Нынче мы ничего не расследуем, а только ищем.
Работу свою сам организуешь!
Вот, сказанул же Николай Иванович. Уже организовываю — мчусь на извозчике на Малую Подьяченскую улицу, на квартиру действительного статского советника Онцифирова.
Почему у этой улицы такое странное название? Названа в честь каких-то подьячих? Будь это в Москве, еще ладно, но в Петербурге-то они откуда? Кажется, подьячих во времена Петра Великого повывели, заменив канцеляристами? Или же они еще оставались?
Все-таки, домой зашел, переоделся, предупредил супругу, что задержусь.
Разумеется, Леночка слегка огорчилась, что в Ботанический сад мы нынче не едем, но она все поняла правильно, напоила чаем, меня пожалела, и пожелала, чтобы побыстрее нашел барышню. А еще лучше — чтобы она сама нашлась, явилась домой, поплакала в плечо маменьке, та ее поругает, но все простит и будет счастлива.
Я предварительно поинтересовался у Наволоцкого, определенного мне в начальники на ближайшее время — можно ли рассказать о предстоящем деле супруге, получил от него «добро». И тайны особой нет — Сыскная полиция поставлена в известность об исчезновении дочери господина Онцифирова, а Елена, если смотреть на перспективу, может стать консультантом. Все-таки, «потеряшке» шестнадцать лет, моя жена, хотя и старше, но ненамного, а вдруг потребуется что-нибудь подсказать по психологии барышень? Женщины, они для меня и в той-то реальности казались инопланетянками, а уж в этой-то — инопланетянки вдвойне.
Недавно получил легкую (даже нежную) выволочку от супруги — дескать, отчего это я ее называю барышней? И не барышня она, а замужняя женщина, которую, между прочем, я таковой и сделал. Дескать — колечко у нее обручальное, и вместо косы прическа. А еще муж любимый. Еще ладно, когда я их вместе с Аней именую барышнями — чтобы короче, но прилюдно, называть собственную жену барышней — как же можно? Мол — ты бы меня еще девушкой назвал! Милый, очень обидно.
Вот так вот, а думал, что так оно лучше. Не скажешь ведь, что в 21 столетии слово барышня вообще отошло в разряд анахронизмов, а девушками именуют женщин от… и до…
Конечно же, все объяснил, рассказал, что для меня Леночка все равно остается барышней, что до сих пор смотрю на нее с восхищением, вижу в ней кареглазую гимназисточку, на которой хочу жениться, и до сих пор не могу поверить, что Лена моя жена, и на обручальные кольца посматриваю — не купить ли невесте?
Фух… Но только выторговал право называть ее так наедине — в крайнем случае, внутри семьи, но не более. Вон, маменька ее с Аней тоже барышнями называет, а еще, с моей подачи — девочками, но девочки — это ладно, гимназистки так друг дружку называют, но маменьке — ей можно, а мужу нет.
Пойми этих женщин. Беда с ними, особенно, если разброс во времени в полтора столетия.
А ехать на квартиру Онциферовых нужно сейчас, потому что время уже утеряно. Девушка… барышня, то есть, пропала неделю назад, а заявление о пропаже дочери родители подали только позавчера. Отец — действительный статский советник, как полагается, зашел в участок, передал прошение, присовокупил к нему фотографическую карточку и уехал в свое министерство. Ну, да, служба превыше всего.
Участковый пристав доложил полицмейстеру, тот с утра сообщил о пропаже обер-полицмейстеру (который еще и градоначальник), а тот, соответственно, государю. Теперь вот, Сыскная полиция и все прочие ее ищут.
Ага, ищут. Думаю, в морги уже зашли (их в столице четыре), речная полиция, на всякий случай, прочесала Обводной канал, где у нас принято топиться. Не исключено, что поспрашивали у агентуры — не появлялась ли в каком-нибудь борделе новенькая, молоденькая, да еще чтобы чистенькая и грамотная, из «благородных»? И так бывает.
Но барышня, ежели решила утопиться, могла себе и другое место выбрать, а если решила пойти по наклонной, то необязательно в бордель пошла. Может, пребывает сейчас на чьей-то частной квартире, сидит на какой-нибудь «малине».
Разумеется, не исключен вариант, что барышня удрала с гусаром (ладно, пусть с уланом или драгуном, а то и с простым пехотинцем). Секта какая-нибудь. Словом — вариантов море. Наихудший, разумеется, это тот, в котором девочки нет в живых. Бордель или любовник — плохо, но не смертельно. Но не исключены и прочие варианты. Будем думать.
И совсем непонятно, почему поиск поручили судебному следователю? Что, государь император решил, что я самый умный? Или все проще — решили, что надо Чернавского чем-то занять, чтобы не болтался без дела? О том, что дело Сарры Беккер раскрыто, ему уже доложили, так и оставили бы меня в покое. Я бы что-нибудь пописал.
Впрочем, говорить о том, что у следователей, согласно инструкций и циркуляров, совсем иной функционал, не стану. Допустим, я откажусь, а кто девчонку-то искать станет? Нет в Российской империи специальных подразделений полиции, специализирующихся на розыске пропавших людей.
Явившись в дом Онцифировых, понял, что мне здесь не рады. Матушка «потеряшки», Дарья Николаевна — миловидная дама лет сорока (значит, ей скорее лет тридцать пять- тридцать семь), одетая, словно собиралась на великосветский прием, так уж точно проявила недовольство.
— Не хочу вам показаться невежливой, но то, о чем вы меня просите — наше личное, более того — семейное дело, — с надменной усмешкой сообщила мне мадам Онцифирова, сидевшая в удобном кресле. А я, словно слуга, присланный с поручением от соседа, оставался стоять.
Что ж, сам виноват. Явился в партикулярном платье, даже орден святого Владимира оставил дома. Решил, что без регалий — неформально, скажем так, сумею добиться большего. И на визитке у меня указана только должность. Спасибо, что вообще приняли и в гостиную пригласили, а то бы пришлось в кухне стоять, словно квартальному, явившемуся поздравить хозяев на Рождество.
А я и всего-то попросил Дарью Николаевну рассказать о взаимоотношениях с дочерью, о том, не ссорились ли они в последнее время. Казалось бы — самое обычное дело. Ну да, поссорилась мама с дочкой, а та сбежала из дома. Знаю по своему миру (телевизор-то я смотрел и газеты читал), что подобное бегство долго не длится. Переночует у подружки, потом домой явится. Но неделя, как ни крути, многовато. Родители, на мой взгляд, должны бить во все колокола уже на следующий день.
А тут, видите ли, семейные тайны. Понимаю, маме и папе не всегда хочется признавать себя виноватыми, но, как я полагаю, ради возвращения собственного ребенка ты не только в этом признаешься, а еще и возьмешь на себя все грехи человечества. Или я чего-то не понимаю в этой жизни?
— Нет, сударыня, вы заблуждаетесь, — хмыкнул я.— Ваш муж не частное лицо, а особа, занимающая ответственный пост в министерстве. Директор департамента — весьма значимая фигура. Исчезновение вашей дочери может быть связано с профессиональной деятельностью вашего мужа. Барышню могли похитить, чтобы склонить вашего мужа к чему-то противоправному.
— Не говорите глупости, господин следователь, — нахмурилась дамочка. — Что такого может быть в делах, которыми заведует муж? Если бы он был полномочным и чрезвычайным посланником где-нибудь во Франции, тогда да. Там, разумеется, и секреты, и жизнь гораздо интереснее. И что такого секретного в войнах с Персией или баталии в Афганистане? Вон, о них во всех газетах пишут.
Интересно, она просто дура или дура набитая? Муж недавно заступил в должность директора Азиатского департамента МИД вместо скоропостижно скончавшегося Зиновьева. А сей департамент, по сути, первый по значимости. У нас, если на карту посмотреть — сплошная Азия вокруг границ, да и в пределах наших территорий азиатчины достаточно.
Почему же так пренебрежительно?
Не исключено, что дамочка — сколько ей? тридцать семь или тридцать восемь, вышла замуж за перспективного дипломата, пусть и вдовца, с двумя детьми, рассчитывая жить в Европе, а мужа назначили в министерство. Ни тебе приемов, ни великосветских раутов, сплошной чиновничий Санкт-Петербург.
— Не сомневаюсь, что Полина — эта маленькая дрянь, вскорости будет дома, а ее бегство является проявлением каприза, свойственного незрелому возрасту. Уверена, что полицейскому чиновнику можно бы не утруждать себя. Тем более, сегодня утром в наш дом уже приходил участковый пристав, задавал нелепые вопросы. Вы бы там у себя сначала разобрались — что и как. Зачем лишний раз тревожить занятых людей? Или людям вашего круга доставляет удовольствие портить настроение представителям высшего общества?
Она что, читать не умеет? В визитной карточке четко написано, что перед ней «судебный следователь Санкт-Петербургского Окружного суда». Впрочем, в моей реальности следователей МВД порой именуют «следователями уголовного розыска», так что и тут не все обязаны знать, к какому ведомству я принадлежу. Или, напротив, статская советница знает, что «потеряшками» занимается полиция, а не суд или прокуратура.
Представительница высшего общества! Эх, сколько же на свете расфуфыренных дамочек. Пусть, перетерпим.
— А у кого может пребывать сейчас ваша дочь? — поинтересовался я.
— Утром мне уже задавали подобные вопросы, — с досадой ответила барынька. — И я не намерена второй раз на них отвечать. Желаете — справьтесь у пристава.
— А вы попробуйте, — попросил я. — Сделайте милость — поведайте еще раз, какие у вас соображения? Возможно, барышня сейчас сидит у какой-нибудь своей подружки, а то и вместе с ней на дачу в Парголово укатила.
— Почему в Парголово? — вскинула бровки мадам Онцифирова.
— Место удобное, к нему железная дорога идет, а еще и красивое. Художники его любят, поэты. Шишкин, вполне возможно, рисует себе какие-нибудь елки с медведями… Почему бы вашей дочери не иметь подружку, у которой дача в Парголове? Ладно, пусть не Парголове, а где-нибудь в Сестрорецке?
— Хорошо, я вам отвечу, но после этого вы покинете мой дом, — четко ответила Дарья Николаевна. — Я понятия не имею, что за подружки имеются у Полины. Зачем мне они нужны? Даже если и бывали в нашем доме, я за этим не следила. Нет, знаете ли обыкновения шпионить за Полиной. Сразу скажу, что из близких родственников в Санкт-Петербурге у нее проживает только единокровная сестра — Людмила Андреевна, Кругликова по мужу, дочь моего супруга от первого брака. Но она замужем, живет своей семьей, с нами не общается. Имеется еще единокровный брат — сын Андрея Васильевича, но он на Кавказе. Этого вам достаточно? Надеюсь, вопросов больше не будет и вы уйдете?
Странная мамаша. Не знает подруг своей дочери? Мне вон, в той жизни почти тридцать было (или уже было?), но моя мама моих друзей знала. Не всех, разумеется, но самых близких. Мало ли что.
Конечно, нельзя исключить, что женщина так переживает из-за ребенка, но… Девочки нет неделю, а заявление о пропаже подали только позавчера. Мамка, вместо того, чтобы бегать по друзьям и знакомым, сидит дома, да еще и рычит на человека, который собирается ей помочь. И наряд ее меня очень смущает. Шикарное платье, а по личику видно, что все припудрено, все завито. Разве так ведут себя матери?
Но выводы делать пока не стану, кто знает, как должна вести себя мать в подобной ситуации? Совсем необязательно она должна истерить, и принимать непрошенных гостей в старом шлафроке. Может, внутри у нее все кипит, но она умеет сохранять самообладание? Возможно, уже весь Петербург обегала, а лицо и волосы привела в порядок как раз из-за расстройства — занималась привычным делом, чтобы себя успокоить. Дрянью назвала, скорее всего, вырвалось.
Я вздохнул, огляделся, приметил себе скромный стул и, не дожидаясь дозволения сесть, взял его, поднес поближе к креслу хозяйки, и уселся.
— Дарья Николаевна, — как можно мягче сказал я. — Понимаю, что вам сейчас очень тяжело, у вас шок из-за пропажи ребенка, но вам придется меня терпеть.
— Господин следователь, участковый пристав был не в пример любезнее, нежели вы. Ему было вполне достаточно услышать мои ответы, чтобы уйти восвояси.
— Н-ну, Дарья Николаевна, — протянул я, — приставы — люди чрезвычайно занятые. Времени на разговоры или на уговоры у них нет. У них ведь еще и кражи, и драки, и беспаспортные туда-сюда бродят, а мое дело маленькое. Мне начальство задачу поставило вашу дочку найти, я свою службу справляю. Так что, приношу вам свои извинения за некоторое беспокойство, но я покину ваш дом лишь тогда, когда сочту это нужным.
— Вы мне ужасно надоели, я прикажу прислуге вас вывести, — пообещала женщина.
Интересное кино. У нее что, совсем крыша съехала? Или она настолько себя не контролирует, что и на самом деле собирается меня выгнать? Нет, конечно же, могу встать и уйти, явиться завтра или послезавтра, когда женщина успокоится. Но… Чем дольше все это тянется, тем хуже для ребенка.
— Простите, Дарья Николаевна, вряд ли это у вас получится. Теоретически, вы можете позвать свою горничную. Я ее видел — довольно хрупкая девушка. Сумеет ли она меня выставить? Сомневаюсь. Позовете камердинера или дворника? Ни тот, ни другой не осмелятся меня выгнать.
— Отчего это?
— Они не дураки, чтобы со мной связываться. Дворник, после того, как отсидит в полицейском участке парочку дней, отправится в тюрьму… месяца так на три, потому что он должен знать, кто такой следователь, а потом лишится своего места. Камердинер вашего мужа получит поменьше, потому что он обязан выполнять ваш приказ — недельку, может и две посидит, а еще штраф за нападение на следователя — рублей двадцать. Дело-то в том, что заявление о пропаже Полины Андреевны Онциферовой подавал ваш супруг. Стало быть, я действую по поручению вашего мужа, которое получило одобрение высокого начальства. Если ваш муж приедет и прикажет, чтобы я ушел — уйду. Правда, он обязан оформить свой приказ в письменном виде.
— Почему в письменном виде? — вскинулась женщина. — В своем доме мой муж вправе отдавать приказы. К тому же, не забывайтесь — мой муж действительный статский советник. А вы кто?
— Ну, мой чин изрядно ниже, нежели чин его превосходительства, — улыбнулся я. — Но чин в данный момент значения не имеет. Значение имеет должность — судебный следователь. Ваш муж может отдавать приказы вам, вашей прислуге, но не мне.
Нет, надо было в мундире приходить, и при ордене. И нужно подсказать государю — пусть вводит служебные удостоверения для чиновников.
Пока меня рассматривали — надеюсь, она отметила, что костюм сшит у хорошего портного, да и ткань не самая дешевая, продолжил:
— Я, сударыня, чиновник, в данный момент действую по приказу своего начальства. Сюда я пришел не в гости, и не по собственной прихоти. Ваш муж подал письменное заявление, запустил механизм, значит, отказ от поисков дочери должен быть письменным. В конце концов, это не моя дочь, а ваша.
Посмотрев на реакцию дамы — лицо не дрогнуло, сказал:
— Сударыня, есть предложение — вы посылаете за своим мужем, чтобы он меня выгнал, а вы в это время покажете мне комнату вашей дочери. Вдруг ваш супруг не захочет меня прогонять? Пока вы кого-то к нему посылаете, пока он едет, я уже успею что-то осмотреть. Зачем терять время?
Кажется, дамочка передумала меня выгонять.
— Зачем вам комната Полины? — с подозрением спросила она. — Нет, господин… простите, как вас там? Чернавский? Я устала от общения с вами, и не намерена больше с вами разговаривать. Ваше время казенное, вам за него жалованье платят, а мое — это мое. В отличие от вас, я занятой человек. Мой муж сообщил в полицию, передал им фотографическую карточку Полины, что вам еще? Ищите, это ваша работа. Желаете ждать моего мужа — извольте. Но он может вернуться со службы поздно.
Ну да, ну да. Хорошо, что есть фотография девушки, но искать «потеряшку» по фотографии? Так себе и представил, как городовые Санкт-Петербурга сличают всех барышень в возрасте от шестнадцати и до восемнадцати, с портретом, который имеется в единственном экземпляре.
— Как я понял, барышня отсутствует неделю, — терпеливо продолжал я, пытаясь вразумить расстроенную мамашу. — Уверен, что она жива и здорова, с ней все в порядке, и она вскоре вернется в родной дом. Но желательно, чтобы это произошло как можно раньше. Поэтому, я должен получить характеризующие данные о вашей дочери — что она за человек, какие у нее интересы, поговорить с вами, вашим мужем, со слугами. Любая мелочь может оказаться полезной. Мне также необходимо осмотреть ее комнату, посмотреть книги, письма, бумаги, осмотреть ее вещи. Вполне возможно, что в какой-то мелочи находится ключ к понимаю — почему девочка ушла, а это может помочь ее отыскать. Чем быстрее я все сделаю, тем лучше.
— Вы намерены копаться в грязном белье Полины? — насмешливо протянула госпожа генеральша. — Или в белье всей семьи?
И это все, что она услышала? Нет, она либо не поняла, либо не желает понимать. А про грязное белье я уже от кого-то слышал. И не в фильмах — там такие реплики сплошь и рядом, а здесь, применительно к себе. Ну бесит же откровенное хамство! А придется терпеть. Все-таки, пусть и хамка, и дура, но она, прежде всего, мать. Или что?
Что-то меня смущает в ответах. Так, допускаю, женщина, как у нас говорили «вся на нервах», мое присутствие ее раздражает, она не в себе. Но что же?
Да, понял. Во время нашего разговора она ни разу не сказала — моя дочь, а только Полина. Причем, полным именем, а не Поленька, не Полинка. Не странно ли это?
Похоже, сейчас я все-таки начну хамить.
Стараясь казаться равнодушным, сказал:
— Если посчитаю нужным для пользы дела — стану копаться. Но, как мне кажется, в приличных домах, вроде вашего, белье регулярно отдают прачке. Или вы предпочитаете грязное белье чистому?
— Вы очень настырный молодой человек, — сквозь зубы сказала хозяйка дома. — Невоспитанный и неделикатный, если вам известны такие слова. Я непременно потребую от мужа, чтобы он написал жалобу министру на ваше хамское поведение. Но пусть будет так, как вы хотите… Я только слабая женщина, и не могу противиться грубости и наглости. Но вы за это ответите! Сейчас я прикажу горничной показать вам комнату Полины, делайте, что хотите — копайтесь, вынюхивайте.
Дарья Николаевна позвонила в колокольчик, на звук которого немедленно вбежала горничная в белом переднике и наколке, склонилась в поклоне.
— Да, мадам?
— Мария, покажи господину ищейке комнату Полины, и все, что ему будет угодно.
— Хорошо мадам.
— Да, Мария — ты уже подыскала девушку на свое место?
— Нет, мадам.
— Почему? Я же тебе приказала это еще третьего дня?
— Мадам, я не знаю, где искать горничных, — растерянно ответила девушка со слезами в голосе.
— Дура… Я же тебе сказала — если мне самой придется искать замену, то ты вылетишь на улицу без расчета, да еще и с долгами. И прикажу отправить тебя в участок. И не рыдай мне тут.
Не дожидаясь конца разговора, я встал, кивнул хозяйке и пошел на выход из гостиной, подхватив под локоток служанку.
— Мария, пойдемте.
Выйдя в коридор, спросил тихонечко:
— Увольняют за то, что не сообщила, что барышня убежала? Полина давно готовилась к побегу или просто психанула и сбежала?
Горничная не ответила, только вскинула подбородок и повела меня дальше, в самый конец коридора. Не знаю — известен ли здесь термин «психанула», но не сомневаюсь, что смысл понятен. И что такого, если прислуга станет наперсницей? Молодец девушка, молчит, не желает сдавать маленькую хозяйку. Или, вполне возможно, что и подругу? Не заметил я особого тепла в тоне матери, когда она говорила о дочери, и о ей подругах неизвестно, а девчонке-подростку обязательно нужен человек, с которым можно поделиться сокровенным. Иначе они таких дров наломают. И плевать, что живут в девятнадцатом веке, ходят в престижную гимназию, а отец — немалый чин в министерстве.
Но все-таки, есть разница — действовала ли девочка спонтанно, или она тщательно готовилась? Вот, сейчас и выясним.
Комната, в которой обитала Полина, была довольно просторная. Окно, едва ли не во всю стену, вдоль окна кровать. Узенькая, как и все кровати этого мира. В углу высокая тумбочка, сверху которой стоит широкий таз и кувшин для умывания. Открыл дверцу, увидел в тумбочке то, что и должен был там увидеть — ночной горшок.
Этажерка с книгами и тетрадями. На нижней полке старые учебники, которыми барышня перестала пользоваться, на верхней — новые. Несколько книг. Посмотрел — несколько томиков Льва Толстого, Тургенев, и что-то на французском языке.
Для очистки совести перебрал книги, потряс их — не выпадет ли какая записочка, наводящая на нужные мысли? Нет, ничего.
Несколько стопочек старых, исписанных тетрадок — конспекты. Может, мне их с собой взять, изучить на досуге? Если там что-то интересное записано? Нет, смысла не вижу.
Писем никаких нет, записочек, тоже. М-да.
Комод, потом задняя стенка печки. Верно — устье выходит в коридор, чтобы слугам не приходилось лишний раз заходить в комнату и пачкать полы. В углу платяной шкаф. В центре круглый стол с канцелярскими принадлежностями, два стула. Странно, что не письменный, с ящиками, куда удобно складывать бумаги, карандаши, а еще всякие всякости.
Скорее в силу привычки, нежели в силу реальной необходимости, принялся набрасывать план комнаты.
— А что вы делаете? — с удивлением спросила горничная, наблюдавшая, как господин следователь, вооружившись линейкой, чертит что-то корявое.
Посмотрев на служанку — а ей лет двадцать, чуть больше, решил, что можно обращаться не так официально.
— А я, Машенька, черчу план, а еще думаю.
Прислуга не решилась спросить — о чем именно, поэтому уточнил:
— Думаю, чего не хватает в комнате барышни, которая ходит в гимназию? И прихожу к выводу, что нет зеркала.
Как же юной особе, да без зеркала? Понятно, что у крестьянских девок, да и у мещанок, настенных зеркал могло и не быть — дорогая штука. А у тех, кто может себе такое позволить? Да любой женщине зеркало необходимо (про мужчин молчу — нам оно требуется только тогда, когда харю бреем). Вон, помнится, моя квартирная хозяйка мечтала приобрести зеркало, но денег у нее не было. Правда, говорила, что оно ей и не к чему, старая, а вот когда я привез из Новгорода короб с платьями — подарок от маменьки, весь вечер примеряла, смотрелась в тусклые окна, и вся изнылась. Надеюсь, супруг ей зеркало купил? И Анька, как только ощутила, что она теперь не деревенская девка, а городская барышня, приобрела зеркало. Уж про дом Десятовых, и про наш нынешний дом вообще молчу. И в нашей спальне зеркало на туалетном столе, и в гостиной висит, и внизу. У Аньки в комнате свое, у маменьки.
— Машенька, почему у барышни зеркала не было? — поинтересовался я и пошутил. — Надеюсь, она не вампир?
— Кто-кто? — недоуменно вытаращилась горничная.
— Вампиры — которые кровь пьют. Говорят, они в зеркалах не отражаются, — пояснил я. — Еще их упырями зовут или вурдалаками.
— Господь с вами, господин следователь, — закрестилась горничная. — Страсти-то какие говорите! У барышни зеркала не было, потому что мадам не велела. Сказала — незачем ей перед зеркалами крутиться, а потребуется — так внизу зеркало есть, в передней. Сбегает и посмотрится.
— А теперь, Машенька, покажи-ка мне, где твоя хозяйка свое белье хранила, — попросил я.
— Неприлично мужчинам женское белье разглядывать, — наставительно сказала служанка.
Меня это слегка позабавило.
— Маша, женское белье неприлично на чужой женщине рассматривать, а если оно в комоде, то все прилично. Тем более, что Полина пока не женщина, а только барышня. Или мне самому комод открывать?
Как я и думал, три ящика комода были пусты. Вернее — в нижнем сиротливо лежали клетчатые панталончики, в среднем — ночная сорочка, судя по штопке — довольно старая, а в верхнем… А в верхнем вообще ничего не лежало. Что ж, теперь я уверен, что Полина Онцифирова заранее спланировала побег из отчего дома. Иначе бы убежала в том, в чем она была. Стало быть — барышне причинили обиду не неделю назад, а раньше. Что-то такое серьезное, что стало спусковым крючком. Но она почему-то медлила. Почему? Еще, скорее всего, у нее имелась помощница, и это служанка. Горничная лишнего говорить не хочет. Неужели надеется, что ее оставят в этом доме? Вряд ли.
— А чего барышня клетчатые не взяла? — поинтересовался я.
— Господин следователь, как вам не стыдно?
— Мария, — обратился я к служанке по полному имени, и уже строго. — Касательно панталон — у меня жена есть, младшая сестренка — кстати, ровесница твоей барышни. Поэтому, я прекрасно знаю, что юные особы панталончики носят. А еще, как я понимаю, панталончики, сорочки и прочее, именно ты и укладывала. Верно? Или сама Полина?
Понизив голос, заговорщическим шепотом попросил, кивнув на дверь:
— Глянь, там никто не подслушивает?
Мария послушно подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Точно таким же шепотом ответила:
— Никто.
— Скажи-ка мне по секрету, а почему барышня клетчатые-то не взяла? Красивые же. И практичные.
— Хотела, только они ей малы стали, раздалась, потому и оставила.
Девушка спохватилась, прикрыла рот рукой, словно бы пыталась загнать обратно неосторожно вырвавшиеся слова. А на меня смотрела со злостью, едва ли не с ненавистью.
— Маша, я обещал, что никому про то не скажу, стало быть — не скажу, — успокоил я девушку. — Тем более, ты мне ничего нового не сказала. Я уже понял, что Полина сбежала не неделю назад, а раньше. Верно? Ты покрывала свою хозяйку две недели. Или поменьше?
Горничная молчала. Разозлиться, что ли?
— Сядь на стул, — предложил я, а когда служанка энергично закачала головой, усадил ее почти силой, сам уселся на другой.
— Маша, а теперь послушай меня, — начал я едва ли не по отечески. — Я уже понял, что Полину родители не любили. За отца пока не скажу — но мать, это точно. Комната барышни напоминает комнату в гостинице — все хорошо, но все грустно и безлико. Полине шестнадцать лет, она в куклы еще недавно играла. Не вижу ни кукол, не игрушек. Скажи — у нее ничего этого не было? Даже у девок крестьянских куклы есть — неказистые, из тряпок, но все-таки есть. А здесь барышня, у которой отец генерал. Как же так?
Мария, потупив глаза, сказала:
— Была одна кукла, гувернантка старая подарила, она ее с собой забрала.
М-да, так и хочется сказать что-то нехорошее про родителей. Но я в это дело не лезу. Чувства пока оставляем в стороне.
— Ага, — кивнул я. — Скажи, а ты сама родом откуда?
— Тутошняя я, питерская, — чуть ли не с гордостью ответила девушка. — Отец у меня дворником служит в доме Свешниковых на Княжевской, мать в кухарках.
— И ребенок при них?
Горничную словно током ударило. Маша откинулась назад и прошептала:
— Барин, не губите!
Елки-палки, а ведь не думал, что угадал. Мелькнула мысль, решил — дай-ка спрошу. Ответит — мол, нет у меня ребенка, пожму плечами, извинюсь.
— Не бойся, твой ребенок — это твое дело, исчезновения Полины не касается. Я-то немножечко о другом. Понимаю, ты девушка добрая, Полину тебе жалко стало, вот ты ей и решила помочь. С одной стороны похвально, а с другой? Понятно, родители у тебя не шикуют, тебе еще ребенка на ноги поднимать. Мальчик или девочка? Сколько годиков?
— Мальчик у меня. Четыре года уже, — с нежностью ответила Маша. Потом насторожилась: — А как вы узнали?
Как я узнал? Хороший вопрос. Показалось, что в горничной есть что-то от Фроськи — моей молодой кухарки, оставшейся в Череповце. Не знаю, что именно, но, нежность какая-то, а еще — постоянная озабоченность в глазах. Так бывает, если мама воспитывает ребенка одна, и очень его любит.
— Ты на сколько лет своей барышни старше? Года на четыре?
— На восемь.
Да? А я-то думал, что горничная помоложе. Но двадцать ли, двадцать четыре, разница небольшая.
— Я не узнал, догадался. Жалко тебе девчонку стало. Недолюбленная она, не целованная. А так, как ты ее пожалела, может пожалеть только женщина, у которой свои детки есть. Я прав?
— Конечно. Полинку никто не поцелует, не обнимет. Как же так можно с родным дитем? Я тут четыре года служу, ни разу не слышала, чтобы хоть слово доброе ей сказали. Жалко.
— Тут я ничего говорить не стану, ты кругом права. Но, Машенька, любовь, нежность — это потом. Сейчас я переживаю о другом. Жива ли Полина? Здорова? Ты знаешь, куда она девалась?
— Не знаю, ей богу.
— Или знаешь, но не желаешь сказать? Вот, только не ври, очень тебя прошу. Я сразу пойму — правду мне говорят или нет. Сама посуди — барышня, шестнадцать лет. Денег у нее нет, друзей и знакомых тоже. Догадываешься, куда она может попасть?
— Так ведь знаю, не совсем дура, — усмехнулась Мария.— Я же, как в тяжесть вошла — поматросил со мной Яшка, да и бросил, тоже думала — а не избавиться ли от ребеночка, да не пойти ли в веселый дом? И добрые люди были, говорили — давай, девка, мы тебе поможем. К доктору сводим, а потом будешь ты сыта целыми днями, а каждый день столько зарабатывать станешь, что и за месяц столько не заработаешь.
— Сколько у тебя жалованье?
— Семь рублей в месяц.
М-да… Сколько там моя «подружка» Стефи берет? Кажется, пять рублей? Но Степанида — она девка крутая. Обычная такса — два рубля.
— Родители поддержали?
— Сначала надрали меня, как Сидорову козу — вдвоем лупили. Подол задрали, да по голой жопе, как в детстве. Я потом неделю сесть не могла. Сказали — нагуляла дура, в подоле принесла — с этим живи, а ребенка травить не смей. Поможем тебе, чем сможем, а там уж как бог даст. Вместе будем, с голода не помрем.
Повезло Марии с родителями. Выпороли — это плохо, тем более, что девка была беременной, но тут уж свои методы. Не судья я им.
— Не сердишься на родителей?
— Нет, а чего на них сердиться-то? Надрали, так и за дело. Знаю, что любят они меня. Надрали, потом пожалели. Батька — так тот ревел, до чего ему меня жалко-то было, а мамка лампадным маслом задницу мазала. Я уж их потом сама жалеть стала — мол, не убивайтесь вы так, сама дура, что Яшке поверила. И в Мишке моем души не чают. Они же его на себя записали — вдруг да найдется хороший человек, замуж меня решит взять — чтобы жизнь ему не портить. А Мишка меня сестрой считает.
Родители у Маши хорошие, все сделали так, как посчитали правильным для дочери. Но так ли это хорошо, если сын считает собственную мать своей сестрой? И мужу — дай-то бог Машке свое счастье обрести, лучше правду открыть. Потом оно все равно вскроется, будет хуже.
— Боишься, что тебя выгонят? — поинтересовался я.
— Так все равно выгонят. Барыня… мадам, то есть, приказала мне замену себе найти. А где ж я ее найду? Может, поискала, так и нашла бы, так меня только по воскресеньям отпускают, да и то, всего на полдня. И жалованье не заплатит.
— Ежели что — в мировой суд можешь подать. Долгов на тебе никаких нет — это она пугает. Заявишь, что тебе семь рублей должны. И меня в свидетели позовешь — я тебе свою карточку оставлю.
— А какой же вы свидетель? — удивилась горничная.
— Твоя барыня при мне говорила, что не выплатит твое жалованье. Стало быть — она при свидетеле признала, что за ней имеется долг. Тут все просто.
— Жалованье-то еще ладно — жалко, конечно, целых семь рублей! Я-то Мишке хотела штаны новые справить, да еще рубашонки пообносились. Растет ведь, не по дням, а по часа. Но как-нибудь да перебедую. Хуже, что рекомендацию не дадут, а то и дадут, да худую. У отца с матерью жалованье неплохое, но они квартиру снимают. У Свешникова дворницкой нет, жить там негде. А за квартиру пять рублей платить приходится. На еду-то хватит, да и матери хозяева разрешают остатки домой забирать.
— Маша, я тебе свой адрес оставлю, — пообещал я. — Нужда будет, придешь, с рекомендациями тебе поможем.
Грех хорошему человеку не помочь. Попрошу Леночку — а еще лучше, матушку, чтобы она рекомендации написала. Рекомендация от жены товарища министра солиднее, нежели от жены коллежского асессора.
— Если уж совсем начистоту, так я чего замену-то не ищу…? — призналась Мария. — А вдруг Полинка домой вернется? Вернется, а тут у нее никого не будет, даже меня.
Так, плохо дело. Хорошо, в том смысле, что Мария прикипела к хозяйской дочке пожалела ее, но плохо в том смысле, что она и на самом деле не знает, где барышня.
— Ты свою барышню по имени называешь?
— Нет, как оно можно? Я ее Полинкой за глаза кличу, а в глаза только барышней зову.
— У тебя есть какие-то предположения — где твоя барышня скрывается? Может, подружки какие-нибудь? Или, старая гувернантка?
— Не знаю, господин следователь, ей богу не знаю, — снова перекрестилась Мария. — Скрытная она, Полинка-то. Сбежать я ей помогала, вещи собирала, в сундук складывала. Я ей даже извозчика нанимала. Такого, чтобы не от нашего дома, а от другого.
— Сама придумала?
— Нет, это Полина. Сказала, что около нашего дома все извозчики известны, ежели что — так по номеру его и отыщут, а надо чужого, а лучше от Невского. Там и номера разные, а еще и деревенские Ваньки стоят. Эти дешевле возьмут, и не отыщут такого.
Ничего себе, какая умная барышня. Все подготовила, предусмотрела.
— И не сказала — чем собирается заниматься, где жить?
— Нет, ничего такого не сказала. Думаю — опасалась она, что проговорюсь. А я бы ее не выдала!
— Так бы и не сказала? — усмехнулся я.
Мария посмотрела на меня внимательно, усмехнулась в ответ:
— А вот вам, господин следователь, наверное, и сказала бы… Хитрый вы очень. Умеете ключик подыскать. Наверное, любую девку уломать сможете.
— Ох, Маша, твои бы слова, да богу в уши. А насчет девок… Не знаю, не пробовал. Женатый я, не хочу, чтобы мне жена изменяла.
— А при чем тут жена?
— У меня пунктик такой. Все на свете взаимно. Если до свадьбы что-то, то спрос один. А если жене изменил, жди, что и жена тебе изменит. Все должно быть по справедливости, так оно и бывает.
