередко попрекали тем, что ее супруг — «классовый враг».

Самого Жао Пинжуй сначала отправили на строительство защитных сооружений на реке Хуайхэ, где он выполнял неквалифицированную тяжелую работу. Он стал чрезвычайно изобретательным: приспособившись к новым условиям существования, ремонтировал обувь с помощью проволоки и кусочков резины, вырезанных из автомобильной покрышки, продлевал срок службы носков, разрезая и перешивая их до тех пор, пока длинные носки не превращались в короткие, ловко манипулировал талонами на еду, как советовала в письмах жена. Но к концу 1950-х гг. дела все равно пошли хуже. В период, который Жао Пинжуй назвал «трехлеткой стихийных бедствий», у него развился отек:

То, что Жао Пинжуй назвал «трехлеткой стихийных бедствий», в действительности было гигантской рукотворной катастрофой, спровоцированной так называемым «большим скачком». До 1956 г. можно было утверждать, что роль Мао в создании нового Китая имеет некоторые положительные стороны. Но «первую фазу строительства социализма» прервал «большой скачок» — разрушительная попытка провести индустриализацию села с использованием кустарных доменных печек, которые, помимо порчи окружающей среды и поглощения металлической домашней утвари, производили металл слишком низкого качества, практически непригодный к использованию. Все это сопровождалось гигантскими проектами по перемещению почв и возведению плотин, которые задумывались, если использовать батальную метафору, как битва с природой:

В конце 1950-х гг. из-за этих непродуманных кампаний в Китае разразился «великий голод»^{‹‹24››}. Благодаря недавним послаблениям в доступе к китайским региональным архивам было обнародовано множество документов, вплоть до докладных записок местных партячеек и деревенских петиций, дающих представление о масштабах всекитайской катастрофы. Излишне говорить, что КПК не составляла объективных отчетов о собственных провалах, постоянно противоречила себе, фальсифицировала статистику и занималась обманом и самообманом даже перед лицом бедствия столь ошеломляющего масштаба. Тем не менее накоплено достаточно свидетельств, позволяющих осознать, что даже с учетом партийных подтасовок это был сильнейший голод в истории Китая. Китайский журналист Ян Цзишэн в своей книге «Надгробие», которая стоит в одном ряду с «Архипелагом ГУЛАГ» Солженицына, оценивает количество его жертв в 36 миллионов. Другие же дают еще большую цифру, что делает «великий голод» в Китае самым страшным за всю историю человечества.

Столкнувшись с подобной катастрофой, историку трудно поместить ее в умопостигаемые рамки. К сожалению, в таком труде, как настоящая книга, этому событию не может быть уделено столько места, сколько оно заслуживает, но, если кратко сосредоточиться на одном уезде и одной деревне, то мы, по крайней мере, получим представление о том, что на самом деле происходило на низовом уровне.

Фэнъян в провинции Аньхой всегда был голодным регионом, что стало притчей во языцех. Город был родиной родителей Чжу Юаньчжана — будущего императора Мин, человека, чье крестьянское происхождение привело его (как мы видели в главе 13) к идее о том, что именно крестьянин выступает краеугольным камнем общества. Сегодня в этом приятном уездном городе все еще стоят стены первой недолгой столицы империи Мин. По вечерам их освещают прожекторы, а толпы горожан прогуливаются по крепостному рву и по берегам покрытого цветками лотоса озера. Несмотря на свое краткое пребывание в зените славы в XIV в., Фэнъян, эта «земля летающего дракона и парящего феникса», всегда оставался синонимом бедности: говорили, что здесь «девять из десяти лет были голодными», а местных попрошаек, «разносивших бой своих цветочных барабанов[94] по всем четырем концам страны», знали повсюду. В романе Перл Бак «Благословенная земля», который вышел в 1931 г. и оказал решающее влияние на восприятие Китая американцами в период между мировыми войнами, изображен мир начала XX в. — мир классовой войны, сельского рабства, постоянно возвращающегося голода, массовых детоубийств, засилья милитаристов (Бак, дочь миссионеров, с 1917 г. жила в сельской глубинке провинции Аньхой). Как в 1930-х гг. писал «Уездный журнал», «многострадальный Фэнъян просто брошен на произвол судьбы».

Таким образом, в этих краях голод хорошо знали и всегда о нем помнили, и поэтому, когда в 1950–60-х гг., после краткого периода надежд на обновление Китая, оптимизм растаял, нищие скитальцы из Фэнъяна вновь взяли в руки цветочные барабаны и корзинки для подаяний.

Деревня Сяоган находится в двадцати километрах к западу от Фэнъяна, недалеко от реки Хуайхэ. Сегодня турист подъезжает к деревне по новому шоссе, проложенному через зеленые поля, окаймленные лесами. За холмами на юге проступают горные хребты. В этих местах жарко летом и влажно зимой; в начале XX в. окрестные деревни часто страдали от наводнений. Жизнь здесь всегда была трудной. В конце 1950-х гг. Мао Цзэдун решил сделать село коммунистическим в полном смысле слова, и то, что в результате произошло в Сяогане^{‹‹25››}, через три года после смерти Мао Цзэдуна было задокументировано в докладе под скупым названием «Расследование системы ответственности домохозяйств производственной бригады Сяогана в коммуне Лиюань уезда Фэнъян». Это отчет о произошедших в деревне событиях, кульминацией которых стал 1978 год, когда крестьяне наотрез отказались продолжать работу в общинной системе (об этом будет рассказано здесь). Документ, подготовленный функционерами КПК и охватывающий историю деревни за предыдущие тридцать лет, раскрывает почти невероятную эпопею «великого голода» в одном отдельно взятом населенном пункте.

«Производственная бригада» — бывшая деревня — насчитывала 34 домохозяйства, всего 175 человек, с 30 головами крупного рогатого скота и 1100 му сельхозугодий (это означает, что у жителей села в совокупности было около ста гектаров земли). В середине 1950-х гг. каждая семья привлекала трех наемных рабочих и имела одно животное под плуг. Основной культурой был рис, за которым шли пшеница, сорго и бобы. В 1955 г. в обществе еще сохранялся оптимизм в отношении социалистического Китая: никто не бросал родных мест, еда имелась в достатке, и люди были накормлены. Но в следующем году пришли перемены: деревню предстояло превратить в часть более крупной коммуны. Тревожным сигналом стало то, что производительность труда снизилась уже в первый год эксперимента, хотя, как выяснилось позже, после внедрения общинной системы то был единственный раз, когда у сельчан образовались излишки, которые можно было бы отдать государству.

В 1957 г. кампания по борьбе с «правым уклоном» докатилась до Сяогана. Любой житель деревни, ставивший под сомнение превосходство социализма, отныне подвергался репрессиям. Местное население состояло из середняков и бедняков: здесь не было ни помещиков, ни богатых крестьян. Тем не менее всем им приходилось вписываться в новый порядок, в котором хозяйствам надлежало быть «крупными по размеру, коллективными по форме, общественными по форме собственности». В крестьянских домах теперь практиковались регулярные обыски: партийные активисты рылись в сундуках и шкафах, забирая все, что приглянулось, — зерно, овощи, дрова и даже мелкие личные вещи. «Тебе принадлежат только твои зубы», — сказали одному крестьянину.

Через год, 17 августа 1958 г., начался эксперимент по превращению местных деревень в коммуны. Уведомления о целях кампании были вывешены в каждой деревне: «Новая коммуна займется организацией общественных коммун по всему уезду, которые в совокупности составят кооперативную федерацию под руководством КПК. Таким путем постепенно образуется единая коммуна всего уезда, представляющая собой целостное политико-социальное образование». Людям сообщалось, что коммуна «коллективно владеет всей землей, холмами, реками, озерами, лесами и бамбуковыми рощами в пределах своих границ». Отныне треть всего произведенного должна была идти государству, половина продукции резервировалась за кооперативной федерацией, а остатком распоряжались сами коммуны. Крестьянские дома теперь становились собственностью коллектива, члены которого «с энтузиазмом и самоотверженностью должны работать ради построения социализма». Что касается трудового распорядка, то ему надлежало выглядеть так: «Каждый должен отработать десять часов, а потом получить два часа на учебу, четыре часа на питание и отдых, восемь часов на сон. В страду члены коллектива могут работать по двенадцать часов».

Несмотря на всю абсурдность предлагаемой схемы, описанное новшество силой вводилось по всему Китаю. Новые партийные указания толкали деревню к катастрофе: плановые органы КПК заставляли крестьян сажать культуры, не приживающиеся в местной почве, — на местах подобные распоряжения казались глупыми капризами. Между собой крестьяне рассуждали о «пяти ветрах», дующих все крепче и крепче: иррациональных партийных директивах; приписках и обмане; принудиловке; слепом планировании производственных показателей; особом отношении к партийным кадрам. К концу 1958 г. из-за неурожая и наводнений в деревне разразился голод.

Вскоре, по данным партийных архивов, люди по всему уезду начали умирать тысячами, хотя в некоторых документах сообщалось, что кадровые партработники в тот же период обеспечивались прекрасными обедами в лучшей гостинице Фэнъяна. Крестьяне жаловались на то, что из-за обобществления всей собственности у них теперь нет ни личных орудий труда, ни домашних животных, и поэтому исчезли стимулы к усердному труду. Вскоре молодежь в массовом порядке начала покидать деревни; рабочей силы становилось все меньше, а поля оставались незасеянными, что спровоцировало снижение поголовья скота. Люди начали голодать, а «пять ветров» между тем задували все сильнее. Однако, стремясь сохранить благосклонность партийного начальства и выполнить плановые нормативы, местные чиновники продолжали завышать показатели якобы заготовленного зерна; опираясь на раздутые сводки, Пекин требовал от них все больше, больше и больше — как для государственных нужд, так и для экспортных надобностей. На деле же производство зерновых не росло, а падало: в 1959 г. оно снизилось на 15 %, а в 1960 г. — еще на 10 %. К тому времени в деревне обрабатывалось всего сто му сельскохозяйственных земель, то есть менее двадцати акров, а земледелием занимались лишь десять семей — всего 39 человек. За минувшие три года от голода умерли шестьдесят местных жителей; в партийных отчетах они проходили как «случаи неестественной смерти». Шесть домохозяйств полностью исчезли, а 76 человек покинули деревню в надежде найти заработок в южных городах — прежде всего в Нанкине, лежащем за рекой.

Вот так провинция Аньхой из «эпицентра преобразований» превратилась в «зону бедствия, спровоцированного левацкими ошибками». И если эта отдельно взятая провинция символизировала собой всю страну, то уезд Фэнъян олицетворял ее саму. По данным местных партийных архивов, во время «великого голода» от недоедания вымерла четверть населения уезда (90 тысяч человек), по другим оценкам, доля погибших достигла трети. В одной только деревне Сяоган в 1958–1960 гг. из 120 жителей от голода умерли 67 человек.

Все эти ужасающие рукотворные беды усугубились после того, как партия, реагируя на огромное количество «неестественных смертей», провозгласила политику «четырех „нет“»: «нет» захоронениям глубиной менее метра (поскольку сверху необходимо сажать сельскохозяйственные культуры), «нет» могилам на обочинах дорог (чтобы их не видели люди), «нет» траурным церемониям, «нет» оплакиванию умерших.

В силу сказанного старые узы китайского общества — связи с родственниками, предками, родителями, детьми, традиционно сплачивавшие крестьянство и поддерживавшие его в трудные времена, столь частые в китайской истории, — намеренно и грубо обрывались. Причем это делалось во имя идеологии, которая шла вразрез с базовыми принципами, отстаиваемыми китайской культурой. К концу «большого скачка» деревня Сяоган оказалась полуразрушенной; повсюду росли сорняки, а площади, ранее засеянные бесполезными культурами, впали в запустение. КПК с ее утопическими проектами построения социализма пришла к власти всего десять лет назад, но этого хватило, чтобы полностью разорить деревню.

В конце 1960-х гг. уезд покинули тысячи людей. Одним из тех, кто остался в Сяогане, был Янь Цзичан^{‹‹26››}. В 1968-м ему был 21 год, и он недавно женился. Прямо под стенами своего крестьянского дома он выращивал имбирь, красный перец, лук-порей, что позволяло зарабатывать немного денег. Возле дома росла дюжина деревьев хурмы, и поздней осенью, в нарушение правил коммуны, они с женой собирали, пекли и продавали их плоды. На скромные излишки им удалось купить две свиньи, что приносило примерно 800–900 юаней в год. Большая часть этих денег уходила на приобретение припасов, чтобы не пришлось в середине зимы отправляться с детьми на юг, в Цзянсу, «считать двери», как они выражались, — попрошайничать на улице. За реализацию плодов с деревьев их публично критиковали партийные деятели и даже некоторые соседи, называя «капиталистическими попутчиками». Как в 2018 г., оглядываясь назад, вспоминал Ян, «казалось, что если бы мы все вместе умерли от голода, то это и стало бы полнейшим равенством».

Итак, к 1975 г. деревню, где не было ни помещиков, ни кулаков, покинула и вся молодежь: юноши и девушки из всех двадцати семейств уехали либо побираться, либо работать. К тому времени «культурная революция» еще больше разрушила общинную солидарность. Неумеренное увлечение разоблачениями и обвинениями обернулось невспаханной землей, распространением нищеты, социальным и духовным расколом. Но даже в то время люди сохраняли определенное чувство благодарности к партии, словно она и не была причастна к их страданиям: ведь на протяжении 1966–1978 гг. они зависели от хлебных раздач и продовольственных талонов. Впрочем, это не мешало одному из членов коммуны размышлять в следующем духе:

К концу 1960-х гг. ситуация в Аньхое и Китае в целом улучшилась, однако начавшаяся в то время «культурная революция» вернула ощущение кризиса. Согласно архивным данным местной администрации, с весны по зиму 1967 г. более 18 тысяч человек покинули уезд Фэнъян и направились в основном на юг, в Нанкин, рассчитывая найти работу или пристроиться побирушкой. Родные места оставили более трети сельских жителей Аньхоя. Даже в 1970-х гг. голод по-прежнему оставался серьезной проблемой, и Фэнъян вновь прославился как «город цветочных барабанов». Его жители до сих пор помнят следующую песню:

К началу 1960-х гг. навязывание китайскому народу коммунизма русского типа явно провалилось. Не отрицая выдающейся роли Мао Цзэдуна в гражданской войне и революции, группа реформаторов, включавшая будущего верховного лидера Дэн Сяопина, который сам был ветераном «Великого северного похода», теперь хотела низвести его роль до церемониальных функций председателя КПК, забрав экономическую политику себе. В 1961 г. Мао Цзэдун как лидер партии был отодвинут на второй план, а в начале 1962 г. новое руководство осудило «большой скачок», объявив его главной причиной «великого голода». Некоторые наиболее рестриктивные правила, регламентировавшие работу крестьянских коммун, были упразднены, а из Канады и Австралии для помощи голодающим были экстренно импортированы крупные партии зерна. Но Мао Цзэдун решил не сдаваться. В 1964 г., находясь на восьмом десятке, он восстановил контроль над партией и через два года начал то, что сам назвал «великой пролетарской культурной революцией».