— Где же тут справедливость-то? Вон, Яшка мне ребенка заделал, а сам гоголем ходит. Я тут бьюсь, Мишку своего на ноги ставлю, а он там… Может, еще ни одной такой дуре заделает.
— Значит, придет такой час, когда Яшка твой горько пожалеет, что растет где-то у него сын — но этот сын теперь не его.
— Мудрено как-то, — пожала плечами горничная.
— Если мудрено, так не бери в голову. Скажи лучше — как же так получилось, что родители узнали о бегстве дочери спустя две недели?
— Так просто все получилось. Они же почти и не видятся. Андрей Васильевич на службу в семь утра уезжает, а приезжает часов в восемь, а то и позже. Обедает либо в ресторане, либо еще где-то. Мадам встает часов в десять, а то и в одиннадцать. Завтракает одна, обедать не обедает — или, у нее сразу и завтрак и обед вместе. Вечером уезжает, дома не ужинает. Полину я отдельно кормлю, в ее комнате. А тут, неделю назад, спохватились — а где Полина? Мол — барин отпуск собирается взять, в Парголово съездить, на дачу. На дачу обязательно всем вместе ехать, потому что там всякие знакомые — что они скажут? Я им говорила — дескать, барышня к сестре собиралась пойти, потом еще куда-то. Врала, сколько могла, но долго-то врать не станешь. У нас тут и камердинер есть, и кухарка, и еще одна горничная — только она приходящая. Выяснили, что дочки-то уже с неделю, как нет. Барыня в крик — мерзкая девчонка, нарочно так сделала, чтобы всем лето испортить. Пусть набегается, сама потом на пузе приползет. А барин решил, что надо в полицию заявление на розыск подать. Иначе, прознают, неудобно будет.
В общем, делаем вывод. Пожалуй, можно смело докладывать господину Наволоцкому: никаких происков вражеской агентуры здесь нет, барышню не похищали, выкуп за нее не потребовали. Пропажа Полины никак не связана с государственной безопасностью, а имеются чисто семейные неурядицы. А еще — равнодушие со стороны родителей.
Другое дело, что коли мне поручили поиск барышни, придется искать дальше.
— Маша, скажи — ты же наверняка должна знать — барышня дневники не вела? А если вела — то куда она могла их запрятать? Письма подругам писала?
Я еще разок осмотрел комнату. Где может быть какая-нибудь «тайная» девчачья схронка, в которой она хранит письма, альбомчики? Здесь же, и на самом деле, как в гостинице.
— Барышня стихи писала, — поведала мне горничная. — У нее три тетрадки были исписаны. А как барыня барышнины стихи прилюдно прочитала, да посмеялась, Полина все свои тетради сожгла.
— А давно это было?
Служанка слегка наморщила лоб, силясь вспомнить:
— Кажись, месяц или полтора назад.
Похоже, я понял причину побега девочки. Конечно, не факт, но вполне возможно.
Что-то я еще собирался спросить, но не успел.
Маша неожиданно насторожилась, прислушалась, приложила палец к губам и тихонько сказала:
— Андрея Васильевича шаги. А следом — мадамы нашей.
Действительный статский советник мял мою визитную карточку, переводил взгляд с супруги на меня. А та, вместо того, чтобы нас познакомить, сразу же заявила:
— Андрей, я требую, чтобы ты завтра же написал жалобу министру внутренних дел на хамство этой полицейской ищейки.
Директор Азиатского департамента с иронией посмотрел на жену, потом ответил:
— Дарья, писать жалобу на господина Чернавского в МВД — бесполезно. Во-первых, он относится к ведению министерства юстиции, стало быть, жалобу переправят господину Набокову, а во-вторых, жалоба сначала окажется на столе у товарища министра, который является батюшкой Ивана Александровича.
Насладившись растерянностью супруги, господин Онцифиров спросил:
— Как поживает ваш батюшка?
— Благодарю вас, Ваше превосходительство, прекрасно, — бодро отозвался я. — Но он бы не стал прятать жалобу под сукно, а переправил ее моему министру.
Уж не стану говорить, что отца в городе нет, он в отъезде.
— Имею честь быть с ним знакомым. У вас ведь родовой особняк в Новгороде, и имение где-то в пределах губернии?
— Совершенно верно, — кивнул я, слегка удивляясь осведомленности директора департамента.
Искоса посмотрел на госпожу Онциферову, пребывавшую в полной растерянности, хотел сказать, что это только одно из наших имений, но не стал. С чего мне хвастаться? И перед кем? Перед дворняжкой, которая изображает из себя породистую собаку? И мне ужасно не нравилась эта парочка — ни отец, ни мать. Одна — спесивая хамка, думающая о себе, второй — надутый сановник. Сейчас тоже скажет, что ему некогда.
И впрямь, папаша тоже пошел в отказ.
— Иван Александрович, приношу вас свои извинения, но, откровенно говоря, я сейчас не лучший собеседник. Боюсь, если и сумею что-то из себя выдавить, так и то, очень сумбурно и невнятно. Нельзя ли перенести наш разговор на завтра? А еще лучше — на послезавтра, потому что завтра у нас два совещания и, не исключено, что вызовут к государю.
Чуть было не вспылил, но посмотрев на сановника, понял, что разговор с Онциферовым лучше перенести. Действительный статский советник уже никакой — взгляд мутный, усталый, глаза готовы закрыться. Собеседник он сейчас неважный, и на мои вопросы толком ответ дать не сможет.
Наверное, не стоит предъявлять слишком большие претензии. Понятное дело, пропала дочь. Кажется, что может быть важнее? Но, судя по словам горничной, хозяин в последнее время дома почти не бывает. Директор Азиатского департамента… Мне-то со своей колокольни не видно, а тут внешняя политика. Ну да, у нас опять какая-то неурядица с британцами, английский парламент выделил дополнительные средства на армию, русская армия подтягивается к границе с Афганистаном, бритты подсчитывают свои силы в Индии. Я точно знаю, что воевать с англичанами мы не будем, но вот Онцифирову про то неизвестно.
— Андрей Васильевич, давайте послезавтра, — решил я. — Вы мне записку в окружной суд пришлите — назначите время и место. Просьба — пусть ваша супруга запишет мне адрес вашей старшей дочери, гувернантки, которая у вас служила.
Выходя из дома Онцифировых, посетовал, что не успел расспросить горничную о некоторых важных вещах. Скажем — во что Полина была одета во время бегства? Как чемоданы выглядели, есть ли у них особые приметы? Деньги при себе были? Если да, то сколько?
Нужно было мне Машу еще на несколько минут задержать, но тогда бы я мать-одиночку точно подвел. Вот, если бы мамаша пропавшей девочки вела себя немного иначе — допрашивал бы служанку по полной.
Ладно, еще подумаю и придумаю, как мне с горничной пообщаться.
Домой я явился не так и поздно — часам к восьми. Радостная Леночка, ожидающая, что муж приползет ближе к полуночи, начала хлопотать об ужине — командовать кухаркой и горничной, да и сама принялась вносить тарелки в Малую столовую. Она и мне, и жене, нравится больше, чем другая, огромная.
— Лук едим вместе! — строго сказала любимая, поставив передо мной тарелку с салатом, который мне очень нравится, но который я ем крайне редко — зеленый лук с яйцом, заправленный сметаной.
Мы оба заулыбались. Конечно же, едим вместе.
С луком вообще интересная история. В квартире на Фурштатской не то кто-то из прежних жильцов, не то сам домовладелец, обустроил Зимний сад, слегка переоборудовав балкон и ту из комнат, что превращена в склад для мебели. Маменька, как только они переехали сюда из Новгорода, собиралась выращивать что-нибудь экзотическое, но так и не собралась, да и дело у нее появилось. А Леночка, получив в руки бразды правления домом и прислугой, заявила, что станет выращивать здесь самый обыкновенный лук. Дескать, знает, как это делать, потому что ее маменька — соответственно, моя теща, в Белозерске выращивала лук даже зимой. Конечно, не в лютую стужу, а в феврале–марте вполне возможно. Мол, батюшке очень нравится свежий лук. А благородной дворянке на собственном огородике возиться неприлично, а в Зимнем саду — очень даже и можно. Потом, со временем, она что-то другое станет выращивать — пусть те же цветы, а пока и лучок хорошо. Все просто, и сердито.
Анька, услышав о желании подружки заняться садоводством, только головой покрутила — дескать, несерьезно это, лук в ящичках, выращивать, так сразу грядку, а лучше две, но я слабость своей супруги ко всему цветущему одобряю, и понимаю. К тому же, у Леночки должно быть какое-то хобби, а то я и так все время переживаю, что ей здесь скучно.
— Лена, ты ведь не откажешь в рекомендации хорошему человеку? — поинтересовался я, пояснив: — С горничной сегодня беседовал, которая у пропавшей барышни служит. Боится, что ее и со службы уволят, и рекомендации не дадут.
— А что за горничная? — деловито поинтересовалась супруга, подложив на мою тарелку пару котлеток.
— Какая горничная — ничего сказать не могу, смотреть надо. Первое впечатление — что вежливая, обходительная. Как человек она мне очень понравилась — добрая очень. Я ей пообещал, что поговорю либо с женой, либо с матушкой о рекомендациях.
Я вкратце рассказал о своем визите в дом Онцифировых, и об интересной горничной, которая испытала к своей хозяйке едва ли не материнский инстинкт.
Леночка призадумалась, а потом пожала плечами:
— Если она к нам придет, я ее попросту на службу к себе возьму, вот и все. Я уже думала — двух горничных мало, третья, что к сестрице Анне приставлена, она же не столько у нас за горничную, сколько за гувернантку или за бонну. Людмила и меня иной раз на выезде сопровождает, и Аню. Да и маменька ее с собой иной раз берет, особенно, когда она к Николаю Федоровичу ездит. Поэтому, я считаю, что двух девушек мало, третья нужна. Если придет — так возьму. Малыш у нее растет, а хозяева только полдня дают?
— Скрывает, что у нее ребенок.
А я еще по Череповцу помню — не любят хозяева, если у них прислуга с ребенком. И одиноких матерей тоже не привечают.
— Если тебе понравилась, так возьмем, — твердо пообещала жена. — Добрая, надежная — это хорошо. А для ребеночка мы ей целый день выделим, с тем же жалованьем.
— Вот и отлично, — обрадовался я. — Сама понимаешь, я-то ей ничего обещать не смог.
Конечно не смог. Прислугой хозяйка дома заведует, а ею у нас Леночка стала. Маменька, возможно, и рада бы иной раз вмешаться, но нет, если сама все дела невестке передоверила, не вмешивается, а на все вопросы горничных и кухарок посылает их к Елене Георгиевне. Не должно в хозяйственных делах быть двух начальников. А дело мужчины — выдавать жалованье, следить, чтобы непорядка какого не было, вроде пьяной кухарки… Подозреваю, конечно, что обе барыни — и старшая, и младшая, какие-то разговоры между собой ведут, советуются, но мужчин, а еще младших членов семьи, вроде Аньки, не посвящают. Анна, кстати, считавшая, что коли подружка теперь за главную, то ей можно нос на кухню совать, просчиталась. Кухарке было велено — если барышня полезет к плите, начнет учить готовке, не просто гнать, а сразу лупить черпаком. Анька даже немножко подулась, но все правильно поняла и обиды простила.
Мы с Леночкой немножко поговорили о «потеряшке», но осуждать родителей за невнимательность пока не стали. Мои первые впечатления могут быть и ошибочны. Кто его знает, что там творится в семье Онцифировых? А то, что родителям неизвестны ни друзья, ни подружки — так тоже бывает.
В моей реальности «потеряшек», которые из дома сбегают, разыскивает не только полиция, но и частные детективы. Думаю, что в моем, а что и в том мире, полиция не слишком усердствует. А вот детективы (самому сталкиваться не довелось, знаю со слов знакомого) деньги берут, но отрабатывают их на совесть.
Но там, в «прошлобудущем», имеется такая волшебная штука, как социальные сети. И пусть ты того продвинутей, пусть даже и страничку свою поменял, и ник изменил, все равно оставляешь следы. Друзья, интересы — это очень многое даст для детектива.
— Сижу и думаю, у кого бы мне информацию найти — что за подруги у Полины? Не может такого быть, чтобы гимназистка ни с кем не общалась. А если подруги есть — то где живут? Вдруг она у кого-то из них? И придумать ничего не могу, — пожаловался я.
— Ваня, а что же тут сложного-то? — удивилась Лена. — Нужно просто зайти в гимназию госпожи Бернс, отыскать классную даму, вот и все. Классные дамы всегда все про всех знают. Когда мы с Татьяной тебя больного навестить пришли — до гимназии дойти не успели, а Виктория Львовна уже все знала.
— Ленка, а ты гений! — пришел я в восхищение. Не выдержав, соскочил, поцеловал супругу.
Эх, не зря я испросил разрешение у Наволоцкого посвятить в это дело свою жену. Вот, уже и первая помощь есть.
Довольная Леночка, ответив на мой поцелуй, засмеялась:
— Ну вот, мы оба с тобой луком пахнем, словно салатик. Я, поначалу, хотела приказать, чтобы прованским маслом заправили, но сметана запахи впитывает. А еще — ты сам бы догадался, у кого справки навести можно.
Я только руками развел. Про классную даму отчего-то и в голову не пришло. Наша «классная», в моем прошлом, о нас много знала? Может и да, а может и нет. Но у нас, опять-таки, соцсети имеются, из которых педагоги черпают информацию о своих детках. И я, кстати, тоже этим занимался, но свой профиль вконтакте держал закрытым.
— Ленусь, а ты не обиделась, что я тебя Ленкой назвал? — спохватился я.
— Что ты, милый, — улыбнулась Леночка, погладив меня по руке. — Напротив, мне иной раз завидно было, когда ты Анечку нашу Анькой называл. И Ленка от тебя звучит не обидно, а как-то душевно. Так иной раз меня нянюшка в детстве звала. Нянюшка столько сказок знала! Только, при чужих ты меня так не зови!
— Не буду, — пообещал я. — И Ленкой, а еще барышней стану только наедине тебя звать.
— Ваня, а ты на меня за барышню обижаешься? — расстроилась Лена. — Ну, как ты не понимаешь, что я горжусь, что теперь не барышня, а твоя жена? Знаешь, как я этого ждала?
— Так ведь и я ждал, — признался я. — И ждал гораздо дольше тебя — лет сто, если не сто сорок.
— Ох, фантазер же ты у меня, — заулыбалась Лена. — Давай-ка лучше чай пить.
Пока горничная убирала грязную посуду, я, разумеется, не утерпел — показал Леночке план комнаты сбежавшей барышни, спросил — а что тут на ее взгляд не хватает?
И моя жена тоже со мной согласилась, что у барышни-гимназистки просто обязательно должно быть свое зеркало, а у таких богатых родителей — так и туалетный столик, а еще письменный стол с ящиками, желательно — с потайными, куда всякие секретики прятать.
— Ваня, а где у Полины копилка стояла? — поинтересовалась Лена, рассматривая мой чертежик. — Куда она ее прятала? В комод или в шкаф?
— Копилка? — слегка растерялся я.
— Ну да, копилка, — подтвердила Лена. — На рынке продаются, и в лавках. Свинки всякие, бочонки, сундучки пиратские. У меня бычок глиняный был, с позолоченными рогами. Представляешь, как его жалко раскалывать было?
— А зачем его раскалывать было? Пусть бы себе стоял, раз красивый.
— Копилки для того и существуют, чтобы их расколоть, да денежки на что-то потратить. Я свою копилку в прошлом году расколола, когда мы с маменькой в Санкт-Петербург ездили, за обновками к свадьбе, — принялась объяснять Лена. — Оказывается, я там целых двадцать рублей скопила. Мы с маменькой этими деньгами и в ресторациях рассчитывались, и на чай давали, и даже за комнату в гостинице заплатили.
— Лен, а ты не просто гений, а гений дважды! — опять пришел я в восторг. — А я голову ломал — откуда барышня деньги взяла? Но если у нее там рублей двадцать скопилось, так она могла и в гостиницу заселиться, если попроще, или даже в меблированные комнаты въехать.
Почему мне в голову не пришла такая простая мысль, что у барышни непременно должна быть копилка? Возможно, потому что у меня самого ее не было? И у моих друзей-подружек копилок не помню. Я их только в каком-то фильме и видел. Наверное, копилок у нас не было, потому, что металлические деньги в моем детстве копить бессмысленно, а бумажки сразу улетучивались. А когда стал взрослым, самостоятельным, карточка появилась, но там тоже ничего не копилось. Копить стал, когда мы с Ленкой вместе жить стали, специальную карту на двоих завели, куда деньги на трехкомнатную квартиру скидывали. Она, кстати, считала, что ее доля должна быть больше, потому что у меня имелась «однушка», которая станет основой нашего будущего семейного гнезда.
Опять отвлекся, и ушел мыслями не туда.
Итак, разбила копилку, подсчитала деньги. Конечно же, у владельца гостиницы или хозяина меблирашек, могут возникнуть вопросы к барышне, въехавшей в гостиницу без отца или брата. Опять-таки — хозяева разные. Кто-то мог и не озаботиться лишними вопросами, если деньги платят. Я пока не заморачиваюсь самым плохим вариантом — хозяин, увидев одинокую барышню при деньгах, с сундуком добра, ограбил ее и убил. Или ограбил, а потом в бордель продал. Такое бывает, но все-таки, нечасто.
Но проверить все гостиницы, все меблирашки, даже если задействовать всю полицию Петербурга — нереально. А у Полины имелся какой-то конкретный адрес, по которому она поехала. Значит, имелась предварительная договоренность с кем-то. Но с кем?
Пока главные кандидаты, что могли дать убежище Полине — это ее сестра по отцу, это некая гувернантка, а еще подруги. Надо искать. Допустим, у какой-то подруги отец является владельцем гостиницы. Может такое быть? Вполне себе. Увы, пока это только мои домыслы.
— Ваня, а я тебе и на самом деле помогла? — поинтересовалась Леночка, явно раздумывающая — класть ли в чай сахар или конфетку взять? Вот, я бы на ее месте и кусочек сахара в чашку кинул, и конфетку взял. — Или ты меня просто так хвалишь? Я же тебе ничего не сказала, не подсказала. Ты у меня такой умный, сам до всего бы дошел. Тут же все просто.
— Лен, да ты что? — воскликнул я. — Ты мне сегодня здорово помогла. Вот, когда подсказала, тогда и мне стало казаться, что все так просто. Ты у меня сегодня Крепкогорским работаешь, а я Кузякиным.
— Ваня, раз уж ты про Крепкогорского вспомнил, хотела сказать — телеграмма пришла от Людмилы, — сообщила Лена. — Они с Аней из Череповца выехали, через три дня будут дома. Так что, готовься новый рассказ про Крепкогорского писать.
— О-о! — простонал я. — Как же мы с тобой без Аньки-то хорошо жили, а главное — как спокойно. Теперь жди чего-нибудь этакого — землетрясения, извержения вулкана.
— Ничего, землетрясение мы с тобой как-нибудь переживем, — рассудительно сказала Леночка. — Главное, Ваня, Анну на кухню не пускать, чтобы она там чего-нибудь не взорвала.
Думаю, Леночка все-таки пошутила. Анька на кухню рвется не потому, что ей там хочется что-то взорвать, а потому, что готовить любит.
Впрочем, кто же их знает, этих бешеных Анек?
— Но, согласись — скучновато нам все-таки без Ани? — заулыбалась Лена. — Считай, что у нас с тобой есть и сестренка, и друг. А еще ей шестнадцать лет скоро, надо придумать — что бы ей на день ангела подарить?
Ей бы «Набор юного химика» подарить, у деда когда-то в деревне видел. Правда, там только коробка была, а в ней пустые пробирки. Был еще набор «Юного биолога». Читал где-то. Там даже микроскоп имелся. Но в данном времени ничего подобного нет.
— Если ей какое-нибудь украшение купить? — предложил я. — Сережки, например?
— У Ани уши до сих пор не проколоты, — хмыкнула супруга. — Впрочем, у меня они тоже были не проколоты, пока ты сережки не подарил.
Вот это я помню. Подарил любимой девушке сережки, не удосужившись выяснить — проколоты ли у нее уши?
— А давай я и тебе сережки подарю? — предложил я.
— Ваня, ты помнишь, сколько ты мне уже сережек подарил?
— Н-ну, наверное, пары две.
— Ваня, ты мне уже четыре пары подарил.
Да? А когда же я столько успел? Про первые помню, про вторые — это когда мы покупали подарок для супруги Егорушкина — тоже помню. А остальные? Недавно всем домом искали одну из Леночкиных сережек — Кузьма утащил. У кота вообще какая-то странная слабость к женским украшениям, хотя у него и уши не проколоты.
— Лен, так я думаю, много сережек не бывает, а на другое у меня фантазии не хватает, — признался я. Подумав, предложил: — А если нам для Ани хирургические инструменты купить? Скальпель там, зажимы какие, пинцет. Или хирургический саквояж? А то и все вместе? Выясним, что начинающему доктору нужно, подарим, и пусть у нее все лежит, хлеба не просит.
— Ты же хотел Аню за границу учиться отправить?
Я грустно кивнул. И впрямь — к Пастеру нужно ехать, а если Анна станет ученой дамой, биологом, то хирургические инструменты ей ни к чему. А понадобятся — так сама купит. Отмахнулся.
— Ладно, время у нас еще есть, подумаем. А завтра я с утра в одно место съезжу, а после обеда мы с тобой в Ботанический сад сходим. Нет возражений?
— Ванечка, разумеется нет! — обрадовалась Леночка. — А теперь умываться, и спать. И будем друг на друга луком дышать…
Не знаю, как от меня, но от Леночки никакого запаха не было, а если и был, то я его не заметил. Правда, окно на всякий случай приоткрыл…
Заснули не сразу. Леночка, прижавшись ко мне, хихикнула:
— Мы тут про копилку заговорили, а я своего брата вспомнила.
— Неужели Николай из твоей копилки денежки таскал? — догадался я.
— Ага, — подтвердила моя любимая женщина, не желавшая, чтобы ее звали барышней. — Ему тогда лет восемь было, или девять, а мне — не то двенадцать, не то тринадцать. Нет, тринадцать, потому что меня в Череповец отправляли, в гимназию. Он ножичек взял, отверстие расковырял, и оттуда серебряные гривенники вытаскивал. А я в свою комнату зашла, увидела. Ругаться не стала, сказала: «Очень жаль, что мой любимый брат вор. Поэтому, что ты не был вором, я тебе эту копилку дарю — забирай».
— А он?
— А он потом целый день плакал, хвостиком за мной ходил, просил прощения. И копилку отдал, а еще все свои сокровища принес — шарики какие-то, крючки, блесны. Даже всех своих оловянных солдатиков притащил. Говорит — Леночка, милая, я тебя очень люблю, возьми у меня все, только не обижайся. Я и всего-то хотел ножичек перочинный купить, а денег не хватило. И лучше родителям скажи — пусть меня за воровство накажут, только не сердись!
— Простила? — засмеялся я, представив такую картину.
— А как не простить? — вздохнула Леночка. — Брат все-таки. Простила, по головке погладила, пообнимала. Только ты не вздумай никому рассказывать! Я бы и тебе не стала ничего говорить, но от тебя у меня тайн нет.
— Лен, а зачем я стану рассказывать? — удивился я. Собирался даже обидеться, но не стал: — И у меня от тебя никаких тайн нет, за исключением служебных. Но там, сама понимаешь…
— Так как же не понимать? Я, все-таки, дочь чиновника. У батюшки, пусть и другая служба, но он от маменькиных вопросов всегда отмахивался — мол, нельзя в дом служебные дела тащить, пусть они за порогом останутся.
Правильный подход у статского советника Бравлина.
— А еще… — задумчиво сказала Лена. — Когда Коленька деньги проиграл, а батюшке мое приданое пришлось отдавать… тогда и свадьбу перенесли, и все прочее. Он потом на колени передо мной встал, заплакал, словно в детстве. Сказал — Леночка, я не знаю, сможешь ли ты меня простить⁈ Второй раз в жизни тебя подвел, обещаю, третьего раза не будет.
— Если пообещал, значит, не подведет, — сказал я. — Николай мне очень понравился. Стержень у парня есть, это главное. А ошибки… Так они у всех бывают.
— Он с осени снова в Морское училище пойдет, будет к нам в гости заходить, — сообщила Лена. — Поест домашнего, а если с ночевкой отпустят — так у нас и переночует, комнаты есть.
Эх, достанет меня господин кадет расспросами, но уж как-нибудь переживу. Подумав, предложил:
— Кстати, можно ему персональную комнату выделить, чтобы знал — это его комната. Стол письменный туда поставить, книжные полки. Чтобы Николаю было где книги оставить, карты сложить. В казарме уединиться негде, а надо, чтобы у человека своя норка была.
— Ваня, ты умница! — поцеловала меня жена в щечку. — И почему я сама не догадалась? Завтра же распоряжусь.
В щечку, это не то. Проверим еще разок — что там у нас с запахом лука?
В Ботанический сад мы с Леной решили пока не ходить. Провожая меня на службу, супруга сказала:
— Ваня, давай, как-нибудь потом, когда барышню отыщешь. Если сегодня — так и тебе будет плохо, да и я стану переживать. Никуда наши пальмы и кактусы не денутся.
Молодец Леночка. Все понимает.
Ну-с, и где же у нас Офицерская улица? Убей бог не помню, где такая улица. Скорее всего, она теперь под другим, каким-нибудь «пролетарским» названием. Вон, то ли дело, когда Сыскная полиция располагалась на Большой Морской, которая своего названия не меняла.
Пусть мы географию и не знаем, но извозчик довезет.
— Вам барин, в съезжий дом Адмиралтейской части? — поинтересовался извозчик, когда я ему сообщил, что мне нужен дом 28 по Офицерской.
Дядька в летах, с номером, означающим, что он не крестьянин, приехавший на заработки, а легальный «таксист».
— Адмиралтейская-то часть каким боком?
— Так это раньше так называлась, я по привычке, — сообщил извозчик. — Теперь-то это съезжий Казанской. Не извольте беспокоиться, опознать легко — дом с каланчей. Сыскная туда недавно переехала.
Ладно, попробую сориентироваться на местности. Я же продолжаю изучать город в его теперешнем варианте. Едем с нашей Фурштатской на Литейный, потом на Невский. Чуть было не спросил — а куда станция метро делось, но только мысленно усмехнулся. Если проезжаем мимо Казанского собора, то что за улица? Наверное, Казанская должна быть. А куда дальше?
Так, а ведь похоже, что я и знаю. Канал Грибоедова, а дальше — улица Декабристов. И что, Офицерская — это Декабристов и есть?
В моей реальности с улицы виден Мариинский театр… М-да, совсем плохой стал. Театр и в этой никуда не делся. А если по Декабристов прямо-прямо, до набережной Пряжки, там будет музей Блока… Бывал я в том музее — есть слабость посещать квартиры великих писателей и поэтов. Но музея имени Блока пока точно нет, хотя сам Блок уже на белом свете есть.
Улицу Декабристов пересекает Английский проспект, там отель, в котором мы с Ленкой останавливались. И где-то кофейня, куда заходили завтракать. Кофеен в Питере много, но мы выбрали именно эту, потому что завтракать туда приходила барышня с тремя биглями. Классные песики. Ленка даже с барышней завела знакомство, та объяснила, что первого бигля она взяла из приюта, а там, где одна собака, там и вторая, третья. Помнится, собачек барышня оставляла на пару минут, чтобы сделать заказ, так вся троица, потеряв мамку из виду, начинала отчаянно подвывать! Мы даже задумались — а не обзавестись ли и нам биглем? Смутило, что квартира однокомнатная, а как с «трешкой» вопрос решим, тогда вернемся к идее.
Да, улицу Декабристов я знаю[1]. Но лучше не ностальгировать, целее будешь. Так ведь накатывает, блин.
Рассчитавшись с извозчиком, прошел внутрь. В передней, за откидным барьером меня встретил городовой.
— А вы куда, ваше высокоблагородие? — строго поинтересовался тот.
— Не куда, а к кому, — поправил я городового. — Нужен мне либо господин Путилин либо кто-то из его помощников.
— Его превосходительство уехал, но помощник на месте. Господин Виноградов канцеляристу Волкову пальчики у задержанных помогает откатывать.
Ишь ты, пальчики помогает откатывать. Интересно, это я отцу подобную фразу сказал, или она сама тут появилась? Могло быть и так, и этак.
На втором этаже, состоящем, как мне кажется, из сплошных закутков и перегородок, и на самом деле «катали» пальчики.
Несколько разнополых и разновозрастных человек покорно стояли в очередь перед большим столом, за которым восседал молодой человек в мундире, но с чистыми петлицами, и командовал какому-то хмурому дядьке с окладистой бородой:
— Ты мне всю лапищу-то не суй! Пальчики по одному подавай. И не сгибай, не оторву.
Возле канцеляриста стоят надворный советник лет пятидесяти, и давал указания:
— Волков, ты палец-то не катай туда-сюда, рисунок испортишь, ты его слева направо откатывай. Сейчас из-за тебя переделывать все придется. Смотри, как надо правильно отпечатки пальцев снимать.
Отодвинув локтем канцеляриста, помощник начальника собственноручно принялся заниматься важным делом. Похоже, занятие его увлекало по-настоящему. Вот ведь, эксперт-криминалист пропадает. Надо будет с отцом поговорить. Может, Виноградова в Полицейскую академию переведет?
— Баловство это, пальчики-то ваши, — мрачно произнес бородач. — И грязь сплошная, как потом руки-то отмывать?
— Мартынов, ты левую руку давай, да помалкивай, — оборвал его надворный советник. — В следующий раз, когда баню грабить полезешь, мы тебя по этим пальчикам и отыщем.
А что, дактилоскопию уже стали использовать не только для регистрации подозрительного элемента, но и для поиска самих преступников? Батюшка мне про то не говорил. Впрочем, сложного-то ничего нет. Если следы пальцев у всех разные, то догадаться, что они остаются на месте преступления не сложно.
Завидев подошедшего чиновника с крестом, надворный советник спросил:
— Вы, господин коллежский асессор, по какому вопросу?
— По служебному, — лаконично ответил я. — Ежели вы господин Виноградов, помощник начальника, то мне бы с вами поговорить конфиденциально. А я следователь Окружного суда…
Собрался назвать фамилию, но меня уже опознали.
— Ох, господин Чернавский, а я вас сразу-то и не признал, — подал голос один из стоявших в очереди — мужичонка в довольно-таки приличном пиджаке, хороших штанах, но почему-то без сапог и без картуза. — Ежеля, опять со дна Фонтанки что-то достать надобно — только свистните! За рупь я вам еще один якорь достану. Только, не сегодня, я нынче с похмелья, нырять стану, так потону.
Точно, это же один из моих гавриков, которые саквояж Екатерины Семеновой доставали, а заодно и старинный якорь выловили.
— Сегодня ничего не нужно, коли отпустят, так топай, опохмеляйся, — усмехнулся я, опять поворачиваясь к полицейским чинам.
Но они уже и так отреагировали. Виноградов, с сожалением посмотрев на очередь, перевел взгляд на свои руки. Понятное дело — изрядно грязные. Какую они краску используют? Не иначе, как типографскую.
— Слышал, что лучше всего отмывать с помощью хозяйственного мыла и мякоти помидора, — заметил я, на что Виноградов только вздохнул. Ну да, где ж он в июне месяце помидоры отыщет? Не сезон пока для этой ягоды, да и не слишком она популярна в России. Может, мякоть от ягодок, что на картошке растет? Но и до них еще долго.
— Уж как-нибудь ототру, не в первый раз, — заметил помощник начальника полиции, и кивнул куда-то вперед: — Пройдемте.
Я думал, что у помощника начальника Сыскной полиции имеется свой кабинет, но он провел меня в еще одну комнату, и завел в какой-то закуток, где стоял только письменный стол, отгороженный барьером. Здесь, в этом помещении, были еще какие-то закутки, где сидели разные люди — кто в форме, а кто и в статском. Что-то писали, с кем-то беседовали. Понятно, нынешний уголовный розыск работает.
— Садитесь, — кивнул мне Виноградов на стул, а сам полез в ящик стола. Вытащив из него тряпку и бутылку водки, смочил, и принялся с яростью отирать испачканные руки. Сказал с досадой: — Хорошее дело ваш батюшка придумал, нужное. Он бы еще краску нашел, чтобы ее отмывать было легко.
— Батюшка, когда это все изобретал, на мне потренировался, — заметил я, мысленно подавив смешок. — Мы уж что только не перепробовали. И акварель брали, и масляные краски. Потом чернила с тушью. Но все-таки остановились на типографской. Отмыться после нее сложно, зато надежно.
— Ага, — хмыкнул Виноградов, пытаясь оттереть краску тряпкой, смоченной в водке. Кто-то из подчиненных, учуяв волшебный запах, выкрикнул:
— Иван Александрович, ты бы добро-то не переводил! Ежели, водка лишняя есть, нам отдай.
— Суровцев, ты у меня сейчас доболтаешься. Отправлю в участок, будешь городовым помогать бродяг задерживать, — отозвался надворный советник. — А потом сам со всех пальчики откатывать станешь.
— Иван Александрович, что ж вы так? — испуганно отозвался Суровцев. — Уже и пошутить нельзя?
— А ты шути, да меру знай. Да еще в присутствии следователя, — сказал Виноградов.
Осмотрев пальцы, оценив труды по наведению чистоты, хмыкнул:
— Вроде, больше не пачкается, но все равно — руки еще отмывать и отмывать. Ладно, домой приду, в горячей воде отпарю.
— Надо будет кого-то из химиков озадачить, — сказал я. — Пусть такую краску изобретут — чтобы отмывалась лучше. Или средство, чтобы сразу пальцы отмывать.
— А, бесполезно, — отмахнулся помощник начальника. — Переведя взгляд на меня, спросил: — С чем пожаловали, господин следователь по важнейшим делам?
Ишь ты, он даже должность мою знает. Но тоже, ничего удивительного. Все-таки, сынок товарища министра, и время от времени «засвечиваюсь» в газетах. А еще мы с ним полные тезки. Оба Иваны Александровичи.
— Во-первых, хотел вас поблагодарить за оперативно проделанную работу, — начал я, а увидев удивление в его глазах, пояснил: — Я в Череповце служил, вел дело по краже так называемого колье, а вы, молодцы, все очень быстро отыскали.
— А, помню, — заулыбался надворный советник. — Но это заслуга не моя, а городового Сатрапова. Очень уж человек желает в Сыскной полиции служить, вот и старался.
— Взяли?
— А как же! — хмыкнул Виноградов. — Толковые, а главное, старательные люди на дороге не валяются, надо брать. Теперь, — сделал он паузу, — а что во-вторых?
— Поздравить хотел вас надворным советником. Помню, в ответе на наш запрос вы еще только коллежским асессором были, — сказал я, а дождавшись улыбки — кто же не любит поздравлений по случаю присвоения чина, спросил: — С вами еще не связывались из Канцелярии государя?
— По какому поводу? — насторожился господин Виноградов. — Иной раз и из канцелярии депеши приходят, но я не про все знаю.