Летом 1966 г. Мао Цзэдун мобилизовал миллионы молодых людей — «красных охранников» (хунвейбинов), — чтобы вновь воспламенить в стране революционный энтузиазм. Они выступали против любых авторитетов, будь то партийные руководители, преподаватели университетов и школ, интеллектуалы в целом. Причины этой акции до сих пор обсуждаются. По-видимому, Мао Цзэдун действительно испытывал тревогу по поводу того, что революция утратила свою поступательную энергию, что сама партия превратилась в новую привилегированную элиту, что либерально-буржуазные элементы продолжают препятствовать строительству социализма. Отчасти им двигало и чувство мести в отношении тех, кто выступил против «большого скачка» и отодвинул его в сторону в 1961 г. Кроме того, он был разочарован преданностью китайского народа традиционной культуре и привычным верованиям. Теперь он призвал молодежь развернуть борьбу против «четырех зол» в лице старых обычаев, старой культуры, старых привычек и старых идей — структур мышления, которые «отравляли умы народа на протяжении тысячелетий». Как мы видели, после 4 мая 1919 г. что-то подобное предлагали Лу Синь и Движение за новую культуру.

«Культурная революция»^{‹‹28››} принесла китайскому народу новые несчастья: ведь целенаправленное разрушение национального прошлого означало разрыв глубочайшей эмоциональной привязанности к тому, что составляет саму суть китайского характера. Под запрет попали традиционные праздники, а также ключевые ритуалы, издавна сопровождавшие рождение ребенка, вступление в брак и смерть. Уничтожение семейных алтарей, фамильных родословных, посвященных предкам табличек было призвано разрушить духовное единение с предыдущими поколениями. По словам стороннего наблюдателя, это было время, когда китайский народ «лишился тепла собственного дома». Сотни тысяч людей погибли от пыток и жестоких истязаний в ходе инсценированных судебных процессов и бессудных казней, совершенных хунвейбинами и подстрекаемой ими толпой. Практически все храмы, мечети и церкви были закрыты и осквернены. В отвратительной символической атаке на ненавистное «феодальное» прошлое гробница императора Мин, расположенная недалеко от Пекина, была вскрыта, а его останки вместе с останками его главных жен были вытащены, прокляты и сожжены. В родном городе Конфуция Цюйфу местные жители спасли некоторые архитектурные ценности, заколотив их досками и разрисовав маоистскими лозунгами. Тем не менее семейное кладбище Конфуция было разгромлено, а некоторые захороненные там тела были выкопаны — правда, когда хунвейбины вскрыли могилу самого Учителя, она оказалась пустой. Религия была запрещена: к 1971 г., как сообщал один посетивший страну иностранец^{‹‹29››}, можно было проехать по всему восточному Китаю и не увидеть никаких признаков религиозной жизни в какой бы то ни было форме.

В сегодняшнем Китае говорить о «культурной революции» по-прежнему непросто. Хотя в наше время существуют веб-сайты, на которых жертвы и притеснители могут общаться друг с другом, обсуждая то, что они делали во время «культурной революции», тема остается очень спорной и крайне болезненной. У каждой китайской семьи свои воспоминания о тех временах. В Дунтае недалеко от Янчжоу семья Бао (с этими выходцами из Танъюэ, что в провинции Аньхой, мы познакомились здесь), ожидавшая вторжения хунвейбинов в свой город, столкнулась с повергающим в дрожь выбором. Люди, чьи предки были добросовестными деревенскими старостами при Мин и щедрыми торговцами солью при Цин, теперь должны были либо расстаться с бережно хранимыми на протяжении веков документами, картинами и каллиграфией, либо принять жестокое наказание за попытку их спрятать. Во время восстания тайпинов члены семейства уже рисковали жизнями, чтобы спасти великолепную картину XVIII в. с изображением предков (см. главу 16), и теперь им приходилось пройти через это снова. Рассказывает Бао Сюньшэн:

Другим повезло меньше. В старых родовых деревнях Хуэйчжоу тонны семейных документов грузили на телеги и везли на городскую площадь, где сжигали. Зато в уезде Цимэнь семья Си (см. главу 11) смогла спасти драгоценные, унаследованные от предков реликвии и таблички духов, спрятав их на крыше. Но самой невосполнимой утратой стали, конечно же, разрушенные судьбы людей. Кое-где массовая истерия эпохи рвала все человеческие узы, а насилие, выходя из-под контроля, начинало жить собственной жизнью. Ужасающая резня, произошедшая тогда в Даосяне в провинции Хунань, годы спустя стала предметом расследования, организованного китайским журналистом Тань Хэчэном, который продолжил заниматься этой историей и после того, как дело официально было закрыто. Обнаруженные им факты оказались поистине шокирующими. В 1967 г. всего за девять недель в городе с отвратительной жестокостью были убиты более девяти тысяч «классовых врагов». Местное партийное начальство, охваченное истерией «культурной революции» и параноидально опасавшееся мнимых контрреволюционных вылазок, призвало к убийствам людей, заклейменных в качестве представителей «помещичьего класса» или просто «вредных элементов». Среди погибших было много стариков, женщин и детей, включая младенцев. Но идеологические ярлыки служили лишь прикрытием. На самом деле большинство убийств совершалось из-за личной неприязни и жадности. Зверства, задокументированные в Даосяне, которые в то время едва ли были уникальными, сильно напоминают рассказы о бессмысленной жестокости войн, сопровождавших падение империи Тан или эпоху Пяти династий, как, впрочем, и то, что происходило в годы Второй мировой войны в Восточной Европе. Если же брать более близкие времена, то без труда можно убедиться, что не только в Китае люди с такой свирепостью нападали на своих старых соседей: подобное происходило и в других местах, как, например, в нацистской Германии, где сам язык был отравлен тоталитаризмом. Для современного Китая, однако, то был беспримерно мрачный период.

Создателем одной из немногих по-настоящему детальных репрезентаций того времени, вышедших за пределы Китая, стал официальный партийный фотограф, работавший в Харбине^{‹‹31››} на северо-востоке страны. Его преисполненные трагизма и берущие за душу фотографии показывают, как на самом деле выглядела повседневность насилия и гонений. Эти запоминающиеся образы угнетенных толп, не ведающих, что они творят, должны внимательно изучаться всеми, кто хочет понять извращенную психологию того времени: коллективную истерию, массовые осуждения «капиталистических попутчиков», расстрелы классовых врагов^{‹‹32››} — или даже любовников, осужденных за свою связь, но продолжающих держаться за руки перед расстрельной командой. Как сказал в те годы один из осужденных, «в этом мире слишком много тьмы».

Из всех регионов, находящихся под властью Китая^{‹‹33››}, ни один не пострадал от «культурной революции» больше, чем Тибет. На протяжении большей части своей истории это было независимое царство. С XVIII в. Тибет стал протекторатом империи Цин, которая освободила его от монголов-джунгаров, но начиная с 1920 г. он существовал уже как де-факто независимая страна. В 1949 г. Мао предложил ей присоединиться к КНР, но совет Далай-ламы отказался. В 1950 г. сюда вторглась китайская армия, а вспыхнувшее в 1959–1960 гг. антикитайское восстание было жестоко подавлено. С началом «культурной революции» раскол, раздиравший Китай, был перенесен и на Тибетское нагорье. В страну отправляли целые автобусы хунвейбинов, которым поручалось разорять и уничтожать то, что еще оставалось от старой культуры. Истязания и убийства происходили повсеместно, и Тибет превратился в настоящий театр жестокости. 25 августа 1966 г. хунвейбины разрушили знаменитый храм Джоканг в Лхасе; бронзовые статуи, рукописи и ткани выбрасывались прямо на центральный двор, где их разбивали или сжигали. Затем вооруженные винтовками и динамитом хунвейбины прокатились волной по всему Тибету до его западных окраин. К завершению кампании было разрушено 90 % мужских и женских монастырей, вместе с которыми погибли их художественные сокровища и рукописные собрания, созданные за тысячу лет. В 1980 г. специальная миссия по установлению фактов констатировала, что все великие местные святилища лежат в руинах. Среди них были Ганден^{‹‹34››}, Сэра, Гьянгдзе, Дрепунг, Джоканг в Лхасе — великие центры учености, появившиеся в эпоху расцвета тибетского буддизма, который особенно в XVIII в., при императорах Цин, играл заметную роль в развитии китайской цивилизации.

В западном Тибете хунвейбины разорили храмы вокруг горы Кайлас, а затем двинулись еще западнее, в регион, где практически не было дорог с твердым покрытием. Здесь находилось важнейшее для буддийской истории место — монастырь Тхолинг^{‹‹35››}. Основанное в 996 г. правителем Еше О, это святилище стало «материнским домом» для 108 монастырей Тибета, Непала и Гималаев. Большая часть из них к приходу хунвейбинов в Тхолинг была уже разрушена, хотя за тибетскими пределами кое-что сохранилось: например, монастырь Халджи в Непале или монастырь Табо в Индии, великолепный памятник индо-тибетского искусства.

Чтобы сегодня добраться до Тхолинга сухопутным путем, нужно проехать 300 километров по грунтовым дорогам на запад от горы Кайлас до самого ущелья реки Сатледж, которая стекает в Индию. Город и находящаяся здесь же, за горными перевалами, на самой границе с Индией, китайская военная база занимают плато с почти отвесными склонами. Это крошечный городок своеобразного «Дикого Запада» с населением в несколько сотен человек, магазинно-ресторанной улицей и неизбежным ночным клубом для китайских солдат. Трудно поверить, что хунвейбины вообще смогли добраться в эту глушь, но судьбу городка решило наличие проезжей дороги.

В истории тибетского буддизма Тхолингу принадлежит особое место: это центр второго великого распространения буддизма в Тибете. Оно началось в начале XI в. с того, что ученый-переводчик Ринчен Зангпо отправился в Индию изучать санскрит и, вернувшись оттуда, перевел на тибетский множество буддийских текстов. Такова еще одна значимая историческая веха в долгой истории взаимообогащающего обмена между Индией, Тибетским нагорьем и Китаем.

В центре этого огромного комплекса находился храм Еше О в виде трехмерной мандалы с центральным залом и восемнадцатью второстепенными молельнями — одно из самых великолепных зданий в Азии. Это была сокровищница тибетской культуры: лабиринт, полный великолепных бронзовых изделий, гигантских раскрашенных и позолоченных будд и бодхисатв, а также целый цикл средневековых настенных росписей, созданный странствующими кашмирскими мастерами и детально воспроизводивший тибетский мир духов. Во времена «культурной революции» все это было разрушено, за исключением двух молелен, которые позднее использовались в качестве зернохранилищ; в них сохранились изысканные фрески. В голых боковых молельнях главного храма до сих пор лежат оторванные головы и конечности разбитых статуй. Все, что осталось, — несколько бесценных фотографий, сделанных в 1939 г., и тибетские описи XX в., «запечатлевшие в букве все, что здесь было, — чтобы помочь грядущим эпохам приблизиться к просветлению». Опись из величайшего монастыря «Западного царства», выполненная в 1870 г., звучит жутким пророчеством: «Времена сейчас дурные. Рано или поздно изображения, сосуды и ценности, большие и малые, будут отняты. С тех пор возможности их вернуть не будет. Неминуемо выйдет так, что однажды в будущем ничего добродетельного не останется ни снаружи, ни внутри монастыря, вообще нигде, и он уподобится пустому раю…»^{‹‹36››}

Разрушение традиционной китайской культуры, охватившее территории от Тибета до Харбина, от Синьцзяна до Шанхая и от Цюйфу, где родился Конфуций, до храма Восточного пика в Пекине, привело к почти неизмеримым потерям культурного наследия. Это коснулось как всего мира, так и самого Китая — самой долгоживущей непрерывной цивилизации на планете. И всем этим двигала личность одного человека — самого Мао Цзэдуна, поставленного в центр культа, который в некоторых аспектах напоминает культ мудрецов-императоров прошлого. Летом 1967 г., в безумии первой волны «культурной революции», Пекинское радио^{‹‹37››} высказывалось так:

История Китая знает много прецедентов подобной риторики: от императрицы У, принявшей мужской титул «всемогущего владыки» в VII в., до обрядовых споров периода Мин, когда император Цзяцзин объявил, что «никто, кроме Сына Неба, не имеет права обсуждать государственные обряды… Измерить его [Путь] в согласии с Небесным первоначалом и человеческим сердцем, установить его в согласии со справедливостью, точностью, благожелательностью и праведностью — это может сделать исключительно император».

Такова глубокая преемственность политических идей, составляющих сердцевину китайской традиции. Если говорить в самом общем виде, то император обладает наивысшей прерогативой «определять природу Небесного первоначала, человеческого сердца, центральности, правильности, благожелательности, праведности». Таким образом, верховная власть выступает и верховным идеологическим авторитетом. После смерти Мао его преемник Хуа Гофэн провозгласил принцип «двух абсолютов»: «Абсолютно все, что указал Мао Цзэдун; абсолютно все, чему учил Мао Цзэдун». Чем не тот же древний культ мудреца-монарха, поставленный на службу марксистско-ленинскому государству?

Если взглянуть на Мао Цзэдуна в этом свете, мы увидим, что в его способности привлекать к себе людей было несколько граней. Заработанная им репутация революционера говорила сама за себя. Его утопические мечты, перекликавшиеся с древними течениями китайской мысли, поначалу пользовались огромной популярностью среди низших классов, которые в Китае всегда страдали от угнетения. Он пришел к власти после длительного периода «национального унижения» и распада модерных государственных структур, поэтому сильная рука воспринималась в качестве очень желательной. Учитывая сказанное, можно понять, почему современники восхищались Мао Цзэдуном. Но для нынешних историков очевидно, что традиционная фигура мудреца-правителя подразумевала не просто восхищение им: она требовала всеобъемлющей политической структуры, способной контролировать жизнь людей от колыбели до могилы. Это естественным образом вело к единоличной диктатуре, которая, по словам одного китайского историка^{‹‹38››}, пережившего «культурную революцию», оказалась «страшной»: в задаваемых ею рамках террор пронизывал все общество, подавляя способность всей нации мыслить, и в итоге «попытка сотворить земную утопию, опираясь на эту диктаторскую власть, обернулась разрушительными последствиями».

При «великом кормчем» маоистский Китай направлялся суровым и скрытным разумом КПК (на первых порах с помощью русских советников), которая стремилась регулировать каждый аспект жизни людей. По прошествии семидесяти лет стали ясны некоторые особенности ее правления, проявлявшиеся уже в 1950-х гг. Хотя партия утверждала, что освободила народ от «феодализма» и всех его зол, после 1949 г. новый режим, как вскоре выяснилось, воспроизвел многие очевидно репрессивные черты имперского деспотизма: централизованную бюрократию, закосневшую и самовоспроизводящуюся элиту, идеологический конформизм и контроль над историей, коррупцию и кумовство.