— По поводу исчезновения Полины Онцифировой, — пояснил я. — Наверняка, поиск поручен Сыскной полиции. Сразу скажу, что кроме вас, поиски поручили еще и мне. Почему — ответить не смогу, потому что не знаю. Предлагаю объединить усилия. Даст бог, коли отыщем девочку, все лавры заберете себе.
Виноградов, забыв об испачканных пальцах, раздумчиво почесал щеку.
— Вы, сударь, поосторожнее, — предупредил я. — Сейчас еще и физиономию испачкаете.
— Ах, черт, — слегка выругался надворный советник и обеспокоенно спросил: — Сильно испачкался?
Посмотрев на его щеку, успокоил Ивана Александровича.
— Пятнышко небольшое. Если не присматриваться, то незаметно. В общем, мне нужен помощник из числа толковых сотрудников. Вернее, — поправился я. — Не сколько помощник, сколько напарник.
— А тут без разницы, — хмыкнул Виноградов. — Главное, что вам человек нужен, а лишних людей у меня нет.
Ритуал, блин. И он знает, что следователю по важнейшим делам человека все равно придется дать, и я знаю, что помощника-напарника мне дадут. Но приличия следует соблюсти, немножко поуговаривать. Все-таки, ведомства у нас разные. Если все делать по инструкции, следователь, через свое начальство, должен запросить канцелярию градоначальника о выделении ему помощника из числа чинов Сыскной полиции, а тот уже отдаст распоряжение. Пройдет, этак, с неделю, не меньше.
Потом, конечно, из министерства юстиции «прилетит» какая-нибудь жалоба на непочтительность городовых, на их неумение работать, из Судебной палаты вернутся материалы, которые нужно прекращать в уголовные дела. Кому это надо?
Сейчас я быстренько поуговариваю, он чуточку поломается, но все изладим, договоримся.
— Никогда не слышал, чтобы кто-то сказал — дескать, людей у меня море, бери любого, — философски сказал я. — А самое главное, что если вы мне человека не дадите, то будет абсолютно правы. Преступления, как такового, пока не случилось, значит, я и требовать от вас ничего не могу.
— И батюшке не станете сообщать? — хитренько прищурился Иван Александрович.
— Да ну… Батюшке-то какой смысл сообщать? — хмыкнул я. — Сыскная полиция, хоть и числится в ведении градоначальника, но батюшка за вас грудью встанет — скажет, мол, сын, я все понимаю, но убийства там, грабежи и прочее, не чета какой-то пропаже. А то, что это дочка директора департамента, у которого нынче важные переговоры — так ну и что? Чем генеральская дочка лучше мещанской? Небось, любовник завелся, а как набегается барышня, домой вернется.
— И что, неужели он вам так вот прямо и скажет? — с недоверием протянул Виноградов.
— Возможно, что именно так не скажет, а скажет по другому, — сказал я. Посмотрев в глаза помощника начальника Сыска, уточнил: — Это я к тому, что у батюшки своя служба, а у нас с вами своя. И девчонку нам обязательно надо найти, пока она жива и здорова. Так что, вся надежда на вас. Желательно, чтобы вы мне человека солидного подобрали, а еще такого, у которого свои дети есть.
— Так у нас, почитай, у всех свои дети есть, — пожал плечами Виноградов. — У кого двое, а у кого трое или четверо.
Надворный советник Виноградов задумался, потом крикнул:
— Суровцев, сбегай-ка глянь — Казначеев на месте? Если на месте, сюда веди.
— А чё все я-то опять? — возмутился «сыскной» полицейский, но слышно, как сдвинулся стул и Суровцев отправился исполнять поручение начальства.
— Сейчас посмотрим — ежели Александр Алексеевич еще не ушел, его вам и дам, — пообещал Виноградов. — Казначеев у нас над вторым отделением поставлен, а нынче еще и третье пришлось брать. Восемь участков за человеком закреплено, где все успеть?
— Так все понимаю, у самого дел по горло, — вздохнул я. — А тут еще и барышню отыскивай, что, вообще-то, не мое дело. А как начальству откажешь?
Виноградов сочувственно развел руками.
— Казначеев — два убийства раскрыл, а сколько краж — никто не считал. Человек толковый, с городовых начинал, чин только в сорок лет выслужил. И крестик есть святого Станислава.
Вскорости подошел и Казначеев — человек лет сорока-сорока пяти, невысокого роста, широкоплечий, в цивильной одежде. Шел чуть вразвалочку.
— Александр Алексеевич, дело тебе есть, — сказал Виноградов. Кивнул на меня: — Видишь, господин коллежский асессор, следователь по важнейшим делам сидит, фамилию он тебе сам скажет. Станешь ему помогать, а что делать — он тебе скажет. А это, — представил он мне подчиненного, — губернский секретарь Казначеев.
— Иван Александрович, а что, у меня своих дел мало? — слегка возмутился Казначеев. — Возле Александро-Невской лавры кража, а подозреваемого до сих пор не сыскали.
— Все дела побоку, на участках и без тебя люди есть, пусть трудятся. А как освободишься — так за свои дела примешься. Все, господа, ступайте работать.
Вот такой подход мне нравится больше, нежели торг — есть люди, нет ли.
Я встал, легким поклоном поблагодарил помощника начальника Сыскной полиции, повернулся к Казначееву:
— Александр Алексеевич, куда бы нам пристроиться, чтобы поболтать малость? И без свидетелей.
— Тогда в кабинет пойдемте, — предложил Казначеев.
У Виноградова своего кабинета нет, а у него есть? Если применить аналогию с моей реальностью — у начальника отделения уголовного розыска имеется свой кабинет, а у заместителя начальника управления нет?
Кабинет Виноградова больше напоминал чулан. Стол, да два стула.
— И что за дела, ваше высокоблагородие? — мрачно поинтересовался Александр Алексеевич, когда мы уселись.
— Для начала, предлагаю без благородий, — предложил я. — Вы меня возрастом старше, я чином, лучше будем называть друг друга по имени-отчеству. Звать меня Иваном Александровичем, фамилия та же, что у товарища министра — Чернавский, вас я уже знаю. Не знаю, как вам, но для меня такое дело в новинку.
Я кратенько ввел Казначеева в курс дела, рассказал о своем визите в дом Онциферовых. Особо не стал упирать, что родители не проявляют интереса к поиску дочери, а заявление о пропаже дали формально — а иначе, что люди подумают?
— Я тоже таким делом не занимался, — заметил Казначеев. — Стало быть, стану пробовать. Что от меня требуется?
— Для начала — еще разочек навестить дом Онциферовых, — принялся наставлять я. — Встретиться с их горничной Машей, уточнить — во что была одета Полина, еще разок уточнить — во что складывали вещи? Сундук там, чемодан. Девушка уже говорила, но пусть повторит. Приметы.
— Это я понял, — кивнул губернский секретарь. — Что еще?
— Еще скажите Марии, что хорошие рекомендации ей будут, адрес, куда идти, она знает, — сказал я. Про то, что моя супруга готова ее взять на службу, говорить не стал — это Лена и сама скажет. Продолжил:
— Потом вам придется съездить на квартиру, что снимают родители горничной. Вроде бы, сама Мария не знает, куда поехала барышня, но лучше проверить — не у них ли она прячется? Не исключено, что горничная вам еще что-нибудь интересное скажет. А нет — есть у меня еще адресок старой гувернантки. Проверите.
— А если барышня из города уехала? — предположил Казначеев. — Барышня, если умненькая, как вы говорите, могла и на поезд сесть, да и укатить.
Я сам о том думал, но пришел к выводу, что Полина где-то в столице.
— Надеюсь, что барышня все-таки в Петербурге. Девчонка умная, наобум она не поедет, а друзей или родственников у нее нет.
— И что еще сделать? — спросил Казначеев. — Из того, что вы мне сказали, всех дел-то часа на три, если извозчика брать.
— Кстати, расходы на извозчика я вам компенсирую, — пообещал я, — мне прогонные на такие дела дают. А дел на сегодня других не будет.
— Мне тоже прогонные выдают, так что, ничего компенсировать не надо. Я к тому — когда все закончу, то могу своими делами заниматься? И когда встретимся?
Слегка удивился добросовестности Казначеева, порадовался.
— Как с опросом и проверкой управитесь, то и свои дела делайте. А встретимся завтра, часиков в десять утра, — решил я. — Я сегодня и сам пару визитов нанесу, посмотрим — что из них выйдет. Может, подсказка какая. Завтра встретимся, и обсудим. Да, вопросик такой — вы, часом, не на флоте службу проходили?
— А как же! — приосанился Казначеев. — На «Петре Великом» семь лет отходил. Старшим сигнальщиком был, до боцманмата дослужился. Если бы на сверхсрочную остался — не раз предлагали, в боцманах бы ходил.
Боцманмат? А я про такое звание и не слышал. Верно, что-то из унтер-офицерских чинов, только флотских. Нет, надо развивать эрудицию.
— Да, а как вы про флот-то поняли? — спросил Казначеев, потом сам же перевел взгляд на татуировку в виде якоря на своем запястье. — А, вот оно что. Сделал по первому году, потом жалел.
А я татуировку и не заметил, только обратил внимание, что Александр Алексеевич похож на отставного моряка.
— И остался бы, и нравилось мне служить, только вот…— вздохнул Александр Алексеевич, — жениться меня угораздило, жена условие поставила — только на суше. Мол, у нее мать замужем за моряком, полгода или год мужа из рейса ждать, волноваться — как мать, она не желает. Как списался — в полицию и пошел. Жалеть, конечно, уже не жалею, но море частенько снится.
[1] Еще бы не знать. На этой улице издательство «Крылов», в котором вышло шесть сольных книг автора, две в соавторстве, и два сборника с его участием.
Встречу господин директор Азиатского департамента назначил в ресторане. На мой взгляд, беседовать о таких вещах, как пропажа дочери в подобном заведении не слишком прилично, но что делать? Вполне возможно, что у директора департамента иной возможности просто нет. А мясо здесь жесткое, как подошва.
— Откровенно говоря, я изрядно удивлен тем, что пропажу Полины поручили не Сыскной полиции, а следователю, да еще и самому Чернавскому, — покачал головой действительный статский советник Онцифиров, осторожно отделяя ножом кусочек прожаренного мяса. Поднеся вилку ко рту, вначале внимательно осмотрел «добычу», а уж потом отправил в рот.
Проигнорировав некую лесть, прозвучавшую в словах дипломата (мы сами умеем располагать собеседника к себе), ответил:
— Я и сам был весьма удивлен, когда получил приказ отыскать вашу дочь. Как правило, занимаюсь чем-то иным. Но мы люди служивые, выбора у нас нет.
Говорить, что первоначально пропажу ребенка посчитали происками злых сил не стал. Директор департамента и сам догадается.
А он, расправившись уже со вторым бифштексом, спросил:
— Вы уже что-нибудь предприняли по поиску Полины? Имеются результаты?
Ишь, результаты ему за три дня подавай, когда ни он сам, ни супруга не пожелали помочь. Не вижу смысла рассказывать, что губернский секретарь Казначеев, по моей просьбе, посетил его дом, сумел вызвать на разговор горничную, уточнил, что Полина взяла с собой пальто зеленого цвета, а вещи сложила в два кожаных чемодана. Увы, чемоданы новые, каких-то примет у них нет. Но два чемодана — уже неплохо.
Кроме того, Александр Алексеевич побывал и в доме родителей Маши, подарил ее сыну, считающемуся братом, леденец на палочке и выяснил, что в квартире никаких посторонних барышень нет. Да и помещать их некуда — всего одна комната. На всякий случай сыщик проверил еще и всех остальных жильцов дома, но и они ни угловых жильцов, ни гостей в последние две недели не принимали.
У меня успехи еще скромнее. Побывал в гостях у Людмилы — дочери господина Онцифирова от первого брака, но дома ее вообще не застал. Со слов соседей, она, вместе с мужем и маленьким сыном, отбыли куда-то на дачу, а от квартиры пока отказались. Где дача — они не знают.
— Похвастаться пока нечем — задание я получил только три дня назад, но мы работаем. Ищем адреса, друзей и знакомых вашей дочери. Как установим весь круг лиц, с которыми общалась барышня, станет полегче. Раствориться она не могла, исчезнуть тоже. Думаю, если бы мы получили информацию пораньше, то были бы уже на пути к завершению.
— А что-нибудь более конкретное? — не унимался директор. — Можете мне сказать — по чьим адресам, что за подруги у Полины?
Что-то поздно папаша о подругах дочери озаботился. Надо было раньше спохватываться. Но, я опять-таки лезу судить со своей меркой. Эпоха не та. Отцы семейств, особенно такие важные и суровые, в воспитании детей участия не принимали. Вопрос, как я полагаю, абсолютно лишний. И, на самом-то деле, Его Превосходительству не слишком-то интересно — что за подруги. Поэтому и ответ будет обтекаемым.
— Пока называть какие-то конкретные имена и адреса не вижу смысла. Все слишком неопределенно и хлипко. Подругами я их считаю условно, требуется проверка. Но твердо вам обещаю — как только нам станет что-нибудь известно, вы получите информацию первым.
Господин Онцифиров покачал головой:
— Года два, а может и три назад, наш министр интересовался — нет ли у нас вакансии для сына его хорошего знакомого? Мол — у вице-губернатора Новгородской губернии сынок без дела болтается, надо бы на хорошее место пристроить. Три курса университета закончил, значит, не совсем шалопай. Я тогда занимал должность столоначальника, отвечавшего за подбор младших дипломатов. Батюшку вашего, Александра Ивановича давно знаю — мы с ним вместе в киргизской экспедиции Федора Карловича Гирса были, а Федор Карлович, как вы догадываетесь, брат нашего министра. Доложил — мол, в данный момент должности, на которую без опыта можно взять, у нас нет. Если только в Японию куда, или в Китай, но это далековато. А вот через годик вакансия образуется — младший секретарь посольства в Константинополе. Должность, не бог весть какая, но первая ступенька для карьеры.
— Интересно, а я про это и не знал, — хмыкнул я.
Вру. Батюшка мне о своих планах не говорил, я сам однажды подслушал его разговор с маменькой. Типа — отсидится Ванька в Череповце, а потом его на дипломатическую службу пристрою. Правда, конкретное место не указывалось. Ишь ты, младшим секретарем в Константинополь. А зачем он мне нужен? Нет бы в Британию. Там Стоунхендж, и в Эдинбург мечтал съездить. Или в Рим — там и Колизей, и в Помпею можно смотаться. А что интересного в Турции? Следы Византии отыскивать? Хотя… Там же недалеко Троя!
Тьфу ты, какая Троя? Шлиман еще только-только раскопки начал, там холмы, и никакой туристической инфраструктуры. Куда бы я там Леночку-то повел? И да, если бы меня отец укатал в Стамбул, какая тут Леночка? Нет уж, на фиг мне дипломатия. И к чему директор разговор затеял? Типа — я ему что-то должен? Если должен — долги возвращаю.
Онциферов продолжил:
— Договоренность такая была — сынок Александра Ивановича первый чин получит, годик где-то пересидит, а потом уж в должность заступит. А тут, знаете ли — читаем, что сын Чернавского уже и крест получил, да не какой-то там, а святого Владимира. И чин у него — титулярный советник. Кажется — обещано Чернавскому-старшему, а как же быть? Титулярный, да еще с крестом, ниже советника и предлагать стыдно, а в советники-то как? Без опыта, без образования? Подыскали, конечно бы, но тут уж бы от него все зависело — как он в посольстве сработается.
— Все что ни делается, все к лучшему, — философски заметил я. — Тем более — какой из меня дипломат? Тут вы правы.
— Нет, это я как раз к тому, что дипломат бы из вас со временем получился. Я задаю вам вопросы, а вы уходите от ответа, да так, что придраться абсолютно не к чему, — хмыкнул Онцифиров.
Ну, это я знаю. Настоящий дипломат скажет много, но ничего при этом не скажет.
— Я редко отвечаю на вопросы. Как правило, сам их задаю.
— Как я полагаю, у вас ко мне множество вопросов? — деловито поинтересовался Онцифиров. — Вы их пытались задать моей супруге, но она не пожелала отвечать. Кстати, я приношу вам за нее свои извинения. Она была очень удивлена, что сын товарища министра служит каким-то полицейским следователем. А когда я ей объяснил, что господин Чернавский — кавалер орденов и уже в таком юном возрасте стал коллежским асессором, удивилась еще больше.
Я лишь кивнул, принимая извинения мужа за свою жену.
— Так что, я готов отвечать.
Вопросов у меня было много, но после первого же визита в дом к Онцифировым все вопросы исчезли. Точнее — я понял, что нет смысла их задавать. Спрашивать можно в том случае, если ответы помогут нам что-то сделать. А здесь я и так вижу — нет, не помогут.
Из той, из своей прошлой жизни знаю, пусть и чисто теоретически, что девочки-подростки сбегают из дома редко. У сослуживца отца дочь как-то сбежала, но ей было 19 лет.
Но чаще всего бегут мальчики. А почему бегут? Разные причины. Бегут из-за чрезмерной опеки, пытаясь доказать, что они уже взрослые; бегут из-за того, если решат, что родители их не любят — дескать, сбегу и узнаю, станут меня искать или нет? Еще возможен вариант, что подросток попросту манипулирует родителями — мол, дайте мне то или это, не то сбегу. Или подросток исчезает, если почует, что в семье какой-то разлад — допустим, папа с мамой собираются развестись, а он сбежит ненадолго. Родители начнут искать, совместная беда сближает, и все пойдет по-прежнему.
Разумеется, бывают и другие причины, но они реже.
Причину бегства Полины Онцифировой я уже знаю — полнейшее равнодушие со стороны родителей, а поводом к бегству послужили стихи. Но вишь, какая девчонка скрытная. Готовилась, с кем-то договорилась. Пожалуй, один вопрос я все-таки задам. Но так, для проформы.
— Ваше превосходительство, раньше бывали случаи, чтобы Полина сбегала?
— Нет, никогда, — твердо ответил директор департамента. Подумав, добавил: — Мне, по крайней мере, о том неизвестно.
Значит, тяги к странствиям или стремления к бродяжничеству у нее нет, а иначе бы проявилось не в шестнадцать лет, а еще раньше. Есть какой-то специальный термин, означающий тягу с странствиям, но не вспомню.
— Тогда у меня вопросов больше нет, — хмыкнул я, отодвигая тарелку. — Еще, ваше превосходительство, счет за обед у нас пополам.
— И вы не желаете попенять мне, моей супруге за равнодушие? — удивился Онцифиров. — Или вы этого не заметили?
— Ну, ваше превосходительство, это бросается в глаза сразу. Вернее — не в глаза, а в уши.
— В каком смысле? — не понял действительный статский советник.
— В том смысле, что если мать и отец, ни разу не сказали в разговоре — моя дочь, наша дочь, а лишь по имени — Полина, либо — эта барышня, — пояснил я, не упомянув, что мамаша называла дочку еще и неблагодарной особой. — А уж когда я установил, что барышня пропала две недели назад — вернее, две с половиной, а вы обнаружили ее пропажу совсем недавно, что уж там говорить? Но мое дело не морализаторствовать, а вашу дочь разыскивать. Если бы морализаторство помогло мне в поиске — я бы сейчас только этим и занимался. А так, это лишняя трата времени. Когда я ее разыщу — а я уверен, что разыщу, пусть она сама вам все претензии предъявляет. Если, конечно, захочет вернуться в ваш дом.
— Что значит, если захочет? — удивился господин Онцифиров. — Разве вы, или полиция, не должны вернуть барышню в мой дом?
— Ваше превосходительство, — проникновенно сообщил я. — А мне не ставили такую задачу. Мое начальство отдало такой приказ: во-первых, отыскать Полину Андреевну Онцифирову, желательно живой и здоровой, а во-вторых, убедиться, что барышня не похищена злоумышленниками, чтобы стать средством для шантажа ее отца. Со второй частью задачи я уже справился. Барышню не похитили, не выманили каким-нибудь хитроумным способом, вроде объяснения в любви, она убежала добровольно. Над первой частью еще придется поработать.
Есть здесь один нюанс, о котором я умолчал. По делу о пропаже Полины, кроме меня и моего помощника из Сыскной полиции, работает еще и вся остальная полиция Санкт-Петербурга. Пусть она ищет девочку ни шатко, ни валко, но что-то делает. Так вот, ежели полиция отыщет девочку раньше меня, она обязательно вернет ее в дом отца. А куда ее еще деть?
Разумеется, перед господином директором Азиатского департамента изображаю полное равнодушие, но барышню мне очень жаль. А еще — я ей немножечко восхищаюсь. Все спланировала, отыскала себе союзника в лице прислуги, четко определила — куда бежать, где прятаться. Чем-то она мою Аньку напоминает.
— Интересный вы человек, Иван Александрович, — хмыкнул директор департамента. — Я оценил вашу самоуверенность, верю, что вы отыщите барышню, но тогда дозвольте спросить — а что вы станете делать, когда найдете Полину?
— Прежде всего, я должен убедиться, что она жива и здорова. Далее — уточню ее планы на будущую жизнь. А там — пусть начальство решает. Прикажет вернуть ее в отчий дом — так и сделаю. Нет — не обессудьте. Хочется ей от родителей бегать — так пусть бегает.
Снова вру. Если удастся отыскать барышню, вначале озадачу полицию, чтобы она взяла под надзор помещение, где скрывается Полина, чтобы она дальше не убежала, а уже потом доложу начальству.
— Да, вы абсолютно правы, — вздохнул Онцифиров. — Для меня в жизни главное служба. Касательно же супруги, так она никогда не любила свою дочь, с момента ее рождения.
Сказать — это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается — как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?
А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.
— Ну, что тут поделать? — хмыкнул я. — Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.
А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.
— Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, — заметил Онцифиров.
— А я вас стыжу? — с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. — Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно — любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю — если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.
Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:
— Еще графинчик, — приказал он. — А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.
— Мне можно и сразу, — велел я официанту. — А вместе со счетом еще и чашечку кофе.
Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:
— Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?
— Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю — придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.
— Впрочем, как хотите, — махнул рукой Онцифиров. — В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот — Полина, не моя дочь. Моя супруга — ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии — мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе — директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили — это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку — причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват — вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом… Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших — и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?
Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.
— А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.
Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил — ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.
— Полина знает, что вы не ее отец? — спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.
— Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила — мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви — ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу — куда там! Внешне — все хорошо, благопристойно.
Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?
— Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? — поинтересовался я. — Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?
— Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.
Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый…? Охренеть.
— Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? — решил уточнить я.
— А как вы догадались? — вытаращился Онцифиров.
— Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.
Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану — какой спрос с покойника? И погиб достойно.
Ешкин же кот. Не зря я симпатизировал Полине Онцифировой. Получается, сестренка моей Аньки, да еще и ровесница. А если девчонка хотя бы вполовину так же умна, как Анна Игнатьевна, отыскать ее будет очень и очень сложно.
Мне надо было как-то «переварить», что у моей сестрицы Ани вдруг обнаружилась родная сестра. Нет, не совсем родная — единокровная. Не знаю, стоит ли посвящать в эту тайну Аньку? С одной стороны — жила она столько лет без сестер, а с другой, получается, что это ее единственная кровная родственница. Нет, вру. В деревне Аннино проживает ее родной дед, какие-то дядьки и тетки, которым, раньше вообще не было дела, что у них имеется родственница. А как узнали, что внучка и племянница живет у богатого хозяина, вдруг появились. Помню, как Манька гоняла эту родню.
Интересная ситуация. Две девчонки, родившиеся от одного отца, до которых нет дела кровной родне. Наверное, Аньке повезло чуточку больше. Все-таки, до десяти лет она росла с матерью, да и Игнат, который ее вырастил, считал за дочь. Да, почему считал? Он и сейчас так считает.
Подумаю. И еще с Леной посоветуюсь. Моя жена — барышня, то есть, женщина, достаточно мудрая, плохого не посоветует. И здесь, наверное, нужен женский подход. А вдруг девчонки подружатся? Разве плохо, если у Анечки появится еще один родной человек? А нет — так ведь ей родственников никто не навязывает.
Но мне пока нужно работать, чтобы было кого Аньке предъявлять. Значит, отправляемся на Моховую, в гимназию мадам Бернс, в которой некогда училась маменька.
В какой бы эпохе ты не был, все равно, кабинет директора гимназии остается кабинетом директора.
Столы, поставленные буквой Т, портреты государя императора и государыни императрицы. Несколько шкафов, заполненных книгами. Вряд ли это методическая литература — вон, кожаные переплеты, с позолотой.
Правда, главным украшением кабинета являются не почетные грамоты, развешанные в несколько рядов, а групповые фотографии учениц. Интересно, а есть здесь выпускная фотография класса, в котором училась матушка? В каком году она ее закончила? Сам сразу не отыщу, а спрашивать неловко. Уж слишком важная дама сидит за столом. Маргарита Гурьевна Бернс, основательница, хозяйка и бессменный директор гимназии, существующей неизвестно сколько лет. А сколько лет самой директрисе, боюсь и предположить.
Именно таких дам — сухощавых, пожилых, очень любят показывать в фильмах, как типичных представительниц женщин-педагогов царской России — высокомерных и высокоморальных, обращающих внимание на внешнюю сторону поведения учеников или учениц, но ни капельки не заботящихся об их внутреннем мире. Хотите штампованное изображение бездушной учительницы или директрисы — вот оно вам.
Маргарита Гурьевна, вооружившись лорнетом, рассматривала сквозь него мою визитную карточку. Насмотревшись, спросила:
— Итак, господин следователь, чем я могу вам помочь?
— Госпожа Бернс… — начал я, но хозяйка кабинета меня перебила:
— Прошу прощения, но я так привыкла, что меня называют мадам Бернс, что плохо воспринимаю обращение госпожа. Может обращаться проще — по имени отчеству.
Я кивнул, собрался с мыслями, и попросил:
— Маргарита Гурьевна, я по служебному делу. Мне очень нужно установить подруг одной из учениц вашей гимназии — Полины Онциферовой, а еще, очень хотелось бы, чтобы вы мне дали их адреса. Поэтому, буду крайне признателен, если вы сообщите мне имя их классной дамы, а еще дадите ее адрес.
— Видите ли, господин следователь. С самого начала существования нашей гимназии, мы взяли за правило — никаких справок посторонним людям мы не даем. Имена подруг, а уж тем более их адреса — частное дело барышень.
— Мадам Бернс, — обратился я к директрисе так, как ее называла матушка. — Ваша правило абсолютно справедливо, но, в данном случае речь идет о жизни девочки. Мне нужны имена и адреса подруг гимназистки Онцифировой не по собственной прихоти. Я сейчас буду вынужден разгласить вам служебную тайну. Полина пропала, надеюсь, что она жива и здорова, но ее родители очень волнуются, они хотят, чтобы девочка вернулась домой. Возможно, что подруги могут что-то знать.
— Родители Полины волнуются? — с удивлением переспросила мадам Бернс. Посмотрев на меня в лорнет, усмехнулась:
— За шесть лет учебы Полины Онцифировой в моей гимназии, ее родители ни разу не преступили этих стен. Даже когда девочку определяли в первый класс, и она держала вступительные экзамены, ее сопровождала не то горничная, не то гувернантка. Кроме того, мне прекрасно известно, что дома на барышню не обращают никакого внимания.
— Но из-за того, что ее родители (хотел сказать — бездушные люди, но решил выразиться более нейтрально) не уделяют должного внимания дочери, это вовсе не означает, что мы с вами должны смириться с тем, что девочка нынче пребывает неизвестно где, а главное — неизвестно с кем. Если ее увлек какой-нибудь старый развратник?
Господи, но неужели и здесь придется действовать с позиций формальностей? Получить у прокурора постановление о том, что гимназия обязана поделиться информацией со следователем? Но тоже не выход. Педагоги пожмут плечами и скажут, что у Полины Онциферовой подруг не было.
— Мне, Маргарита Гурьевна, главное девочку отыскать. И хорошо, если живой. Живая — на все остальное глаза закроем.
— Пожалуй, вы правы, — изрекла мадам директор. — Нет надобности тревожить классную даму, я и сама прекрасно знаю всех своих учениц — гимназия небольшая, поэтому готова назвать имена подруг Полины. Скорее не подруг, а приятельниц. Барышня мало с кем общалась. Так… — потерла лоб мадам Бернс, начиная вспоминать, — ее парта слева от входа, вторая, и она сидит вместе с Ириной Фединой. Ирина — это дочь генерал-майора, ее отец сейчас где-то… где-то в Туркестане, но где именно, я не знаю. Мать Ирины — Ангелина Борисовна. Проживают Федины — вы записывайте, чтобы не забыть — в доме Затейникова, на Курской улице. Снимают не то один этаж, не то два.
Записав первый адрес и имя, кивнул:
— Готово. Может, она еще с кем-то общалась?
— Да, пожалуй… — в задумчивости кивнула директриса. — Еще она частенько болтала на переменах с Натальей Салтыковой. Уж не о литературе ли? Кажется, обсуждали какой-то американский роман. Салтыкова — дочь купца первой гильдии. Отец — Николай Афанасьевич, проживает в собственном доме на улице Гончарной. Мать Натальи, насколько помню, зовут Инна Сергеевна.
— Спасибо. А что-нибудь еще про Полину? Какие-то ее увлечения, привычки? Может — у нее в Санкт-Петербурге какие-то любимые места имеются? Допустим — ходит к Медному всаднику или любит возле Львиного моста гулять?
— Все, что могу сказать — девочка очень умная, по успеваемости первая в классе. Точные науки ей хорошо даются. Читать очень любит. Но больше, к стыду своему, ничего не могу сказать. Конечно, вы можете поговорить с классной наставницей, но не думаю, что она вам скажет больше меня. Тем более, что классная дама нынче в отсутствии — отбыла в Польшу навестить родственников.
Я уже собрался встать и бежать, хватать коляску, чтобы ехать на эти улицы — где они, все равно не помню — а план города на службе остался, но извозчик довезет, как мадам Бернс изрекла:
— И еще я вас хочу предупредить, молодой человек. Если речь пойдет о сердечных делах — ну, вы меня понимаете, подружки, скорее всего, Полину не выдадут. В этом возрасте романтическая дурь полностью выбивает здравый смысл, и мы, взрослые, ничего не можем с этим поделать. Пытаемся образумить молодежь, но она, как правило, нас не слушает. Да, господин следователь, а чему вы улыбнулись?
— Прошу прощения, — быстренько покаялся я. — Вспомнил, как сам сделал предложение барышне, и это было на лестнице гимназии. Нам тогда тоже сказали, что романтика перевесила здравый смысл.
— Надеюсь, вы были наказаны? — деловито поинтересовалась мадам Бернс.
— Ну, в некотором смысле, — кивнул я. — Барышню на неделю исключили из гимназии, со мной начальство провело воспитательную беседу, но этим и ограничилось, потому что супруга начальника за меня вступилась.
— Судя по вашему обручальному кольцу, барышня ваше предложение приняла? — суховато спросила Маргарита Гурьевна. — Безусловно, что все было романтично, но наказание маленькое. Вашу невесту следовало исключать не на неделю, а хотя бы на две.
Госпожа директриса хмыкнула, потом сказала:
— Мне однажды пришлось исключить ученицу на целый год!
— А за что так сурово?
Надеюсь, барышня не родила? Но если бы родила, так вовсе бы исключили.
— Так она, понимаете ли, кинулась вслед за своим — не женихом, и не любовником даже… Назовем так — за своим кавалером. Обычно, за такой проступок исключают без права восстановления, но здесь был иной случай — кавалер отправился на войну, но его полк — кажется, что-то ополченское? Кавалер повоевать не успел, заболел. Так вот, наша барышня решила отправиться его спасать. Все, как в плохих романах — обрезала волосы, переоделась мальчишкой. До возлюбленного, разумеется, она не доехала — родственники перехватили в Москве, привезли обратно. Отец у барышни был в высоком чине, он и приказал вернуть дочь домой. Поступок, разумеется, заслуживает уважения, но своеволие и нарушение дисциплины — девочка прогуляла целых три месяца! поэтому должна быть наказана. Мы с отцом этой барышни поговорили, и решили, что наказать-то накажем, но не чрезмерно. Исключили ее из гимназии, но в следующем учебном году восстановили. За это время и коса отросла. Не настолько длинная, но все-таки, что-то приличное. Куда годится гимназистка со стрижкой, словно она какая-то курсистка-нигилистка?
— Пожалуй, о ваших барышнях романы писать можно, — заулыбался я. Встал, поклонился директрисе. — Маргарита Гурьевна, огромное вам спасибо. Мало ли, вдруг вы что-то вспомните интересное, необычное, касающееся Полины — сообщите мне. Пришлите с курьером записочку в Окружной суд, фамилия вам моя известна.
— Да, фамилия ваша есть на визитной карточке, но я ее еще где-то встречала…
В принципе, могла встречать фамилию отца, но необязательно. Вряд ли директор школы, в которой я когда-то работал, помнила фамилии заместителей министров.
Надо бежать, но пять минут ничего не решат. Спрошу.
— Маргарита Гурьевна, еще, если не сложно — у меня будет личная просьба. Вы не могли бы мне показать фотографию выпускниц года так… восемьсот пятьдесят седьмого или пятьдесят восьмого? Дело в том, что моя матушка тоже заканчивала вашу гимназию.
— А как фамилия вашей матушки? Точно, что не Чернавская, хотя и говорю, что фамилия на слуху.
— Ее фамилия Веригина. Ольга Веригина. Скорее всего — она окончила гимназию в пятьдесят восьмом, потому что ей как раз исполнилось восемнадцать.
Мадам Бернс захлопала глазами, опять вооружилась лорнетом, и снова принялась меня рассматривать. Слегка задумчиво сказала:
— Нет, господин следователь, здесь вы слегка ошиблись. Ольга Веригина — ваша матушка, закончила гимназию в пятьдесят девятом году, хотя вы и правы — она должна была закончить ее на год раньше. Ваша матушка, господин Чернавский, и была та самая барышня, которая отправилась за своим кавалером.
Кажется, со мной случился небольшой шок. Открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. А батюшка-то знает? Интересно, за кем это матушка рванула? Ладно, дело давнее, говорить о том не стану ни маменьке, ни, тем более, батюшке. Отец, он не такой ревнивец, как мать, но все равно, услышать будет неприятно.
А мадам Бернс засмеялась.
— Теперь понятно, почему мне знакома ваша фамилия, — сообщила госпожа директриса. — Значит, Оленька все-таки вышла замуж за своего Сашеньку? А ведь ее отец, узнав о бегстве дочери, хотел запретить ей выходить замуж за Чернавского.
Рот у меня снова раскрылся или как?
И что, получается, моя матушка поехала спасать отца? Вот те раз. А ведь ни тот, ни другой, ни одним словом мне не обмолвились, что отец пошел на Крымскую войну. А почему? Нет, как-то обмолвились, что после смерти моего деда — своего отца, отец собирался пойти воевать. Но никаких подробностей. Отцу, наверное, положена какая-то медаль — пусть даже бронзовая, их всем давали, кто хоть какое-то отношение имел к Крымской войне, но батюшка ее почему-то не носит.