Тем не менее было бы большой — и к тому же западноцентричной — ошибкой рассматривать всю историю китайской цивилизации как развертывание нарратива тоталитарного угнетения. Подобные обобщения не отражают реальности, которая представлена на страницах этой книги. Как мы убедились, у эпохи Мао Цзэдуна были свои реальные достижения. Сплочение Китая под единым правлением после долгого периода разобщенности занимает центральное место в наследии Мао Цзэдуна. Большие успехи были достигнуты в общественном здравоохранении, образовании, распространении грамотности. Значительно повысился общественный статус женщин, на чем Мао Цзэдун настаивал с самого начала своей карьеры. Все это, несомненно, помогло сформировать облик сегодняшней страны. Таким образом, мы имеем дело с грандиозным парадоксом: с одной стороны, благодаря Мао Цзэдуну состоялось освобождение китайского народа, ставшее одним из величайших событий в истории, а с другой стороны, он стал виновником трагедии невероятных масштабов. При этом руководителе Китай познал величайшие бедствия: «великий голод», «культурную революцию», убийственную войну с природой во имя материального прогресса. Окончательный итог его правления до сих пор не подведен; возможно, об этом еще слишком рано говорить. Верный партиец Чэнь Юнь кратко сформулировал промежуточный вердикт: «Если бы Мао умер в 1956 г., он стал бы бессмертным, а если бы он умер в 1966 г., то также остался бы великим человеком, но с некоторыми недостатками. Но он умер в 1976 г. Увы, что тут можно сказать?»^{‹‹39››}

В великой «Книге перемен»^{‹‹40››}, чьи истоки восходят к гадальным костям бронзового века, имеется гексаграмма с названием «Революция». В комментарии к ней сказано следующее:

К концу 1970-х гг. китайский народ был изнурен и измучен тридцатью годами коммунистического правления с его экономическим фиаско, экологической катастрофой, классовой войной и опустошительным голодом. Но в 1979 г. новый лидер страны Дэн Сяопин, отвернувшись от коммунизма, провозгласил политику «реформ и открытости». Так начались беспрецедентные экономические и социальные преобразования. За последние сорок лет мы стали свидетелями самого масштабного выхода людей из нищеты, который когда-либо видела история, всестороннего восстановления национальной инфраструктуры и невероятного экономического подъема. По многим параметрам Китай уже обладает крупнейшей экономикой на планете и вновь присутствует на мировой арене в качестве великой державы. Правда, у этих поразительных достижений есть и оборотная сторона: правители Китая в ключевых аспектах воспроизвели бюрократическую автократию имперских времен, верховенство закона по-прежнему остается мечтой, а не реальностью, а то, в какой степени безудержный материализм подорвал духовную жизнь, еще только предстоит оценить. Тем не менее эпоха реформ в Китае уже может считаться одним из величайших исторических событий. В завершающей главе книги, разумеется, можно предложить лишь промежуточную оценку свершившегося. Начинаться же эта глава будет с драмы того рокового года, когда скончался «великий кормчий» — председатель Мао.

Таншань, расположенный на полпути между Пекином и побережьем, сегодня сияет своим деловым центром, где наряду с кварталами небоскребов имеется и собственный экопарк. Но в 1976 г. это был город с дешевой типовой застройкой и миллионным населением. Основой его хозяйственной жизни были тяжелая и угольная промышленность, довольно активно и хаотично развивавшиеся с 1950-х гг. Эта часть провинции Хэбэй отличается влажным муссонным климатом: в летние месяцы здесь часто стоит изнуряющая жара за тридцать, но конец июля 1976 г. выдался аномально душным. То лето, которое для «великой культурной революции» Мао оказалось последним, стало частью года, который и так уже прозвали проклятым. Недавно умер премьер-министр Чжоу Эньлай, к которому, несмотря на царящее вокруг безумие, народ относился с любовью и доверием. По слухам, сам Мао Цзэдун уже много месяцев оставался недееспособным, а сейчас его здоровье и вовсе стремительно ухудшалось. Таким образом, в удушливой атмосфере пахло еще и политической напряженностью; отзываясь на паралич руководства, царедворцы пытались сплотиться вокруг умирающего императора.

Однако в Таншане на первый план вышли заботы другого рода. Дело в том, что китайские ученые-сейсмологи, собравшиеся на форум, проходивший в городе в июле, не скрывали нарастающего беспокойства. В прошлом году в различных регионах планеты произошло несколько сильных землетрясений, а теперь сейсмические аномалии начали отмечаться и в Китае: специалисты фиксировали изменения в атмосферном электричестве, а также высокий уровень радона в грунтовых водах, уровень которых стремительно понижался. Под землей явно что-то происходило. 23 июля со станций наблюдения в провинции Хэбэй поступили тревожные новости: на четырех объектах была отмечена нетипичная сейсмическая активность. Днем позже, на фоне сохраняющейся противоестественной жары, пришли сообщения о внезапных изменениях температуры воды в колодцах, а ночных животных начали замечать при свете дня. Уездная бригада сейсмологов, которая, забыв об отдыхе, отчаянно пыталась оценить происходящее, начала подозревать, что приближается сильное землетрясение. Некоторые люди, воспринимая обсуждаемую угрозу со всей серьезностью, перенесли свои кровати на открытый воздух. Однако получаемые городскими властями Таншаня свидетельства того, что ожидается нечто неприятное, не содержали четких временных маркеров; исходя из этого, власти, не способные составлять планы на основании столь неопределенной информации, вообще ничего не предпринимали. Местные сейсмологи понимали, что, если верить имеющимся признакам, землетрясения силой пять или шесть баллов по шкале Рихтера можно ожидать в течение ближайших недель или месяцев^{‹‹1››}. Они уже говорили о необходимости массовой эвакуации и даже призывали людей создавать временные убежища на открытых местах. Но от властей по-прежнему не поступало никакого плана действий.

В последние часы перед бедствием предзнаменования шли сплошным потоком. Деревенские пруды в одних местах высохли, а в других разлились, бледно-желтый туман наполнил воздух в районах угольных шахт, а радиостанции фиксировали странные магнитные волны. Позднее говорили, что «мать-природа» словно знала о предстоящем: собаки нападали на своих хозяев, а лошади вырывались из конюшен. Откуда ни возьмись появились полчища стрекоз, домашние кошки ни с того ни с сего впадали в бешенство, а на полях, как в старых европейских легендах о чуме, находили скопления крыс со спутанными хвостами. Но самые странные явления были замечены в небесах. Они жутким образом напоминали знамения 1330-х гг., которые возвестили о падении империи Юань. В ночь на 27 июля крестьяне сообщили о красных огнях в ночном небе и о шаровых молниях над побережьем на северо-востоке, а находившиеся в море рыбаки внезапно увидели под водой полосу света, «похожую на множество факелов», которая через мгновение исчезла. Незадолго до полуночи разразился внезапный ливень, который заставил людей укрыться в домах.

28 июля в 3 часа 43 минуты произошло Таншаньское землетрясение. Оно длилось 23 секунды. Даже свидетели, находившиеся в 100 километрах от места событий, видели красное зарево и слышали далекий гул. Те горожане, которые ранним утром пришли в главный парк Таншаня, чтобы позаниматься гимнастикой тайцзицюань, рассказывали потом о неимоверном грохоте, а также о том, что небо на северо-востоке вдруг стало бледно-красным. Затем земля начала содрогаться. Окружавшие парк стены рухнули, а здания через дорогу рассыпались, наполнив воздух удушливой пылью. В местной больнице работницы ночной смены, вышедшие во двор подышать воздухом, услышали пронзительный скрип, «как будто нож разрезал небо», за которым последовал «рев тысячи грузовиков». Когда больница обрушилась, на месте, где только что стояли медсестры, образовался огромный провал, а расположенные неподалеку рабочие общежития «раскачивались, как птичьи клетки на ветру». Говорили, что выделенная при землетрясении сейсмическая энергия была в четыреста раз мощнее атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Всего за несколько минут центр города был стерт с лица земли, как будто бы его действительно подвергли ядерному удару. Тротуар на улицах встал дыбом, ночной поезд из Маньчжурии повалился на бок, а от вокзала вообще ничего не осталось. Затем наступила тишина; предрассветную мглу освещали лишь пожары, занимавшиеся в руинах. Повисшая в воздухе плотная взвесь из пыли, дыма и сажи заглушала крики выживших. Таншань, дома которого по большей части были построены из дерева, кирпича и дешевого бетона, просто исчез. В тот день обрушилось 85 % его зданий, а остальные рассыпались при повторных толчках, которые начались уже на следующий день и не стихали до осени. Число погибших так и не было точно установлено; по официальным данным, оно составило не менее четверти миллиона, хотя некоторые оценки указывают на 655 тысяч жизней.

Сила стихии ощущалась по всему северо-востоку Китая до самой Кореи, а в северном направлении — до Монголии. В Пекине, расположенном почти в 170 километрах от Таншаня, было повреждено 10 % зданий, и множество людей погибло. Для Китая это землетрясение, ставшее самым сильным со времен зловещей катастрофы 1556 г., явилось одним из целой серии стихийных бедствий, обрушившихся на страну в те памятные месяцы. Многие увидели в этих событиях признаки того, что власть утратила легитимность, а Небесный мандат отозван, ибо, согласно известной поговорке, «когда небеса раскалываются, земля дрожит». Однако пока трудно было понять, означает ли эта череда катаклизмов крах существующей империи, ведь, в конце концов, китайская история движется в более долгом и медленном ритме, чем любая другая. Вспомним, что падение Цин некоторые предвидели уже в 1840-х гг., после Первой опиумной войны, но в реальности на него ушло еще семьдесят лет.

В ту ночь Мао Цзэдун находился в Пекине, в правительственном комплексе, расположенном на озере возле Запретного города. Когда его под теплым дождем везли в кресле-каталке в сейсмостойкое укрытие, он был заметно потрясен и растерян. Болезнь Паркинсона в сочетании с боковым амиотрофическим склерозом лишили его организм возможности нормально функционировать: краткие моменты ясного сознания сменялись помрачением и бессвязностью мыслей. Находясь под защитой и опекой внутрипартийной клики, председатель уже давно перестал контролировать происходящее. «Никто за пределами внутреннего круга Мао не знал об этом, — вспоминал позднее один из близких соратников Дэн Сяопина. — Внешний мир, китайский народ и даже высшие партийные кадры пребывали в полнейшем неведении». Пока состояние здоровья Мао Цзэдуна держалось в строжайшей тайне, ему по-прежнему поклонялись, как божеству, а его замечания воспринимались как высшие директивы.

9 сентября 1976 г., в возрасте 83 лет, Мао умер. Его оплакивали как «дорогого, любимого, великого лидера партии… виднейшего учителя международного пролетариата и угнетенных народов». Развращенный властью и мессианским культом личности, он занимал слишком выдающееся место в идеологической риторике партии, что не позволяло реалистично оценить его наследие после кончины. Мао Цзэдун никогда не подвергался — и до сих пор не подвергается — основательной публичной критике типа той, какая последовала за смертью Сталина в России. Отчасти это объясняется тем, что в Китае было невозможно отделить Мао Цзэдуна от партии; он сам и был партией. Незадолго до ухода, обращаясь к членам внутреннего круга, Мао Цзэдун резюмировал свое наследие, комбинируя предельную ясность с пугающим самообманом:

Говорили, что за несколько дней до окончательного угасания вождь читал Сыма Гуана — знаменитого историка эпохи Сун (см. здесь). И действительно, правителям всех периодов китайской истории, обращающимся к работам этого ученого, было чему поучиться. Главная мысль, которую Сыма Гуан пытался донести до читателей, заключалась в том, что история Китая всегда оставалась чередой всплесков насилия и хаоса, а периоды доброго порядка неизменно были недолгими. Гармонию в государстве, писал он, установить очень трудно, а «после того как она достигнута, за ней необходимо бережно ухаживать».

Сегодня для многих китайцев Мао Цзэдун по-прежнему остается героем, а при президенте Си Цзиньпине происходит его всесторонняя реабилитация. В домах снова появились алтари Мао Цзэдуна; в ресторанах, оформленных в маоистском стиле, во время вкушения пищи гостей развлекают песнями «культурной революции»; на пекинском книжном рынке меморабилии, связанные с его именем, можно встретить на каждом шагу. То, что в 1980-х можно было приобрести почти за бесценок — журналы, плакаты, значки и, конечно же, известный цитатник, «Красную книжицу», — сейчас продают по внушительным ценам. Многие в Китае до сих пор считают, что, несмотря на все свои ошибки, Мао Цзэдун сумел снова сделать страну великой.

Как бы то ни было, через несколько лет после кончины вождя партия мало-помалу начала процесс осмысления исторического пути маоизма, продвигаясь в этом деле едва заметными — можно сказать, типично китайскими — темпами. Величие Мао Цзэдуна неоспоримо, говорили партийные лидеры, но для партии и ее официальных историков, как и для авторов школьных учебников, баланс составлял примерно 70 на 30 % в его пользу. В июне 1981 г. XI съезд КПК^{‹‹3››} принял историческую резолюцию:

Это была трагедия и для Китая. Однако, добавляла партия, речь идет об «ошибках великого революционера», и поэтому по мере того, как в нынешнем бурно развивающемся Китае оседает пыль, место Мао Цзэдуна в истории остается неоспоримым, хотя на него и бросают тень живые воспоминания о темных временах полувековой давности. Да, в некоторых современных исследованиях рисуется поистине ужасный образ деспота, опустившегося до самой гнусной тирании, человека, полностью лишенного положительных качеств, — но это никак не соответствует видению большинства китайцев. В их глазах император утратил, а затем вновь обрел Небесный мандат, чтобы уже никогда, даже после смерти — несмотря на допущенные грандиозные просчеты, — не выпускать его из рук. Династия же, если в данном случае применимо такое слово, вообще устояла.

Похороны Мао Цзэдуна состоялись в сентябре 1976 г. С поминальной речью выступил Хуа Гофэн, назначенный лично им преемник — верный соратник вождя, бесцветный и посредственный партаппаратчик. Этим выступлением он фактически продолжал курс на борьбу с враждебными фракциями, намеченный покойным:

Касаясь будущего, Хуа Гофэн завершил свою речь следующими словами: «Мы должны всемерно усиливать критику Дэн Сяопина, отбивать посягательства правых уклонистов на пересмотр верных партийных решений, закреплять и приумножать победы „великой пролетарской культурной революции“, противостоять и препятствовать ревизионизму».

Любому наблюдателю было ясно, что после варварства и террора «культурной революции»^{‹‹5››} подобные слова могут свидетельствовать лишь о том, что склонный к самообману внутренний круг по-прежнему находится в плену харизмы Мао Цзэдуна. Если же говорить о стране в целом, то люди были измучены бесконечными лишениями и трудностями, общество раздирали конфликты, оно страдало от коррупции и институционального хаоса, который был спровоцирован пагубной леворадикальной политикой маоистской эры. Село лежало в руинах, природной среде был нанесен огромный урон, а сельское население влачило нищенское и голодное существование. В образовательной системе царил беспорядок: закрытие университетов и школ означало, что целое поколение потеряло многие годы учебы. Промышленность пребывала в упадке или разваливалась. Наконец, и это было совсем плохо, среди граждан страны существенно ослабло ощущение принадлежности к единому целому. Как ни тяжко было это признать, политика Мао стала системной атакой на самые базовые идеи, долгое время служившие опорой китайского общества.

Наконец, в 1978 г. наступил поворотный момент: произошло событие, которое, по мнению современных историков, стало второй китайской революцией и одним из самых значительных событий новейшей истории. После смерти Мао его клика, прозванная «бандой четырех», потерпела поражение, и в следующие два года в ходе внутрипартийной борьбы Хуа Гофэн был отодвинут на второй план. На сцену вышел новый лидер — тот самый человек, которого Хуа Гофэн в своей речи на похоронах «великого кормчего» подверг осуждению, назвав при этом по имени: Дэн Сяопин.