— Вот, посмотрите на фотографию, — подвела меня мадам Бернс к одной из фотографической карточке.
На карточке запечатлены пять миловидных барышень. Две из них стояли, а три сидели. Вон, матушка моя крайняя, слева. Да, все выпускницы того года настоящие красавицы, но Ольга Веригина — лучше всех.
— А которая здесь Елизавета Шаховская? — поинтересовался я.
— Она на год раньше закончила, — улыбнулась директриса. — Ваша матушка — ну, тогда еще и не матушка, конечно, как-то приревновала ее к своему Сашеньке — она, видите ли, дважды его на танец пригласила, хотя и знала, что Сашенька с ней должен танцевать.
— Маргарита Гурьевна, — невольно засмеялся я. — Маменька до сих пор ревнует отца к этой Лизе.
— Пусть не ревнует, — засмеялась мадам Бернс. — Елизавета давным-давно замужем, у нее не то пять, не то шесть детей.
На фотографии, рядом с Лизой, я увидел еще одно знакомое лицо. Уж такое знакомое, что даже не верится. Копия моей Аньки! Но точно, что не Анька, а ее несостоявшаяся тетушка. Кажется, в юности госпожа Левашова и на человека была похожа, а не на спесивую э-э… даму.
— А это — не Софья ли Голицына? — поинтересовался я. — Нынче графиня Левашова?
— Она самая, — кивнула мадам Бернс. — Графиня несколько раз приезжала, хвалилась своими успехами — она нынче не просто фрейлина, а статс-дама, не так давно стала кавалерственной дамой. Дескать — регулярно встречается с императрицей, подает ей веер, составляет компанию при игре в карты. Хвалилась, что лично стирает носовые платки государыни, хотя та и противится. Ну, и все прочее. Я, как-то, словно бы между делом сказала, что в прежние времена у королей был специальный придворный, который подтирал королевскую задницу.
— Обиделась?
— Слегка. Поджала губки и сказала, что, если бы от нее такое потребовала служба — не колебалась бы. Кстати, а почему ваша матушка до сих пор меня не навестила? А как сложилась судьба ее Саши — вашего отца?
Я решил ответить на вопросы по порядку, и не спеша:
— Матушка вместе с батюшкой в столицу совсем недавно перебрались, когда отец новое назначение получил. А до этого она вместе с мужем — моим отцом, то в Киргизии были, то в еще где-то, а последние пять лет — в Новгороде. А судьба Сашеньки, можно сказать, сложилась неплохо. В Новгороде он служил вице-губернатором, а теперь здесь, в министерстве внутренних дел, в товарищах у министра ходит. А маменька, кстати, в некотором отношении ваша коллега — в январе назначена начальницей Женского медицинского училища при МВД.
— Ах, вот оно как… А ведь я видела ее фамилию в справочнике, еще подумала — а не Оленька ли Веригина теперь стала Чернавской? Хотела уточнить — но иные заботы заели. Передайте вашей маменьке поклон, скажите, чтобы как-нибудь выбрала время, заехала в гости. Буду рада повидать свою выпускницу, тем более, что она выбрала педагогическую стезю.
— Вопрос у меня к вам такой. Вы узнали, что Полина сбежала из дома. Будут ли к ней применяться какие-то санкции?
— Да уж какие к ней санкции? Барышня бегает во внеурочное время, так что, ответственность за нее несут родители. Конечно, если попадется на глаза учебному инспектору где-то в неположенном месте, в неположенное время — так мне сообщат. А так… Вы, Иван Александрович, ее найдите, а потом, по возможности, передайте — что мы ее любим. И пусть не бегает, а помощи попросит — так лучше будет.
Не многовато ли новостей для одного дня? Оказывается — у моей, то есть, у нашей Аньки отыскалась сестра. Разумеется, следовало бы взять у девчонок пробы, провести анализ, установить — имеется ли родство, но мы поверим на слово.
А еще — моя маменька оказалась второгодницей! Ай-ай-ай, как же нехорошо, что скажут студентки Женского медицинского училища? Пожалуй, они просто обалдеют, узнав такие подробности из жизни их строгой начальницы, зауважают ее еще больше и станут завидовать. А еще думать, а не завести ли им кавалера, за которым можно отправиться хоть на край света?
Поэтому, лучше будущим медичкам ничего не рассказывать, а иначе будет всплеск сплошного романтизма и волюнтаризма, а барышням еще учиться и учиться.
Зато я теперь и горжусь своей семьей, а еще переживаю из-за них. За батюшку-то не так, он все-таки мужчина, а вот маменька… 15 лет было девчонке, ребенок совсем. А то, что она моя матушка, ничего не меняет. Все равно маленькая. Надеюсь, никто в дороге не обидел? Голову бы оторвал… Эх, ну почему я раньше не родился? Присмотрел бы за ней.
Леночке про побег Оленьки Веригиной я пока рассказывать не стал. А вот про сестренку нашей барышни поведал. Уж очень хотелось поделиться проблемой с кем-то еще, достаточно близким. Наверное, не очень красиво «загружать» супругу такими заботами, но с кем мне еще делиться? Анечка моей жене не чужой человек.
Лена слушала, качала прелестной головкой, даже пару раз украдкой смахнула слезинки.
— Ленусь, ты как считаешь — нужно ли Ане говорить, что у нее есть сестра?
— Обязательно, — ответила супруга без малейших колебаний. — Если бы господин Онцифиров с тебя слово взял, что ты никому не скажешь — тогда нельзя, но если ты слова не давал, то ничего страшного. Анечке обязательно нужно знать, что она не одна в этом мире.
Как же я мудро поступил, что не дал клятвы хранить тайну. Но в этом случае, я бы и Леночке ничего не сказал. Увы.
— Ваня, у тебя есть я, есть батюшка с матушкой, у меня тоже и ты, и родители, и брат. А у Ани никого нет. Нет, — поправилась Лена. — Конечно же у нее есть ты, названный брат, и мы все, и отец — пусть и приемный, которого она очень любит. Но все равно, если Аня узнает, что есть у нее кровная родственница — совсем другое дело. И Полине не так одиноко будет.
— Эх, боюсь я, как бы кровная родственница не оказалась такой же, как ее кровная тетка, — усмехнулся я. — Маменька хотела как лучше, а графиня Левашова оказалась изрядной… дрянью.
Историю о том, что маменька написала госпоже Левашовой письмо, и во что это вылилось, Лена уже знала. Ане мы с матушкой не говорили, что это за дама приезжала, но кто знает, может, девчонка сама догадалась? Ох, как бы не хотелось этого.
— Ваня, а давай, ты вначале Полине скажешь — не желает ли барышня познакомиться с сестрой? А уж потом познакомишь ее с Аней.
Дельное предложение. Но сначала нужно девочку отыскать, а уж потом и знакомиться.
Утром мы встречаемся с Казначеевым, что наметить наши дальнейшие планы. А их, этих планов, не то, что не громадьЕ (или громАдье), их вообще нет. Зацепок ноль, и всех, кого можно опросить, уже опросили.
Казначеев уже своих человечков, которые с извозчиками «работают», озадачил, поручив выяснить, кто отвозил барышню с багажом? А вдруг запомнили, что барышня была одна, без сопровождающих? Пальтишко, опять-таки приметное, два чемодана. Шанс, разумеется, есть, но слабый.
У меня сейчас только надежда на подружек из гимназии. Авось, что-то подскажут. Не исключено, что Александр Алексеевич сумеет помочь. Все-таки, у него опыт имеется. Живых, правда, искать отставному боцманмату не доводилось, но мертвеца он как-то отыскал. Это он сам мне как-то рассказывал, как в гостинице на Лиговской пропал постоялец, а в нумере было все залито кровью. Нашли постояльца аж на Марсовом поле, убийцу изобличили — им оказался собутыльник. А вот как он свою жертву на Марсово поле отправил — рассказать не смог. Не помнит.
Нет, определенно, следует прекращать описывать дела, украденные у Конан Дойла, и пусть мой Крепкогорский наши преступления расследует. Придумать бы — как через весь Питер покойника провезли и, чтобы никто не заметил?
Встреча с губернским секретарем назначена в полицейском участке Коломенской части. Мне-то все равно, где встречаться, а у Казначеева там свои дела. Кажется, он эту часть «курирует», в числе прочих. Я уже скоро начну разбираться в полицейской системе. Знаю, что Сыскная полиция — это не только сотрудники, сидящие на Офицерской — в центральном, так сказать, офисе, но и полицейские надзиратели, закрепленные за участками. Как это по-нашему? Оперативники? У нас ведь тоже имеются территориалы, которые расследуют преступления, что произошли на определенном участке, и есть отделения, специализирующиеся на чем-то конкретном — убийствах, кражах, угонах.
Но тут полицейские надзиратели от Сыскной полиции, мундиров не носят, и классных чинов не имеют. Кажется, они в статусе унтер-офицеров?
— Иван Александрович, как вы кстати, — радостно запожимал мне руку отставной боцманмат. — Я тут сижу, словно на иголках, и вас жду. Следователь нужен. Не выручите?
— Только не говорите, что у вас убийство, а судебного следователя до сих пор нет, — хмыкнул я.
— А как вы догадались?
Догадался, как же… Это я пошутить решил. Шутка, блин. Или прав-таки мой друг, старый армейский лекарь, что там, где появляется Чернавский, должен появиться труп? Вместо ответа спросил:
— Далеко отсюда?
— Да рядышком, даже извозчик не нужен — десять минут ходу.
— Судебный следователь, который этот участок обслуживает, куда пропал? — поинтересовался я, а сам уже мысленно проверял содержимое своей папочки — все ли на месте? Чистые листы есть, канцелярские принадлежности тоже. Первоначальный опрос полиция сама проведет, а там посмотрим. В само дело я точно, что впрягаться не стану — дела прокурор распределяет, но первую, так сказать, помощь, я окажу.
— Послали за ним, прислуга сказала — по службе куда-то ушел. Дескать — вернется, передадим, он сразу придет. Но вы же имеете право осмотр проводить?
В принципе, следователь моего «калибра» имеет право проводить следственные действия на любой территории Российской империи.
Нет, определенно нужно обзаводиться оперативно-следственными бригадами, чтобы и следователь и сыскарь сидели на месте, в ожидании вызова. Вопрос лишь — а как им сообщения передавать о случившихся преступлениях и происшествиях? Телефонная связь, насколько я знаю, пока только царские резиденции, министерства, да градоначальство соединяет, даже в Окружном суде ее нет.
Пока шли, Александр Алексеевич изложил суть дела:
— Приказчик Антон Кокарев в ночь работал, товары в лавке принимал. С утра его хозяин отпустил поспать на пару часов. Приходит — а жена мертвая, зарезанная. Жену Агафьей зовут. Живут вдвоем — две дочки, обе замужем. Я сам не видел, но говорят — лужа крови и горло у бабы перерезано. Городовой Мичурин — его первого позвали, облевался весь, пока до участка дошел. Вы сами-то как?
— Да кто его знает? — хмыкнул я. — Покамест, вроде, ни разу не блевал, но все когда-нибудь случается впервые.
— Это точно, — кивнул Казначеев. Вздохнул: — Я сам-то вроде, привычный человек, но иной раз диву даешься — как же так?
— Тут я с вами согласен. Думаешь — нечем уже тебя удивить, а тут бац — что-то и происходит.
Трехэтажный доходный дом на Крюковом канале. Как водится — чем выше этаж, тем ниже стоимость жилья. Самый престижный — второй. Мы с родителями, кстати, тоже обитаем на втором, хотя и первый этаж считается нашим, но там кухня, комнаты для прислуги, что-то еще. Да, какие-то комнаты для гостей, одну из которых Леночка приказала обустроить для Николая. На первом этаже — на Фурштатской, еще и приемная врача, она как раз через стенку от нас.
А кто у нас на третьем живет — я даже не знаю. Там квартиры помельче, а жильцы ходят по другой лестнице. Но и на третьем этаже жить не слишком-то дешево. Значит, приказчик Кокарев не бедный человек.
Но здешний дом оказался попроще, не такой, как у нас. Судя по всему — квартир тут больше, стало быть — цены гораздо ниже. Значит, и народ тут селится простой — приказчики, лавочники средней руки, учителя (м-да…), а еще, скорее всего, студенты снимают вскладчину квартиру.
Квартира Кокаревых оказалась в две комнаты, а еще кухня. В передней мы и обнаружили убитую жену приказчика. Что странно — она стояла на коленях, уткнувшись лбом в стену, а из спины торчала рукоять большого ножа.
С чего решили, что горло перерезано? Ах, теперь вижу. Запекшаяся кровь на горле, все платье спереди тоже в запекшейся крови, а вокруг черная лужа…
Нечто подобное я видел, когда осматривал тело Зиночки Красильниковой. Думал — никогда больше такого не увижу.
Отличие — стена забрызгана кровью на уровне… двух аршин. Дешевые бумажные обои пропитались кровью. Значит — убийца подошел сзади, запрокинул голову и перерезал горло, а потом опустил жертву и та, встав на колени, уткнулась лбом в стену. Опытный. Наверняка забрызгался кровью? Нет, не обязательно.
Из соседней комнаты доносились вопросы:
— Антоха, говори, ты сам жену порешил? За что ты ее порешил?
— Что, ваш надзиратель уже мужа колет? — невесело усмехнулся я.
Понятно, что муж — первый подозреваемый. А в девяносто случаях из ста, он и есть преступник. Только, сомнительно, чтобы муж убил жену таким варварским способом. Или, напротив — он бы ее насмерть забил, но не так, не ножом, а чем-то таким, более привычным для пьяного русского мужика — допустим, поленом или кочергой. Еще в числе первых подозреваемых окажутся мужья дочерей. Кто знает, какие у них отношения с тещей? Это я, золотой человек, свою тещу ценю и уважаю, с учетом того, что она в Белозерске.
Александр Алексеевич пошел материть подчиненного.
— Григорьев, какого х… сразу на мужика напустился? — не слишком громко, но достаточно строго и убедительно спросил губернский секретарь. — Не видишь — он не в себе? Ты, мать твою… по соседям прошелся?
— Так, Александр Алексеевич, по соседям Платонов с Изюмовым пошли, а я пока с мужем решил поговорить, — принялся оправдываться неизвестный мне Григорьев. — Вон, ключ в дверях торчит снаружи, я и решил, что муж убийца и есть.
— И что, что торчит? Ты на себя примерь — приходишь, а у тебя тут такое! — и уже мягче, верно, к мужу жертвы: — Антон, ты уж его прости, дурака, за грубость. Сам понимаешь — увидал такое, испугался. Дверь-то входная у тебя открыта была, да? А ключ по привычке вставил?
Разборки оперов, такие знакомые по фильмам. Ну а я начал делать свою привычную, где-то даже рутинную работу.
Итак, помещение, примерно три на четыре сажени, без окон, из мебели — слева от двери тумбочка, на которой стоит керосиновая лампа (зажженная, но про то в протокол писать не обязательно), а в самой тумбочке обувь. Что за обувь перечислять не стану, это нам и не нужно. А справа от двери — настенная вешалка, на которой висят… женское пальто синего цвета, мужской тулуп (чего он здесь висит, в июне-то?), еще одно мужское пальто. Да ну? Сверху еще и зимняя шапка лежит.
Убитая женщина, на вид — сорока-сорока пяти лет, волосы русые, с сединой, стоит в позе — на коленях, руки вытянуты вдоль туловища, лбом упирается в стену. Одежда на женщине — домашний стеганый халат серого цвета, без рисунка. Под него я забираться не стану, что за белье — проверять не буду, это доктор сделает, когда вскрытие проводить станет, вижу, что чулков или панталон нет. Ясно-понятно — женщина была дома, не наряжалась.
Теперь описать саму рану — она вкруговую идет, по всему горлу, точно мне не измерить, но хоть так — восемь дюймов. Практически — от уха, до уха.
Теперь нож. Нет, я пока не знаю — а нож ли это? Запишем — предположительно нож, потому что лезвие полностью вошло в спину, а если я его не вижу, то с уверенностью говорить не могу. А вдруг на рукоятку поставлено шило или нечто, вроде отвертки?
Значит, рукоять наборная, из медных и костяных пластин, длина — шесть дюймов. Нож — это важная улика, но его доктор извлечет.
Нож описать, составить протокол о приобщении вещественного доказательства к делу. Отпечатки пальцев на рукоятке наверняка есть, но мне их не снять, а если и сниму, то это пока ничего не даст. В суде следы пальцев рук за доказательство пока не принимают, время не пришло.
Описать все максимально подробно, чтобы не получилось, как с делом Сарры Беккер. И схему я составлю.
Опять вспомнился аккуратист Абрютин. Вот уж у него были схемы!
Ох, как же я этого не люблю! Но придется потрогать… Кожа холодная, липкая. Какова температура тела — мне точно не определить, я не Федышинский, но кое-что сказать могу. А доктор, кстати, где?
Нет, определенно, в Череповце все было гораздо оперативней.
Мимо меня пулей пролетел молодой парень — видимо, тот самый Григорьев, а следом вышел Казначеев. Губернский секретарь посмотрел на женщину, и тоже ее потрогал — вначале за запястье, потом за шею.
— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался губернский секретарь.
— А что тут сказать? — хмыкнул я. — Доктор приедет, скажет точное время смерти… если сможет определить. Не упомню, чтобы доктора точное время смерти могли определить. (В сериалах, которые по сценарию моего друга снимают — там с точностью до минуты определяют, но у нас еще время не то. У нас не у каждого доктора градусник при себе есть.) Могу ошибиться, но женщину убили не больше, нежели часов пятнадцать назад. Может, чуть меньше — двенадцать. Лето, тело остывает дольше, но крови много вытекло. Вчера вечером, от восьми до двенадцати часов. Похоже?
— Я тоже так думаю, — кивнул Казначеев, с уважением посмотрев на меня. — Я Антона спросил — он всю ночь в леднике был, рыбу принимал. Пришел часа четыре назад. Ежели, напарник подтвердит, муж не виноват.
Понятно, это я балда, про полушубок не понял. Но если на леднике, тогда все понятно. Рыбу принимал или мясо? Нет, рыбой бы тут все пропахло, значит, что-то другое. Впрочем, это неважно.
— Вскрытие доктор сделает, уточнит по остаткам пищи. Думаю, что убийца кто-то из своих, — предположил я. — Чужих в таком наряде не встречают. Родственник, хороший знакомый. Еще, как мне кажется — этот кто-то, не то в Азии жил, не то еще где-то. Восток, в общем.
Александр Алексеевич немного подумал, хмыкнул:
— А ведь и точно, как-то убили-то не по-нашенски.
По-нашенски, нет ли, это только наше предположение. Я брякнул, вспомнив какой-то старый фильм, где пленному режут горло. И резали не то казахи, не то еще какие-то азиаты. А кому резали — уже не помню. Возможно, нашим пленным в Афганистане? Или это вообще басмачи были?
— Так мы сейчас у хозяина и спросим, — решил Казначеев, возвращаясь в комнату. Я пошел следом.
Судя по всему — это у супругов гостиная. Диван, круглый стол, покрытый скатертью, венские стулья, буфет с посудой. Семья, как мне кажется, зажиточная.
А на диване сидел хозяин — здоровый дядька лет сорока пяти — пятидесяти, в жилетке, черной рубахе навыпуск. Самом-собой, бородатый.
Приказчик плакал навзрыд, повторяя:
— Господи! Да что же такое! Мы же с ней двадцать с лишним годков прожили! Дочек замуж повыдавали! Только жить и жить! За что же такое!
Казначеев присел рядом с хозяином, приобнял его и мягко спросил:
— Антон, у тебя, часом, друзей-знакомых с Азиатчины нет?
— Откуда? — не понял Кокарев, от удивления прекративший рыдать.
— Из Туркестана, а может… из Хивинского ханства?
— Из ханства? — оторопел приказчик. — А где такое?
Тьфу ты, а в фильме-то турки резали горло пленным русским солдатам. Понятно, что сам процесс не показали, но догадаться можно. И я наобум спросил:
— А турок знакомых нет?
— Турок? — переспросил Кокарев, потом ответил: — Нет, турок знакомых отродясь не было… Вот, Федор, брат мой, из турецкого плена пришел.
Мы с Казначеевым переглянулись.
— Давно пришел? — поинтересовался губернский секретарь.
— Пришел недавно, с год назад.
— А что же так долго шел? — удивился я. — Кажется, турки всех пленных сразу же после войны вернули?
— Говорит, ранен он был, его какая-то сердобольная семья подобрала, выходила. Он даже на турчанке — ихней дочке женился. Даже русский язык почти забыл. Разговаривать разговаривает, но странно — запинается, словно вспоминает — что сказать.
Попал в плен, на турчанке женился. И так бывало. Интересно, а Федор ислам не принял?
— А с Федором у тебя хорошие отношения? — спросил Казначеев.
— Так какие у меня отношения? Злится он на меня. Я старший, а он в армию ушел, потом пропал. Думали, что погиб либо помер. А тут объявился. Мол — в плену был. А отец у нас уже лет пять, как помер. Так Федор говорит, что я все отцовское добро забрал, а его долю зажал. Так я говорю — тебя же мы схоронили, панихиду заказывали. Кто ж его знал? Ты лучше в этой жизни определяйся, жилье ищи, работу какую. На первых порах помогу, но у меня же у самого дочери, а у них внуки. У отца и добра-то было всего ничего. А он мне — ты, Антон старший, но мне все равно доля полагается. Или отдавай пятьсот рублей. Я говорю — так где я такие деньги найду?
— Где брат живет, знаешь? — перебил Антона губернский секретарь.
— Как приехал, вначале у меня жил, потом бабу себе нашел. Люськой звать, фамилию не знаю, прачка, живет около Офицерских бань.
— А нож чей?
— Нож не мой. Ни разу такого не видел.
— Из квартиры что-нибудь пропало?
Хозяин вскинул голову, обвел взглядом обстановку в своей квартире:
— Часов нет — они старинные, барин их еще деду нашему дарил, когда тот из крепостных выкупался. Чайничек в буфете стоял серебряный, тоже нет. Сейчас в спальне гляну.
Из передней, между тем, донесся голос.
— И где покойница-то? Не сбежала?
Батюшки, второе воплощение Федышинского.
Пока Казначеев и хозяин уточняли — что еще пропало, я встречал доктора. На Федышинского тот походил лишь по возрасту — под шестьдесят, но в остальном — полная противоположность. Невысокого роста, тщедушный, в очках.
— Что-то я вас раньше не видел, господин следователь, — хмыкнул эскулап вместо приветствия.
Нет, все-таки похож. Такой же ворчливый. Отвечать на вопрос — откуда я взялся, бессмысленно. Как все, из дверей. Подавив улыбку, спросил:
— Интересно, на медицинских факультетах спецкурс такой есть — разговаривать с окружающими со смесью цинизма и иронии?
— Этому, господин… — рассмотрев мои петлицы, уточнил медик, — коллежский асессор, на факультетах не учат. Этому матушка-жизнь нас всех учит. Все в этом мире бренно, и все мы рано или поздно уйдем. Так, где покойница-то? А, чего я спрашиваю? Вот она, перед носом. Справочку о смерти хоть сейчас выпишу — убиение до смерти посредством холодного оружия.
Доктор кивнул на керосиновую лампу:
— Фитилек не подкрутите, чтобы поярче было?
Эскулап проделал почти те же действия, что и проделывали мы с Казначеевым — потрогал шею, пощупал руку, потом, не постеснявшись меня, залез под халат и прикоснулся к ноге. Он, как и Матвей Терентьевич тоже не заморачивается с градусником, не желая измерять температуру тела ректально. Повернувшись ко мне, спросил:
— Время смерти узнать желаете? Или, судя по вашей смышленой физиономии, вы его уже и сами определили?
Нет, хорош гусь. Пожалуй, покруче Федышинского. Если бы рядом не было мертвого тела, расхохотался бы. Но я, в отличии от врача, не настолько циничен.
— Нет, господин доктор, про вас надо книги писать, — сообщил я. — Ежели вас объединить с одним моим старым знакомым из провинции — получится отличнейший персонаж. А время смерти, как мне показалось — от двенадцати до пятнадцати часов?
— Главное, чтобы вы меня очередным Базаровым не сделали. Терпеть не могу лягушек мучить. Все-таки, твари божьи.
Доктор в раздумчивости почесал нос, заодно поправляя очки, которые едва не слетели. Поймав их, сказал:
— Возможно, все-таки ближе к пятнадцати часам. Причину смерти вам указать, или сами определили?
Я только вздохнул.
— В сущности, причину смерти кто угодно определит. Тем более — кто же поспорит против «убиения холодным оружием»? Я сейчас напишу направление на вскрытие, чтобы вы ответили на вопросы. Мне на осмотр с вами обязательно ехать или нет?
Никто не обязывает присутствовать следователя при вскрытии. Тут уж от его желания зависит и от ситуации. Я бы поехал, если бы какие-то вопросы возникли — подозрение на изнасилование, смерть, наступившая в результате чего-то невероятного, но тут-то чего мотаться? А еще — коли в маленьком череповецком морге так жутко пахло, то как должно пахнуть в морге при Мариинской больнице?
Доктор, между тем, извлекал из тела нож. Протягивая его мне окровавленным клинком (пропадай очередной платок!), хмыкнул:
— А на кой вы мне в морге нужны? — хмыкнул доктор. — Станете у меня под ногами путаться, вопросы глупые задавать, а еще хуже — советы давать, о которых вас не просили. Пишите направления, вскрытие я завтра утром произведу. Сделал бы и сегодня, но пока еду, темнеть начнет. Куда заключение прислать? В участок или в Сыскную полицию?
Я отозвался не сразу — писал Постановление, о направлении тела на экспертизу, указывая вопросы, на которые следует ответит: время смерти, причина — перерезанное ли горло или удар в спину, и то — является ли нож, извлеченный из тела орудием преступления? Возможно ли этим ножом перерезать горло?
Удачно, что в папке оказался готовый типографский бланк еще времен моего череповецкого сидения. Я только зачеркну слово Череповецкого Окружного суда, и впишу Санкт-Петербургского. Положено вкладывать в дело еще и копию направления, но я только записочку напишу.
— Ага, шесть секунд, господин доктор, — спохватился я. — Вы мне только фамилию свою скажите, и должность правильно. Я вечно путаюсь — кто есть кто?
— Пишите — Малышев, частный врач Коломенской части, приват-доцент, чина не имеющий.
— Прошу прощения, еще шесть секунд, — кивнул я, вписывая данные доктора. Приват-доцент, не имеющий чина? Забавно.
Передав врачу Направление, подал и записочку:
— Вот здесь распишитесь, что направление получили, с вопросами ознакомлены.
— А вы формалист, несмотря на свой юный возраст, — покачал головой доктор, протягивая руку за ручкой. Посмотрев на фамилию, вздохнул: — Так… Мне еще и на Чернавского угораздило нарваться, но что хуже всего — на младшего.
— И чем это вам Чернавские не угодили? — обиделся я.
— Про батюшку вашего слова худого не скажу. Руководит он нами — медиками, так и руководит, дело полезное сделал — училище для барышень открыл. Давно пора самим наших девок учить. А вот про вас наслышаны — формалист и педант. Это ведь вы эксгумацию Сарры Беккер назначили, а нашим экспертам не доверили? Вызвали какого-то киевского немца. Понимаю, он специалист большой, целый профессор, но разве в Петербурге своих специалистов мало? Обиделись они на вас.
— А нечего было изначально портачить, — хмыкнул я, не знавший, что мой запрос на вызов в качестве эксперта профессора Эргарда вызовет такое неудовольствие среди медиков столицы. Странно, что ни маменька, ни Анна не донесли. Впрочем, Медицинское училище могло про то и не знать. А столичные академики… Вспомнился отчет об академике Сорокине, который в лицах изображал убийство девочки.
— Заключение лучше прислать в Окружной суд, — решил я. — Я заберу.
— Тогда бы я тело с собой забрал, если не возражаете.
— Что, неужели сами? — удивился я, разглядывая доктора. Телосложение у него не очень, но кто его знает — сейчас вот возьмет, да утащит.
— Нет, внизу наша труповозка стоит, и два санитара, — отмахнулся доктор, забирая свой саквояж, который ему так и не понадобился. Спрашивается — зачем он его с собой брал?
Ну, хоть в чем-то Санкт-Петербург впереди провинции. У нас бы сейчас городовые ловили какого-нибудь мужика с телегой, потом заставляли вытаскивать труп. А тут, вишь, уже цивилизация. Захотелось сходить посмотреть, как выглядит труповозка, но подумав, что придется спускаться с третьего этажа, потом опять подниматься и передумал. Увижу еще.
Доктор ушел, а я вернулся в комнату, где Казначеев и хозяин составили список похищенного. Оказалось, что кроме часов и чайника, злоумышленник (или злоумышленники?) забрал еще женскую шубу, постельное белье и выходной костюм.
Я же отыскал простынь, вышел в переднюю и прикрыл женщину. Труп — он и есть труп, а когда прикрыт, кажется, что поставил какой-то барьер.
Пока с доктором разговаривал — вроде, и ничего, даже шутил, а как остался наедине с телом, то сразу мысли полезли. Но, все равно — женщину-то мне жалко, но не настолько, как было жалко ту же Зинаиду Красильникову, или Катю Михайлову, которую свекровь утопила. В чем преимущество больших городов — следователь не знаком с жертвой, и у него нет личной привязанности.
— Не выйдет у меня сегодня вам помочь, — развел руками Казначеев. — Ну кто ж знал, что убийство случиться? А парни молодые, опыта мало. Надо ехать за Люськой этой, потом братца искать. А вы с протоколом-то что станете делать? Себе оставите или Писареву передадите?
— А Писарев — это следователь, который за участком закреплен? — догадался я.
— Он самый. Только, неизвестно, когда он будет. Я его последний раз видел… с полгода назад, если не дольше. Нет, года два назад.
— А как же вы без следователя? — слегка обалдел я.
Казначеев замялся.
— Александр Алексеевич, уж начали говорить, так продолжайте. Уж я вас точно не выдам.
Губернский секретарь помялся, но решился-таки сказать всю правду.
— Так тут участок спокойный, кражонки есть, грабежик как-то был — с год назад, но так, по мелочи. Убийств здесь я вообще не упомню. Так я уж все сам и делал — и протоколы допросов писал, и акты изъятий, и дело сам открывал. Подписи, конечно, Писарева везде, не подкопаешься. Все оформлял, да к мировому судье отправлял. Ни разу не было, чтобы что-то вернули. С убийством, тут уж без следователя не обойтись. Но тут вы удачно подвернулись.
Нормально, а? Чиновник из Сыскной полиции оформляет уголовные дела вместо следователя, отправляет все в суд, а следак сидит дома, и жалованье получает. Мой кум — русский немец Литтенбрант тоже не слишком-то любил работать, но он, по крайней мере, хоть что-то делал. А тут вообще жесть! Я тоже так хочу. Нет, не хочу. А что я дома-то стану делать? А Казначеев хорош. Вместо того, чтобы на меня работать, как ему начальство велело, меня припахал.
Наш разговор прервали два санитара — угрюмые мужики с носилками, вроде тех, в которых переносят раненых. Им пришлось повозиться, чтобы уложить скрюченную женщину, а потом ее разогнуть, а Казначеев в это время удерживал хозяина дома, кинувшегося обнимать труп жены.
Мы с ним вдвоем оттащили дядьку от тела, отвели его в гостиную, усадили на диван. Попытались что-то сказать, утешить. Какое там.
Оставив хозяина наедине с его горем, вышли на лестничную площадку. А я решил продолжить прерванный разговор:
— Если следователь на службе не появляется, куда это годится? Вы в Окружной суд, к прокурору обращались? Сообщите Виноградову, пусть рапорт на имя Окружного прокурора напишет. Гнать надо Писарева грязной метлой.
— Этого выгнать, а где другого найти? Писарев хоть дома сидит, не вмешивается, жить не мешает. На соседнем участке, там следователь нами пытается руководить, а что делать — он сам не знает. Начнешь поправлять — орет, да жалобы пишет. Так что, пусть уж так будет, как оно есть. И вы, очень я вас прошу, своему начальству не сообщайте.
— Так уж не буду, что с вами делать, — невольно засмеялся я. — Но вы, господин боцман — тот еще фрукт.
— Боцманмат, — поправил меня Казначеев с толикой грусти. — До боцмана не дослужился.
Толковый следователь по важнейшим делам такой ерундой, как убийство домохозяйки не занимается, на то следователи пониже есть. А у меня барышня где-то бегает. Толковый следователь сейчас бы забрал с собой протокол осмотра, вещдок, а потом бы передал их непосредственному начальству, чтобы перепоручили тому, кто на участке работает. Но и убийство раскрывать нужно. Бегала Полина две недели, еще час-другой побегает. Или не час, а сутки.
Сейчас ведь сыскари убийство раскрутят, им следователь позарез нужен, свидетелей и подозреваемых допрашивать, а мой коллега где-то болтается.
Ладно, большой беды не будет, попозже все передам, а пока поработаю по убийству.
— Так, ладно, — призадумался я. — Вы ведь сейчас на задержание отправитесь?
— Так точно.
— Значит, вы со своими парнями отправитесь за Люськой — прачкой, установите местопребывание Федора, задержите, изымете вещи, потом в участок. Все так?
— Совершенно верно, — заулыбался Казначеев. — Сейчас мои ребята вернутся, которые свидетелей ищут, сразу и поедем.
— Угу, — кивнул я. Сказал, со вздохом: — Час-два нам погоды не сделают, допрошу пока Антона Кокарева, потом смотаюсь по своим адресам — там где подруги у Полины живут, поговорю, потом в участок вернусь. Вы, наверное, уже и расколете.
— Вы, Иван Александрович, лучше завтра в участок приезжайте, — предложил Казначеев. — Мы с парнями, пожалуй, целый вечер провозимся, а то и ночь. А утречком, часикам к девяти — а лучше и к десяти, подъезжайте. А барышню, коли живая, мы отыщем. Ну, и мертвую тоже, только лучше, чтобы живая. Как с убийством разделаемся, я еще парней на извозчиков кину. Думается, через них адресок отыщем.
— Эх, Александр Алексеевич, умете же вы заставить на себя работать, — вздохнул я.
— Так кто же вас заставлял, Иван Александрович? — невинно осведомился Казначеев. — Вы ж сами, как только про убийство заслышали, вместе со мной побежали. Эх, ваше высокоблагородие, вам бы к нам перейти, в Сыскную полицию. Вы же сыскарь, сразу видно. Я, когда с горничной разговаривал, с Марией из дома Онициферовых, она мне ваш разговор передала — сразу понял, из наших вы. Умеете к людям подход найти. И подозреваемого вы нынче на раз-два вычислили. Может, к нам перейдете? Я бы перед господином Виноградовым, а то и перед самим Путилиным слово замолвил?
Ничего себе! Губернский секретарь предлагает замолвить словечко за коллежского асессора. Но, с другой стороны — в Сыскной полиции с Казначеевым считаются, и уважают. Кто я для них? А он уже известная величина.
— Не примут меня в Сыскную полицию, — улыбнулся я. — Запрещено близким родственникам в одном ведомстве служить, тем более, если один из них товарищ министра.
— Погодите-ка, — слегка растерялся Казначеев. — Так вы не однофамилец, а сын Его Высокопревосходительства Чернавского? Вы же сказали — мол, фамилия, как у товарища министра, я и решил, что однофамилец. Вы же еще говорили, что до Петербурга в Череповце служили? Я так и понял, что вы тот самый Чернавский, который гимн полиции написал, и ордена получил за подвиги. Да и в газетах про следователя Чернавского — про вас, то есть, читал. Только, никак не думал, что у товарищей министров, да еще и тайных советников, дети, они такие же, как все люди. Считал, что они где-нибудь за границей сидят или министерствах. А я-то, как дурак, в Сыскную вам предлагал перейти. Вы уж меня простите.
Прокол со стороны сыщика. Но так бывает. У всех свои стереотипы.
— Александр Алексеевич, — взял я под руку Казначеева. — Вы сами не догадываетесь, какой вы мне сейчас комплимент сделали. Честно скажу — был бы рад-радехонек в Сыскной служить. Но как батюшка меня в Череповец определил, так и стал я следователем. А там все просто — следователь и за себя, и за сыскаря. И кражи приходилось раскрывать, и убийства.
— А думается — какие в уездном городе убийства? — хмыкнул Казначеев. — Вроде, все там друг дружку знают, чего делить?
— Ну да, я тоже раньше считал — куру украли, или лужайку вытоптали, — вздохнул я. — А у меня как-то схожее с сегодняшним убийством было — молодой женщине горло бритвой перерезали и семь тысяч рублей украли. И ни свидетелей, и ни зацепок каких.
— Нашли? — живо поинтересовался Казначеев. Покачал головой: — Семь тысяч я лет за десять заработаю.
— Нашли. Выявили старого дружка убитой — Ваньку Сальникова, парикмахера, он и зарезал.
— Ваньку Сальникова? — переспросил Казначеев, потом призадумался. — Что-то мне фамилия знакома.
— А с Вязовской лаврой никак не связано?
— Точно, связано, — обрадовался Александр Алексеевич. — Слушок пошел — не то с год, не то с два назад, что Феофан — тамошний король, вора отыскал, который у него казну украл. Какой-то Ванька Сальников, парикмахер. Я про кражу ничего не знаю — давно дело было, я сам еще в городовых ходил, но слушок взял себе на заметку. Мало ли что.
— Он самый и есть, — подтвердил я. — Ванька мне на допросе признался, что он женщину убил, чтобы деньги взять, да сбежать, от греха подальше. Его в Череповце уже отыскали. Какой-то Васька… Кличка птичья.
— Васька Удод, — мгновенно вспомнил губернский советник. — Ваську в прошлом году на Сенном рынке зарезали, тело в Фонтанку скинули. Говорят, что цыгане, но концов нет.
По лестнице послышались шаги. Значит, возвращались сыскари.
— Что, свидетелей отыскали? — спросил Казначеев.
— Одного нашли, видел он мужика с узлами, извозчик во дворе ждал. Значения не придал — лето, подумал, что на дачу кто-то поехал. Штаны широкие, как у турка, на роже шрам.
— Точно, Федор Кокарев, — обрадовался Казначеев. — Брат говорил — Федька штаны турецкие донашивает, и шрам у него на морде. Так что, поехали, брать его будем. Иван Александрович, вы лучше не завтра, а послезавтра приезжайте. Может, не ночь, а весь день возиться придется. Я вам потом записочку пришлю, прямо на дом.
Я немного позавидовал сыскарям — поехали подозреваемого брать, а без меня. Ну, что уж поделать. Тут вам не здесь, не поедешь, как в Череповце. У каждого свои задачи. Сыщики ловят, следователи допрашивают.
А я пошел проводить официальный допрос. Надеюсь, дядька уже пришел в себя? Нет, я тут до вечера просижу, а мне хотя бы по одному адресу съездить.
В дом купца первой гильдии Николая Афанасьевич Салтыкова я отправился в мундире и, соответственно, с орденом. Недавно узнал, что обязан еще и со шпагой ходить, потому что «клюква» подразумевает ее постоянное ношение. А я такой тонкости не знал, и никто меня не просветил — ни отец, ни Василий Абрютин. Впрочем, Василия Яковлевич и сам постоянно нарушал правила ношения сабли. Прикреплять крестик на «селедку» гордость не позволяла, а с форменной саблей отставного поручика редко кто видел. Но кто в Череповце за этим станет следить? И здесь, в Санкт-Петербурге, мало кто знает, что следователь Чернавский еще и кавалер ордена святой Анны. Допустим, я про то знаю, но зачем мне железо с собой таскать? Неудобно же. Приходится постоянно рукой придерживать, в пролетку мешает садиться. Конечно же, все дело в привычке — вон, офицер и без сабли левую руку у бедра держит, а у меня в той руке папочка с бумагами и канцелярскими принадлежностями.
А просветил касательно ношения орденов Российской империи наш Председатель суда, решивший, что ему пора-таки познакомиться со своим следователем-важняком. Действительный статский советник господин Случевский поведал, что очень рад, что надеется, и все прочее, но напоследок мне попенял, что прихожу без форменной шпаги, потому что она изрядно украсила бы помещение Окружного суда. Дескать — следователь Чернавский теперь элемент гордости столичной юстиции, пусть соответствует. И признаваться было крайне неудобно, что я не знаю. Все, что сумел сказать — мол, неловко как-то, мои друзья, боевые офицеры за «клюковку» кровь приливали, а тут чиновник.
Решил, что раз у меня две шпаги, то «парадную» — которую Абрютин подарил, стану держать дома, и стану брать ее на все торжественные случаи — к министру там, к государю. А ту, что попроще (родители подарили) буду держать в своем кабинете. А на выезды в город, да на преступления со шпагой? Да ну, несерьезно, да и неловко.
А вот к купцу первой гильдии поначалу хотел ехать при шпаге. Известно же, что первогильдейское купечество, особенно петербургское, отличается крайним снобизмом. Им, чем больше мишуры, тем лучше. А уж купчихи — тем паче. Но передумал, решив, что и так хорош.
Но действительность оказалось иной, не соответствующей ожиданиям. Купеческий дом на Гончарной — двухэтажный каменный особняк, швейцар у двери, горничная, встретившая у входа и проводившая незваного гостя в гостиную, куда скоро пришла хозяйка. Госпожа Салтыкова — не дебелая купчиха, начинающая «качать права» и грозить связями мужа, а невысокая худенькая женщина, в скромном платье, услышав, что следователь интересуется ее дочерью, испуганно спросила:
— А что Наташа натворила?
Совершенно нормальная реакция любой мамы, в любом времени. Страх за судьбу своего ребенка, желание узнать — что случилось, желание защитить. Похоже, госпожа Салтыкова спешила, услышав, что явился следователь — вон, даже дыхание слегка сбилось. Производит впечатление воспитанной и образованной женщины. Впрочем, жены купцов нынче либо с гимназией за плечами, либо с училищем, в котором девушек учат и щи варить, и танцевать.
Пришлось сразу же успокаивать мамочку.
— Инна Сергеевна, не волнуйтесь, ваша дочь ничего не натворила, я просто хотел с ней побеседовать по поводу ее одноклассницы — Полины Онцифировой. Если вы поучаствуете в нашем с ней разговоре — буду рад.
Заметно, что супруга купца с облегчением перевела дух.
— Посидите, пожалуйста, я сейчас позову Наташу, — кивнула женщина в сторону кресла и отправилась за дочкой. Садиться я не стал — все равно вставать, как дама вернется, огляделся вокруг.
Гостиная, как гостиная. Вроде той, что у нас на Фурштатской. Диванчики, креслица, несколько игральных столов, бронза-хрусталь, а посередине рояль.
Вернувшись через пару минут, Инна Сергеевна сказала:
— Дочка сейчас придет.
Улыбнувшись, добавила:
— Косу только переплетет — неудобно перед посторонним мужчиной.
— Ничего страшного, — улыбнулся и я. — Знаю, что гимназистки очень стеснительные особы. Сестренка младшая совсем недавно в гимназистках училась, помню.
Хотел добавить, что я ей как-то и косу сам заплетал, но не стал.
— Ваша сестренка не в гимназии мадам Бернс училась? — спросила госпожа Салтыкова. Скорее всего, чтобы поддержать разговор.
— Нет, мы тогда в другом городе жили, там только Мариинка. Но гимназию мадам Бернс я знаю. Был там вчера, с Маргаритой Гурьевной познакомился, а еще моя маменька там когда-то училась. Правда, выпустилась давно — больше двадцати лет назад.
Ну вот, похоже, что с мамой девочки первый контакт налажен. Все-таки, у нас имеется что-то общее. У нее дочка, у меня мама связаны с гимназией мадам Бернс. Учеба там стоит дорого — аж двести рублей в год.
— Как вам впечатления от мадам Бернс? — поинтересовалась госпожа купчиха.
Поделиться впечатлениями, поболтать — это прекрасно. Но, как-нибудь в другой раз.
— Показалось, что Маргарита Гурьевна очень строгая, требовательная дама, но, вместе с тем, очень добрая. Барышень всех своих помнит. Я попросил назвать приятельниц Полины Онцифировой, она упомянула вашу дочь.
— А что с Полиной случилось? Надеюсь, жива-здорова? Или…
Народ у нас достаточно грамотный, понимает, что если явился судебный следователь, то случилось нечто нехорошее. А мне зацепочка — если спрашивает, значит, не знает, где нынче обитает Полина. Вот это уже плохо. Но дочки не всегда делятся секретами со своими мамами.
— Надеюсь, ничего страшного не случилось, — ответил я, украдкой постучав ногтями по деревянному подлокотнику кресла. — Дело в том, что барышня пропала из отчего дома, и мне поручено ее отыскать.
— А кем поручено? Ее отцом?
Показалось, что спросила с неким удивлением.
— Нет, действительный статский советник Онцифиров начальник большой, в министерстве иностранных дел он не то третье, не то четвертое лицо, но Окружным судом и прокуратурой пока не командует, — пояснил я. — Мне приказ отдавало мое собственное начальство, поэтому я действую сообразно его распоряжению. Инна Сергеевна, скажите — вам известно, где может скрываться Полина? Вдруг?
— Нет, господин следователь, — покачала головой женщина. — Для меня новость, что Полина пропала. Если бы я узнала, где находится барышня, то обязательно бы сообщила ее отцу. Что бы там не случилось в их семье, но девочка должна жить с родителями.
Прозвучали довольно грузные шаги, я уж решил, что приехал глава семейства, но в комнату вошла гимназистка Наталья Салтыкова.
Надо сказать, довольно-таки крупная девушка. Рост, этак, метр девяносто, не меньше, да и все остальное не подкачало. Размер ноги оценил бы… сорок три, если не сорок пять. И коса! Не с кулак толщиной, а с два кулака. Если такая барышня косой взмахнет — наповал сразит. В смысле — собьет с ног косой.
При появлении барышни я поднялся с места, слегка поклонился
— Наташа — это судебный следователь господин Чернавский Иван Александрович, — представила меня матушка гимназистки-гренадера. Повернувшись ко мне, представила дочь. — А это Наташа.
Ну, коль скоро барышню представили только по имени, стану обращаться именно так.
— Наташа, две недели назад пропала ваша подруга Полина Онцифирова. И мне поручено ее отыскать, — начал я. — Если вам что-то известно о ее местонахождении, я бы попросил вас об этом сказать.
— А почему бы вам ее не поискать так, как это описывается в рассказах о Крепкогорском? — лукаво посмотрела на меня гимназистка. — Возьмите собаку, пусть она понюхает что-то из вещей Полины, а потом вас по следу и приведет?
Ишь ты, рассказы о Крепкогорском она читает. А еще, не дай бог, где-нибудь прочитала — или услышала, что рассказы о сыщике пишет некто Чернавский. Судя по ухмылке — так оно и есть.
— Увы и ах, — покачал я головой. — Пустить собаку по следу возможно только в том случае, если след свежий или он очень стойкий. Запахи человека — вещь, достаточно неустойчива. А если прошел день, два, использовать ищейку бесполезно. Опять-таки, в рассказах о Крепкогорском присутствует достаточно много условностей — тут вам и собачка, которая оказалась поблизости, и человек, вступивший в какую-то вонючую жидкость. В реальной жизни все чуть-чуть сложнее. Однако, следы бывают самые разные.
— Какие, например?
— Например, если вы сейчас мне подскажете, что Полина часто навещала какого-то хорошего знакомого, у нее имеется старая няня, проживающая где-то на Невском проспекте — это и будет след. Или, что вы видели ее возле какого-то дома, где ей совсем не положено находиться.
— К сожалению, Иван Александрович, я не знаю, где скрывается Полина. А если бы знала, то не сказала бы, — покачала головой барышня.
— Наташа, как же так можно? — возмутилась госпожа Салтыкова. — Родители Полины, наверное, с ног сбились, разыскивают ребенка! В конце концов, они несут ответственность за девочку. А главное — это их дочь!
— Матушка, я же тебе сто раз говорила, что за родители у Полины, — поморщилась Наташа. — От матери, кроме бранных слов, она за свою жизнь ничего не слышала, а отец вообще не помнит о ее существовании. Удивительно, что они следователя наняли, да еще самого Чернавского. Полина говорила, что если она пропадет, то никто не заметит.
Ишь ты, наняли самого Чернавского. Забавно. А раньше бы обиделся на «наняли». Формально, она права. Онцифиров — подданный российской империи, со всеми правами и обязанностями, а я чиновник на жалованье, которое выплачивает казна. Так что — он меня нанял, пусть и не напрямую.
— Наташа, люди меняются, — вступилась за родителей Полины Инна Сергеевна. — Возможно, раньше они и на самом деле относились к девочке недостаточно внимательно, но когда она пропала, думают совсем по-другому. Уверена, они сто раз пожалели о своем равнодушии.
Да уж, пожалели они. Или так хорошо замаскировали свою озабоченность, что никто не заметил.
— Дорогие дамы, вернемся к нашей Полине, — предложил я. — Как я понял, Наташе укрытие Полины неизвестно, а если бы оно и было известно, она бы все равно не сказала. Именно так?
— Именно так, — подтвердила барышня-гренадер. — Я сейчас говорю вам правду — я ничего не знала ни о ее бегстве, ни о том, где она может быть. И заявляю — если что-то узнаю, то не скажу ни вам, ни ее отцу.
— Жаль, — искренне пожалел я. — А вы не можете подсказать — что могло быть причиной? Я уже понял, что родители были достаточно равнодушны к своей дочери, но она как-то прожила в их доме шестнадцать лет. Жила себе, жила, а потом сбежала. Если сами не можете ничего предложить, давайте пофантазируем — а что мог бы подумать князь Крепкогорский?
Наталья, сощурив один глаз, выпалила:
— Крепкогорский наверняка бы решил, что в доме ее отца произошло убийство, и барышня боится, что станет очередной жертвой! Или — так даже еще лучше, она увидела, как отец убил ее мать, выдает за свою мертвую супругу очень похожую женщину, а Полина не хочет свидетельствовать против отца, поэтому решила сбежать.
— Батюшки, страсти какие! — закрестилась Инна Сергеевна, превращаясь в один миг из воспитанной и образованной женщины, в провинциальную кумушку. — И чего тебе только в голову-то не взбредет? — Повернувшись ко мне, пожаловалась: — Вот что бывает, если барышни зачитываются бульварной литературой. Я бы запретила, но муж считает, что дочку нельзя ограничивать в чтении. Мол — пусть читает все, что захочет.
Ишь ты, мы тут с девчонками пишем, стараемся, а наши опусы обзывают «бульварной» литературой. Но фантазия у Натальи богатая. Пожалуй, идею про убийство жены, и двойника, следует взять на вооружение. В реальной жизни такое не прокатит, но в рассказе про сыщика — вполне себе возможно.
— Матушка, вы только что обидели господина Чернавского, — хмыкнула дочь.
— А чем я его обидела? — удивилась Инна Сергеевна.
— А тем, что вполне возможно, что господин Чернавский, под именем Дмитрия Максимова пишет рассказы про князя Крепкогорского. А еще — написал «Волшебника Изумрудного города».
— Да? — удивленно посмотрела на меня госпожа Салтыкова.
Да что бы они все сгорели, эти литературоведы, журналюги, пытающиеся отыскать настоящего автора. А главное — зачем им это все надо? Пишу себе, и пишу, кому же какое дело до меня самого? Подозревал же, что «утечки» из «Осколков», из «Нового времени» все равно будут. Ну да, официально сотрудники этих изданий ничего не напишут, но кто им мешает проболтаться по пьяни? По пьяни и государственные тайны выбалтывали, а не то, что имя какого-то литератора, пожелавшего остаться неизвестным.
— Нет, это всего лишь домысел, — вздохнул я. — Не стоит верить тому, о чем пишут газеты. Зачем бы мне было скрывать свое имя?
— Затем, чтобы никто не узнал настоящего автора. Полина, например, считает, что кто-то — либо вы, либо кто-то другой, взяли литературный псевдоним, потому что у вас дома стоит сундук с рукописями умершего автора. При жизни его рассказы и сказки успехом не пользовались, он отошел в мир иной непризнанным, хотя мог бы считаться гением. А вы, прочитав произведения, поняли, что наткнулись на истинное сокровище. Вы достаете рукописи из сундука, чтобы их напечатать, но все-таки, вы — или кто-то другой, человек порядочный, и ставить свое имя считаете неприличным.
Нет, определенно, эту девчонку следует отыскать. Умна! А ведь почти все угадала, за некоторым исключением. Но тут уж она не могла знать о появлении «попаданца», имеющего доступ к тому, что еще не написано.
— А почему бы мне не опубликовать творения под именем подлинного автора? К чему все осложнять?
— Возможно, он убийца, и вы отправили его на бессрочную каторгу, где он и умер, а только потом вы обнаружили его сундук. Писателя-убийцу публиковать не станут, а вот Максимова — вполне.
— Однако, — только и сказал я. — Кажется, ваша подруга любила конструировать различные сюжеты и ситуации — причем, самые фантастические версии. Максимов бы до такого не додумался.
— О, она такая. Еще она очень любит отгадывать разные шарады, загадки, головоломки.
— А у нее какие-нибудь увлечения есть? Может — вдоль каналов любит бродить, или по Летнему саду? Крестиком вышивает или в церковном хоре поет? Что она любит делать? Может, на уроках что-то мастерила?
Про церковный хор это я так, загнул. Родители бы о таком знали. Ну хотя бы какую-то зацепочку отыскать. Малюсенькую. Но Наталья только потрясла головой.
— Не знаю, чем она увлекалась, врать не стану. А на уроках иной раз сидела, что-то рисовала в тетради. Если мы с ней вместе домой возвращались, то фотографические карточки в витринах любила разглядывать.
Ну, кто из нас не любил на уроках рисовать? Даже я, хотя и рисовать не умею. Ручки-ножки, огуречик. Фотографии в витринах все разглядывают. Может, искала портрет своего отца, Сергея Голицына? Вообще, не стоит ли осторожно проверить — а не искала ли Полина контактов с родственниками биологического отца? Как бы мне графиню Левашову потрясти?
— А вы действительно не пишете рассказов? — опять перешла на скользкую тему Наталья.
— Не стану ни подтверждать, ни опровергать. Желаете считать, что Максимов с Чернавским одно лицо — воля ваша. Нет, не считайте. А я когда-то писал стихи, — признался я. — Но вовремя осознал, что они плохие. Ужасные. Последний опус был таков: «Паршивые стихи свои, я посылаю ко чертям, но черти ведь не дураки, они не взяли этот хлам».
— Жаль… — разочарованно вздохнула Наталья. — А я-то собиралась похвастать — мол, с самим Максимовым познакомилась.
— Так вы похвастайтесь, — предложил я. — Как я полагаю, Максимов ничего опровергать не станет. Слышал, что Полина тоже пишет стихи?
— Если и писала, то нам она не показывала. Она вообще очень скрытная барышня.
— Скрытная-то скрытная, но вам известно, что родители к ней равнодушны, и прочее?
— Я несколько раз бывала у нее дома, — пояснила барышня. — И каждый раз слышала брань ее матушки. А отец, когда приходил со службы, только кивал и шел мимо. Не помню, чтобы у нее спросили — мол, как у тебя дела? Кухарка с горничной больше заботились о Полине, нежели ее родители. Кухарка спрашивала — мол, барышня, сыта ли ты? А горничная отметками интересовалась. Признаться, мне было очень неприятно приходить в этот дом. Не понимаю, как она жила столько лет в этом аду?
Мне тоже этого не понять. Но барышне попросту деваться некуда. Идти топиться? Нет, Полина молодец. Она боец.
А у меня еще одно дело имеется. Но это недолго. Возьму извозчика, заверну на Невский, пусть он пять минут подождет.
— Что это? — настороженно спросил участковый пристав Людвиг Людвигович Сакс, когда я придвинул к нему сложенную газету, в которой угадывались листы бумаги. Он что, решил, что я ему нелегальные прокламации притащил, а теперь потребую распространить их на вверенном участке?
— Посмотрите, — предложил я.
Сакс принялся перебирать листы. Просмотрев первые два, с изумлением воскликнул:
— Так это же мои показания, показания Мироновича, и все прочее!
— Именно так, — улыбнулся я, поднимаясь со своего места. — Людвиг Людвигович, я прошу вас меня простить — хотел к вам пораньше забежать, но важные дела отвлекли. Убийство с Сыскной полицией раскрывал, а еще барышню пришлось искать, да вы, наверное, сами знаете — до полицейских участков информация о пропавших людях поступает. Понимаю, вы уже извелись, поэтому еще раз прошу простить за задержку.
— Подождите, Иван Александрович, — растерялся старый полицейский служака. — Так вы что, дело в отношение меня открывать не станете?
— Не стану, — покачал я головой. — Ни дело против вас открывать не стану, ни в департамент полиции материалы на вас передавать.
Говорить, что Сакс уже и так себя достаточно наказал? Нет, это уже из области морализаторства.
— А мне зачем принесли? — недоумевал участковый пристав.
— Затем, чтобы вы сами всем этим распорядились — оставите себе на память, в печку бросите. Я, поначалу сам собирался все сжечь, — пояснил я. — Потом подумал — лучше я вам отдам, чтобы не думали — мол, у Чернавского на меня компрометирующие бумаги лежат, а вдруг он от меня чего-то потребует? Станете себя изводить, а еще, не дай бог, обо мне плохо думать.
Только отдал фуражку горничной, как был немедленно атакован.
— Ваня, братишка, как я соскучилась! — завопила Анька, повиснув у меня на шее. А ведь тяжеленькая у меня сестричка. Точно сказать не могу — на руках я ее давно не держал… да, когда мы с отцом спящую девочку из кареты выносили, но показалось, что поправилась. И личико стало чуть-чуть круглее. Но так даже лучше, если у девочки — то есть, у барышни, щечки появились.
Похоже, Анечка сидела в засаде, чтобы неожиданно и так бурно поздороваться. А ведь я сам, очень рад появлению сестрички. Ну да, девчонка вредная, и нам с Леной вдвоем хорошо, но без нашей младшенькой чего-то не хватало. И вот, наконец-то. Так и вспомнилась реклама из детства «Тетя Ася приехала». Правда, с чем она приехала, не помню.
Покружил Анечку — ну да, точно, поправилась, попытался поставить на место. А барышня получила замечание от Людмилы, своей бонны, которая у нас считается горничной.
— Анна Игнатьевна, барышням полагается вести себя сдержанно и не вешаться на шею молодым людям, пусть они и считаются вашими братьями.
— Да ладно, немножко-то повисю, — хмыкнула учащаяся барышня, но меня отпустила. Разумеется, сразу же принялась командовать: — Ваня, мой передние лапы, и приходи чай пить. Леночка уже на стол накрывает. Я из Череповца печенье привезла, от Лентовских. И вкусности всякие.
— Анна Игнатьевна, сколько же можно вам говорить? — обреченно вздохнула бонна. — Я уж не говорю, что у Ивана Александровича не лапы, а руки, а то, что давать подобные наставления неприлично.
— Да-да, вы совершенно правы сударыня, — не стала спорить Аня. Шаркнула ножкой, присела в полупоклоне. — Виновата, больше такого не повторится. А если и повторится, но не такое.
— Тяжело с ней? — с сочувствием поинтересовался я у Людмилы, но та только неопределенно повела плечиком, и ушла.
Странная у нас горничная. Все понимаю — обидно бывшей преподавательнице Смольного института и дворянке, служить в горняшках, быть на побегушках у вчерашней крестьянки, а еще и заниматься ее воспитанием. Но кто неволит? Отец с маменькой уже не раз заводили разговор — дескать, мадмуазель Людмила, мы готовы вам и жалованье повысить, и за общим столом вы должны сидеть, если станете числиться гувернанткой, но она ни в какую. Это что, способ самоуничижения? Или ей денег не надо? Все-таки, горничная получает семь рублей (у нас девять), а гувернантка меньше, чем за двадцать работать не станет, да еще с господским столом и отдельной комнатой. Впрочем, это ее выбор. Сама решила «опроститься», побыть женщиной «рабочей профессии».
Леночка, успевшая накрыть на стол в нашей любимой Малой столовой, радовалась, не меньше моего. Понятно — приехала подружка, которая скрасит ее одиночество и скуку, хотя сама супруга в этом не признается — дескать, дел у нее хватает. Но я-то переживаю.
Поцеловав любимую, спросил:
— Леночка, наша сестренка свою старшенькую не привезла?
Девчонки сразу поняли, о чем речь. Леночка, улыбаясь, сказала:
— Я тоже опасалась, когда карета во двор заехала. Думала — кого мне встречать придется— не то барышню, не то козочку?
— Коза предпочтительней, — не удержался я от шпильки. — Стоит себе в стойле, иной раз блеет, сено просит, зато не командует.
— Ну вы тоже, совсем уж обо мне плохо думаете, — надулась Аня. — Когда это я вами командовала?
Мы с Леной переглянулись, дружно засмеялись. Не командует она! Если впрямую не командует, то манипулирует, добиваясь своего. Другое дело, что эти манипуляции отторжения не вызывают и нами принимаются. К тому же — мы уже Анькины ухватки знаем.
— Поросята вы, пусть и без пятачков, — пришла Анька к выводу. — И чего это я по вам скучала? Печенье им привезла, а могла бы сама по дороге съесть. Ладно, Ваня — он вообще без совести, а Лена-то могла оценить! Ишь, а еще подруга. Я-то ей самое вкусное печенье везла, варенье от тетушки, а она…
Пришлось нам с Леной бросать чай, вкусные печенинки (чувствуется кухня Лентовских) и утешать Аньку. Конечно же, и дулась она не всерьез, и мы это понимаем, но, опять-таки, определенный ритуал. И впрямь — печенье же довезла? А вот где наши пирожные? Правда, если они с кремом, то дороги бы не выдержали.
— Я Маньку проведала, убедилась, что у ней все хорошо, — вздохнула Аня. — Тетя Нина с Фросей ее обихаживают. И меня она уже забывать стала.
Так ведь поговорка о том, что с глаз долой — из сердца вон, применительно не только к людям, но и к козам.
— Как вообще славный город Череповец? — поинтересовался я, а Леночка поддакнула:
— Да, как он там?
— Слушайте, я и Череповца-то толком не видела, — вздохнула Анечка. — Как только к Анне Николаевне приехали, так меня сразу за стол — дескать, барышня, покушай с дороги! Спрашивает — как там любимая племянница, почему редко пишет, всего раз в неделю? Потом от Лентовских пришли — мол, Иван Андреевич и Мария Ивановна очень питерскую барышню видеть хотят. Как же туда не сходить? И о делах перетолковать, да и пирожные у них самые лучшие. А потом от Василия Яковлевича и Веры Львовна посланник — а где сестренка нашего друга? Им же интересно — как там их друг Ваня? И все меня сразу кормить, да еще говорят — что-то ты барышня в столице похудела, давай-ка кушай! Отобедала — так меня Муся изловила — пойдем чай пить! А как откажешь? А следом Катя. А ведь мне же еще в Борок надо было, а там тетя Галя с пирогами. А пироги у нее вкусные. Еще батькин… то есть, батюшкин хозяин, господин Высотский. Ему тоже захотелось со мной поговорить. А если поговорить — так тоже обед. Вишь, пока я в Череповце-то жила, не слушал, а теперь призадумался — а не стоит и на самом деле построить дома для работников, которые железо куют? Но опасается, если Иван Андреевич завод построит, то все работники к Милютину переметнутся. Я ему говорю — вы без людей не останетесь. По первому времени кто-то к Милютину и уйдет, все-таки, на паровозостроительном заводе платить станут больше, чем у него, но все образуется. Ивану Андреевичу только умелые люди нужны, а сколько ему работников надо? Ну, сто допустим, двести, но мужиков-то в деревнях хватает, все равно работу в городе искать станут.
Значит, Анна все-таки не зря в Череповец съездила. Съездила, и ценные указания купцам первой гильдии выдала. Ну, эта может.
— А по самому заводу паровозостроительному? — поинтересовался я. — Место нашли?
— Не только нашли, но там уже деревья вырубили, котлован роют, скоро фундамент начнут закладывать, а до осени стены возведут, крышу поставят. Мужики как раз отсеялись, сено косить еще рано, работников много понабежало. Кое-кто, из малоземельных, уже заявили, что готовы на этом заводе работать. Не пришлось бы городскому голове еще одно заводское училище открывать. Еще Иван Андреевич собирается у себя электростанцию ставить — мол, и по ночам можно будет работать, значит, паровозов больше выпускать. Самое сложное потом будет — оборудование ставить, но справятся. Кстати, Василий Андреевич тебе поклон шлет и сообщает, что он первые денежки перевел — триста рублей. Он для этого на твое имя специальный счет в Волжско-Камском банке открыл, чтобы не путаться — что и от кого. Захочешь, чтобы деньги сюда переводили — письмо напиши.
— А что за Василий Андреевич? — не понял я. — И за что деньги?
— Василий Андреевич — брат Ивана Андреевича. А деньги тебе за твою идею с маслом. Говорит — первую партию уже в Нижний Новгород отвезли, распродали сразу. Теперь собирается стадо расширять. Стадо расширит — и масла больше, и твоя доля больше. И коз еще стали разводить, таких… с пухом которые.
Точно же, из головы вылетело, что у Милютина еще и брат имеется. Тот самый, который и претворяет в жизнь прожекты старшего брата. А я-то уже и забыл, что шел разговор о парижском масле. А братья Милютины помнят. Но вроде, я от своей доли отказывался? Просил, чтобы ее на что-то другое использовали? Или нет? Не помню. Лучше я потом письмо Ивану Андреевичу напишу, уточню.
— А еще я господина Федышинского встретила, — сообщила Анька. Лукаво посмотрев на меня, сказала: — Михаил Терентьевич спрашивал — дескать, не собирается ли Иван Александрович обратно? Мол, медикам положено атеистами быть, но он, после твоего отъезда, каждый день в собор ходит и свечечку ставит. Знаешь, за что?
— Догадываюсь, — буркнул я. — За то, чтобы Чернавский обратно не возвращался.
— Не-а, не совсем так. За то, чтобы в Петербурге тебе и карьера шла в гору, и, чтобы он там чины получал. Сказал, что на радости даже пить бросил.
Вот так вот. А я старого медика другом считал. А он, вишь, пить бросил.
Но в общем и целом, ничего в Череповце не изменилось. Младшая Нюшка Сизнева растет, скоро ходить начнет, Петька всю зиму отучился в школе, авось, через пару годиков сможет в Александровское техническое училище поступить. А там, как его в Политехнический институт преобразуют, станет учиться дальше.
Все так, и все по-прежнему. Изменения начнутся потом, когда через город пройдет железная дорога, заработает паровозостроительный завод.
Вот, если бы еще металлургическое производство туда подтянуть, как в моем времени. Оленегорский окатыш, каменный уголь из Воркуты. Еще бы придумать что-то такое, чтобы не строить Рыбинскую ГРЭС, и не затапливать тысячи гектаров земли.
— Ваня, ты о чем задумался? — отвлекла меня Лена. — Послушал бы, что Анечка рассказывает о твоем бывшем коллеге.
— О ком это?
— Об окружном прокуроре Книсмице, — пояснила Лена. — Аня сказала, что он подал в отставку, а теперь решил удалиться в монастырь.
— Ага, — подтвердила Аня. — Девочки из гимназии сказали, что он уже и отставку получил, только не знает — в какой монастырь идти?
Я только покачал головой. Кажется, дошло, что случилось с Эмилем Эмильевичем, который стал избегать и жену, и любовницу. А я-то и понять не мог — что с ним такое? Какие-то метания, смятение чувств.
— Но он же, вроде, собирался в уездное земство устроиться?
— Видимо, передумал, — хмыкнул Аня. Потом посмотрела на меня и спросила: — Ваня, а ты говорил, что больше на убийства не станешь бегать, как в Череповце, а будешь в кабинете сидеть. И что такое?
— Ну, я сейчас в кабинете не сижу, потому что барышню потерявшуюся ищу, — растерянно отозвался я. — А по убийству… тут все случайно получилось. Да, а ты-то откуда знаешь? Я даже Лене ничего не говорил.
— Да, и я не знала, — удивилась Лена. — Ты же говорил, что барышню ищешь?
— Барышню я ищу, это у меня главное. Вон, сегодня все утро с ее подругами разговаривал. А по убийству, так там и рассказывать не о чем, — развел я руками. — Все чисто случайно вышло. Пошел вчера со своим напарником из Сыскной полиции поговорить, уточнить кое-что — мне одному Петербург не обойти, а там убийство. И следователь, который должен работать, куда-то пропал. Вот, пришлось подключиться.
— Правильно, как убийство, так наш Иван, словно боевой конь, услышавший звук трубы, побежал раскрывать, — усмехнулась Аня.
— Так там и раскрывать-то нечего было. Все без меня раскрыли. Я только осмотр провел, с потерпевшим поговорил, — хмыкнул я. — Но ты скажи, откуда знаешь?
— А вы газеты сегодняшние не читали? — поинтересовалась Анька.
— Не успел — какие газеты? — слегка возмутился я.
— И я не читала, — покачала головой Лена и пояснила. — Я сегодня с кухаркой и горничной ножи с вилками чистила. Маменька из Новгорода целый ящик столового серебра прислала, а оно черное. Написала — мол, все почистим, как приедет, но зачем ждать?
— А разве хозяйка дома должна серебро чистить? — удивилась Анька.
Признаться, я тоже.
— Вот, серебро-то как раз хозяйка и должна чистить. Этому меня еще моя маменька учила, и тетушка. Все остальное пусть прислуга чистит, а серебро хозяйка.
— А чем вы чистили? — начала расспрашивать Аня, да еще с неким профессиональным интересом.
— Можно мелом, а мы зубным порошком, а чем еще?
— Ну, чем-нибудь таким…— сделала Анька неопределенный жест рукой. — Так, чтобы не мучиться, сразу закинуть, пожамкать немного, а потом вытащить чистеньким и блестящим.
— Серебро можно раствором аммиака чистить, — подсказал я. — Еще аммиаком хорошо стекло мыть, хрусталь. Правда, аммиак нужно в воде разводить, а сколько капель — не помню.