Этот низкорослый человечек и заядлый курильщик, ветеран «Великого северного похода» и гражданской войны, родился в крестьянской семье в провинции Сычуань. Его родня, мигрировавшая сюда из провинции Гуандун в XVII в., принадлежала к этническому меньшинству хакка, а сам Дэн Сяопин всегда говорил с сильным сычуаньским акцентом, «который не всем легко было понять». Это был язвительный и твердый как сталь человек, обладавший поразительной памятью и потрясающим самообладанием. В возрасте 15 лет, находясь во Франции, Дэн вступил в КПК, сказав отцу, что надеется «освоить западные знания и овладеть западными истинами, чтобы использовать их для спасения Китая». Он провел за рубежом пять лет, работая на тракторном заводе Renault и на обувной фабрике, где убедился, что западное образование является ключом к модернизации. В 1927 г. он вернулся в Китай, чтобы принять участие в партизанской борьбе Центрального советского района Цзянси, а потом оказался среди участников «Великого похода», став военачальником гражданской войны. В конце 1950-х гг. он поддержал кампанию против правого уклона, которая разрушила множество жизней (позднее он допускал, что она была зачастую несправедливой и чрезмерной, хотя так и не признал ее принципиальную неправильность). Кроме того, он поддерживал инициативы, которые обернулись провалами «большого скачка», хотя в тот же самый период, как нам теперь известно, в частном порядке осознал, что социалистическая реконструкция Китая пошла неверным путем. Особенно Дэна беспокоил культ личности, в котором, по его ощущениям, «Мао почитался как божество».

Таким образом, Дэн Сяопин представляет нам парадокс, который ни один из его современных биографов не смог разрешить — возможно, из-за того, что он не оставил ни дневников, ни писем, не говоря уже о воспоминаниях. Дэн Сяопин придерживался генеральной линии, но, несмотря на то что у него, как и у других руководителей конца 1950–1960-х гг., руки тоже были в крови, он видел, к чему ведет политика Мао Цзэдуна. Он бросил ей вызов, и за это был сначала подвергнут чистке как «правый уклонист» и противник идеи вождя о перманентной революции, а потом сослан в деревню и наказан физическим трудом. «Культурная революция», с его точки зрения, оказалась «беспримерной катастрофой», в ходе которой «политическая смута, социальные потрясения, развал производства и бытовые лишения поставили китайскую экономику на грань краха, нанеся вред бесчисленному количеству людей во всех сферах жизни и с самых разных сторон». Как рассказывала его дочь Дэн Жун, для отца это было «страшное бедствие… оставившее незаживающие, по-видимому, шрамы, ядовитый миазм хаоса, из-за которого политическая, экономическая, научная, культурная и образовательная жизнь серьезно пострадала — причем все это оправдывалось революцией и классовой борьбой, которым не было конца, к огромному несчастью для народа».

Удивительная карьера Дэн Сяопина, пережившего две чистки в годы «культурной революции», была отмечена тремя возвращениями. Несмотря на собственные критические взгляды, а также на то, как партия обходилась с ним самим и его близкими, Дэн оставался стойким коммунистом и сохранял непоколебимую преданность КПК. На протяжении всей своей жизни он никогда не сомневался в однопартийном государстве и выступал против малейшего намека на демократию вне установленных самой партией рамок: Китай, по его мнению, не мог использовать многопартийную систему западного типа. Во время «культурной революции» хунвейбины отправили его сына за решетку, подвергли его пыткам, а затем выбросили из окна четвертого этажа; оставшись парализованным на всю жизнь, он позднее стал известным борцом за права инвалидов в Китае. Сам Дэн Сяопин и его жена подверглись четырехлетней ссылке, в течение которой он работал на тракторном заводе в Наньчане, в сельской глубинке провинции Цзянси. Там супруги жили в заброшенной школе, в их комнатке из мебели имелись только стол и стулья. Снаружи тоже было небогато: дровяной сарай, туалет и огород («маленькая дорожка из красного гравия», по которой Дэн Сяопин ходил на работу, теперь стала туристической достопримечательностью). Но в изгнании можно было подумать, а Дэн Сяопин был мыслителем. По словам его дочери, он очень любил изучать историю и много времени проводил за чтением китайских историков, а также марксистских текстов, пытаясь понять путь Китая. Ниже мы попытаемся разобраться, какие плоды принесло это чтение.

Так с чего же начинались самые судьбоносные перемены в китайской истории? В 1973 г. премьер-министр Чжоу Эньлай вернул Дэн Сяопина из ссылки в столицу, где тот смог сосредоточиться на восстановлении китайской экономики. В 1974 г. Дэн прилетел в Нью-Йорк, чтобы выступить в ООН, где заявил, что во внешней политике Китая начинается новая эпоха. В ходе своих инспекционных поездок по стране его шокировало то, насколько сильно Китай отстал от остального мира. Он стал убежденным сторонником ознакомительных визитов китайцев в развитые страны, а также получения там образования, будь то в форме обычного обучения или прохождения ускоренных курсов. Более того, у него уже сформировалось намерение пересмотреть политику, ведущую к классовой войне: «Везде, где я вижу коммунистическую экономику, я нахожу бедность, — заявлял он. — Везде, где я вижу американскую систему, я нахожу людей, которые становятся все богаче».

В начале 1976 г. Дэн Сяопин подвергся жестокой критике, а затем, незадолго до смерти Мао, был отстранен от власти горсткой старых товарищей «великого кормчего», прозванной «бандой четырех». Однако уже в июле 1977 г. он был восстановлен в должности — и теперь все внимание было приковано к нему. Он так и не стал премьер-министром, председателем или президентом, оставаясь лидером де-факто, хотя его оппоненты-консерваторы по-прежнему опасались, что он предаст революцию. Опираясь на группу союзников, а также используя репутацию старого революционера и ветерана «великого похода», он незамедлительно начал планировать самые решительные перемены.

Он намеревался использовать капитализм для построения социалистического общества, не ослабляя при этом диктатуру партии. Внимание реформатора было сосредоточено на экономике, науке и технологиях; задуманные им преобразования не должны были стать политическими. Но возможно ли одно без другого? Этот вопрос сделался одним из фундаментальных вопросов современной китайской истории, и, несомненно, он останется таковым на последующие несколько десятилетий. С точки зрения Дэн Сяопина, очень важным было трезво разобраться в том, что происходило в стране после 1949 г. Один из близких соратников, обобщая их тогдашние беседы, вспоминал:

Дэн Сяопин понимал это и не был настолько ослеплен идеологией, чтобы не видеть необходимости в фундаментальных переменах. Он начал продвигать реформы сразу в нескольких областях, в том числе и в законодательстве, стараясь при этом не критиковать Мао Цзэдуна напрямую. Его первые шаги уже обдумывались в годы ссылки и обсуждались в частных беседах с близкими друзьями и доверенными коллегами. Одна из таких дискуссий, состоявшаяся в конце мая 1977 г., особенно показательна в контексте того чтения, какому он предавался в изгнании. По словам его соратника Юй Гуанъюаня, Дэн Сяопин говорил ему следующее:

Следуя этой мысли, Дэн Сяопин попросил, чтобы ему поручили возглавить образовательный блок, и через несколько дней партийное руководство одобрило его кандидатуру. Перед ним стояла непростая задача, поскольку китайская система приобретения знаний находилась в полуразрушенном состоянии. В годы «культурной революции» доступ к высшему образованию имели только члены партии, хотя продолжала действовать общенациональная система крестьянских стипендий на обучение. Большинство университетов закрылись, а интеллектуалы, в том числе многие педагоги, подверглись чисткам. В 1977 г. в высших учебных заведениях страны обучались всего 47 тысяч студентов, тогда как в 1960 г. их было 675 тысяч. Учитывая все это, в августе того же года Дэн Сяопин организовал большую конференцию по вопросам образования^{‹‹8››}. Она состоялась в пекинском Доме народных собраний, сама атмосфера которого подавляла и пугала многих делегатов, собранных на мероприятие в кратчайшие сроки. Присутствующие были настороже, и поначалу никто из них не ощущал в себе решимости выступать, что неудивительно, если вспомнить, как поступали с инакомыслящими при Мао Цзэдуне. Дэн Сяопину пришлось уговаривать собравшихся в зале специалистов «говорить свободно и без опаски». В конце концов один из самых молодых делегатов, химик по имени Вэнь Юанькай, встав со своего места, нарушил всеобщее молчание. «Вот мое мнение, — заявил он. — Университетские экзамены должны быть возобновлены как можно скорее. Их надо сделать открытыми, свободными и честными, а соискателей следует оценивать по их достижениям, хотя кандидаты, конечно, должны заручаться одобрением партийных органов». Дэн согласился с предложениями относительно экзаменов, но отверг необходимость партийной проверки будущих студентов. По завершении форума в «Жэньминь жибао» появилось сообщение о том, что университетские экзамены будут организованы до конца года. После обнародования этой новости заявки на сдачу экзаменов подали 5,8 миллиона претендентов со всего Китая.

Трудно переоценить значение этого решения для честолюбивых молодых людей, жаждущих учиться, — тех, кто даже во время «культурной революции» пытался заниматься самообразованием в надежде, что однажды ситуация изменится. Этот момент ярко запечатлелся в памяти поколения. «После окончания средней школы я пошел работать на завод в Шанхае. У меня не было никакой надежды поступить в университет, — вспоминает профессор Чжан Вэйвэй из Фуданьского университета. — Экзамен был очень трудным, и успешно сдать его смогли менее 5 % поступавших. Возраст абитуриентов в моем классе варьировал от 18 до 35 лет; среди нас были шахтеры, крестьяне, солдаты, рабочие, молодые подмастерья, как я. Тот экзамен изменил жизнь очень многих людей». Для профессора Сюэ Ланя, нынешнего декана Университета Цинхуа, который тогда находился в сельской ссылке, это означало освобождение: «Я думал, что проведу всю жизнь в деревне, и поэтому, услышав эту новость, мы, ссыльные, невероятно обрадовались — мы были просто счастливы. Для нас это был поворотный момент всей жизни». Через десять лет количество поступающих в высшие учебные заведения увеличится невообразимым образом: в пятьдесят раз.

Вскоре по инициативе Дэн Сяопина состоялась серия китайских ознакомительных поездок^{‹‹9››} в Гонконг, Японию и Европу. Последний из этих визитов возглавил его единомышленник, реформатор Гу Му. Западные историки сравнивают эту рубежную миссию, состоявшуюся с 2 мая по 6 июня 1978 г., с миссией Ивакуры в 1870-х гг., открывшей Японию для США, Великобритании и Европы, или с Великим посольством Петра I в Западную Европу в 1690-х гг., в ходе которого царь знакомился с новейшими военно-морскими технологиями на чатемских верфях. Как мы уже видели, именно эти примеры были в голове у будущего преобразователя Китая, когда он замышлял свои реформы.

Дэн Сяопин надеялся, что тридцать человек, отправившихся в эту поездку, в будущем станут капитанами китайской экономики. Они почти ничего не знали о Западе, и научиться предстояло очень многому. Они побывали на швейцарской электростанции и в аэропорту имени Шарля де Голля во Франции (в 1978 г. управление авиасообщением в Китае еще не было компьютеризировано). Они были поражены размерами грузового порта в Бремене и уровнем производительности французского сельского хозяйства. Их шокировало не только то, насколько заметно отстал Китай, но и то, с какой готовностью западные люди делились своими знаниями и технологиями: ведь китайцам так долго внушали, что это «враги». «Наши глаза открылись, — говорил один из членов делегации. — Все увиденное потрясло каждого из нас. Мы были в крайнем волнении. Нас учили, что капиталистический Запад разлагается и загнивает, что он жестоко обращается со своими рабочими, но мы собственными глазами увидели, что это неправда». По возвращении посланцы доложили, что «четыре модернизации» — промышленности, сельского хозяйства, обороны и научно-технической сферы, — впервые предложенные Чжоу Эньлаем в начале 1960-х гг., наконец-то стали реалистичной перспективой. Для Китая это было началом новой эры открытости.

Теперь события развивались стремительно. В середине сентября Дэн Сяопин, которому было почти 75 лет, отправился в турне по северо-восточному Китаю: он желал «высечь искру». В маньчжурском Ляонине^{‹‹10››} реформатор, к удивлению местных чиновников, заявил, что лидеры КПК, включая его самого, должны признать свои ошибки: «Мы подвели замечательный китайский народ, который был очень терпелив». Для тех, кто умел читать между строк, было понятно, что к ответу привлекается вся эпоха Мао. «Наша государственная система в основном заимствовалась из Советского Союза, — говорил Дэн Сяопин. — Она косная, поверхностная, забюрократизированная. Ее необходимо основательно перетряхнуть». 22 октября китайский лидер лично отправился в Японию^{‹‹11››}, чтобы посетить самые современные сталелитейные заводы и новейшие фабрики по производству электроники. Проехавшись на скоростном поезде, он заметил, что, несмотря на поражение в войне, теперь японцы на десятилетия опережают Китай. Реформатора сопровождала команда государственного телевидения, которой поручили фиксировать то, что увидит он. «Не снимайте меня, — распорядился Дэн Сяопин, — снимайте то, что нам будут показывать: наши люди должны узнать обо всем этом».

Как и предполагал Дэн, впечатление, произведенное на китайскую общественность, было огромным. Раньше китайцы слышали новости по радио, а теперь еще и видели их благодаря новому чуду — телевидению^{‹‹12››}. В 1978 г. в Китае имелось всего несколько местных станций; общенациональная телевещательная компания CCTV была учреждена в том же году, а число жителей страны, в основном горожан, имевших дома телевизоры, не превышало десяти миллионов. Например, Жао Мэйтан — к тому времени она жила в крошечной квартирке многоэтажки в Шанхае и работала в столовой — писала в письме своему мужу, который отбывал двадцатый год перевоспитания в одном из сельских районов провинции Аньхой: «Мы взяли напрокат телевизор; ширина экрана всего 25 сантиметров, но если смотришь дома, то это вполне нормально». Платил за услугу ее сын; она рассказывала супругу, что теперь соседи напрашиваются в гости, чтобы смотреть фильмы. В фаворитах была картина «Горбун из Нотр-Дама» 1939 г. с Чарльзом Лоутоном в главной роли, а на старую экранизацию «Сна в красном тереме» 1962 г. и вовсе собрался весь дом. Особым потрясением фильм стал для детей. «Они просто не могут глаз оторвать!» С появлением телевидения мир буквально распахивался перед глазами. «Они показывают и японские фильмы! — писала женщина. — А я посмотрела все спутниковые трансляции визита заместителя председателя Дэн Сяопина в Японию».

Читая письма Жао Мэйтан, невольно ощущаешь поразительное терпение и стоицизм китайского народа, а также оптимизм, витавший в воздухе новой, постмаоистской эпохи. Мир, который так долго задыхался, начинал открываться. 12 ноября Дэн Сяопин прибыл в Сингапур и был буквально потрясен, увидев современное, хорошо оборудованное жилье для рабочих. Он вновь сравнил свое впечатление с ситуацией в Китае, где положение крестьянства местами было не лучше, чем в 1920-х гг. На тот момент премьер-министром КНР все еще оставался маоист Хуа Гофэн, но Дэн Сяопин медленно прокладывал себе путь наверх: его единомышленники постоянно публиковали статьи в газетах, которые жадно читались в заводских цехах. 17 ноября Жао Мэйтан отправила из Шанхая еще одно письмо мужу-ссыльному: «7 октября в „Цзефан жибао“ появилась статья о том, что специалисты начали возвращаться на свои старые рабочие места. В ней говорится, что есть постановление об освобождении любого, кто отбывал срок „трудового перевоспитания“. Достань номер газеты и посмотри!»