Мои барышни дружно уставились на меня, а Лена спросила:
— Ваня, а ты откуда такие вещи знаешь? Про серебро, про стекло?
— А про аммиак? — заинтересованно спросила Анька.
Ишь, юный взрывотехник считает, что ее братец уж совсем человек темный. А он умный. Да, откуда я про аммиак знаю? Хм… а откуда про применение в быту знаю? Серебро, предположим, самому доводилось чистить, когда практику проходил в музее. А про стекло… Как объяснить, что в 90-е годы будущего столетия, офицерской жене — моей тамошней матушке, приходилось выкручиваться? Тогда все выкручивались, как умели. Это потом появились всякие специальные средства — пшикнул на окно, тряпкой протер, красота и чистота.
— Про аммиак узнал, когда судебную медицину учил, — начал я врать. — С его помощью рекомендуют проверку проводить — умер человек или нет. Тряпочку намочить, поднести к носу. Если живой — то очухается. — Подумав немного, добавил: — Разумеется, не всегда.
— Точно, — с уважением посмотрела на меня Анна. — Александр Порфирьевич говорит — лучше всякой нюхательной соли барышень из обморока выводит. Я понюхала как-то… бр-рр. Точно, если не помер, сразу очухаешься. В нашей лаборатории раствор аммиака имеется. Попросить, чтобы скляночку налили?
— Лучше не надо, — испугалась Лена, а я поддержал супругу: — Принесешь, а потом нам всем будет большой бр-рр.
В Анькиных ручках и нашатырь может превратиться в взрывчатку. Пытаясь уйти от темы, напомнил:
— Ты что-то про газету говорила?
— Ага, сейчас, — отозвалась Аня. Встала, и ускакала.
Когда же она научится ходить не спеша, как положено приличной барышне?
— Ваня, а знаешь, что я подумала? — спросила вдруг Лена.
Господи, неужели, про аммиак?
— Я тут подумала… — повторила Лена. — Возможно, все-таки стоит сказать Ане, что у нее есть сестра? Не ждать, как отреагирует на это Полина? Сестра, она сестра и есть. Ты опасаешься, что пропавшая барышня Аню как сестру не воспримет? И такое возможно. Вот, как бы ты сам воспринял, если бы узнал, что у тебя есть брат? Очень бы обрадовался?
— Не слишком, — признался я. — Скорее — удивился бы.
Вопрос, что называется, сложный. Уверен, что у моих родителей — ни у отца, а уж тем более, у матушки, побочных детей нет. Но если чисто теоретически рассуждать, не слишком бы я обрадовался. Здесь вопрос даже не в родительских деньгах, не в наследстве, о котором переживает графиня Левашова. Все проще. Жил я себе один, а тут — бац, и какой-то брат? И родительскую любовь придется с ним делить. Впрочем, это-то я переживу, сам иной раз осознаю, что я не тот Иван, который должен сидеть в этой шкуре. Сам себе удивляюсь, что считаю своими родителями людей, которых увидел всего два года назад, а то и меньше. Хорошо, если этот брат окажется приличным человеком, а если нет? Появится на моем пути какой-нибудь пьяница, дебошир, а то и просто — порядочная сволочь, и что с этим делать? Любить как брата? Так все люди братья, только некоторых из них я в тюрьму сажаю, и на каторгу отправляю. А есть и такие, которых, вроде бы, на каторгу не за что отправлять, а избавиться от них хочется.
— Мне кажется, Анечке нужно правду узнать. И пусть не считает, что она одна в этом мире. И эта девочка, тоже. А там — как они сами решат.
Пока мы с супругой рассуждали, появилась Аня с «Санкт-Петербургским листком». Завернув газету, чтобы было удобнее, прочитала вслух:
'Позавчера в доходном доме на Крюковом канале свершилось злодейское преступление. Приказчик К. обнаружил в своей квартире хладный труп любимой супруги Агафьи, плавающей в луже крови. Супруги прожили вместе в любви и согласии двадцать с лишним лет, вырастили двух прекрасных дочерей, по воскресным дням нянчились с внуками. Усилиями Сыскной полиции удалось установить, что преступник — отставной солдат Кокарев, ранее бежавший из турецкого плена, который является близким родственником несчастной женщины. Что заставило бывшего героя совершить беспримерный по своему чудовищному воплощению акт немыслимой бесчеловечной жестокости и отрезать голову своей родственницы? Кто сможет на это ответить? Что же это? Жадность? Несчастная любовь? Или иные причины?
Нужно отдать должное нашей Сыскной полиции — преступник задержан спустя десять часов после совершения им сего злодейского акта, и спустя три часа после того, как полиция узнала об этом гнусном преступлении. Заметим, что кроме Сыскной полиции в расследовании кровавого злодеяния принимал участие самый известный судебный следователь России г-н Чернавский'.
Аня читала с выражением, а завершив чтение, спросила:
— Ну как вам сей опус?
— Ужас, — только и произнесла Леночка. — Про слог и стиль я вообще молчу. Неужели людям такие подробности интересны? Кровавое, бесчеловечное…
Мысленно удивился оперативности репортера, а еще тому — зачем меня-то сюда приплетать? И кто всю эту информацию слил? Неужели сам Казначеев? Александр Алексеевич не производит впечатления болтуна.
— Руки бы оторвать репортеру, который все это писал, — грустно заметил я. — А заодно — редактору голову открутить, который проглядел, что злоумышленника назвали преступником до вынесения приговора. А вообще, убийство раскрыто, осталось лишь кое-какие детали уточнить, допросы провести — рутинное дело. Меня сейчас другое волнует.
Я вкратце рассказал о бегстве из отчего дома шестнадцатилетней барышни. Упомянул о том, кто ее родители, а еще — что мать мне кажется странной, а отец откровенно говорит, что он ей не родной.
— Бедная барышня, — пожалела Аня незнакомую девочку. — Я бы на ее месте давно сбежала. Правда, — призадумалась названная сестричка. — Как говорит Ваня, вначале следует продумать пути отхода. Во-первых — куда сбегать, чтобы не попасть в лапы каких-нибудь негодяев? Во-вторых — на что существовать дальше? Деньги тебе птицы в клюве не принесут, а жить как-то надо. Если жить честно, то придется что-то придумать. И документы нужны. Одна бы Полина не вытянула.
— Понятно, что этой барышне кто-то помог. Кто-то за ней стоит. Боюсь, пока я это не смогу вычислить. Есть кое-какие мысли, но пока не знаю — как мне все вместе соединить? Но дело-то пока не в самой барышне. Аня, ты будешь очень удивлена, если я скажу, кто настоящий отец Полины.
— А почему я буду удивлена? — хмыкнула Анька. — Я бы удивилась, если бы узнала, что ее отец это ты. Но ты и по возрасту не подходишь, да и порядочный ты у нас, чтобы детей на стороне заводить. На Александра Ивановича грешат, что я его дочь — но я-то знаю, что это не так. А про остальных-то что удивляться?
Ну, коза. Не то она мне комплимент высказала, не то напротив — сомнение в моих мужских способностях?
— Аня, отцом Полины является Сергей Борисович Голицын. Ты бы хотела с ней познакомиться?
— Вот это да! — пришла в изумление Анна. Ладно, что не присвистнула. Подумав, сказала: — Если честно, то я не знаю — хочу или нет. Если бы, годика два назад узнала — забегала бы от счастья, а теперь… Нет, точно не знаю. И в сердце у меня ничего не стучит, не екает. Кто знает, сколько там детишек у князя Голицына по белому свету скачет, но мой-то отец все равно Игнат Сизнев. Был он им, им и останется. И родственники у меня есть. Два брата, и две сестры. А еще названная маменька.
Анечка встала из-за стола, отошла к дивану. Уселась, уставившись в одну точку. Как бы наша младшенькая плакать не начала. А ведь и начала. Ох, редко Аня плачет, но у меня от ее слез сразу, словно нож по сердцу. Вообще не могу видеть, как девчонки плачут.
Конечно же, мы с Леной подбежали к сестренке, уселись и обняли ее с двух сторон.
— Ань, ты чего?
— Анечка, не плачь, мы тебя очень любим.
— Мне барышню эту жалко, — пояснила наша сестричка. — Как же ей жить-то? Ваня, когда ты ее найдешь, обязательно нас познакомь. Нельзя, чтобы барышни одни на белом свете жили.
Интересный подход. Когда найдешь. А найду ли? А если поступить совершенно наоборот?
Допросная камера в Коломенском полицейском участке правильная — стол, два табурета, вмонтированные в пол. Как их там присобачили? Ага, скобками прикрепили. Задержанный следователя табуретом не навернет.
Видимо, пребывание в турецком плену так отразилось на младшем брате приказчика Кокарева, что проходит у меня подозреваемым, что он сам стал похож на восточного человека — лицо загорело до черноты, щурит глаза, голова выбрита — правда, щетина уже отросла. А еще русская рубаха, заправленная в турецкие шаровары. Шрам на лице тоже придает Кокареву облик «коршуна пустыни».
Разложив перед собой бумагу и письменные принадлежности, представился и перешел к делу:
— Итак, давайте все сначала, и по порядку — фамилия, имя отчество, вероисповедание, сколько лет от роду…
— Федор Егорович Кокарев, тридцати одного года от роду, бывший унтер-офицер 123-го пехотного полка 2-й бригады… православный.
При слове православный Кокарев-младший запнулся. Ладно, мы это отметим про себя, пока акцентировать внимание не будем. Не исключено, что это просто особенности речи. Все-таки, человек долго прожил в Турции, разговаривал исключительно по-турецки, возможно, что и думать стал на чужом языке. Теперь по-русски говорит так, словно вспоминает слова. И речь слегка напевшая, тягучая.
Брат у него мещанин, а он называет себя унтером, пусть и бывшим.
— Теперь, с момента ухода на военную службу — где служил, как служил. Как в Турции оказался, сколько там прожил, отчего в Россию решил вернуться?
— На службу пошел двадцати годов… значит, было это… — Кокарев задумался, прикидывая — в каком году это было?
— Если сейчас тебе тридцать один, значит — в семьдесят четвертом? — решил подсказать я. Даже я сумел вычесть одиннадцать из восьмидесяти пяти.
— Стало быть, в семьдесят четвертом, — согласился Кокарев. Виновато улыбнулся. — Я по-русски то, пусть и подзабыл, но говорю, а считаю по нашему плохо.
Ну, ничего страшного. В Османской империи иная система летоисчисления, не наша. А если жил где-то в глуши, там вообще время не считают. Вон, спроси нашего мужика — какой нынче год, так призадумается. А если начнешь выяснять — когда и что было, репу зачешет, пожмет плечами и ответит — ну, до свадьбы это еще было. Или — до убийства государя-императора.
— Ладно, это детали. — кивнул я. — Запишу, что воинскую повинность пошел отбывать в семьдесят четвертом году. Дальше?
— А дальше служить стал, потом на войну погнали, братьев-славян от турок спасать.
Немножко покоробило — на войну погнали. Но тоже так говорят. Нижним чинам не разъясняют — зачем воюют, а коли и разъясняют, то не всегда. Солдатское дело приказы выполнять.
— На войне кем служил?
— Стрелком был, потом меня в команду охотников отобрали.
Вот оно что… Охотники. Те самые, которые добывают «языков», а еще снимают вражеских часовых. И снимают, как мне известно — кто-то из ветеранов рассказывал, именно так, как и была убита женщина — втихую подходят сзади, зажимают рот, и режут горло. Бить в спину, в сердце — очень неловко, горло надежнее. А я-то дурак на турок грешил. Еще думал — насмотрелся человек на жестокости, научился. Забываю, что на войне добряков не держат.
— В плен во время разведки попал? Ранило, товарищи убитым сочли, бросили?
— Нет, — помотал головой Кокарев. — Под Никополем, в дневном бою дело было, мы с турецкой кавалерией схлестнулись, в каре построиться не успели, турки нас и смяли. Те, кто жив был — убежали, а мертвые да раненые в поле остались. Турки живых, кто на своих ногах был, в плен погнали. Меня сшибло, мордой ударился, без памяти был. Очухался, а меня уже сапогом под ребра пинают, руки веревкой крутят.
— А раненых?
— Раненых, что тяжелые, знамо дело, добили, — равнодушно сказал Кокарев. — Мы ведь тоже, иной раз, тоже турецких раненых добивали, если в горячке боя.
— А дальше что?
— В плену был, в зиндане сидел — сначала в Болгарии, потом в туретчину погнали. И там сидел, а потом, как война закончилась, на работу определили. Крестьянствовал на бея, спину гнул. Потом на турчанке женился. Вот и все.
— Ислам когда принял? — поинтересовался я.
— Не принимал я ислама, истинный крест! Веру свою христианскую блюду!
— Федор, ты меня за дурачка не считай, — усмехнулся я. — Если женился на турчанке, точно, что веру тебе пришлось менять. А проверить — мусульманин ты или нет, сам знаешь — очень просто. Городовых позову, из штанов тебя вытряхнут, и посмотрим.
Верно, мои слова слегка взбесили задержанного и он заорал:
— Да, принял ислам. Только не тебе меня судить, ваше высокоблагородие! Знал бы ты, каково это в зиндане сидеть, когда жрать нечего, а турки хлебные корки бросают, да огрызки всякие, да посмеиваются — мол, видишь руски, каково к тебе твой царь относится? Помогает тебе твой бог? А согласишься веру принять — сразу и выпустим. Знаешь, что такое зиндан?
На крик в допросную заглянул озабоченный Казначеев — типа, не бьют ли следователя? Улыбнувшись Александру Алексеевичу, сделал жест — дескать, все в порядке. Подождав, пока подследственный успокоится, пожал плечами:
— Так я вас и не сужу. Меня там не было, не знаю, как сам бы себя повел, для протокола спрашиваю. И что такое зиндан — тоже знаю. Яма в земле, сверху решетка лежит.
Самое интересное, что за отход от православия и переход в ислам, Кокареву, скорее всего, ничего не будет. Официально, по документам, он числится православным, да и сам это подтверждает. А то, что изменив одной вере, изменил и второй — этот вопрос нужно задавать иерею. А я…
А я вчера специально смотрел главную книгу следователя — Уложение о наказаниях, раздел «О преступлениях против веры». Обещают к концу года прислать подкорректированное и отредактированное «Уложение», но пока у нас действует старое.
Так вот, согласно закона, «За отвлечении, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет». То есть — должны наказывать турок, которые Кокарева в свою веру обратили. Но это, как сами понимаете, нелепость.
Привлечь к ответственности человека, сменившего веру в силу определенных жизненных обстоятельств — плен, угрозы и прочее, невозможно. Поэтому, вынесу-ка я специальное постановление, по которому эпизод перехода в ислам передается на рассмотрение матушки-церкви, копию переправлю в Святейший Синод, и пусть священник, окормляющий Дом предварительного заключения на Шпалерной, проводит беседы с задержанным, возвращает его в лоно православной церкви. Может, Кокарева даже крестить придется? Ну, тут я не знаю.
— Значит, принял ислам… Сколько вас в зиндане сидело?
— Человек двадцать, может и больше. Не считал. У нас там каждый день помирал кто-то, а на его место другой заступал.
— А сколько ислам приняло?
— Двое.
Двое… Не знаю, много это или мало, но определенный процент пленных русских солдат ислам принимало. И в двадцатом веке такое было, и в девятнадцатом.
— Какое имя дали?
— Фахраддином крестили… то есть, нарекли.
Фахраддин Егорович, значит? Нет, не звучит.
— Против своих воевал?
— Да ни в жизнь. Да и когда воевать-то было? Полгода в плену, потом на Атиф-бея работал.
Задать вопрос — а если бы предложили, против русских воевать, пошел бы? Глупый вопрос. Это все равно, что задаваться вопросом — а пошел бы генерал Кутепов служить Гитлеру, если бы дожил? Может и пошел бы, а может, стал бы гером Сопротивления.
Во время присоединения Бухарского и Хивинского ханств, бывало такое, что русские, принявшие мусульманскую веру, переходили на строну противника, и воевали со своими вчерашними братьями. А кое-кто, вроде Осман-бека, ранее именовавшимся Александром Яковлевым, урядником из казачьего войска, сделал приличную карьеру, возглавив трехтысячный отряд. Не помню, какое он звание получил у хана, но если по-нашему, не меньше полковника.
Ладно, такой вопрос задавать не стану, смысла нет.
— Значит, работал на бея, потом женился?
— Женился, — кивнул Федор — Фахраддин. — У Атиф-бея на бахче сторож жил, Альтан-баба, у него дочка. Тоненькая, беленькая вся из себя. Бейзой звали. Славная девчушка, но замуж ее никто не брал.
— Бесприданница?
— И это тоже, а еще у нее один глаз слепой был — наткнулась на палку, глаз и ослеп. Кто такую замуж возьмет? А я решил, что по мне, так и такая сойдет. Женился, Атиф-бей нам лачугу выделил, крышу поменяли, двое мальчишек родились.
Кокарев замолк, собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал. Но видя, что человек начал замыкаться в себе, слегка подтолкнул:
— И как жилось в Турции? Сытно?
— Какое там сытно, — скривился бывший солдат. — Бедность там, похуже, чем у мужиков наших. Лепешки с луком, да каша. Лучше, чем в зиндане, но хуже, чем на службе. Сыр иной раз. Мясо — если только соседи позовут, где свое взять? Простоквашу пей — так поди, найди-ка ее, если своей коровы нет. Ни водки, ни вина нельзя. А еще работать пришлось. Я же до службы в типографии служил, должен был наборщиком стать, а тут такое… И в поле, с кетменем, и конюшни у Атиф-бея чистил, нанимался лук собирать, а жена виноград. Но дети, жена, вроде, а вместе, со всем управиться можно. Язык начал понимать, стали меня нанимать на базаре сидеть, с товарами, вроде приказчика. Полегче стало, посытней.
Федор — Фахраддин опять замолк, а потом продолжил:
— Ну, а потом оспа пришла, — продолжил бывший унтер. — У меня-то на службе прививка была, а у моих-то… Почти вся деревня от оспы померла, а кое-кто посчитал, что я виноват. Мол — пусть и правоверный, но все равно, чужак. Не били, камнями не бросались, но смотрели косо. А что тут поделать? Своих схоронил, да и пошел я, куда глаза глядят.
— Так уж — куда глаза глядят?
— Так, а куда глядят? В Россию, куда мне еще? Дошел до Константинополя, в порт пришел. Узнал, что там русский корабль стоит, пошел капитана искать. Капитана не нашел, но моряков нашел. Сказал, что свой я, из плена иду. Корабль военный, посторонним на нем не положено быть, но пожалели, в трюме спрятали. Всю дорогу до Одессы кормили, даже ведро за мной выносили.
— А в Одесе что?
— А в Одессе меня отай выгрузили, в порту местечко нашли, потом на вокзал железнодорожный отвели. Там тоже сказал, что из плена домой возвращаюсь. Прямого-то поезда до Киева не было, с пересадками ехал, но кондуктора меня из рук в руки передавали, так до Москвы довезли, а там и до Питера недалеко.
— Приехал, что дальше?
— А дальше пошел на квартиру отца, соседи сказали, что помер он года четыре назад. Могилка я знаю где — рядом с матушкиной. Адрес Антона назвали, брата нашел.
— Брат обрадовался?
— Да кто его знает? Может, обрадовался, а может и нет. Отцу обо мне похоронку прислали, живого отпели. Первое время у Антона жил, потом городовой явился — мол, кто таков? Почему без прописки живет? А где вид на жительство? Брату сказали — мол, в кутузку мы твоего брата не посадим, раз такое дело — в плену был, уважаем, сами служили, но пусть в военное министерство обращается.
— А почему в министерство не обратился? Ты же у них в списках потерь числишься, а так, хоть немножко, но списки бы сократил. Тебе в само министерство идти не нужно, да тебя бы туда и не впустили, — сообщил я. — Пришел бы в участок, прошение подал. Так мол и так, считаюсь мертвым, а я жив-здоров. Может, тебе как унтер-офицеру и льготы какие вышли.
Хотя, что уж теперь-то, задним числом?
У меня теперь с тобой, русский турок, проблемная ситуация. Ты, вроде бы, и живой, но в мертвецах числишься. И в мертвецах, что проходят по военному ведомству. Был бы ты действующим военнослужащим, голову бы не ломал — арестовал, предъявил обвинение, допросил и передал военной прокуратуре. И судил бы тебя военный суд. А что теперь? Военному суду ты нафиг не нужен, нашему тоже. Статус непонятный. Теперь придется составлять запрос за подписью прокурора, отправлять его в Военное министерство, пусть они Федора Кокарева «оживят», списывают со службы, восстанавливают в звании. Не исключено, что ему за годы плена какое-то довольствие положено. В иное время бы еще и контрразведка с тобой перетолковала — а вдруг тебя турки завербовали? Тут, такое дело, что все может быть.
Вот, как все сделают, пусть нам и передают, а уж мы, с превеликим удовольствием, на каторгу отправим.
— Так все закрутилось как-то, — поморщился Федор — Фахраддин. — Все собирался, да оттягивал. Я у Антона-то только поначалу жил, потом с Люськой познакомился, понеслось. У нее своя комната есть, стирает баба день-деньской, а я так, на подхвате. Я ведь уже говорил, что до службы в типографии работал? Но та типография закрылась, а где хозяин мой бывший — бог его знает. Прошелся по другим — все у меня вид на жительство спрашивают. А где я его возьму? Да и зачем мне вид на жительство, если я в Питере и родился, и вырос? Вот, подрабатывал по мелочи — баржи в Неве разгружал, на железнодорожном вокзале соль из вагонов выгружал. Но милостыню не просил, не воровал.
— А чего вдруг решил у брата отцовское наследство требовать? — поинтересовался. — Со слов брата — отец ничего не оставил.
— Так, а чего не требовать? — хмыкнул Кокарев-младший. — Пока я кровь проливал, в вонючей яме сидел, он тут и сладко ел, и пил сладко. Ладно, он как старший, долю побольше имеет, но ведь и я отцу не чужой? Не может такого быть, чтобы отец детям ничего не оставил.
— Но откуда Антон пятьсот рублей возьмет?
— Да какие пятьсот? Про пятьсот это я так, для остраски. Хоть бы и сто.
— Ясно. А почему жену брата убил?
— Не хотел я никого убивать, так уж вышло. Мы с Селиваном — извозчиком знакомым, уговорились семью инженера Звонарева на вокзал отвести. Там и сама семья, и вещей много — я за грузчика. Рупь не рупь, но полтину дадут — тоже деньги. У Люськи простыни на чердаке сушились — две штуки сперли, а хозяева вернуть требуют. Две простыни — три рубля. Думаю — дай-ка к Антохе заскочу, рубля два одолжу. Приехал, а там Агафья на меня орать начала! Дескать — да сколько можно? И наследство требуешь, да еще и деньги постоянно занимаешь. Ты уже и так двадцатку занял, а мужу за нее едва не месяц горбатиться. Лучше бы эти деньги дочкам отдать, детки у них. Я Антохе сто раз говорил, что при мужике ни одна кадин не должна рот открывать. Вон, в Турции-то как — кари, если муж гостей привел, стол накроет, и в заднюю комнату уйдет. А у кого комнаты нет, на улицу. А эта в хай — мол, как же тебе не стыдно? Молодой, здоровый, иди зарабатывай. У отца вашего, ничего, кроме долгов не осталось, Антон их два года платил. Хочешь — я тебе и чайник отдам, и часы — подавись. И тут меня такое зло взяло, что я Агафью за волосья ухватил, лицом к стене повернул, а потом глотку ей и порезал.
— А нож зачем таскаешь? И почему ты его в спину воткнул?
— Так я, как из туретчины уходил, нож с собой взял. Мало ли что. А как кири у брата зарезал, думал — куда его? Взял, да в спину воткнул.
М-да, получается, что убийство не спланировано, а произошло спонтанно. Значит, от пожизненной каторги отмажется. И пребывание в плену ему в зачет пойдет, снисхождение сделают. Но десятку свою получит.
— А вещи зачем забрал?
Всё украденное у Антона Кокарева Сыскная полиция взяла на квартире у Люськи. И старые дедовские часы, и серебряный чайник, и прочее. Доказательная база даже без отпечатков пальцев и свидетелей есть.
— Я только то взял, что мне отец мог оставить. Чайник с часами, старую шубу, которая еще матушке принадлежала, да еще кое-что. Ну, постельное белье еще взял, так все равно, отец бы мне выделил. Если все продать, так рублей двадцать, а то и тридцать бы выручили, да у Люськи еще двадцатка отложена. А потом бы мы в Череповец уехали.
— Куда? — растерянно переспросил я. — Почему в Череповец?
— Так мне-то все равно, где жить, после Турции — хоть в Питере, хоть в деревне, а Люське в Череповец хочется переехать.
— А что в нем такого, в Череповце?
— Дело-то в том, что Люська-то у меня баба грамотная. Три класса гимназии отучилась, а муж покойный у нее купцом был. Если бы не разорился, да не повесился от тоски, была бы моя Люська барыней. А тут, приходится на чужих людей стирать. Зато она баба честная, с одним мужиком живет. Я даже ее венчаться звал, упирается.
— Так почему в Череповец-то? — в нетерпении перебил я. Какое мне дело — честная Люська баба, нет ли?
— Так в Череповце-то всегда что-то интересное происходит. Оттуда звездо… звездоплавательные корабли — штуки такие, вроде паровоза, на Марс летают. Еще оттуда девочка Аня в Волшебную страну улетела. И князь этот, как его? Холмогорский, в Череповец иной раз наведывается. В газетах про то пишут, в журналах. Сам-то я не читал, но Люське верю. Да и попусту кто писать станет? Вдруг да на нашу долю счастья привалит?
Утро занято. Запланировал проехаться по редакциям, дать объявления, которые мы с девчонками сочиняли целый вечер, а потом переписывали набело. Но сначала пришлось появиться на службе, объяснить своему непосредственному начальнику — товарищу прокурора Бобрищеву-Пушкину, отчего это следователь по важнейшим делам занимается каким-то плевым убийством — рутинным делом, которое по плечу следователю-территориалу? Начальство, вроде окружного прокурора и председателя суда, тоже газеты читают. И министр будет удивлен, когда окружной прокурор Дыновский к нему с докладом придет. Наверняка поинтересуется — чем там Чернавский занят, ежели ему поручено конкретное дело, да не откуда-то там, а из особого отдела канцелярии Его Императорского Величества?
С газетой вообще непонятно. Казначеев клянется, что он репортерам ничего не сливал, не говорил, но своему начальству обязан был доложить, что за следователь работал по этому делу. И откуда писаки пронюхали — бог весть.
Пришлось объяснять, что на месте убийства оказался случайно — при выполнении основной работы, что Сыскная полиция делала свое дело, а господина Писарева, должного провести осмотр, допросить потерпевшего и свидетелей, на месте не оказалось. Не хотел я «вкладывать» своего коллегу, но пришлось. А теперь, коли сам открыл дело по убийству, придется доводить его до конца. Нужно только заключение эксперта дождаться, запросить кое-какие бумаги, а потом я подготовлю запрос в военную прокуратуру — пусть решают, заберут они дело себе, или оставят нам.
Услышав фамилию Писарева, Александр Михайлович поморщился, а узнав про все тонкости, оживился:
— А ведь пожалуй, будет что прокурору министру докладывать, если тот вопросы примется задавать. Дело сложное из-за непонятного сословного положения убийцы — относится ли злоумышленник к лицам гражданским, или военным? Стало быть, вполне справедливо, что следователь по важнейшим делам этим и занимается.
Призадумавшись, Бобрищев-Пушкин заметил:
— Еще, пожалуй, вдвойне хорошо, что вы там оказались. Вы появились на месте преступления, сразу же включились в работу, а иначе бы случился скандал. Допустим, те же газетчики стали неудобные вопросы задавать — почему министерство юстиции не может организовать работу своих следователей? И градоначальник государю мог о том доложить.
— В общем, следователь Чернавский оказался в нужное время и в нужном месте, — вздохнул я. — А что с господином Писаревым-то станем делать?
— А что с ним делать? — развел руками Бобрищев-Пушкин. — Когда-то он был следователем по особо важным делам, неплохим, кстати, потом стал спиваться. Из-за чего — бог его ведает. Не то жена ушла, не то еще что-то. Пожалели, гнать не стали, но в должности понизили, из Окружного суда на участок перевели. Жалоб на него нет, материалы в мировой суд передаются, а то, что сюда ничего не поступает — так значит, нет ничего достойного. Вот, если бы скандал вышел, тогда предложили уволиться. Но у нас и так людей не хватает, а так, вакансии хотя бы мертвыми душами закроем. Ежели вы рапорт по команде подадите, придется реагировать, увольнять.
Я только рукой махнул. Человек несчастный, пожалеть надо, а государство у нас богатое, лишнего пьяницу как-нибудь да прокормит. Тем более, Александр Алексеевич за него заступился.
— Как у вас с главным делом — розыском пропавшей барышни? — поинтересовался коллежский советник. — Есть подвижки?
Ишь ты, знает о моем задании. Ну так секреты у нас не держатся.
Я только пожал плечами:
— Работаю Александр Михайлович, и Сыскная полиция ищет, но пока все бесполезно. Вроде, всех подруг обошли, без толку.
— Я, когда товарищем прокурора Новгородского окружного суда был, с таким вот делом столкнулся, — принялся рассказывать Бобрищев-Пушкин, — помещик из Валдайского уезда, господин Вельский заявил, что супруга у него пропала. Может, вообще бы не заявил, но батюшка забеспокоился — почему молодая барыня в церковь не ходит, на исповеди давно не была? Потом тамошний предводитель дворянства тоже заинтересовался — почему Вельский один на званый обед пришел, а где жена? А он говорить ничего не хочет — мол, нет жены, да и весь сказ, а почему не приехала — капризничает. Ладно, их дело. Месяц прошел, два, госпожу Вельскую никто не видит. Тут уж предводитель дворянства на всякий случай исправнику сообщил — дескать, не стоит ли проверить, в чем тут дело? Ну, пропала, бывает такое — мало ли, решила с любовником сбежать, или с мужем поссорилась, к родителям уехала. Дело-то такое, житейское. Но, если с любовником, да живая — это одно, а если что-то худое? Вельский говорит — мол, не знает, где жена, неинтересно ему — куда пропала. Прислуга молчит, но видно, что нервничает. Исправник приказал обыск провести — одежда барыни вся на месте, кроме домашнего платья. Тут уж на прислугу надавили, горничная призналась — мол, господа ночью ссорились, а наутро барыня исчезла, а барин приказал никому не говорить. Дескать — уехала, а куда никому не ведомо. Тут уж искать стали, в навозной яме тело нашли. Месяц-то, как сейчас — июнь был, кучу бы до осени трогать не стали.
— А что муж сказал? — поинтересовался я, беря на заметку, что и в моей практике такое может случиться.
— А ничего не сказал. В убийстве-то он сознался, а почему убил, говорить не захотел. Адвокат его уговаривал — мол, скажи, что жена тебе в измене призналась, не выдержал и убил, а тело спрятал, тогда и послабление будет. А он, как баран, уперся. Судите, виноват, жену я убил, а почему — это мое дело. Я на суде обвинителем был, Вельский и там о причинах говорить не хотел. Виновным признали, двадцать лет каторги получил.
— Здесь точно, совсем иной случай, — заметил я. — Вещи барышня собрала, горничная извозчика взяла.
— Так у извозчиков-то, если не деревенский, номера есть, пусть сыскные и спросят — помнит ли номер, — принялся подсказывать товарищ прокурора, словно я такую деталь не знал. Посмотрев на мою физиономию, спохватился: — Да, чего это я… Вы про то и без меня знаете.
— Извозчиков уже по всем стоянкам опросили, — вздохнул я. — И обмундированные городовые, и надзиратели из Сыскной. Теперь попробую через газеты барышню поискать.
— Объявление с приметами подадите? — скептически поинтересовался Бобрищев-Пушкин. Пожав плечами, сказал: — Попробовать можно, только, вряд ли кто-то откликнется. Если только отец награду назначит, но вам тогда столько барышень навезут, устанете нужную выбирать.
На том мы с товарищем прокурора и расстались. Он пошел в сторону приемной Дыновского, наверняка станет докладывать об очередной самодеятельности Чернавского, а я спустился вниз, нанял извозчика и принялся объезжать редакции газет, оставляя им рукописи своего объявления, а заодно и энную толику денег. Надо было с директора Азиатского департамента рублей пятьдесят взять. Надеюсь, потом рассчитается.
Нет, плохо моя служба в столице начинается. Сплошные расходы. Сколько рублей ухайдакал на «водолазов», а теперь и на объявления?
В «Санкт-Петербургском листке» приняли без вопросов, только попялились на мою форму, и сделали значительное лицо, заслышав фамилию. Им я оставил десять рублей, но и объявление они должны дать только дважды.
В «Санкт-Петербургских ведомостях» едва не отказали в приеме объявления. Секретарь редакции — вернее, там трудилась секретарша, усталая дама лет сорока, разводила руками и говорила, что объявление странное, напоминает какой-то шифр. С трудом, но убедил, оставив с десяткой свою визитку, сказав — мол, если что, Окружной суд несет полную ответственность.
Зато повезло в «Новом времени». Только-только начал отдавать свой лист секретарю, как появился сам господин Суворин. И сразу, с места и в карьер спросил:
— Иван Александрович, вы не забыли, что обещали на осень новый рассказ про Крепкогорского? На август у меня «Упырь из Кадникова» запланирован, а на сентябрь ничего нет. На худой конец сказку какую — но, чтобы подлиннее, но лучше про князя.
Заметно, что уши у секретаря редакции сразу удлинились и повернулись в нашу сторону. Пришлось состроить невинную физиономию и ответить:
— Как только Максимова увижу — сразу напомню. Дмитрий нынче в отъезде, до осени, скорее всего, не будет. Но он все прекрасно помнит, все у вас будет.
— Чайку не желаете? — поинтересовался Суворин, показывая на дверь в кабинет. Сощурившись, мягко намекнул: — А можно и не чайку…
— Увы, я к вам буквально на минутку, — принялся я старательно оправдываться, чтобы издатель не подумал, что я его не уважаю. — Дел по службе много, а к вам забежал, чтобы объявление подать. Сейчас его обсчитают, денежку заплачу и убегу.
— А вам не нужно никаких денег платить, — сообщил Суворин приятную новость. — Сотрудники газеты, и ее авторы, могут раз в неделю давать бесплатные объявления. Вы с нами сотрудничаете давно, но объявлений, сколько помню, ни разу не давали.
Что ж, уже хорошо. Две десятки не такие большие деньги, но если имеется возможность их не платить, так и не стану.
Родители должны вернуться завтра, а мы пока в доме хозяева. Вернее — хозяйка у нас Елена, даже Анька ей вынуждена подчиняться. А уж про себя вообще молчу.
Чай с супругой пили вдвоем. Анька сидит в своей комнате, подтягивает княжну Нинку, что срезалась на двух экзаменах, им некогда. Супруга сказала, что княжна рвалась познакомиться с сыном начальницы, а еще и братцем подруги, но Анечка не позволила. Дескать — княжна, ты учиться пришла или где? Вперед, за учебник! И никаких тебе братцев и сынков. Губенку-то не раскатывай, он все равно женат. Вот, с женой брата и невесткой начальницы, так и быть, познакомлю. Познакомились? Видишь, какая красивая у брата жена? А теперь марш-марш за гистологию.
А мы с Леной отправились погулять. Взяли пролетку, прокатились до Аничкова моста, постояли возле него, полюбовались на юношей с жеребцами.
Вспомнилось — давно ли праздновали день Ангела в поезде, возвращаясь из Москвы с моим дипломом юриста, оказывается, уже год прошел.
— Шестнадцать лет барышне исполнится, — хмыкнул я. — Совсем большая.
С языка чуть не сорвалось, что можно дочку и замуж выдавать, но ей еще Медицинское училище заканчивать, а потом, если не передумает, ехать в Париж, к Луи Пастеру доучиваться. Тьфу ты, какая дочка?
— Ты знаешь, что у Анечки в Череповце кавалер появился? — поинтересовалась Лена.
— Про кавалера не знаю, но воздыхатель, наверняка есть, — хмыкнул я.
— Ну вот, даже не интересно, — расстроилась Леночка. — Ане вчера из Череповца письмо пришло, она со мной поделилась. Послание довольно-таки безобидное. Молодой человек спрашивает — как у нее дела? Какая погода в столице? Какие книги читает? Еще пишет, что не знал, что Аня была в Череповце, переживает. Ей самой неудобно — попросила меня у тебя спросить — отвечать или нет? Она и мальчишку этого почти не знает.
Что-то новенькое. Аньке — и неудобно напрямую спросить? Хм… Что за воздыхатель такой?
— Не Алексей ли Смирнов письмо написал? — спросил я, вспоминая рыжего «александровца».
— Он самый. Ты его знаешь? — удивилась Лена.
— Немного. Он со своим другом мне кое в чем помогал — в Шексну ныряли, вещдоки доставали. Может, и сама вспомнишь — они как-то с нами на катке были. Пока ты с его приятелем Анатолием каталась, он меня спрашивал, сколько Ане учиться?
— Помню-помню, — закивала Лена. — Правда, имен не вспомню, но рыженького мальчика припоминаю. У него из-под фуражки чубчик торчал.
Ишь ты, помнит она, как катались. Пусть за руки не держались, но все равно, ехали рядышком.
— Ответить, как мне кажется, надо. Вон, сколько времени прошло, а он ее не забыл. И ничего страшного, что ответит.
Опять подумалось, что Анечке целых шестнадцать лет. Еще немножко, и появятся более серьезные претенденты на ее сердце, нежели друг по переписке. Родители говорили, что поползновения были. Даже какой-то мой «однокурсник» появлялся. Растет девчонка, а роман в письмах гораздо безобидней, нежели в реальной жизни. Ладно, если человек порядочный на ее пути попадется, а если нет? Переживай тут, из-за такой козлушки.
— Думаешь, у Ани с этим мальчиком что-то серьезное может быть? — зачем-то поинтересовалась Леночка.
— Рано еще судить. Она здесь, а он там. Сомневаюсь, что это во что-то выльется, но кто его знает? А что ты вдруг?
— А я о своем брате думаю — о Николеньке, — сообщила вдруг Лена. — Смешно, наверное, но я как-то подумала — вот бы ему такую жену, как Аня. Из нее замечательная супруга выйдет. Трудолюбивая, очень умная. А главное — надежная и верная.
— И готовить она умеет, — поддакнул я.
— Ага, умеет, — согласилась Лена, потом спохватилась: — Ты надо мной смеешься?
— Нет, не смеюсь, — ответил я, но не выдержал, заулыбался. — Подумалось — получит Николай мичманские погоны, со временем в чинах вырастет, судно ему дадут, на котором он царь и бог, а явится домой — там жена-адмирал.
— А ему такая жена и нужна, — не стала спорить Лена. — Пусть в чем-то и пережмет, зато она ему глупости не позволит сделать.
Не стал спорить, просто пожал плечами. Леночка знает про проигрыш брата, но не знает, что нечто подобное совершил и ее отец. Что, разве Ксения Георгиевна смогла помешать супругу просадил в карты десять тысяч рублей?
А то, что из Ани получится хорошая жена, я уже слышал. Мне дядюшка Винклер предлагал ее самому в жены взять, Вера Абрютина приглядывалась, жалея, что Яшка у нее маленький. Наивные, не понимают, что Анькин муж станет не просто подкаблучником, а подкаблучником в квадрате. Прав литератор, который писал, что барышня держит в своих цепких лапках все семейство тайного советника.
И про надежную и верную — здесь тоже Лена права. Но все-таки, жалко мне Колю Бравлина. Как-никак родственник.
— Так Николай еще маленький, по сравнению с Аней.
— Почему маленький? Николиньке четырнадцать, скоро пятнадцать, Ане шестнадцать.
В общем-то, да, резонно. Полтора года — не велика разница даже в этой эпохе. Жена Петра Аркадьевич Столыпина, о котором я диссертацию в той жизни писал, была старше мужа на три года. И жили они счастливо, пока Петра Аркадьевича не убили.
Ох, вспомнилось, что здесь-то Столыпин мой однокурсник и вроде, даже приятель. Или был приятелем. Не дай бог встретимся, так ведь и не узнаю. Но и желания встречаться со Столыпиным у меня пока нет. Пусть служит, идеи разные вынашивает, а там посмотрим — сгодятся они или нет.
Но все-таки, надо предпринять еще одну попытку спасти своего шурина.
— А как Аня станет совмещать научную деятельность и семейную жизнь? Дети пойдут, а Николай собирается в плавания ходить, а если экспедиция в Арктику? Арктика — это год, а то и два.
— Так это и хорошо. Пока Николинька в плаваниях, Аня пусть наукой занимается. Станут друг о друге скучать, но свое дело делать.
— Поживем — увидим, — изрек я непреходящую мудрость.
— Нет, Ваня, это я так, — вздохнула Лена. — Помечтала вслух о том, что Аня бы мне вдвойне родственницей стала. Чем плохо? Понятно, что рано еще о чем-то серьезном говорить. Они ведь еще даже и не знакомы. Бог весть — понравятся ли друг другу, нет ли? И Ане нужно выучиться, и Николиньке Морское училище закончить. К тому же — батюшка говорил, что морским офицерам раньше двадцати трех лет жениться не дозволяют. Ане к тому времени двадцать пять исполнится, дождется ли?
Не стал говорить Леночке, что имеется еще одна тонкость. Пусть даже все сложится благополучно, понравятся они друг другу, не разбегутся к тому времени, пока Николаю исполнится двадцать три. Скорее всего, морское начальство не разрешит мичману (или лейтенанту, кем он там будет?) Бравлину жениться на Анне Сизневой. Не полагается офицеру и дворянину на крестьянке жениться. Да что там — даже если ее отец перейдет в мещане, все равно нельзя.
Что-то мы с Леночкой совсем разболтались, а пора бы отсюда сматываться. Не дай бог, встретим мадмуазель Стешку, а той еще вздумается со мной поздороваться. Объясняй потом Леночке, откуда у меня здесь знакомые «барышни».
Нет уж — надо по главному проспекту империи пройтись, себя показать, а заодно навестить пару-тройку магазинов. Собственно-то говоря, для этого мы сюда и выбрались. На носу день Ангела Анны, а мы ей до сих пор подарок не купили.
Думаю, не только у меня проблема выбора подарков. А мы с Леной посовещались, решили, что если уж совсем ничего не отыщем, подарим Анечке часики. Часы от государыни императрицы у нашей сестренки есть, но она их с собой не носит. Возьми, так придется сокурсницам объяснять — за что пожалованы?
Для начала, мы с Леночкой решили зайти в лавку Императорского фарфорового завода. Я еще не успел толком осмотреться, а дорогая уже что-то углядела.
— Ваня, если здесь мы для Анечки ничего не купим, то хотя бы твою коллекцию пополним, — сообщила Леночка.
Что? Где?
А в витрине козочка в платьице гимназистки, в шапочке, да еще и на коньках. Берем.
Ну вот, день Ангела Анечки мы отпраздновали. И в церковь сходили, и праздничный обед устроили, и подарки вручили.
С подарками очень забавно получилось. Мы с родителями, словно бы сговорились… Нет, подарили не часики, а нечто иное. Мы с Леночкой насмотрели на Невском саквояж — небольшой, аккуратный, из кожи (приказчик уверял — что из воловьей), на жестком каркасе и с замочком. По фильмам помню, что английские доктора ходили на вызов с такими вот саквояжиками. Кажется, он и в нашем сериале про Холмса был — револьвер, зубная щетка и запасной воротничок туда точно поместятся. Анечке, по окончанию училища, в самый раз, чтобы медицинские инструменты туда складывать. А не станет работать докторшей, так этот саквояж и в обычной жизни пригодится.
Приказчик еще сказал, что этот саквояж именуется «гладстонским», правда, не смог объяснить почему. Уж не в честь ли Гладстона, английского премьер-министра, который недавно ушел в отставку?
В той жизни я тоже очень хотел приобрести саквояж, но не стал. Куда он мне? Конспекты лекций складывать неудобно, а в поездке практичнее чемодан на колесиках или сумка.
А родители преподнесли Анечке замечательную сумочку, в которую уже был вложен «малый дамский набор» — зеркальце с гребешком, кружевные платочки, флакончик духов, записная книжечка и маленькое портмоне.
У Аньки уже парочка сумочек есть, но сумочек, как известно, много не бывает. И Леночке, судя по всему, сумочка тоже понравилась. Но покупать ей точно такую же — исключено. Ладно, потом пройдемся по магазинам, что-нибудь да присмотрим.
Разумеется, не обошлось и без песен. Мы с Леночкой исполнили дуэтом и «Песенку первоклассника», и «У беды глаза зеленые», «Улетели листья с тополей». Обкатали кое-что из того, что решили исполнить на концерте у государя.Потом я спел почти все, что помнил из Булата Шалвовича, а Лена исполнила несколько романсов.
Разумеется, старшему поколению понравилось далеко не все. Скажем, «Волшебник-недоучка» не покатил, а песенку про гимназистку седьмого класса мы вообще не решились спеть. Как-нибудь потом, когда родителей дома не будет.
После обеда, плавно перешедшего в ужин, женщины ушли в гостиную, потом переместились в Анькину комнату. Подозреваю, что сейчас и Лена и Аня (не исключено, что и госпожа тайная советница) новую сумочку осматривают, соображают — к какому наряду она лучше подойдет? Для женщины это дело важное, лучше не мешать.
Мужская часть семьи, перешла в кабинет. Мужская — это не только тайный советник с коллежским асессором, но и Кузьма.
Кузьма почему-то в последнее время выбрал своим главным наперсником батюшку. Если уж Александр Иванович сел, так обязательно, «из ниоткуда», появится рыжий наглец, и заберется к отцу на колени.
А товарищ министра, хотя поначалу кота и шугал, ворчал — мол, зверушки должны свое место знать, пользу приносить, мышей ловить, а из-за этого мерзавца сплошная шерсть — горничные перед выходом хозяина его мундир осматривают, чистят, потом смирился. И, мало того, что смирился, так они с Кузькой не разлей вода. Раньше, приехав со службы, батюшка всех женщин в щечку целовал, а теперь только кивает, а потом начинает обниматься с котом. Александр Иванович таким вниманием очень гордится, а мы… Завидно, если честно, особенно нам с Анькой. Ведь изначально-то это был наш котик! А тут, рыжий прохвост, выбрал себе другого покровителя.
Батюшка, наглаживая кота, кивнул мне на дальний шкафчик с «секретной» полкой:
— Ваня, сходи, сам возьми, а у меня тут…
Ну, правильно. Раньше-то отец бы и сам сходил, и коньяк с рюмочками принес — это тоже ритуал, а как котика с коленей скидывать? Никак нельзя котиков гнать.
А в шкафчике, разумеется, не только коньяк, но и блюдце с нарезанным лимоном. Интересно, что за добрая душа постаралась? Подозреваю, что Леночка распорядилась.
— Сам-то будешь или опять, только понюхаешь? — усмехнулся отец, наблюдая, как я раздумываю — наполнять ли свою рюмку целиком, или половинки достаточно? Решил, пусть будет целая.
Вместе с женщинами мы нынче выпили бутылку шампанского — Анечке бокал налили, так мне, вроде, и хватит. Напиваться никак нельзя. Вон, помню, накундехались мы как-то с исправником, так я «Гимн российской полиции» сочинил. Я даже на свадьбе только делал вид, что пил. Но за компанию с отцом можно. Не целую, а половинку.
— Вижу, о чем-то поговорить хочешь? — спросил отец.
Разумеется, поговорить есть о чем. Я-то хотел предложить отцу выступить с очередным нововведением — создать при градоначальнике дежурную оперативно-следственную группу, которая бы выезжала на место преступления. А для мобильности оснастить все полицейские отделения телефонной связью. Но, посмотрев статистику преступлений по столице, решил пока нововведение отложить. Все-таки, при 15–20 убийствах в год, дежурные бригады создавать нет смысла, а тяжкие преступления, худо-бедно, у нас раскрываются почти все.
Но хочется поговорить о другом. Например, о поездке в Новгород.В газетах пока только одна заметка — дескать, Череповецкое земство упразднено.
— Ты и на самом деле череповецкое земство закрыл? — поинтересовался я.
— Я земство закрыть бы никак не мог, закон не позволяет. Я только свою подпись поставил — дескать, министерство не возражает. К тому же — не земство закрыто, это наши газеты опять врут, а выборный орган заменен на внешнего управляющего — чиновника по особым поручениям при губернаторе. Само земство не тронуто. Просто, в течении трех лет, земское собрание не сможет избирать земскую управу. А все остальные вопросы — ради бога, решайте. Образованием занимайтесь, почтой, медициной и всем прочим, что вам положено.
— И что на Румянцева накопали? Ну, кроме того, что препирается с государственными органами, спорит с купцами о налогах, жалованье задерживает?
— По-хорошему — Румянцева бы следовало под суд отдать, за злоупотребление властью. Поднимаем журналы заседаний земских собраний Череповецкого уездного земства, а оказалось, что реально, все эти собрания, фикция. Ладно, если человек десять присутствовало, из числа тех, кто любое решение управы поддержит. А последнее собрание год назад проходило. Получается, все вопросы, что земское собрание должно решать, самолично земская управа в лице Румянцева и его помощников решала. А то, что решать не желала — на тормозах спустила. Допустим, собрание вправе повысить жалованье земским учителям, врачам, а управа нет. Выяснял — в других уездах Новгородской губернии еще в прошлом году собрания провели, жалованье учителям и врачам повысили. Не на много — но пусть рублей на пять, тоже неплохо. Но заседания собрания не проводилось, а управа, не имеет прав сама жалованье поднимать. С задержками жалованья тоже не все ясно — судя по квитанциям, все взносы собирались исправно, так почему задержка? И не на день-другой, а на месяц или два? Допустим, задержка могла быть из-за курьеров, которые жалованье развозили, из-за почты. Но на сколько она могла быть? Уж всяко, не на месяц-два.
— А не могли череповецкие земцы сборы собирать, а деньги в банк класть, чтобы проценты набегали? — предположил я, но сам же отказался от этой идеи: — Нет, банковские проценты начисляют не помесячно, а раз в год. К тому же — в банке следы останутся, если что.
Отец в раздумьях покачал головой, потом хмыкнул:
— Мысль у тебя здравая, но можно и проще поступить — собранные деньги кому-то из купцов в долг давать, а тот, деньги прокрутит, а потом вернет, и с процентами. И купцу хорошо — процент отдаст меньше, нежели банк возьмет, и сроки божеские. Купцам наличные деньги постоянно нужны, но банк не всегда может кредит выдать. В столице еще можно извернуться, а в уезде? Векселя выписывать — так мелкие поставщики — те же крестьяне, их не возьмут. Пару месяцев земцы деньги придержат, проценты состригут, а потом уже и жалованье выдают. Но это лишь предположения. За руку не поймали, купцы тоже не сознаются.
— А что с Румянцевым теперь? — поинтересовался я. — Под суд его, или как?
— Ваня, уездное земство — орган самоуправления. Деньги, что управа собирала, не государственные, а частные. Чтобы Румянцева под суд отдать — нужно решение губернского земства, а оно в его деятельности, ничего предосудительного не нашло. Или не захотело искать. Если только придраться, что собрания неправильно проводил, так за это под суд не отдаст. Посему, решили мы с губернатором, что отправим-ка мы господина Румянцева в ссылку, в административном порядке, за пределы Новгородской губернии. Поживет в Архангельской губернии, подумает, авось да исправится. Но ссылка ему не за его махинации, а по совокупности. Язык у вашего председателя земской управы слишком длинный.
Про длинный язык — я и сам знаю. Чего стоит высказывания Румянцева о том, что нынешний император спрятал завещание своего покойного родителя, в котором тот призывал создать при государе специальный совещательный орган. Из земцев, небось.
Отец, кажется, слегка устал, но мне хотелось еще что-то узнать.
— Батюшка, а почему ты никогда не вспоминаешь про Крымскую войну? О том, как ты в ополчение ушел?
— А ты откуда узнал? — насторожился отец. — Я же об этом никому не рассказывал. Маменька твоя знает, тесть знает, но просил молчать.
— Ты про мадам Бернс забыл, — усмехнулся я. — Я-то думал, что гимназия мадам Бернс названа в честь ее основательницы, а она сама, живехонька, хотя ей уже лет сто.
— А чего тебя в гимназию понесло? — удивился отец. — Для Леночки, что ли, службу искал?
Теперь настал черед удивляться мне.
— Подожди, а ты разве не знаешь? Мне приказ отдали — отыскать пропавшую барышню Полину Онциферову, дочку директора департамента. А, — вспомнил я, — так мне приказали, когда ты в Новгород уехал.
— Да? — вскинул брови отец. Осторожненько, чтобы не потревожить Кузьку, потянулся к бутылке, но я, исполняя роль послушного сына, налил ему еще одну рюмку.
— А каким боком судебный следователь к поискам пропавших людей относится? Это же наша служба. Какого хрена Набоков лезет, куда не надо? Его что, Онциферов попросил? Завтра же со своим министром поговорю, на совещании кабинета вынесем, надо юстиции укорот дать.
Похоже, батюшку задело, что в пределы его епархии вторглось министерство юстиции. Но господин Набоков тут вообще не при делах.
— Как я полагаю, в данном случае я не роль судебного следователя исполняю, а не пойми кого, потому что приказ поступил оттуда, — ткнул я пальцем вверх, — а передал мне его господин Наволоцкий, начальник особого отдела при канцелярии государя.
— А, тогда ладно, — успокоился отец. — Поручили, значит, искать придется. А ты в гимназии решил поискать?
— Сходил в гимназию, чтобы у мадам Бернс узнать — имеются ли у Полины подруги, где живут, и все прочее. Не часто барышни из дома сбегают. И тут она вспомнила, что был у них случай, когда барышня за своим кавалером поехала, который на войну ушел. До самого кавалера не доехала, отец перехватил, зато узнал, что фамилия барышни была Веригина, а ее кавалер — господин Чернавский. И мне странным показалось, что ты из Пажеского корпуса, да в ополчение ушел. А еще страннее, что ты об этом не говоришь, и медаль не носишь.
Отец вздохнул, одним махом опрокинул рюмку, закусил лимончиком. Помешкал, потом сказал:
— Знаешь, Ваня, и слава богу, что маменька твоя не доехала. Мы же тогда на войну рвались — как же без нас? Я ведь не слишком-то в военные хотел, пусть и отец настаивал. Думал — на дипломатическую службу пойду. Но тут война… Если выпуска ждать, определиться в какой-нибудь полк — в кавалергарды там, так кто же сразу на войну пошлет? Пришлось бы с полгода, если не год, в тылу околачиваться, военному делу учиться. Пока то да се, эполеты бы дали, а уж потом… А нам-то прямо сейчас хотелось. Записались охотниками в ополчение — стрелковый полк Императорской фамилии, в первый батальон, он почти весь из таких юнцов состоял, вроде меня. Второй и третий батальоны — те из мужиков. Меня даже в помощники полкового адъютанта определили — вот радости-то было. В Крым наш полк не послали, отправили под Одессу — десант там ждали. Треть полка еще по дороге из строя вышла — дизентерия, а как в деревню пришли, начался тиф. Лекари, что с нами были, первыми заболели. Все, что смогли — бараки построили для тифозных. А потом, почти весь полк, в эти бараки и слег. Так вот, все вместе и лежали. Кто на ногах оставался — те трупы выносили, больных водичкой поили. Я, поначалу, держался — молодой, здоровый. За тифозниками ухаживал, а потом тоже слег. Лихорадка, сам весь в дерьме, постоянно пить хочется… Кто-то меня поил, нет ли, уже и не помню. Если бы не Софья Андреевна, так и не знаю — выжил бы, или нет.
— А кто такая Софья Андреевна? — удивился я.
— Софья Андреевна — супруга нашего командира, — пояснил отец, потом поправился: — Наверняка знаешь — граф Толстой. Только, не Лев Николаевич, а Алексей Константинович, он тоже писатель. Лев Николаевич в это время в Севастополе был, в артиллерии служил.
— Как же Алексея Толстого не знать! — воскликнул я. — У него же и стихи, и баллады, и романы. И Козьма Прутков еще. У меня знакомый есть — Шибанов, он цитировать любит: «Князь Курбский от царского гнева бежал, С ним Васька Шибанов, стремянный». Считает, что он потомок того самого Васьки Шибанова.
Спохватился — знакомый-то мой из другого мира. Учитель географии из моей школы. Но отец не обратил внимания.
— Алексей Константинович нашим батальоном командовал, целый майор! — грустно улыбнулся отец. — Софья Андреевна в то время еще не была его женой — была супругой полковника Миллера, но как узнала, что ее суженый болен, так и примчалась. И за мужем будущим дерьмо убирала, да и за остальными, кто в бараке лежал. И водой нас поила. Так что — я ей по гроб обязан.
Софья Андреевна Толстая. Это ведь о ней — тогда еще Софьи Миллер поэт написал «Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна, Твои покрывала черты».
Биографию Софьи Толстой я немного знал. В юности ее совратил один из высокородных уродов — пообещал жениться, ребенка сделал, потом от слова отказался, а еще и брата на дуэли убил. Потом замужество, многочисленные романы, знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым. Романы, правда, никуда не пропали, но только, как узнала о болезни мужа (будущего), плюнула на условности, отправилась его спасать. Стало быть, не только великого писателя и поэта спасла, но и моего отца.
— Я, когда малость оклемался, на ноги встал, сам бы себя не узнал, если бы в зеркало глянул. Веса во мне было — ладно, что пуда три, если не меньше. Ладно, что меня родственники отыскали, в Новгород вывезли. Я потом месяца два, не меньше, в себя приходил. И матушка — твоя бабушка… У нее же и муж погиб — мой отец, а тут еще и сынок пропал. Нашелся потом в тифозном бараке. Мать после смерти отца недолго и прожила — всего два года. Тут ведь и моя вина есть. Ваня, моя к тебе просьба — никому о том не рассказывай. Ни Леночке, ни Ане. И медаль поэтому не ношу. Объясняй потом — за что получена, а объяснять не хочется.
Я немного другими глазами посмотрел на отца. Интересные подробности.
— Рассказывать, разумеется, никому не стану, — пообещал я. — Но знаешь, я тобой очень горжусь. Вернее — теперь я тобой горжусь еще больше.
— За что, Ваня? — удивился отец. — За то, что рвался к подвигам, а оказался в дерьме?
— Ох, батюшка, странный ты человек, — покачал я головой. — В дерьме каждый из нас оказаться может, но тут, такая ситуация, что за дерьмо не стыдно. Ты же на войну шел, а то, что заболел — не твоя вина.
Отец только отмахнулся, но заметно, что ему было приятно. Возможно, появилась-таки возможность выговориться, а раньше такой возможности и не было. Или, просто не хотел о том говорить. Не уверен, что он рассказывал о том даже матушке. Я бы Леночке рассказал? Пожалуй, что нет.
— Батюшка, подожди две минуты, — сказал я, вставая с места. — Я сейчас за гитарой схожу. Песню хочу спеть… Только для тебя.
Песню я эту придерживал, а тут такой случай.
— Над землей бушуют травы
Облака плывут как павы
А одно вон то что справа
Это я, это я, это я
И мне не надо славы
Ничего уже не надо
Мне и тем плывущим рядом
Нам бы жить и вся награда
Нам бы жить, нам бы жить, нам бы жить
А мы плывем по небу
Очень удобная скамеечка, с высокой спинкой. Жаль, что к тому времени, когда я подошел, ее уже заняли. Юноша в студенческой тужурке и барышня — явно, курсистка. Воркуют, как два голубочка, даже за ручки друг друга взять стесняются. Эх, как хорошо сидят, смотреть приятно. Даже и сгонять жалко, но придется. Все остальные скамейки расставлены не слишком удобно.
Но парочку сгонять никто не станет. Просто, по соседству с ними, на эту же скамью, уселись два крепких мужика. По облику и одежде — мастеровые. Игнорируя яростные взгляды, способные прожечь постамент памятника Суворову (он, конечно, далековато отсюда, но взгляды, они достанут…) что бросали на непонятливых мужиков студент и курсистка, свернули по цигарке и закурили что-то такое ядреное, что бедная барышня закашлялась. И начали разговаривать в характерном для простонародья стиле — с матами и хохотом. Не хотят проникнуться, что им тут не место. Студент уже хотел позвать городового, прохаживающегося по дорожке, но опознал, что это не городовой вовсе, а целый полицейский чиновник, в чине губернского секретаря, с крестиком на груди. Этот никого прогонять не станет. И, вообще — почему мужиков нужно гнать? Курение в общественных местах не запрещено, за выражения тоже в кутузку не потащишь.
А барышня, не желая скандала, ухватила своего кавалера под ручку и увлекла его подальше от хамов.
— Кхе-кхе, — напомнил я о себе, и мастеровые, затянувшись по паре раз, козырнули и освободили скамью для судейского.
Теперь я стал обладателем целой скамьи, а до указанного времени остается… пять минут.
Никогда не обращал внимания, что на Марсовом поле так много сирени! Впрочем, в Питер мы наезжали либо в июле, либо в августе, когда никакой сирени уже нет. Да и сейчас, в конце июня, ей бы уже полагается отцвести и опасть. Или есть какие-то устойчивые сорта?
Ладно, я не ботаник. Цветет сирень, так и пусть цветет.
А на мою скамейку уже покушаются. И не кто-то, а нищенка, в невероятном рубище — грязно-сером плаще, где дырка соседствует с заплатой. Лица не видно — укрыто капюшоном.
И чего нищенку сюда принесло? Нахальная. Уселась, понимаете ли, нога за ногу заложила, качает ногой, обутой в…
— Полина, если переодеваетесь в нищенку, обратите внимание на обувь, — с иронией сказал я.
Нищенка замерла, даже ногой качать перестала, а я продолжил:
— Ваши башмачки, мадмуазель, стоят рублей семь, если не больше. На паперти за такие деньги долго стоять придется. Даже если не есть и не пить — месяца два, не меньше. Кстати, это обычная ошибка начинающих нищих — рядятся в тряпье, а про обувь всегда забывают.
— Не знала, — хмыкнул девичий голос из-под капюшона. — Но теперь стану знать.
Я посмотрел на «нищенку», глубоко вздохнул, потом спросил:
— Вы вся в таком балахоне? Или под ним имеется что-то поприличнее?
— А вам какая разница?
— Воля ваша, — не стал я спорить. — Если вы слишком толстая, и прячете свое тело в живописных тряпках, как пингвин в утесе, то пожалуйста, укрывайтесь лохмотьями.
— Что? Какой пингвин? Почему это я толстая? — возмутилась барышня, одним махом скидывая свой жуткий плащ, под которым оказалась довольно хрупкая особа, в темно-синем платье, и шляпке.
Ну вот, все не так и сложно. Личико миленькое, а каким оно должно быть в шестнадцать лет? На Аньку мою похожа? Если присмотреться, так да, а не присматриваться, так нет. Не знаю. Здесь, наверное, нужен женский взгляд. Вот, Лена бы сразу поняла — похожи девчонки или нет? Так что и заморачиватья не стану.
Как бы не пришлось оправдываться за то, что обозвал девушку толстой и объяснять — что за пингвин такой, и что он прячет.
— Давайте знакомиться, — предложил я. — Вас я уже знаю — Полина Андреевна Онцифирова, а я Чернавский, зовут Иваном Александровичем. Долго искали?
— Не слишком. Поначалу не поняла — с каким Владимиром, потом догадалась. Вышла на поле, посмотрела — у кого может быть крестик святого Владимира? У полицейского — у него святой Станислав. Значит, кроме вас некому.
— Вы очень наблюдательная и талантливая особа, — похвалили я барышню. Возможно, что перехваливаю, но лучше лишний раз похвалить. — Нет, правда. Объявление и в обычном-то тексте не каждый поймет, а вы тайнопись расшифровали.
На это объявление было потрачено два дня. Вначале составляли так, чтобы не было ничего лишнего, убирали слова, как в телеграмме, а уже потом наш домашний гений Анна Игнатьевна переложил кириллицу на тайные знаки — «пляшущих» человечков.
— Ничего сложного, — покачала головой барышня. — Самым трудным оказалось понять, что объявление предназначено мне.
— Там две подсказки.
— Я догадалась, — кивнула Полина и процитировала: — «Дочь двух отцов. Воскресенье два кряду, 9 утра, Марс твое имя, жду с Владимиром». Дочь двух отцов — официального моего папеньки, господина Онцифирова, и другого, которого я никогда не видела, два воскресенья подряд и время — вообще просто, Марс и Полина — Марсово поле, тоже несложно. А про орден святого Владимира я уже говорила. Скажите — а почему было просто не написать: «Полина, тебя ждут?»
Господи, бедная девочка. А ведь на самом-то деле, она очень желала, чтобы ее отыскали. Кто-то другой объявление с «человечками» просто отмел бы в сторону, а эта прочитала. Значит, до сих пор на что-то надеется? А побег, вполне возможно, способ обратить на себя внимание, заставить родителей волноваться, проявить хоть какое-то внимание?
И впрямь, почему я просто не написал? Я-то ответ знаю. Но нужен ли он девочке?
— Вы так превосходно спланировали свой побег, так умело замаскировали следы, что обычное объявление дать никто не решился, — принялся объяснять я. — А вот узнав о вашем пристрастии к разгадке головоломок, ребусов, а еще — об увлечении приключениями князя Крепкогорского, подумал, что лучше дать объявление-загадку. Да и вашего отца — пусть он отец лишь формально, не хотел подводить. Куда годится, чтобы у директоров департаментов, которые заняты секретной работой, дочки пропадали?
Любопытство — великая вещь. А на что еще надо было выманивать девчонку?
Кажется, объяснил. Теперь бы спросить — чем барышня сейчас занимается, где живет? Нет, пока такие вопросы задавать нельзя. Спрошу — а она уйдет в себя, словно улитка в раковину.
Где живет и чем занимается… Хм. А не поиграть ли мне в сыщика Крепкогорского? Что может сказать одежда и внешность барышни? Платье пока ничего не сказало. Внешность тоже. Руки? Указательный палец испачкан тушью. Стало быть — хорошая тушь, не враз ототрешь. Где у нас такую используют? Школяры и прочие гимназисты, включая студентов, покупают дешевую тушь, которую производят невесть где. Долго сохнет, расплывается. А тут дорогая, кажется, из Германии возят?
Господи, ворона я, с бритым клювом. Не разглядел очевидное. Ведь Наташа Салтыкова говорила, что Полина неплохо рисует, а по дороге засматривается на фотографии в витринах. Значит, барышня устроилась к какому-то фотографу ретушером. Ретушерами, в последнее время, и барышни стали работать. Фотографических салонов в Питере немало, но не бесконечное количество, полиции все они известны. Ежели что — отыщем.
— Как прикажете к вам обращаться? Полина Андреевна или Полина? — поинтересовался я.
— Полина.
— Полина, у меня к вам такое предложение, — начал я. — Вы мне задаете вопросы, я на них отвечаю. Потом меняемся. Хорошо?
— Если вы спросите, где я живу, сразу скажу, что не отвечу. Еще, забегая вперед, отвечаю, что не знаю, чем стану заниматься завтра. Пока у меня есть крыша над головой, работа, то я живу, а там видно будет. Поэтому, такие вопросы вы мне задавать не станете. Хорошо?
— Значит, вопрос о местопребывании задавать не стану, и о вашем будущем тоже, — кивнул я.
— Первый вопрос — почему вы выбрали Марсово поле?
— Во-первых, нужно было место, где вы станете чувствовать себя в безопасности, — поделился я своими соображениями. — Вы барышня умная, на встречу в Летний сад, или в Таврический просто бы не пришли. Закрытое пространство, у входа обязательно городовые. Вы беглянка, значит, вам нужен простор. Пути, скажем так, к отступлению. А здесь, если вы соберетесь сбежать — я вас догонять не стану. Коллежский асессор, бегущий за барышней…
Конечно не стану. И никто ее догонять не станет. А то, что к Марсову полю сейчас подтянуто не меньше двух десятков агентов Сыскной полиции, барышне знать не нужно. Казначеев и своих парней вытащил, и с соседних участков задействовал. Их задача — в случае бегства аккуратненько отследить, где прячется девчонка. У каждого входа по два извозчика стоят, от клиентов отмахиваются — мол, заказаны.
— Еще, а это во-вторых, само-собой, чтобы кроме вас никто не догадался о месте встречи. А вдруг отыщутся еще любители отгадывать загадки? Укажи я Александровский сад или Таврический — слишком уж очевидно. Столько народа припрется!
А еще бы я не придумал — как эти сады зашифровать, чтобы девчонке было интересно?
— Достаточно, — кивнула Полина. — Значит, писатель Дмитрий Максимов — это все-таки вы?
Господи, ну дался же всем этот писатель!
— Нет, это не я, — покачал я головой. — Я только посредник между Максимовым и редакциями. У литератора есть веские причины оставаться в тени. А составить объявление — так у меня дома и газеты лежат, и книжечка с рассказом. Составить — ничего сложного. Но, Полина, — прервал я неприятный разговор, — вы задаете не те вопросы. Бог с ним с Максимовым, он нам сейчас ни к чему. Спросите о чем-то действительно важном для вас.
— Если о важном… — усмехнулась Полина. — Тот вопрос, на который хотела бы знать ответ, я вам задать не смогу.
— А что вы теряете? Самые большие откровения мне доводилось слышать либо в купе поезда, либо в почтовой карете. Хочется с кем-то поделиться сокровенным, чем-то таким, о чем даже на исповеди не скажешь. Скажем — кому хочется признавать, что жена ему постоянно изменяет, а он не хочет подавать на развод, потому что любит? И тряпкой себя считать не хочет, но ничего поделать не может. Такое даже другу не расскажешь. А тут — просто попутчики, чужие люди. Поговорили, потом разбежались. Я для вас посторонний человек. Спрашивайте.