Статьи о «ветре перемен» появлялись все чаще и чаще. Теперь Жао Мэйтан ежедневно ходила к газетному киоску, расположенному у ее многоквартирного дома за Шанхайской набережной:

Подобные послания улавливают веяния времени: партия готовила почву для радикальных перемен. На следующем этапе своей подковерной борьбы за власть Дэн Сяопин рассчитывал добиться принятия своих реформистских идей на партийном пленуме, проведение которого было запланировано на декабрь. Дэн Сяопин решил, что в качестве первого шага он озвучит эти идеи на рабочей конференции в ноябре того же года. Однако еще до того, как ее делегаты стали прибывать в Пекин, в китайской деревне начали разворачиваться важные события. Как это часто бывает в истории, движущей силой перемен выступили низы — хотя руководство, как водится, присваивает лавры обновленцев себе.

После «великого голода» прошло чуть меньше двадцати лет, и мы возвращаемся в деревню Сяоган, расположенную в уезде Фэнъян провинции Аньхой, к югу от реки Хуайхэ. В наши дни до деревни можно добраться по новой автомагистрали G36, проложенной от Хуанхэ до Нанкина через холмистые пахотные земли. Проезжая через изумрудно-зеленые рисовые поля с сетью искусственных водоемов и оросительных каналов, трудно представить себе голодающий мир начала 1960-х и 1970-х гг., в котором некоторые землепашцы еще пользовались деревянными плугами и боронами. Даже в 1978 г. деревня все еще представляла собой беспорядочное скопище сложенных из сырцового кирпича крестьянских домов, вытянувшихся вдоль одного из притоков Хуайхэ. Сейчас ее перестроили, оставив единственный старый дом с полным набором прежнего сельскохозяйственного инвентаря — реликвиями сорокалетней давности, которые вполне уместно выглядели бы и в хижине английского землепашца эпохи Тюдоров. Такой была материальная культура Сяогана после тридцати лет коммунизма.

Мы уже знаем, что в начале 1960-х гг., в период «большого скачка», уезд Фэнъян вместе с большей частью страны погрузился в голод. В деревне Сяоган с 1958 по 1960 г. от голода умерла половина жителей^{‹‹13››}. Затем, с началом «культурной революции», в условиях продовольственного дефицита и почти полной нищеты на свет народилось новое поколение детей. После неурожая, случившегося в 1978 г., ситуация стала вообще отчаянной, как вспоминает Гуань Юцзян, в то время молодой крестьянин чуть старше двадцати. «У меня было четверо детей, и все они ходили просить милостыню, даже самый младший. Еды отчаянно не хватало. Жизнь была очень тяжелой», — говорит он.

24 ноября восемнадцать глав местных крестьянских семей встретились в том самом, стоящем и сегодня, доме из сырцового кирпича на краю деревни, чтобы подписать тайное соглашение о разделе земли деревенской коммуны на отдельные семейные участки. По воспоминаниям Янь Цзиньчана, одного из них, «это было очень трудное решение. Но, не сделав этого, мы умерли бы от голода. Поступив так, мы рисковали многим. В конце концов мы решили пойти по этому пути. Нам грозила тюрьма или смерть, но мы все же поделили землю. Мы сделали это, чтобы перестать голодать». Это было противозаконно и противоречило одной из основополагающих идей революции. Теперь каждый участок должен был обрабатываться отдельной семьей, которая, отдавая установленную квоту государству, могла оставлять излишки себе, продавая или обменивая их там, где это было возможно. Жители деревни договорились, что, если власти схватят и казнят зачинщиков, то их детей до восемнадцатилетнего возраста будут воспитывать соседи. Учитывая опасность нового голода и вероятную гибель еще большего числа людей, это был, по словам Янь Цзиньчана, «выбор между жизнью и смертью». На месте подписей под документом оставили отпечатки пальцев, вымазанных красными чернилами — словно договор был скреплен кровью.

Уже на следующий год после подпольного мятежа в деревне Сяоган собрали урожай, который был больше, чем за пять предыдущих лет, вместе взятых, а производство зерна увеличилось до 90 тысяч килограммов. «Доход каждого домохозяйства за год вырос в восемнадцать раз: с 22 юаней до 400», — рассказывает Янь Цзиньчан. Когда об этом узнали местные власти, они закрыли глаза на крестьянскую инициативу. Фактическое положение на местах преодолело сопротивление пекинских сторонников жесткой линии, и вскоре нововведение уже ставили в пример деревням по всей стране. В течение двух лет от колхозов отказались по всему Китаю, что привело к мощнейшему наращиванию продуктивности сельского хозяйства.

Тайное соглашение, подписанное в Сяогане в ноябре 1978 г., теперь считается символической вехой, с которой начались стремительный экономический рост и индустриализация, захлестнувшие материковый Китай в последующие годы. Как оказалось, коммунизм противоречил самой природе китайской цивилизации. Сегодня деревня Сяоган в значительной степени перестроена, но по-прежнему окружена рисовыми полями и лесами. На одном конце деревни установлен монументальный героический фриз, возле которого находится небольшой музей, где гордо демонстрируют «договор жизни и смерти». Господин Янь теперь владеет процветающим рестораном, а ученики местных шестилетних школ приходят нему с вопросами о политике «реформ и открытости»^{‹‹14››} Дэн Сяопина. Когда его спрашивают о тех событиях, он отвечает очень просто: «У нас не было выбора. Нам предстояло подписать соглашение или умереть с голоду».

В то самое время, когда в сельской глубинке разворачивались описанные события, в Пекине шла партийная рабочая конференция. Маловразумительные протоколы съездов и пленумов КПК сухи, как пыль, а их идеологический жаргон и своекорыстная лживость утомляют; перечитывая партийные декларации, невольно погружаешься в десятилетия риторического самообмана, способного истощить терпение любого историка. Но эта партийная конференция стала особенной; она стоит того, чтобы задержаться на ее решениях на пару минут, поскольку именно этот форум положил начало одному из самых важных событий в современной истории: открытию и реформированию Китая, которые состоялись после тридцатилетней травмы маоизма.

Рабочая конференция КПК проходила с 10 ноября по 15 декабря 1978 г. Местом ее проведения стал отель «Цзинси», расположенный неподалеку от Министерства обороны, в нескольких километрах к западу от площади Тяньаньмэнь. Это унылое бетонное здание в советском стиле, спрятанное за периметром тщательно охраняемых высоких стен; на гостиничной автостоянке преобладают черные Audi, которые предпочитает партийная верхушка. Оно и сегодня там же, а его территория по-прежнему закрыта для посторонних, хотя портал TripAdvisor рекомендует отель приезжим, отмечая внимательность и вышколенность персонала.

Тогда, в 1978 г., в его большом конференц-зале собрались примерно двести делегатов из всех регионов страны. Среди партийных идеологов были как консервативные сторонники жесткой линии, так и представители нового поколения приверженцев Дэн Сяопина — в том числе Гу Му, возглавлявший научно-техническую миссию в Европу, Ху Яобан, впоследствии ставший председателем и генеральным секретарем КПК, Чжао Цзыян, инициатор сельских реформ и будущий премьер-министр, позже сыгравший ключевую роль в кризисе 1989 г. Сидя в президиуме вместе с прочими ответственными товарищами, Дэн Сяопин слушал, как выступавшие один за другим рассказывали о пережитых ими в годы правления Мао нехватке продовольствия, голоде, хаосе, социальных конфликтах. Такова была реальность последних двадцати лет жизни китайского народа. Впервые получив возможность открыто высказаться, руководители шестнадцати провинций обнародовали реальные, а не раздутые показатели производства зерна. В провинции Аньхой, например, ситуация была отчаянной: производство здесь не только сильно отставало от уровня 1955 г., но и почти скатилось до состояния 1949 г. Один из участников позднее вспоминал: «Было очень печально осознавать, что крестьяне в горах Дабешань — на территориях, послуживших базой революции, — настолько бедны, что у них нет штанов, чтобы одеться, или перьев, чтобы писать». Представленные сцены заставили делегатов «глубоко задуматься». Теперь Дэн Сяопин укрепился в своем стремлении к переменам, парадоксальным образом оказавшись еще и в положении врачевателя израненной души партии (да и всей страны тоже).

Для цивилизации, которая все еще оставалась аграрной, сельское хозяйство было на первом плане, и реформаторы, подобные Ху Яобану, были настроены полностью отказаться от системы коммун и заменить ее системой семейных квот. Такой эксперимент уже проводился в Сычуани, а также — правда, без ведома властей — в Аньхое. Но многие в партии считали, что идти против заветов Мао нельзя: по их мнению, репутацию «великого кормчего» необходимо было поддерживать «из-за боязни гораздо больших потрясений внутри партии и в обществе в целом». Под занавес конференции слово взял Дэн Сяопин. О вопросах, которые ему предстояло поднять в этой речи, он размышлял, по крайней мере, с конца 1960-х гг., когда Мао Цзэдун изгнал его из руководства, а возможно, и со времен провального «большого скачка». Хотя он не критиковал Мао Цзэдуна напрямую, вся его речь оказалась неявным упреком председателю. Он осудил культ личности и рабскую приверженность идеологии, которая лишила нацию способности мыслить. Больше всего его беспокоила закрытость китайского менталитета. «Сегодня, — начал он свое выступление, — я главным образом хочу поговорить об одной теме: как освободить наши умы. <…> Давайте будем искать те пути, которые опираются на факты, и формировать единый взгляд на то, как встретить будущее».

Сохранилось три страницы заметок, выполненных его каллиграфическим почерком, около 1600 иероглифов, восемьсот слов. «Он хотел, чтобы речь была содержательной, убедительной и состояла из коротких предложений, — рассказывал один его друг. — Он хотел поговорить об отсталости Китая и кратко изложить свой подход к новой эпохе». Заголовки тем в его написанных от руки заметках сводятся к ключевым идеям, которые в совокупности образуют программу сотворения нынешнего Китая:

Ключом к модернизации, по словам Дэн Сяопина, является разработка четкого и практичного курса. «Отсутствие у Китая необходимых знаний и технологий очевидно для всех, — говорил он, — и поэтому стране нужно начать учиться заново». Ответы на все стоящие перед ней проблемы требуется искать в образовании, прежде всего в сфере экономики и прикладной науки. Что касается исторических просчетов партии, то лишь позднее, «в подходящее для этого время», «нужно будет подвести итог ошибкам Мао Цзэдуна и извлечь из них уроки… Все несправедливости „культурной революции“ должны быть исправлены… но сделать это надо будет без сведения счетов».

Выступление Дэн Сяопина, произнесенное бесстрастным и монотонным голосом, свидетельствовало о начале новой эпохи. После двадцати лет классовой войны, безумства идеологии, централизованного планирования и истеричного культа личности многие из присутствовавших в зале испытали огромный прилив оптимизма. Дэну даже пришлось сдерживать пыл делегатов: «Намеченное нами не реализуется в одночасье; некоторые проблемы придется решать следующему поколению».

Через неделю план был представлен III Пленуму ЦК КПК, утвердившему содержание речи Дэн Сяопина. В действительности этот форум лишь подтвердил решения рабочей конференции, но на нем было объявлено о настолько значимых переменах, что сегодня, когда кто-то из китайцев говорит о «третьем пленуме», все сразу же понимают, какое событие имеется в виду.

Дэн Сяопин считал, что скорейшая разработка китайского Гражданского кодекса могла бы стать одной из важнейших мер, способствующих избавлению от эксцессов маоизма и бремени двухтысячелетнего имперского культа правителя — от всего того, что он называл «феодальным мышлением» и что современные китайские историки именуют «монархизмом»^{‹‹15››}. Однако, как оказалось, сбросить с себя груз истории не так-то просто. На каждом этапе новый лидер действовал очень осторожно, стремясь показать, что он не отвергает наследие Мао Цзэдуна целиком. Кроме того, нам важно понимать, что когда он рассуждал о демократии, то в виду имелась не многопартийная система, а реформирование однопартийного государства, функционеров которого, по мнению Дэн Сяопина, следовало поставить под демократический контроль — ради более эффективного функционирования государственной машины. При этом, что принципиально, партия должна была сохранить монополию на власть.

Отныне темп событий ускорился. Через неделю после пленума журнал Time поместил портрет Дэн Сяопина на обложку, объявив его человеком года. Затем, 1 января 1979 г., после нескольких месяцев тайной дипломатии, США проинформировали о серьезных изменениях в американской внешней политике, понизив уровень своих отношений с Тайванем и признав Китайскую Народную Республику. Тем самым был положен конец трем десятилетиям противостояния. Пятнадцать дней спустя Китай тоже открыл новую эпоху в своих международных связях: китайский руководитель прибыл с визитом в США с намерением заручиться американской помощью в проведении реформ. По воспоминаниям президента Джимми Картера, Дэн Сяопин в первую очередь казался «человеком, который вечно спешил». Выступая на лужайке перед Белым домом, американский президент подчеркнул суть происходящего: «Китай принял смелое и важное решение открыться миру». Стоя рядом с ним, Дэн Сяопин ответил: «Мы разделяем чувство выполнения исторической миссии… Одна искра способна вызвать пожар во всей прерии».

Дэн Сяопин посетил Сиэтл, Атланту и Хьюстон, где у него даже нашлось время показать себя в неофициальной обстановке. На техасском родео он позировал перед камерами в ковбойской шляпе — образ, который понравился телеаудитории как Востока, так и Запада. Как сказал ведущий Джим Лори в выпуске новостей ABC, «премьер-министр Дэн Сяопин не просто приехал на Запад, он сам стал человеком Запада!». Впрочем, за всеми этими забавами стоял холодный расчет обеих сторон: если китайскому лидеру требовалась помощь США в его великих реформах, то американцы понимали, что Китай может стать огромным рынком, а содействие его развитию откроет новые возможности и для американской экономики. На китайском телевидении между тем американцы, которых во время холодной войны всячески демонизировали, были показаны гостеприимными и готовыми помочь Китаю. Американский образ жизни, американская культура, американское потребление превращались в нечто такое, к чему китайцы теперь могли стремиться.

Итак, в начале 1979 г. почва для реформ была подготовлена. Гуанчжоу^{‹‹17››} на реке Чжуцзян в южном Китае должен был стать их испытательным полигоном. Исторически здесь находилась коммерческая столица Китая, но после революции 1949 г. город пришел в упадок. Те, кто приезжал сюда в 1970-х гг., видели разрушенную экономику: автобусы на улицах почти отсутствовали, производственные мощности выглядели архаичными и не обновлялись, рабочая сила была деморализована. Эзра Фогель, впервые посетивший город в 1973 г., вспоминает, что «в Гуанчжоу все еще использовались собачьи повозки, а многие люди, ходившие едва одетыми, были настолько худы, что невольно возникал вопрос, доживут ли они до завтра». Руководителем КПК в провинции Гуандун тогда был старый соратник Дэн Сяопина по революционной борьбе Си Чжунсюнь (отец нынешнего президента Си Цзиньпина), который, как и Дэн, подвергся чистке в ходе «культурной революции». Когда он только прибыл в регион, местные власти из последних сил пытались остановить поток молодых людей, бегущих в Гонконг в поисках лучшей доли. Сотни из них тонули, стремясь переплыть узкий пролив. Си призвал к расширению автономии возглавляемой им провинции, заявив, что региону необходимо позволить проведение собственной торговой политики и допустить в него иностранных инвесторов. «Если бы провинция Гуандун была независимой страной, а я был бы руководителем, которому доверено поставить ее на ноги, — сказал он Дэн Сяопину, — то я смог бы многое изменить всего за несколько лет». Новый лидер согласился с предложением и, не имея возможности поддержать единомышленника финансово, с энтузиазмом поддержал курс на предоставление провинции Гуандун статуса особой экономической зоны. После этого Си Чжунсюнь мог беспрепятственно выступать посредником в сделках между Гонконгом и местной промышленностью, сполна реализуя потенциал только что обретенной экономической свободы. Впоследствии вблизи Гонконга и Макао были учреждены еще три особые экономические зоны, в которых с разрешения властей действовали рыночные механизмы. Зоны пользовались бешеным успехом — во многом потому, что Гонконг, желая задействовать дешевую рабочую силу, в избытке имевшуюся на материке, переместил туда свои производственные мощности, — и очень скоро сделались образцом для всей страны.

Так Китай приступил к социально-экономическому эксперименту, основу которого составила комбинация коммунистической командной экономики и энергии капиталистического предпринимательства. Партия теперь могла реализовывать крупные строительные проекты, обеспечивая инфраструктуру для роста. Кроме того, в этих опытах обнаруживались таланты, имеющиеся на нижних уровнях командной цепочки, что позволило, как выразился Дэн, демократизировать экономическую деятельность.

К началу 1980-х гг. признаки преобразований были заметны повсюду, от школьных классов до крестьянских рынков. На улицах, где когда-то преобладали велосипеды, появлялось все больше автомобилей. Число телетрансляционных станций выросло с дюжины или около того в 1978 г. до примерно сотни в 1980-х. Начались масштабные демографические сдвиги. Ключевой особенностью процесса модернизации в Китае выступала урбанизация: сельское население быстрыми темпами переселялось в города, увеличив производительность страны в двадцать раз. Таким образом, всего за несколько лет сельское хозяйство Китая деколлективизировали, образование и промышленность реформировали, а частному бизнесу позволили процветать. В коммунистической Китайской Народной Республике даже открылась фондовая биржа.

Однако Дэн Сяопин собирался провести свои демократические реформы, сохраняя однопартийную систему. Он соглашался только на экономическую либерализацию и отвергал политическую либерализацию в западном стиле. Всего за десять лет спровоцированная этим противоречием напряженность достигла критической точки. К началу 1988 г. реформы застопорились, а экономические показатели перестали впечатлять. Производство основных сельскохозяйственных культур сокращалось на фоне роста цен; пришлось вновь вводить нормирование основных продуктов питания, таких как свинина, сахар и яйца. Инфляция в городах превысила 20 %. Восемь миллионов человек в год переезжали из сельской глубинки в городские районы; на железнодорожный вокзал одного только Шэньчжэня ежедневно прибывали 30 тысяч рабочих-мигрантов. Число безработных без определенного места жительства превышало миллион человек в Пекине и Гуанчжоу и составляло почти два миллиона в Шанхае. Тем временем механизация трудовых процессов и заморозка проектов капитального строительства, затронувшие деревню, еще более обострили социальную ситуацию, поскольку 180 миллионов сельскохозяйственных рабочих попали в число «лишних рук».

Таким образом, становление нового предпринимательства происходило во все более неблагоприятной и сложной экономической обстановке и сопровождалось реальными идеологическими расколами на самых верхних этажах партийной иерархии. В начале 1989 г. множащиеся проблемы открыто обсуждались в китайской прессе. Между тем инфляция достигла 26 %, а производство зерновых не только больше не росло, но и начало снижаться. Волнения среди рабочих, коррупция в партии, стремительный рост населения и его нерегулируемое перемещение, провал кампании по борьбе с безграмотностью — все это образовало весьма токсичную смесь. Уровень жизни в городах падал, поскольку из-за приостановки крупных капитальных проектов многие люди остались без работы. Товарный дефицит оборачивался потребительской паникой: граждане скупали и накапливали большие объемы разнообразных товаров, начиная с зерна и растительного масла и заканчивая мылом и зубной пастой. Некоторые настаивали на том, что модернизация идет слишком быстро и слишком беспорядочно. Мечта о реформировании экономики и модернизации всей страны теперь балансировала на грани провала. Для сторонников жесткой линии главная проблема заключалась в том, что Дэн Сяопин, по их мнению, предал утопические идеалы марксизма.

Переломный момент наступил в начале 1989 г., когда призывы к большей политической открытости звучали уже в полный голос. На общественных площадках, появившихся в китайских университетах, реформаторы теперь, не таясь, превозносили свободу выражения мнений и демократизацию в качестве ключевых условий научного и экономического прогресса. Они заявляли, что подлинные реформы и подлинная открытость невозможны без политической реформы. Во многих китайских городах прошли волнения; где-то их подавили силой, а где-то все улеглось само собой, но главное заключалось в том, что протестные настроения получили широкое распространение, а трудящиеся во многих местах их разделяли. Чуть позже, в апреле 1989 г., участники студенческой демонстрации оккупировали площадь Тяньаньмэнь^{‹‹18››} в центре Пекина, спровоцировав начало самого масштабного кризиса постмаоистской эры.

В истории современного Китая события 1989 г. на площади Тяньаньмэнь до сих пор остаются дискуссионной темой. О них по-прежнему едва упоминают в официальных кругах или в китайских СМИ. Когда в 2014 г. китайское центральное телевидение CCTV показало 48-серийную телевизионную биографию Дэн Сяопина, она заканчивалась 1988 г. «Для 1989-го еще слишком рано», — сказал режиссер фильма на пресс-конференции. Но, как всегда бывало в Китае, однажды наступит такое время — и, вероятно, это произойдет в не столь отдаленном будущем, — когда о бойне на площади Тяньаньмэнь можно будет говорить открыто. Тогда же, несомненно, будут преданы гласности и аутентичные материалы, которые точно покажут, что именно в те дни происходило внутри Политбюро ЦК КПК. При нынешних же обстоятельствах картину этого знакового события приходится восстанавливать, опираясь на свидетельства очевидцев и пять ключевых документальных источников, два из которых были опубликованы только в 2019 г. Во-первых, это так называемые «Тяньаньмэньские бумаги», которые якобы содержат протоколы тогдашних заседаний Политбюро. При этом, однако, нет ясности в вопросе о том, как именно эти бумаги редактировались, что позволяет некоторым историкам и вовсе сомневаться в их подлинности. Разобраться в этом удастся лишь тогда, когда откроется доступ к оригиналам документов. Зато подлинность второго важнейшего источника никаких сомнений не вызывает: это воспоминания Чжао Цзыяна, бывшего премьер-министра и генерального секретаря партии. Этот реформатор, которого Дэн Сяопин снял со всех постов и отправил под домашний арест за поддержку студентов, тайно переправил за рубеж кассеты с самолично надиктованной записью, отражающей его собственный взгляд на катастрофу. Третий источник — дневник сторонника жесткой линии Ли Пэна, который был подготовлен к печати в 2003 г., но не получил тогда разрешения на публикацию. Книга Ли представляет собой самоапологию. «Я пожертвовал бы собственной жизнью и жизнью своей семьи, чтобы предотвратить ту трагедию, какой для Китая стала „культурная революция“» — такую запись, по утверждению Ли Пэна, он сделал в своем дневнике 2 мая 1989 г. Хотя дневник был нелегально опубликован в 2010 г., относительно него также есть сомнения, касающиеся аутентичности, особенно если учесть, что автор поддержал силовое подавление протестов и отредактировал свои дневники задним числом, руководствуясь корыстными мотивами.

Четвертое важнейшее досье касается последствий тяньаньмэньских событий. На заседании Политбюро ЦК КПК, которое состоялось через две недели после бойни, деятелей, сочувствовавших протестующим, вынудили подписать заявления о признании собственных ошибок: это было нужно для подтверждения монолитности партийной линии в указанном вопросе. Нелегально вывезенные копии этих бумаг были опубликованы только летом 2019 г. Наконец, пятая подборка, также состоящая из внутренних документов и обнаруженная тем же летом 2019 г. инициаторами китайского журналистского расследования, включает неопубликованное письмо шести армейских генералов, выступивших против использования армии для разгона протестующих. Благодаря всем этим источникам, взятым в совокупности, нынешний историк в состоянии более или менее объективно судить о том, что именно, когда и где происходило; вместе с тем до сих пор мы не совсем понимаем, почему случилось именно то, что случилось.

15 апреля Ху Яобан внезапно скончался. Будучи представителем умеренных реформистов, он в 1987 г. был вынужден уйти с поста генерального секретаря после того, как его обвинили в слишком мягком отношении к протестующим студентам. Отставка лишь укрепила его популярность среди прогрессистов и интеллектуалов, которые видели в этой личности проводника перемен. После ухода Ху Яобана премьер-министром был назначен консерватор Ли Пэн. Сделав такой выбор, партия, как показалось многим, начала сходить с обновленческого пути, и поэтому смерть Ху послужила той искрой, которая спровоцировала студенческую манифестацию на главной пекинской площади. Из рядов демонстрантов раздавались призывы продолжать реформы, покончить с коррупцией, демократизировать процесс принятия решений. Протесты продолжались на протяжении месяца, чему способствовали все новые протестующие, прибывающие в Пекин на празднование семидесятой годовщины Движения 4 мая 1919 г.

Между тем центральное правительство, решившее проявить жесткость, тем самым совершило роковую ошибку. В апреле студенческое движение подверглось нападкам в статье одного из высших руководителей, которая, предположительно, была санкционирована самим Дэн Сяопином. В передовице «Жэньминь жибао» движение именовалось «заговором против КПК», а студенты назывались «контрреволюционной и непатриотичной силой». Это с неизбежностью вызвало только ярость, и протесты усилились. Вскоре на площади собрался миллион манифестантов, требующих перемен. Студентов поддержали многие жители Пекина, в том числе фабричные и заводские рабочие; благодаря этому площадь оставалась занятой семь недель подряд. Один из очевидцев — в то время двадцатилетний парень, отслуживший три года в армии и работавший на станкостроительном заводе, — вспоминал атмосферу того времени:

В середине мая состоялся широко разрекламированный государственный визит в КНР советского лидера Михаила Горбачева, который как раз в то время был вовлечен в сомнительный, по мнению китайских коммунистов, процесс реформирования советского государства, предполагавший переход к гласности, то есть к демократизации и свободе слова. Официально чествовать иностранного гостя предполагалось на площади Тяньаньмэнь, и поэтому 13 мая протестующие студенты начали там голодовку. Пытаясь предотвратить кризис, власти предложили студентам диалог, но встречи быстро свелись к враждебным выпадам и взаимным обвинениям. Когда Горбачев прибыл в страну, его приветствовали не на главной площади столицы, а в аэропорту, что явилось огромным конфузом для китайского правительства. Более того, на тот период пресса получила некоторые послабления, поскольку многим иностранным журналистам, желавшим освещать исторический визит Горбачева, было разрешено приехать в Китай. В результате протесты получили широкое освещение в международных СМИ.

И как на все это должно было реагировать китайское руководство? Дэн Сяопин был уже стар и немощен, ему исполнилось 85 лет — в том же возрасте император Цяньлун отрекся от престола. Правда, еще два года после этого Цяньлун пытался править из-за кулис, и Дэн Сяопин совершил ту же ошибку. Он хотел уйти на покой в восемьдесят, но ситуация в стране была слишком нестабильной, а его имя и авторитет оставались очень востребованными. Как представляется, сторонники жесткой линии, подобные Ли Пэну, всерьез опасались того, что в стране вполне может повториться что-то вроде «культурной революции» — по крайней мере, об этом рассказывает Ли Пэн в своих опубликованных дневниках. Анархия «культурной революции» была кошмаром и для Дэн Сяопина. «Если мы, весь миллиард наших граждан, проведем многопартийные выборы, — говорил он президенту Бушу той весной, — то обязательно получим полномасштабную гражданскую войну. Стабильность обладает наивысшим приоритетом в ряду всех проблем Китая».

На экстренной встрече пяти высокопоставленных членов партии было принято решение об объявлении военного положения. Из присутствовавших на ней против выступил только генеральный секретарь КПК Чжао Цзыян — известный реформатор, который не раз представлял страну на международной арене: так, встречаясь в Вашингтоне с Рональдом Рейганом, он наряду с обаянием и находчивостью продемонстрировал и немалое чувство стиля. Чжао Цзыян призвал дезавуировать статью в «Жэньминь жибао», но консерватор Ли Пэн от имени Дэн Сяопина настаивал на том, что для руководства это будет означать потерю лица. Чжао покинул встречу, отказавшись поддержать мнение большинства. Перед рассветом 19 мая, в обстановке, которая становилась все более драматичной, он вышел на площадь, чтобы обратиться к студентам. Используя мегафон, генсек произнес речь почти шекспировского накала:

На следующий день Чжао Цзыяна сняли с должности и поместили под домашний арест. В Политбюро все громче звучали голоса тех, кто требовал вмешательства вооруженных сил, но местные подразделения Народно-освободительной армии Китая не желали атаковать своих сограждан. «Нередки были такие трогательные моменты, — вспоминает очевидец из числа гражданских, — когда люди предлагали солдатам присоединиться к ним, кормили и поили их, говоря: „Тут ведь могли бы оказаться твой сын или твоя дочь“. Жители Пекина фактически захватили город, установив контрольно-пропускные пункты, чтобы не пропустить армию в центр». Вот свидетельство^{‹‹20››} еще одного очевидца: «„Мы ни за что их не впустим“, — говорили мне [местные]. — „Спят сейчас только старики и дети, остальные на улице. <…> Армия и народ должны быть едины“. Пекинцы собирались вместе, желая помешать военным напасть на гражданских».

Поскольку подразделения Народно-освободительной армии Китая, дислоцированные в Пекине, отказались разгонять демонстрантов, партийное руководство направило в столицу части из отдаленных провинций. При этом военнослужащим было сказано, что манифестанты агитируют за свержение существующего строя. Шесть генералов выступили с протестом, но их письму не дали хода. Наконец, 3 июня, после того как Дэн Сяопин дал согласие на применение силы, армия двинулась в центр Пекина. Иностранные наблюдатели позже сообщали, что больше всего людей погибло не на самой площади, а у блокпостов на бульварах к западу от нее. Многих убили на перекрестке Мусиди в семи километрах оттуда, где протестующие, желая заблокировать продвижение армейских колонн, перегородили мост троллейбусами, которые затем подожгли. Китайские очевидцы описывают панику и ужас, воцарившиеся на улицах под грохот беспорядочной стрельбы:

Десятки солдат также были убиты. Газета The Wall Street Journal сообщала о шокирующих сценах: «На перекрестке к западу от площади тело молодого солдата, забитого до смерти, раздели донага и повесили на борт автобуса. Труп еще одного солдата был повешен на перекрестке c восточной ее стороны».

Сама площадь Тяньаньмэнь была очищена рано утром 4 июня. Колонна студентов под вооруженным конвоем покинула площадь в пять часов утра, а в девять часов танки и бульдозеры уничтожили следы их пребывания здесь: палатки и вещи, а также построенную студенческими руками знаменитую копию статуи Свободы. Согласно официальным данным, число погибших во время пекинских событий исчислялось сотнями, но не исключено, что жертвами стали две или три тысячи человек — в основном обычные жители столицы.

По информации британского посла Ричарда Эванса, Дэн Сяопин был возмущен и удручен масштабами кровопролития, обвинив Ли Пэна в «возмутительно неумелом проведении военной операции». Тем не менее, как и раньше на протяжении всей своей карьеры, он будет оправдывать произошедшие убийства. В плане того, как сложившуюся ситуацию оценивали в более широких кругах управленцев и администраторов, показательны опубликованные летом 2019 г. воспоминания Ли Жуя^{‹‹22››} — высокопоставленного члена партии, который в тот момент уже находился на пенсии, но ранее какое-то время работал даже секретарем самого Мао. Ли Жуй провел двадцать лет в тюрьме и ссылке за критику маоистской системы. В 1989 г. он жил в многоквартирном доме, предназначенном для представителей партийной элиты и расположенном недалеко от упоминавшегося выше перекрестка Мусиди в западном Пекине. Именно здесь армия впервые начала атаковать демонстрантов и столкнулась с сопротивлением сотен разгневанных горожан. В дневнике Ли Жуя описывается дикая стрельба, в результате которой погиб даже кто-то из жителей его дома, а затем панические телефонные звонки от возмущенных друзей и бывших коллег, включая старого генерала Сяо Кэ, который ранее пытался отговорить Дэн Сяопина от ввода войск:

9 июня Дэн Сяопин вновь появился на публике, чтобы сделать свое единственное обстоятельное заявление о подавлении протестов^{‹‹23››}. Он выступил перед войсками с речью, часть которой была показана в тот же вечер в общенациональном выпуске новостей CCTV. По его словам, в стране произошел «контрреволюционный мятеж», направленный на свержение существующего строя, и потому его подавление было полностью оправданно. Он признал, что многие военнослужащие были убиты, а «несколько тысяч» получили ранения. Учитывая веяния времени — в Европе уже предпринимались первые шаги по демонтажу «железного занавеса», — он дал понять, что кризис «все равно наступил бы, рано или поздно», и осудил зачинщиков, назвав их «дурными людьми» и «отбросами общества», которые затесались в толпу студентов. В приступе нетипичной для себя неуверенности в собственной правоте Дэн Сяопин также признал, что некоторые представители высшего руководства не согласились с предпринятыми действиями, но он верит, что в долгосрочной перспективе они изменят свое мнение. Примечательно, однако, что большая часть его речи была посвящена вопросу о том, была ли политика «реформ и открытости» последних десяти лет правильным курсом. Предложив телеаудитории задуматься над этим, он затем заглянул в будущее. По словам лидера, цель Китая заключается в том, чтобы к 2050 г. стать умеренно процветающей страной — а это достижимо только под руководством КПК. События 4 июня были вызваны неумением партии сохранить жесткий контроль над обществом; она проявила излишнюю открытость, потворствуя западным ценностям. Демократия западного типа, повторил Дэн Сяопин, является буржуазной идеологией, не подходящей для «китайских условий». Как следствие, неизбежно потребуются ограничения, урезающие свободу слова и прессы, а также право на проведение митингов и демонстраций. Вот так были заложены основы политического курса, которым партии предстояло следовать в XXI в.

Примерно через неделю, как мы теперь знаем из документов под грифом «Совершенно секретно», обнародованных только летом 2019 г., состоялось совещание с участием тридцати высших членов руководства и старейших членов Политбюро ЦК, на котором было еще раз подтверждено, что недавние «волнения» (дунлуань) представляли собой «контрреволюционный мятеж» (фань гэмин баолуань). В принятом документе подводилась черта под обсуждением репрессий. В нем говорилось, что лица, поддержавшие Чжао Цзыяна, внимали «необдуманным советам, предполагавшим масштабное внедрение западных теорий и исходящим от деятелей, марксистская подготовка которых является поверхностной и которые не обладают глубоким пониманием национальных особенностей Китая». По мнению авторов документа, вина за катастрофу лежит на иностранных державах и империалистическом вмешательстве: даже радиостанция Voice of America[95] сеяла рознь, добиваясь того, «чтобы Китай оставался в хаосе». Все это является частью не прекратившихся и после холодной войны попыток Запада ниспровергнуть коммунизм. Таким образом, тех, кто сочувствовал студентам, вынудили униженно каяться, хотя за массовое убийство людей никто так и не извинился. Несколько дней спустя копии этих покаянных заявлений были представлены участникам более крупного форума, на котором присутствовали пятьсот партийцев — члены ЦК КПК и другие ответственные работники. Им предписывалось изучить официальную версию произошедшего и принять ее как единственно правильную.

Как предполагалось, таково будет последнее слово о трагедии на площади Тяньаньмэнь. Из раскрытых протоколов заседания вытекают четыре важных вывода на будущее. Во-первых, партия полагала, что находится в постоянной осаде со стороны своих противников внутри страны, поддерживаемых врагами за рубежом. Во-вторых, оружием в этой осаде выступали западные либерально-демократические ценности, которые противоречили китайскому пути. В-третьих, для сохранения власти партии были нужны экономические реформы. И наконец, в-четвертых, требовалось обеспечить строгое соблюдение идеологической дисциплины: если партии позволить расколоться на фракции, то она падет. Все перечисленные пункты остаются составляющими кредо КПК и в наши дни.

Жестокое подавление протеста в Пекине навсегда запятнало карьеру Дэн Сяопина и остановило процесс реформ. Почти сразу же после трагедии он ушел в отставку. Впоследствии, будучи опытным игроком в бридж, который всегда держит свои карты близко к груди, он неизменно оправдывал военную акцию как необходимый элемент мер, направленных на то, чтобы не дать Китаю утонуть в хаосе. Как мы убедились, изучая историю этой страны, самый большой страх китайцев — это беспорядок.

В 1997 г. в возрасте 92 лет Дэн Сяопин умер. Как и Мао Цзэдун, он пересидел на своем месте. Если бы он ушел в отставку в 1985 г., как изначально собирался и чего желал, его бы запомнили как одного из великих деятелей новейшей мировой истории, а может быть, и величайшего. Это был сложный и упрямый человек; если когда-нибудь его дочери или его верный секретарь Ван Жуйлинь, который был с ним с 1950-х гг., опубликуют собственные мемуары, мы узнаем о нем побольше. С точки зрения Запада его наследие было омрачено событиями 1989 г., но из национальных лидеров XX в. он больше всех сделал для улучшения жизни своего народа, который, не будем забывать, составляет одну пятую человечества. Не исключено, что он повлиял на ход истории больше, чем кто-либо другой. Сегодня на территории Центральной партийной школы в Пекине высятся гигантские статуи двух людей. Один из них — Мао Цзэдун в Яньане в образе молодого революционера; другой — Дэн Сяопин в пальто через плечо, бодро шагающий вперед «главный инженер». На третьем постаменте пока что находится лишь язычок огня из красного пластика. Он ожидает нового хэсиня — следующего «стержневого» лидера.

После событий на площади Тяньаньмэнь к власти пришел компромиссный кандидат Цзян Цзэминь, хотя дух Дэн Сяопина по-прежнему оставался в игре. Перед уходом Дэн потребовал ускорить процесс реформ, и, откликаясь на это, Цзян Цзэминь в своей речи на XIV Всекитайском съезде КПК ввел термин «социалистическая рыночная экономика». Тем временем новый премьер-министр Китая Чжу Жунцзи^{‹‹24››} предложил распространить эксперимент по созданию особых экономических зон на Шанхай — самый богатый, самый образованный, самый передовой регион страны, который не был включен в первую волну, о чем сам Дэн Сяопин впоследствии сожалел.

Через реку напротив Шанхая вдоль берега простирались почти 520 квадратных километров равнинных земель — эта территория называлась Пудун. В то время большая ее часть была застроена фабриками и складами, размещенными у воды, и беспорядочно возведенными жилыми домами, расположенными в стороне от берега. Правительство решило реализовать здесь впечатляющую программу развития. Сегодняшний лес футуристических небоскребов вмещает торговые и финансовые фирмы, а также современные высокотехнологичные компании и передовые производства; здесь имеется огромный международный аэропорт и даже есть собственный Диснейленд. Шанхай с населением, превышающим 24 миллиона человек, в настоящее время является одним из крупнейших городов мира и располагает самой богатой урбанистической экономикой.

В 1990-х гг. председатель Цзян и премьер Чжу Жунцзи — способный экономист с сухим чувством юмора, — совместно добившись для Китая двузначных показателей экономического роста, повели за собой китайский народ. Чжу объяснял: «Я всегда учитывал фактор социально-психологического воздействия на людей. В конечном итоге неважно, сколько теоретиков-экономистов вы задействовали: если вам не удается заставить людей поверить в нечто, то оно и не приживется. В таком случае вы потерпите неудачу».

Их эпоха ознаменовалась возвращением под китайский суверенитет Гонконга и Макао — из-под британского и португальского управления соответственно. К тому моменту в игру уже вступили новые силы, которые станут определять следующую фазу китайского будущего. В 1999 г. предприимчивый интернет-миллионер Джек Ма основал компанию Alibaba, специализирующуюся на электронной торговле, ретейле и продаже товаров через интернет, которая стала первым китайским онлайн-гигантом XXI столетия. Запустив англоязычный веб-сайт, Джек Ма с самого начала стремился выйти на глобальный уровень, а его слоганом стали слова «Сезам, откройся!» (Open Sesame). Сегодня Alibaba входит в десятку богатейших компаний планеты, соперничая с такими гигантами, как Google, Apple и Amazon. А в начале нового тысячелетия с появлением на мировом рынке новых китайских высокотехнологичных компаний, подобных Huawei и Tencent, рост благосостояния внутри страны привел к появлению огромного китайского среднего класса. История не стояла на месте.

В 2002 г. Цзян Цзэминя сменил Ху Цзиньтао — бюрократ, которого на лидерские позиции продвигал сам Дэн Сяопин. К тому моменту реформистская модель восторжествовала над консервативной, полностью преобразовав китайское общество и его экономику. Но побочным результатом ее триумфа стали колоссальное имущественное неравенство и коррупция невообразимых масштабов. Политическая открытость, которую обещали в 1980-х гг. и придушили в 1989-м, не получила развития, а значительный прогресс, достигнутый в создании работоспособной правовой системы, после 2004 г. замедлился, а к 2008 г. и вовсе сошел на нет^{‹‹25››}.

Именно в этот момент, 10 декабря 2008 г., в шестидесятую годовщину Всеобщей декларации прав человека, в Китае и во всем мире был обнародован примечательный электронный документ, призывающий к утверждению в стране независимой судебной системы, свободы объединений и свободы слова, а также к отказу от однопартийности. «Хартию-2008»^{‹‹26››} подписали более трехсот китайских интеллектуалов, правозащитников, юристов, поэтов и художников, большинство из которых проживало в КНР. Авторы начали с краткого, но проницательного обзора китайской истории, включив в него «движение самоусиления» XIX в., гибель империи, попытки обзавестись конституцией, Движение за новую культуру, а затем, касаясь периода после японского вторжения и гражданской войны, скатывание к тоталитаризму при Мао, повлекшее за собой огромные человеческие жертвы. В документе признавалось, что инициированная Дэн Сяопином политика «реформ и открытости» «освободила Китай от всеохватывающей бедности и абсолютного тоталитаризма эры Мао Цзэдуна»[96], повысила уровень жизни и частично восстановила свободы, благодаря чему появились первые ростки гражданского общества. Но одновременно авторы упоминали о зреющем недовольстве населения, сталкивающегося с «„модернизацией“, лишенной универсальных ценностей, которая представляет собой губительный процесс, лишающий людей их прав, разрушающий в них понятие о человечности и унижающий их достоинство».

Далее они продолжали:

«Хартия-2008» натолкнулась на быструю и нервную реакцию со стороны правителей Китая. Сначала государственным СМИ было запрещено сообщать о ней, затем последовали аресты и допросы, а позднее один из авторов документа, Лю Сяобо^{‹‹27››}, был приговорен к одиннадцати годам тюремного заключения за «подстрекательство к подрыву государственного строя» (став в 2010 г. лауреатом Нобелевской премии мира, Лю умер в 2017 г., находясь в заключении). Всего несколько дней спустя президент Ху Цзиньтао в своей речи многозначительно признал необходимость расширения демократии, но без перехода к многопартийной системе западного типа. Председатель Всекитайского собрания народных представителей заявил, что «без власти единственной Коммунистической партии такая большая страна, как Китай, будет разодрана на части междоусобицами и окажется неспособной чего-либо добиться». Однако факты, приводимые в историческом анализе «Хартии-2008», были неопровержимы, и они очевидным образом шли вразрез с дальнейшим нахождением коммунистов у власти. Что, собственно, отстаивала КПК после отмены коммунизма и отказа от марксистской теории? Если ее единственной целью было сохранить свое господство, поощряя стремление к материальному благополучию, то не стало ли это в действительности предательством по отношению не только к народу, но и к величию самой китайской цивилизации? Авторы «Хартии-2008» заключали:

Теперь вопрос заключался в том, как на это отреагирует партия.

В конце 2012 г. был утвержден новый китайский лидер — до сих пор ничем не выделявшийся провинциальный администратор Си Цзиньпин, сын Си Чжунсюня, который в 1979 г. был сподвижником Дэн Сяопина в провинции Гуандун. Молодой Си Цзиньпин, родившийся в 1953 г., был непосредственным очевидцем хаоса и жестокости «культурной революции»: его отца подвергли чистке и унижению, их дом разрушили, а мать заставили публично осудить своего мужа и приговорили к каторжным работам. Его сводная сестра совершила самоубийство. Самого Си Цзиньпина отправили в деревню неподалеку от Яньаня на «перевоспитание». Это произошло в 1969 г., после падения его отца, и теперь этот эпизод превратился в часть персонального мифа нового вождя. Позднее он утверждал, что, находясь там, искал утешения в поэзии Ду Фу, а героем для него стал Сун Цзян — главарь бандитов из романа «Речные заводи», который не был «ни выдающимся, ни красивым», но зато показал себя харизматичным лидером. (Кроме того, Си Цзиньпин, будучи большим поклонником американской поп-культуры, среди своих любимых фильмов выделял картину «Крестный отец».) Политическую карьеру он начал с должности руководителя местной партийной ячейки в том же регионе, где отбывал ссылку, и оставался там до своего отъезда в Пекин в 1976 г. Позднее он занимал высокие государственные посты в провинциях Фуцзянь и Чжэцзян, где заслужил репутацию преданного партийца, готового бороться с коррупцией и умеющего привлекать инвестиции.

В конце 2012 г., когда Си Цзиньпин пришел к власти, стороннему наблюдателю было не ясно, по какому пути новое руководство поведет страну и будут ли экономические реформы Дэн Сяопина наконец продолжены в сфере политики. Но всего через пару лет проявились некоторые признаки, позволяющие делать какие-то выводы. Сам Си Цзиньпин, по характеристике, выданной ему одним американским дипломатом, «испытывал отвращение к всеобъемлющей коммерциализации китайского общества с сопутствующими ей нуворишами, официальной продажностью, утратой духовных ценностей, потерей достоинства и самоуважения». По мнению нового руководителя, сама партия столкнулась с кризисом идентичности; она сбилась с пути из-за коррупции и отсутствия вменяемой идеологии — из-за неверия в свою историческую роль.

Поэтому суть своей работы Си Цзиньпин видел в своего рода спасательной миссии. «Задачи, стоящие перед нашей партией в дальнейшем развитии реформ и поддержании стабильности, более обременительны, а опасности и вызовы более многочисленны, чем когда-либо», — заявил он, выступая на заседании Политбюро ЦК КПК в 2014 г. Главный вопрос состоял в том, за что именно выступает партия. «Со времен Мао и начала политики „реформ и открытости“, — продолжал Си, — мы говорим о „кризисе веры“, об ощущении того, что стремительный рост и политические неурядицы отрезали Китай от его нравственной истории». Ответом на это, по его мысли, должно было стать обновление идеологии, но источник такового следовало искать отнюдь не в западных либеральных идеалах. По мнению Си, вместо этого следовало наполнить партию новой энергией и заново открыть величие китайской цивилизации. Таким образом, при Си Цзиньпине Китай собирался вернуть себе свой великий нарратив.

Си Цзиньпин начал добиваться поставленной цели, используя как жесткую, так и мягкую силу для утверждения первенства партии, а также продвигая массированное развитие технологий внутренней безопасности и видеонаблюдения. Он использовал силовой национализм, прославляя китайскую историю на мировой арене, и стремился к достижению глобального влияния и регионального лидерства на нескольких фронтах. В 2013 г. китайцы оккупировали расположенные между Вьетнамом и Филиппинами острова Спратли в Южно-Китайском море, через которые проходит треть всей мировой морской торговли: они построили там базы и взлетно-посадочные полосы — причем никаких исторических оснований для претензий на эти необитаемые точки на карте у китайцев не имелось. Увещевания, с которыми Вэй Юань в 1844 г. обращался к цинскому правительству, призывая его обратить внимание на наньян — Южное море (см. главу 16), наконец-то были услышаны.

В том же году президент Си Цзиньпин объявил об инициативе «Пояс и путь»^{‹‹28››} — инфраструктурном проекте стоимостью в один триллион долларов, призванном связать Китай с миром по суше и по морю и во многом воспроизводящем сухопутные маршруты старого Шелкового пути. Внешние наблюдатели охарактеризовали это начинание как «китайский „план Маршалла“, как поддерживаемую государством программу, призванную обеспечить Китаю глобальное превосходство, как набор стимулов для замедляющейся экономики, как массированную маркетинговую кампанию для китайских инвестиций, уже энергично внедряемых по всему миру». Это исключительно масштабный и амбициозный инфраструктурный проект.

В пределах своих границ государство начало все заметнее вмешиваться в жизнь людей, особенно в таких местах, как Синьцзян^{‹‹29››}, где повседневные притеснения уйгурского меньшинства вылились в массированную атаку на мусульманскую культуру и местные языки — с повсеместным применением технологии распознавания лиц, массовых арестов и других репрессивных практик, зловеще напоминающих о тюрьмах и лагерях маоистской эры. В больших городах материкового Китая прибывший в страну гость редко сталкивается с государственным аппаратом принуждения, будь то армия или полиция. Но за кулисами давление, в котором используются цензура и видеонаблюдение, постоянно усиливается. Темы, запрещенные для студентов, журналистов, юристов и интеллектуалов, сконцентрированы в так называемых семи табу.

Они были зафиксированы в 2013 г. в секретном циркуляре, получившем известность как «Документ № 9»^{‹‹30››}, и по своему содержанию недвусмысленно перечеркивают основные требования «Хартии-2008», включая не только всеобщие права человека (которые были гарантированы Конституцией КНР в 2004 г.), свободу прессы, гражданские права и независимость судебной власти, но и любое обсуждение идеи гражданского общества. Исключается также затрагивание «исторических катастроф, спровоцированных КПК» и «привилегированного капиталистического класса», под которым подразумевается «красная аристократия», заработавшая целые состояния на недавнем подъеме китайской экономики. Один китайский комментатор осудил этот циркуляр, усмотрев в нем «потрясающий регресс в идеологической сфере». Президент, как выясняется, не столько сын Си Чжунсюня, сколько внук Мао — или, как говорится в одной шутке, ходившей по Пекину, он «месть Мао Цзэдуна Дэн Сяопину».

В ряду семи только что упомянутых запретов обращает на себя внимание недопущение того, чтобы интеллектуалы, журналисты и СМИ копались в прошлых неудачах КПК. Поддерживая его, Си Цзиньпин прокладывал путь к возрождению маоистских идеалов, в особенности маоистско-ленинской традиции «демократического централизма» и безжалостного подавления инакомыслия. Крупнейшие катастрофы, организованные партией — «большой скачок», «великий голод» и «культурная революция», — в значительной степени были порождениями ментальности самого Мао. Теперь же Си Цзиньпин вновь подтверждает: «Если мы откажемся от маоизма, партия лишится своего фундамента». И действительно, в 2018 г. Си Цзиньпин^{‹‹31››} выдвинул свою ставшую широко известной теорию о том, что, рассматривая произошедшие с 1949 г. события в целом, партия не должна проводить границу между дореформенным и послереформенным периодами: «Бесспорно, социализм с китайской спецификой был инициирован во времена „реформ и открытости“ [то есть после 1978 г.], но создан он был на основе более чем двадцатилетнего социалистического строительства. Эти два периода не должны произвольно отсекаться один от другого — и один период не должен использоваться для отрицания другого».

Таким образом, в политическом смысле в стране вновь утверждена абсолютная власть коммунистической партии. Можно сказать, что нынешний Китай представляет собой гибридное конфуцианско-ленинистское государство с рыночной экономикой, которая обогащает поддерживающий его средний класс. Китайский средний класс, численность которого, по некоторым оценкам, составляет около 400 миллионов человек и продолжает расти, в настоящее время стал больше, чем все население Соединенных Штатов. Но в то время как экономическое благосостояние очень многих граждан улучшается, правительство параллельно реализует авторитарную концепцию «должного поведения», которая поразительным образом перекликается с указами цинских императоров. Теперь, однако, государству помогают современные технологии. Будучи едва ли не прямыми потомками реестровой системы, впервые введенной при Первом императоре, современные данные налогового учета и индексы социальной ценности каждого гражданина, закодированные в удостоверениях личности, используются для осуществления большинства социальных операций, вплоть до бронирования билета на поезд. В 2018 г. технология распознавания лиц была внедрена во всех крупных аэропортах страны, а также во многих других общественных местах. Опираясь на эту капиталистическую систему высокотехнологичного надзора, проникающую в жизнь каждого, правительство побуждает людей поступать так, как ему нужно, — не прибегая к открытым угрозам, но постоянно держа в страхе перед наказанием. Это аппарат контроля, который по охвату и сложности не знает себе равных в истории человечества^{‹‹32››}; китайские массы, однако, пока принимают его в обмен на стабильность, процветание, качественные услуги, досуг и рабочие места. В 2017 г. Си отменил установленные Дэном ограничения на срок пребывания на руководящем посту в партии и приостановил процесс создания профессиональной бюрократии.

Основанная Мао Цзэдуном «новая империя», если ее можно так назвать, на данный момент выглядит относительно устойчивой. Она, как в свое время маньчжуры, после длительного периода разрушений и страданий, а также принуждения к покорности, опиравшегося на разнообразные формы насилия, утвердила в стране стабильность и обеспечила гигантский скачок в благосостоянии, сопровождавшийся беспрецедентным перетоком населения из деревни в город.

Следующий этап национального возрождения будет основываться на трех ключевых пунктах: сохранении первостепенной роли партии, поддержании экономического роста и настойчивом утверждении исторического величия китайской цивилизации и китайской идентичности. Однако все будет зависеть от того, насколько правительство сможет поддерживать сложившиеся балансы. Сегодня верхний 1 % населения владеет половиной национального богатства, то есть, как и предвидел Дэн Сяопин, политика быстрого «обогащения» привела к перекосу в пользу партийцев и богатеев, зачастую представляемых одними и теми же людьми. До сих пор китайская публика мирилась с этой несообразностью в обмен на улучшение государственного управления и администрирования, совершенствование социальных услуг и инфраструктуры, а также сокращение коррупции.

Но для сохранения собственной легитимности партии надлежит и дальше заниматься всеми перечисленными задачами. Да, представителям среднего класса достаются бонусы в виде сильной экономики, хорошего питания и добротного жилья, отпусков и зарубежных поездок, качественного образования для детей, товаров длительного пользования и предметов роскоши — ничего подобного невозможно было себе представить сорок лет назад. Но у тех, кто нарушает строй, обязательно будут проблемы, даже если они всего лишь выражают мнение в интернете, а репрессии против журналистов, адвокатов и борцов за права человека станут более изощренными и точечными. Китай тратит больше денег на внутреннюю безопасность, чем на внешнюю оборону, и некоторые меньшинства будут подавляться еще жестче, чем прежде, будь то уйгуры Синьцзяна, тибетцы или представители религий, считающихся «некитайскими». Тем не менее подавляющее большинство населения увидит, что свободы в Китае становится больше. Откликаясь на пожелания граждан, партия, пусть даже и не расширяя демократию в том смысле, в каком ее понимают на Западе, станет чаще советоваться с народом. Мир же, со своей стороны, тоже все шире открывается перед Китаем: если в 2017 г. за границей учились более 600 тысяч китайских студентов, а 130 миллионов китайцев отправились за границу, то в 2018 г. последний из этих показателей составил уже 160 миллионов. Прогноз на 2025 г. — почти невероятные 730 миллионов. Такие огромные цифры изменят мироощущение китайцев больше, чем могли себе представить предыдущие поколения.

В продолжающемся интенсивном росте есть, однако, и внутренняя угроза: это, разумеется, усугубление и без того тревожной экологической ситуации. Новые проблемы множатся, а стране еще только предстоит справиться с катастрофическим загрязнением, оставленным маоистской войной с природой, которая обернулась гигантскими провалами, включая потери обрабатываемых земель и пресечение продовольственных цепочек. Это — самая великая забота, открыто высказываемая китайской общественностью. Недавно вышедший документальный фильм, посвященный этой теме, успел собрать 200 миллионов онлайн-просмотров, прежде чем власти закрыли к нему доступ. За последние сорок лет ВВП Китая вырос почти в семьдесят раз, а выбросы углекислого газа увеличились девятикратно. В Китае проживает 20 % населения мира, но только 11 % земель в стране пригодны для культивации. Более того, согласно имеющимся данным, от 15 до 20 % этих земель сильно загрязнены. О серьезности проблемы свидетельствует многое: промышленными стоками отравлена половина рек, ими загрязнены грунтовые воды и обширные участки сельскохозяйственных угодий. Стоимость очистки одной только почвы оценивается более чем в триллион долларов. Следовательно, приверженность председателя Си Цзиньпина Давосским соглашениям по климату и заявленное им стремление к развитию в Китае «экологической цивилизации» нужно принимать всерьез. Партия и здесь уверена в том, что только централизованное однопартийное государство способно мобилизовать ресурсы для внедрения масштабных и быстрых перемен, необходимых в ближайшие тридцать лет для спасения природы. Причем она, возможно, права: как ни удивительно, но Китай, ставший во второй половине XX в. зоной экологического бедствия, уже добивается ощутимых успехов в области солнечной энергетики и природосберегающих технологий. Более того, к 2030 г. страна намерена стать мировым лидером в защите окружающей среды. Если мы хотим спасти планету от климатического кризиса, то Китай должен быть в авангарде.

Эпоха западного колониализма и империализма, длившаяся последние три столетия, привела как к динамическим изменениям, так и к колоссальным потрясениям повсюду, стирая с лица земли культуры, на развитие которых зачастую уходили тысячелетия. Великие традиционные цивилизации Китая, Индии и мусульманского мира, народы которых составляют основную часть населения планеты, по-разному реагировали на травмирующее воздействие колониализма и вызовы современности с ее новыми технологиями и новыми взглядами на мир. Африка (которая в три раза превышает Китай по площади и имеет сопоставимое население), не обладая традициями общей политической культуры на фоне широчайшего регионального, культурного и языкового разнообразия, сильнее всего пострадала от этого воздействия. Индия, которая вскоре превзойдет Китай по численности населения, только сейчас начинает оправляться от колониальной эпохи с присущим ей целенаправленным разграблением страны, продолжая при этом сталкиваться с острейшими проблемами культурной идентичности в контексте многочисленных языковых и культурных различий. Китай, со своей стороны, всегда обладал большим преимуществом в виде издавна лелеемого чувства общей ханьской культуры, общего китайского языка и общей письменности, а также общих политических установлений. Но несмотря на это, пройдя через длительную полосу робкого «самоусиления» в XIX в., Китай едва устоял под ударом модерности в XX в. — и все еще ищет собственный путь выхода из многочисленных кризисов, с которыми столкнулся за полтора столетия своей революционной эпохи. Тем не менее теперь, как сказал Мао Цзэдун в октябре 1949 г., «китайский народ воспрял к новой жизни».

Вмещающаяся уже в четыре тысячелетия китайская история, которую мы проследили на этих страницах, представляет собой развертывание почти невероятной человеческой драмы; кто-то, возможно захочет даже сказать, что это величайшее историческое повествование в мире. Это рассказ о том, как китайский народ и его правители старались построить стабильное общество, установив в нем справедливость, порядок и гармонию, как они создавали шедевры живописи, литературы и поэзии и культивировали радости жизни, одновременно сражаясь с демонами и пользуясь благами, доставшимися от предков. В 1670-х гг. Хуан Цзунси в своем сочинении, которое до сих пор остается величайшим антидеспотическим манифестом, рассмотрел внутренний ритм китайской истории и пришел к выводу, что в основе реформирования механизмов государственного управления Китая должно лежать верховенство права: «Люди не могут править людьми иначе, чем по закону»[97]^{‹‹33››}. Если бы Хуан Цзунси жил в наши дни, он, без сомнения, не отступил бы от этой позиции. Можно восхищаться выдающимися достижениями современного китайского государства, но нельзя не замечать поразительных параллелей с имперским порядком в конце эпохи Мин и в начале Цин. Ибо нынешнее централизованное и бюрократизированное государственное устройство в некоторых своих аспектах никуда не ушло от глубоко укоренившихся исторических тенденций и воспроизвело деспотические структуры прошлого, становление которых было прослежено в этой книге.

В 2019 г. Китайская Народная Республика отметила свое семидесятилетие. Теперь партия нацелилась на 1 октября 2049 г. — столетний юбилей Революции, дату, знаменующую укрепление «последней империи» Китая. В структуре китайской истории имеются свои собственные ритмы, более продолжительные и более медленные, чем в других культурах. В заключение, наверное, уместно сказать пару слов об этом ином течении времени. С доисторических времен китайцы видели отражение исторических ритмов в строении космоса, в движении звезд и планет, и особенно в редком расположении на звездном небе пяти основных планет — Параде планет, который, как считалось, отмечает смену государств: основание мифического Ся в 1953 г. до н. э., легендарного Шан в 1576 г. до н. э. и исторического Западного Чжоу в 1059 г. до н. э., — или в более поздних астрологических сочетаниях, ознаменовавших начало истории империй Хань и Сун.

Хотя сегодня мало кто верит, что небеса напрямую вмешиваются в наши земные дела, наверное, помня об опыте древних, все же стоит указать время следующего Парада планет в последовательности 516-летних циклов, которые, как считалось, подтверждали Небесный мандат — или же, напротив, отнимали его. Оно ожидается 8 сентября 2040 г.^{‹‹34››}

Несомненно, к тому дню станет ясен путь следующего цикла истории — и для Китая, и для всего мира.