Полина задумалась, потом решилась.
— Хорошо. Скажите, почему мои родители меня не любят?
Самое интересное, что я чего-то такого и ждал. И как ответить? Нет, они тебя любят? Или не любят?
— Полина, ответ будет очень жестким, даже жестоким. Готовы?
— Вы же сами сказали — что мне терять?
Ну что ж, придется отвечать так, как отвечать нельзя.
— По моему разумению, ваша матушка просто больна. Некогда она влюбилась, потом потеряла возлюбленного… А там, что-то у ней случилось. Не смогла смириться, не смогла пережить измены. Я не врач, мне такие тонкости неизвестны, но она попросту не понимает, что вас нужно любить. Можно сказать образно?
— Говорите.
— Еще раз повторюсь — я не врач, не психиатр. Но я следователь. Приходится сталкиваться с самыми разными выкрутасами психики. Человеческий ум — загадка. А Дарья Николаевна заключила свой разум в какой-то кокон, скорлупу. Возможно, это было ее спасением. Не исключено, что если бы ей смогли помочь в самом начале — этот кокон был бы пробит, она стала бы для вас любящей матерью. То, что вы видите — это не ваша мать, а странная оболочка, а где-то внутри у нее и любовь, и нежность. А ваш отец — законный, он на самом-то деле тоже получил психологическую травму. Не каждый справится с таким ударом. Пытался, но не смог. Матушка ушла в себя, а отец в службу. С одной стороны они выглядят очень плохими людьми. А с другой — они очень несчастны.
— Вы умный человек, Иван Александрович, — задумчиво изрекла Полина. — Как посторонний человек скажите — а мне-то как жить?
— Вам… Ну, как-то вы сумели прожить целых шестнадцать лет? Вам только и остается, вернуться домой, стиснуть зубы. Закончить гимназию. А вот потом…
— Что потом? — заинтересованно спросила Полина.
— Тогда, вопросом на вопрос… — улыбнулся я. — Что делает человек — очень молодой, если он чувствует одиночество, а ему хочется быть рядом с кем-то, кто станет его — или ее, любить?
— Выйти замуж, родить ребенка. Муж станет меня любить, ребенок тоже. Я уже думала над этим. Вот только…
— Боитесь, что ваш избранник окажется недостойным человеком? Что вы-то его полюбите, а он вас нет? И в опять окажетесь в той же тюрьме?
— Совершенно верно. А как вы догадались?
Как догадался? А это у меня из прошлого опыта. Девчонки из неблагополучных семей — папа пьет, мама гуляет, нередко выскакивают замуж сразу же после школы, рожают ребенка. Ну, или просто рожают. Верят, что встретили самого-самого… А потом оказывается, что их избранник негодяй, попросту воспользовался моментом.
Ответил другое.
— Вы, Полина, с одной стороны романтик — это нормально. А с другой — жесткий прагматик. Чем-то напоминаете свою сестру.
— Мою сестру? — удивленно переспросила Полина. — А чем я напоминаю Людмилу? Тем более, что мы с ней сестры только формально, по нашему отцу. Людмила очень любит своего мужа, своих детей.
— Нет, я сейчас говорю вам о вашей настоящей сестре. Единокровной. Ее зовут Анна, и она тоже незаконнорожденная дочь Сергея Голицына. Ей тоже пришлось нелегко в жизни. Мать крестьянка, умерла, когда барышне было десять лет. Правда, с отцом ей повезло больше — очень достойный человек, он Аньку за свою родную дочь посчитал, и до сих пор так считает. А теперь она и моя сестра. Хотите с ней познакомиться?
— Это вы какую-то повесть сочиняете? Или рассказ? Дескать — две сестры, разлученные в детстве?
— Значит, знакомиться с Аней вы не хотите? — хмыкнул я. — Жаль… А я уже сестренке сказал — вот, мол, появится у тебя кровная сестрица, будешь теперь ее доставать, не все тебе названного братца тиранить. Знаете, какая она у меня вредная? Жаль… Что же, не смею вас больше задерживать.
Я встал, слегка демонстративно поклонился даже сделал шаг в сторону. Не слишком широкий, а такой, чтобы меня успели остановить.
И впрямь. Полина сразу же ухватила меня за руку, да так крепко, что запястье заболело.
— Постойте. Будьте любезны, объясните.
Демонстрируя покорность судьбе, уселся обратно на скамейку.
— Толком — это будет долго. Вкратце это выглядит так. Когда я служил в Череповце, то взял в прислуги деревенскую девчонку. Девчонка очень толковая, мы с ней поначалу поругивались, потом подружились. Странно, когда хозяин с кухаркой дружит? Но так у нас получилось, что пару раз мы друг дружку выручали — подробности пока не стану рассказывать, отмечу только, что она мне и жизнь спасла. Потом выяснилось, что она незаконнорожденная дочь князя Голицына, а законным отцом значится крестьянин. Но мне-то, по правде сказать, все равно — чья она дочь. Она стала и моим другом, и сестрой. Я ее очень люблю. Повторюсь — девчонка вредная, но уже родная. И каково же было мое удивление, когда я узнал от господина Онцифирова, что его дочь — это не его дочь, а дочь Сергея Голицына.
— Нет, так не бывает, — покачал головой Полина. — О таком только в книгах пишут.
— Совершенно с вами согласен, — охотно согласился я. — Правда, Аня считает, что так бывает, а с ней еще и Елена согласна.
— А кто такая Елена? — настороженно спросила Полина.
Не исключено, что барышня подумала — а нет ли еще какой-то сестры? Голову-то я ей заморочил, но так и задумано.
— Елена — это моя жена, — объяснил я. — Анечка у меня в сестрах ходит, пусть и в названных, значит, она моей жене кем-то приходится… Кем, кстати?
— Сестра мужа приходится его жене золовкой, — хмыкнула Полина.
— Вот, а я вечно все путаю — кто кому деверем приходится, а кто шурином. Вот, тещу ни с кем не спутаю,— вздохнул я. — Так что, если вы считаете, что в жизни совпадений не бывает, то вам нет смысла знакомиться с моей, а еще и с вашей сестрой. Вы уж меня простите, но сестренка, пусть она и вредная, но моя. Родная. Не хочется Аню лишний раз обижать. Ей уже и так обид в жизни хватило. Я попросту вернусь и скажу — Анечка, я ошибся, Полина Онцифирова не твоя сестра. Хуже, если вы при встрече от нее откажетесь.
— Подождите, дайте подумать. Все как-то неожиданно свалилось. Какая-то сестра? Следователь с названной сестрой? Ничего не понимаю. Мне хотя бы подумать нужно.
— Полина, вы долго думаете, — сказал я, вытаскивая из кармана часы. Щелкнув крышкой, посмотрел на циферблат: — Аня уже минут десять вас ждет. Иной раз важные решения не нужно обдумывать, а делать вдруг. А вообще…
— Да, но…
Я встал со скамейки, легонечко потянул барышню за собой.
— Оставьте здесь ваши тряпки, кто-нибудь подберет. Вороны в гнездо утащат, все польза. А мы с вами сейчас пойдем.
— Куда пойдем? — недоверчиво спросила Полина, ухватываясь за край скамьи. Но ухватилась так, символически.
— Я, поначалу, собирался назначить встречу с Аней в Летнем саду, в кафе, — пояснил я. — Подумал, и передумал. Разговор может оказаться долгим, а там и без нас желающих кофе попить немало. Мы лучше прямо домой к нам поедем. Сядем на извозчика, за десять минут домчим. И ничего неприличного нет — у меня дома и родители, и жена. И ваша потенциальная сестра, само-собой. Если опасаетесь, что я вас обманываю, и куда-нибудь завезу — правильно, между прочим, посторонних мужчин опасаться нужно, то можем с собой полицейского чина взять. Доедет с нами, убедится, что я не вру. Если нет, то прощайте.
— Нет, я вам верю, — сделала-таки шаг Полина, отцепившись от скамьи. — Пойдемте к извозчику.
Когда подавал руку Полине, чтобы помочь ей сойти с пролетки, увидел двух мужиков, обличьем напоминавшие мастеровых. И как они раньше меня успели дойти? Скорее всего, их и отправили раньше. Была у нас договоренность с Казначеевым — в случае, если беседа с барышней затянется и, станет ясно, что она принимает мое приглашение, отправить парочку человек к моему дому.
Прости, Полинка, но я человек служивый. Убедился, что ты жива-здорова — это замечательно, но все равно нужно узнать, где твое логово. Зря, что ли тебя искали?
Уже перед самым входом барышня вдруг заупрямилась.
— Иван Александрович, не знаю, как я войду в ваш дом? И что стану говорить?
Ну вот, а я-то уже обрадовался.
— А мы для начала ничего говорить не станем, — решил я. Подумав, сказал: — Представим себе, что вы взбалмошная поклонница творчества Дмитрия Максимова, случайно узнали, где он живет, а теперь рветесь с ним побеседовать о жизни и о любви. Можете даже представить, что вы в него влюблены, примчались предложить ему руку и сердце, а тут — бац, и облом.
— Что, простите? — растерялась барышня, а я, воспользовавшись моментом, дал отмашку швейцару — дескать, давай быстрее и потащил-таки ее в дом, по дороге пытаясь объяснить:
— Облом — полная неудача. Вы рассчитывали на мою руку, вместе с сердцем, а у меня дома красивая жена.
— Да? — с сомнением переспросила Полина, поднималась со мной на второй этаж. Остановившись, сказала: — Вы, конечно, мужчина красивый, но не в моем вкусе.
Ну вот, а я-то считал себе неотразимым для гимназисток. Обидно, понимаешь. Могла бы и соврать.
Дверь нам открыла наша новая горничная.
— Маша? — изумленно спросила Полина, а та вытаращилась в ответ:
— Барышня?
— Девочки, не толпитесь, проходите, — поторопил я, слегка раздвигая женщин. Спросил: — Маша, где хозяева дома?
— Барин и барыня гулять уехали, а молодая барыня и барышня в своих комнатах, — доложила горничная.
Старшее поколение гуляет, это хорошо. Мы с ними об этом еще вчера договорились. Пусть съездят, развеются. Могут даже у деда задержаться, с ночевкой. Ни к чему товарищу министра знать, что в его доме принимают беглянку, которую разыскивают и сын, и его подчиненные.
— Машенька, передайте молодой барыне, что я не один, а с гостьей. Чтобы о чае похлопотала. И закуску какую-нибудь, сладости. Да, и шоколад обязательно.
В реальности-то я и сам мог бы приказать накрывать на стол, только, если в доме жена, мне не положено. Сейчас горничная отправится к Лене, доложит, а та кивнет, подтвердив мой приказ.
— Слушаюсь, — склонилась та, и умчалась выполнять распоряжение, а я повел Полину в Малую столовую, пояснив по дороге:
— Марию со службы выгнали без рекомендаций, я обещал похлопотать, а моя супруга ее к себе взяла.
Новая горничная оказалась тем кстати, что взяли ее аккурат накануне Анькиного дня ангела. В такое время и дел больше, и хлопот. Леночка говорит, что судить пока рано, но по первому впечатлению девушка с работой справляется.
— Надо было самой догадаться, что Машу выгонят, — вздохнула Полина.
Чтобы утешить барышню, сказал:
— Мария сама сделала выбор — сообщать хозяевам о вашем бегстве, нет ли. Могла бы, предположим, заорать, привлечь внимание, могла за извозчиком не бегать.
Откровенно-то говоря, я бы и сам выгнал горничную, которая помогала сбежать из дома моей дочери, а потом больше недели скрывала ее побег.
Я провел барышню в столовую, указал на диванчик.
— Сейчас я вас познакомлю с женой и сестрицей, потом попьем чаю, а там уж решим — как жить дальше.
Чаю я пока не хотел — завтракали не так давно, но барышня, вполне возможно, голодная, пусть перекусит. К тому же — обстановка за чаем располагает. А сладости с шоколадом — так психологи говорят, что они еще и стрессы снимают. Шоколад — это вам не пироженки, которые Анька в одно личико стрескает.
Но чаепитие с треском провалилось. В столовую вошла Леночка, рассеянно кивнула Полине, мою попытку представить барышню проигнорировала и обеспокоенно сказала:
— Ваня, Анечка второй час плачет, из комнаты выходить не хочет.
— С чего вдруг? — удивился я.
— Не знаю даже, с чего. Как ты на встречу ушел, она плакать и принялась. Пыталась утешать — ни в какую. Сказала только, что боится, что сестра ее не признает. Может, теперь ты попробуешь? А иначе я сама вместе с Аней рыдать начну.
Анечка плачет? Значит, накатило на девчонку. Как же она не вовремя.
— Сейчас попытаюсь утешить, и приведу, — пообещал я.
— А можно мне? — неожиданно спросила Полина.
Мы с Леной переглянулись, а моя супруга вспомнила о своих обязанностях хозяйки.
— Простите, пожалуйста, за невежливость, — повинилась она перед гостьей. — Иван Александрович собирался нас представить, но я отвлеклась. Аня мне как сестра, а еще подруга. Еще раз прошу прощения.
— Лена, я думаю, Полина тебя простит, — решил я за нашу гостью и представил-таки женщин друг другу. — Полина — это моя жена, Елена Георгиевна, соответственно — это Полина. Есть твердая уверенность, что Полина является сестрой нашей Ани. Тогда… — улыбнулся я, показывая на дверь.
Леночка все поняла, осторожно взяла гостью за рукав и повела ее в комнату Аньки.
Супруга вернулась через несколько минут. Смахивая слезинку, сообщила:
— Барышня вошла, увидела Аню, ни слова ни сказала, а сразу обнимать кинулась. Сидят теперь вместе, обнимаются и плачут.
Поцеловав Леночку в соленую щечку, полез за платком, принялся вытирать слезы с любимого личика. А она застеснялась — дескать, платочек у нее и свой имеется, но все равно — очень приятно.
Никогда не понимал — почему, если одна барышня плачет, то и остальные принимаются лить слезы?
— Чай будем пить, или барышень подождем? — поинтересовался я.
— Давай, часок подождем, — решила мудрая Лена. — Наплачутся сестрички, так к нам и выйдут.
— Думаешь, им часа хватит? — обеспокоился я. Барышни могут долго рыдать.
Нет, я заранее знал, что без слез-то не обойдется, но думал, что все станет развиваться постепенно. Чайку попьем, поговорим о родственных отношениях, а уже потом девчонки начнут рыдать.
Мы с женой присели на диванчик. Леночка, прижавшись ко мне, произнесла:
— Поплачут барышни вместе, если сестричками не станут — так хоть подружками будут. Мы с Аней тоже как-то на пару плакали. Плакали, не заметили, как подружились.
— Когда это?
— Когда тебя ранило, а мы всю ночь в карете тряслись, — сказала Лена. — Господин Федышинский половину дороги проспал, просыпался, и ворчать начинал — дескать, барышни и сами не спят, и приличным людям спать мешают. И слезами вы своему Ване не поможете…
Вспомнив про воркотню Михаила Терентьевича, невольно заулыбался. Здешний доктор, что осматривал тело убитой женщины, ему и в подметки не годится.
Приобняв Леночку, чмокнул ее куда-то в макушку.
— Бедные вы мои. И Аня бедная, и ты. Анька-то из-за сестренки переживает, а тебе-то за что?
Вздохнув, супруга сказала:
— Я ведь, Ваня, кое в чем тебе признаться хочу…
— В чем? — с замиранием в сердце спросил я.
— В том, что я тебя к Ане немного ревновала.
Фух, а уж я невесть что подумал. А то, что немного ревновала — я и сам догадался, а иначе зачем бы тетушка Лены, Аньку к себе в дом забрала?
— Ну, к Анечке меня нельзя ревновать, она мне сестра.
— Это я как раз в карете и поняла. Аня плакала, говорила — дескать, как бы она хотела на свадьбе над моей головой венец держать, а еще — стать крестной мамой кого-то из наших деток. Представляешь? Я-то хотела, чтобы венец кто-то из подружек держал, но как тут откажешь?
— Ага, — усмехнулся я. Подумав, спросил: — Лена, признавайся теперь — а к кому ты меня еще ревновала? Ты мне все время говоришь — дескать, я у тебя ревнивец, а тут такие подробности выясняются. Моя любимая барышня — лучшая в мире женщина, оказывается, меня ревновала.
— А еще к Танечке Виноградовой.
— Ле-на… — слегка обиделся я. — Вот уж тут, точно не стоило. Я бы еще понял, если бы ты меня к приличной женщине приревновала. Допустим… к Марии Ивановне Лентовской, или Наталье Никифоровне. Да хоть к Вере Абрютиной.
Что я и ляпнул-то? Чего это у меня вспомнился роман с квартирной хозяйкой? Видимо, нечистая совесть до сих пор гложет.
— Ну, Вера Львовна — жена твоего лучшего друга. Лентовская — это твой друг, она мужа любит. Наталья Никифоровна — женщина замечательная, но она уже старая, чего бы к ней ревновать?
— Но Танечка… — прорычал я. Не удержавшись, сказал: — До сих пор удивляюсь, как у нее нахальства хватило к тебе на именины явиться, да еще мне в глаза смотреть?
— Танечка как-то заявила, что находилась с тобой наедине… Ничего такого не сказала, но очень многозначительно промолчала. Наши одноклассницы потом даже гадали — было ли что-то у тебя с ней или нет? Целовались вы или нет? Меня, конечно, ее слова укололи, но решила, что если у Ивана с ней что-то было, он сам расскажет.
Все-таки, подлая она барышня, Танечка Виноградова. Не хотел я про эту историю Лене рассказывать, но придется.
— А про пистолет она тебе не сказала?
— Про пистолет? — переспросила Лена.
— Ага. Пистолет, который твой прадед, полковник Десятов из Парижа привез, — подтвердил я. — Танечка за своего папеньку была сильно обижена — дескать, я его третирую, взяла вашу фамильную реликвию, и пришла меня попугать. Дескать — сейчас вы умрете, подлец этакий. Не скажу, что я сильно испугался, скорее, растерялся, но все равно — было неприятно. Кому же приятно, если тебе в физиономию дуло смотрит? Я же не знал, что пистолет не заряжен. Тут вот, она права — мы с ней оставались наедине, если не считать пистолета. Пистолет я у Татьяны отобрал, ее на улицу выгнал. Она потом вокруг дома бегала, орала, оружие обратно требовала. Спасибо моим соседкам — бабульки выскочили, ее пристыдили, она ушла, а пистолет я потом обратно вернул. Вот, с бабульками я наедине оставался, аж с двумя. Мы с ними ликер Натальи Никифоровны выпили по случаю моего спасения.
— Слушай-ка, а ведь я помню… — хмыкнула Леночка. — Тетушка жаловалась — мол, дедовский пистолет куда-то пропал? Грешила — уж не Сергей ли Николаевич Веселов его украл? Он же наш родственник, на Наполеоне помешан, просил продать. Но вроде бы, в таких делах не был замечен. А потом пистолет опять появился. А это, значит, Татьяна его выкрала, чтобы моего Ваню пугать⁈ Ну, мерзавка…
Право слово, я не узнал свою милую жену. Она прямо-таки в лице переменилась. Пожалуй, я бы сейчас не позавидовал Танечке Виноградовой, и даже пожалел, что вытащил на свет божий полузабытую историю.
Нашу беседу прервало появление Ани и Полины. Девчонки вошли в столовую, держась за руки. Заметно, что обе плакали — носы распухшие, глаза красные. У Аньки даже краснее, и распушистее. Или распухтее?
— Ваня и Лена, это Полина, моя сестра, — решительно заявила Аня. — Но раз вы мои родственники, то я хочу, чтобы вы и ее признали за родственницу. Хотя бы Ваня.
— А почему только Ваня? — обиделась Леночка. — А я что, уже не родня?
— А потому, что ты же не можешь быть сестрой Полины, а иначе, как бы ты за Ивана замуж вышла? Ваня признает, значит, и ты станешь родственницей.
Что-то уж очень мудрено. Но если Анька решила, что Полину следует признавать сестрой, так и признаю. Правда, девчонку-то эту почти не знаю, но куда деваться?
— Ваня, тебе надо встать, — скомандовала Аня.
Ну ладно, от меня не убудет. Я встал, а Полина расстегнула ворот у платья и сосредоточенно принялась снимать через голову нательный крестик.
— Ваня, а ты чего? — подстегнула меня названная сестренка и я послушно принялся снимать свой собственный крестик.
Мы с Полиной обменялись крестами.
— Теперь поцелуйтесь!
Я, было, пытался подставить щеку, а гимназистка, закрыв глаза, поцеловала прямо в губу! Ну елки-же в пень! На меня же жена смотрит!
Я испуганно посмотрел на Леночку, но в ее взгляде ревности не увидел. И что, ей все равно, что любимый муж целуется с какой-то девчонкой? Впрочем, в этой реальности иное отношение к поцелуям. Вон, на Пасху чуть ли не все друг с другом целуются и, ничего.
— И почему я, дура такая, сама не догадалась, что мы с Иваном можем крестовыми братом и сестрой быть? — вздохнула Аня и потянулась к собственному вороту. — Давай, теперь и мы.
От неловкой ситуации меня спасла наша горничная. Не та, которая Маша, а Дуняша.
— Барин и барышни, а вы чай-то пить будете? — поинтересовалась она.
Горничные накрыли на стол, и мы принялись пить чай. Но разговор пока не завязывался. И я не знал, о чем говорить, а главное — с чего начинать?
— Ваня, скажи фразу, которую ты как-то в Череповце произнес, — предложила Аня.
— А что за фразу? — заинтересовалась Лена.
— А эту — «Тише, Чапай думать станет!», — хмыкнула барышня.
Да? Когда я такое говорил? Уже и не помню. Стараюсь, конечно, не вносить лишние анахронизмы в разговорную речь, но не всегда получается.
— Я еще тогда собиралась спросить — кто такой Чапай? — не унималась Анька.
Господи, что и соврать-то? Пришлось импровизировать на ходу.
— Чапай — это второгодник в нашей гимназии, с которым я когда-то учился, — придумал я. — Когда учитель математики его к доске вызывал — классу объявлял, мол — тише, наш Чапай думать станет. Да, — спохватился я, — а на какую тему мне думать?
— Неужели ты сам не понял? — хмыкнула Аня.
Да понял я, понял. Девчонку мы отыскали — а уж каким способом, не суть важно. Отвозить ее в дом родителей нет никакого желания, да я этого и не обещал. Оставить у нас? Тоже не выход.
— Сначала нужно выработать программу-минимум, — сказал я. — Для начала, Полине нужно сменить место жительства. Ты в самой фотографии живешь или квартиру снимаешь?
Надо было видеть округлившиеся глаза барышни.
— А как вы догадались?
Анька горделиво задрала нос, а я отмахнулся:
— Полина, сейчас это неважно. Кстати, если ты мне крестовая сестра, изволь обращаться на ты и называть по имени.
— Я попробую, — кивнула девушка.
— Не думаю, что нынешняя квартира подходит для барышни… — раздумчиво проговорил я. Посмотрев на Полину, спросил: — Скорее всего, тебя пристроили в каком-то чулане? — Девчонка кивнула, а я продолжил: — Значит, нам понадобится извозчик и грубая мужская сила, чтобы перевести вещи. Мне там светиться не стоит.
— Так я помогу, — тут же всунулась Анька.
— Ты сестричке компанию составишь, чтобы не скучно было. Я там Степана видел, бездельничает — он и съездит, чемоданы возьмет.
— А Степан поедет? — удивилась Аня. — Обычно, он полчаса ноет, что никому, кроме папы Саши не подчиняется.
Вот-вот… Батюшка расстраивался, что Аня супругу называет маменькой, а его по имени-отчеству. На дне Ангела сошлись на компромиссе — наша барышня его теперь именует папа Саша. Кстати, моя идея!
— Не захочет ехать, пойдет пешком, — уверил я. — Ускорение ему придам, если что. Степан дядька умный, понимает, когда можно спорить, а когда не стоит.
Сегодня я внимания на капризы старого отцовского камердинера обращать не стану, отправится, как миленький.
— Какое-то время Полина поживет здесь, у нас, а потом мы определим ее к нашему деду.
— А почему здесь нельзя? — удивилась Анька. — Комнаты есть, а нам с ней и одной хватит. Полинка, хватит одной комнаты и одной кровати?
— Хватит, — твердо заявила Полина, снова взявшись за руку Ани, словно опасалась, что та пропадет. — И комнаты одной на двоих, и кровати.
Наивная барышня. А я помню, как матушка Аньку ругала — мол, пинаешься ты во сне.
— Полина официально считается дочерью действительного статского советника Онцифирова, — пояснил я. — Супруги сейчас на даче, но могут вернуться. Ежели, Андрей Васильевич узнает, что беглая дочка скрывается у товарища министра внутренних дел, а ее покрывает следователь по важнейшим делам — это одно. Я-то, предположим, скандал переживу, но у товарища министра внутренних дел могут быть неприятности. И начальник отца не поймет, и государь. А недоброжелателей у отца предостаточно. Зачем нам лишние разговоры? Но если воспитанница Чернавских, учащаяся Женского медицинского училища, привезет свою подругу в дом генерала Веригина — отца своей нареченной матушки, и очень уважаемого человека, едва ли не личного друга государя, а еще попросит, чтобы дедушка за ней присмотрел — это совсем другое. Согласны?
— Ваня, ты у нас умница! — похвалила меня Анька.
Чтобы забрать Полину у деда — нужен либо приказ государя, либо рота солдат. Да и солдат никто на дом генерала не поведет без приказа государя. Пока наша задача — тянуть время. А там посмотрим, что-нибудь придумаем.
И придумать нужно нечто такое, что устроило бы и семью Онцифировых, и нас, не говоря уже о Полине.
— Иван Александрович, простите… то есть, Иван, а зачем за мной кому-то присматривать? — слегка возмутилась Полина. — Я уже поняла, что могу стать для вас источником неприятностей, тогда зачем же все это?
— Полина, дело-то не в тебе, а во мне.
— В каком смысле?
— Потому, что я эгоист. Силой нас с тобой никто не заставлял становиться братом и сестрой. Родственников, милая барышня, не выбирают. Кровные мы, крестовые — это неважно. Будь ты мне чужим человеком — живи как хочешь. Но если моя сестра станет жить в какой-то каморке, есть неизвестно что, я буду очень об этом переживать. А зачем мне лишние переживания? Поэтому, я должен убедиться, что ты не просто жива-здорова, а находишься в безопасности. Все остальное, вроде сердечных мук и душевного трепета — все потом. Так что, сейчас я озадачу отцовского камердинера, вы съездите за вещами, вернетесь, а потом станем думать — как жить дальше.
И полицейским нужно дать сигнал — пусть отправляются по домам. Нет, сначала проводят девчонок до квартиры фотографа, проследят, чтобы все было в порядке. Казначеев рапорт напишет — дескать, дочь господина Онцифирова разыскана, передана под опеку родственников. Уточнять не обязательно.
Но про это барышне говорить не стану.
Я встал, чтобы потормошить Степана, но был остановлен.
— Ваня, постой, — грозно скомандовала Аня. — Крестик снимай, мы с тобой тоже крестовыми братом и сестрой станем!
Июль. В Санкт-Петербурге жара, улица Фурштатская снова покрылась цветами липы, пристающими к подошвам. Все то же самое, что и сто тридцать лет тому назад. Или вперед, но это как посмотреть.
На доклад к своему временному начальнику я отправился на одну из конспиративных квартир на Невском. На верхнем этаже, в две комнаты. Вообще-то, я был готов отчитаться еще неделю назад, как только отыскал Полину и определил ее на временное местожительство. Но Наволоцкий мне своих координат не оставил, сказав, что сам отыщет, или записочку с оказией передаст, с указанием места и времени.
И вот, сподобился-таки. Пришла записочка, а в ней и время указано, и место, а еще, на всякий случай приписка — мол, там меня ждет особа, которая в городке на Шексне себя за сыщика выдавала. Что ж, все понятно. Возможно, перестраховывается слегка Наволоцкий, но ему виднее.
Встретил меня главный «особист» сам, хотя, по статусу ему бы и адъютант положен, не говоря уж о денщике.
— Ну, Иван Александрович, задал ты нам дел, — с ноткой недовольства в голосе произнес начальник особого отдела канцелярии Его Величества.
— А что такое? — удивился я.
— Так кто объявления подавал, разве не вы? — фыркнул Наволоцкий. — Дочь двух отцов, приходи… Ладно, что не из вашей сказки — мол, приходи вечером к амбару.
Ишь ты, он и «Обыкновенное чудо» читал, и даже автора знает. А еще — следит за прессой, даже объявлениями не брезгует.
— И что, вы и такие объявления просматриваете?
— Как же без этого? Газета — самый простой способ назначить встречу агенту, получить задание. Правда, обычно, они бывают более скромные — продам недорого мебель, а потом адрес, которого не существует; куплю фруктовые саженцы — контора гужевиков. А ваше, тут и захочешь пропустить, не получится. И государю оно сразу в глаза бросилось, хотя он последние страницы редко читает. Человечки, с флажочками и с ручками-ножками? Вначале решили, что гимназисты развлекаются, но не в трех же номерах кряду? И не в разных газетах⁈ И объявления подобные подавать — денег стоит.
— А с приключениями князя Крепкогорского не связывали?
— Потом связали, когда во всем разобрались, — махнул рукой Наволоцкий. — И газеты нашли, где «Пляшущие человечки» печатались, и даже книжку. Но перед этим-то вы почти неделю нам кровь портили. У меня шифровальщик чуть не свихнулся, а он, между прочем, в русско-турецкую умудрился шифры английской разведки вскрывать! Что за х. ня такая? Четыре дня мучились, но раскрыли!
— А что так долго?
— Почему это долго? — обиделся Николай Иванович. — Вон, когда надо было шифрограммы с турецкого переводить, две недели маялись. А здесь, и всего-то четыре дня. Правда, — заметил «рыцарь плаща и кинжала», — сначала с английского языка пытались переводить, потом с французского и немецкого. Частоту букв подсчитывали, спорили о знаках препинания. Потом уже о родном языке додумались. А вот когда с русского — тогда сразу все получилось. Один шифр расшифровали, а под ним еще один шифр. «Дочь двух отцов. Воскресенье два кряду, 9 утра, Марс твое имя, жду с Владимиром». Кое-что сразу разобрали, а с чем-то так и не разобрались.
— А что вы сразу разобрали? — не удержался я.
Я посмотрел на Наволоцкого. Кажется, старается скрыть смех.
— Ну, Николай Иванович, открывайте свои секреты, — в нетерпении поторопил я. — Честное-благородное слово — никому не скажу.
Чуть было не брякнул — «честное пионерское», как иной раз говорил мой отец.
— Если кому скажете, не обессудьте — сразу убью, а государь император меня помилует, даже чина не лишит. Он вас тоже убить хотел… — закисая от смеха сообщил полковник гвардии. — Государь из-за вашего объявления отъезд в Крым отложил, хотя собирался к семье выехать. Так вот, решили, что «дочь двух отцов», агентесса, работающая на Австро-Венгрию, со временем — тут и гадать нечего. А вот место? Что у нас может отношение к Марсу иметь?
— Так очевидно же — Марсово поле. — пожал я плечами.
— Вот-вот… Уж слишком все очевидно, чтобы быть правдой. Все памятники, где хоть какая-то военная символика угадывается перебрали.
— Так у нас, что ни памятник, то с воинской символикой, — усмехнулся я. — Взять хоть Кутузова, хоть Суворова. Разве что, дедушка Крылов в Летнем саду, да то, при желании что-нибудь милитаристское отыскать можно.
— А еще Кагульский обелиск есть, Крымская колонна, — вздохнул Наволоцкий. — Французский посланник одно время любил назначать встречи своим агентам около Турецкого киоска.
— А где такой киоск? — попытался я вспомнить, но так и не смог.
— А он на островке, в Царском Селе, — пояснил Наволоцкий. — Посланник не сам же на встречи ходил, доверенную женщину посылал. А что такого, если женщина встретилась с мужчиной в Турецком киоске? И очень умно — вроде, на виду у всех, зато и они всех видят. А обменяться записками — секундное дело.
Все правильно. И по Эдгару По. Чтобы что-то спрятать — не прячь. Интересно, как же все-таки вычислили явку? Так ведь не скажет мой временный начальник.
— Совсем уж головы друг дружке задурили — до Пулковской горы додумались, где телескоп стоит. Вдруг указание на то место, откуда Марс наблюдают? Все передумали, но додуматься не смогли. Государь приказал ежедневно ему докладывать. Рычит — мол, у тебя шпионы под носом гнездо свили, не чешешься? Ладно, думаю, черт с ним, возьму под надзор всех австрийских дипломатов, и тех, кто в посольстве работает, в воскресенье слежку установим. Своих-то людей не хватит, я к Казначееву, в Сыскную полицию. Мы с ним работали пару раз, человек толковый. Он там, допустим, не самый большой начальник, и повыше есть, но с ним считаются. Да и внимание не привлечем. А он мне — и рад бы, так я уже Чернавскому обещал на Марсово поле людей выставить. Дескать — следователь как-то очень помог. Понятно, что ваше задание приоритетнее, но со следователем как быть? Стал прикидывать — сколько мне людей даст, сколько вам, откуда дополнительные силы привлечь. А я спрашиваю, а Чернавскому-то агенты зачем? Казначеев и говорит, он барышню на живца ловит, надо аккуратненько Марсово поле под надзор взять. Вначале не понял, потом дошло. Чернавский же Полину Онцифирову ищет! А если на Марсовом поле, то все очевидно. Марс и твое имя, Марсово поле! И дочь двух отцов — тоже сложилось. На любопытство, да на интерес девчонку выманивает. А мы-то навыдумывали!
Нет, забавно, разумеется, но уж совсем господа контрразведчики замудрили. Я бы до такого не додумался.
— А по более простому пути пойти не пытались? — поинтересовался я. — Послать кого-нибудь в редакцию, справиться — кто странное объявление подавал? Я же сам ездил, не скрывался, визитные карточки оставил на случай, если вопросы будут. Секретари редакций у меня деньги принимали, квитанцию об оплате выписывали.
— Так кто поверит, что судебный следователь Чернавский такие объявления подает? Решили бы — вот, сволочь какая, следы запутывает, еще и следователя приплел. Обычно подобные объявление какой-нибудь мужичок подает — Иванов там, Сидоров, или барынька вдовая, чтобы рубль заработать. Фамилию свою назовет, а что с нее толку? Ищи потом.
Вот оно, различие между простыми следователями и теми, кто расследует тайные злодеяния или умыслы. Я, поначалу, пошел бы простым путем, убедился, что меня за нос водят, а уж потом бы начал голову ломать. А тут изначально считают, что все кругом и хитрее, и умнее.
Но смеяться не стану, у контрразведчиков свои резоны.
— Я же в воскресенье не поленился, на Марсово поле сходил, посмотрел, как вы с нищенкой какой-то воркуете, которая в барышню превратилась. Потом вы ее на извозчике куда-то повезли. А Казначеев — он же вокруг вас в мундире разгуливал, говорит — мол, Иван Александрович просил до дома сопроводить, чтобы потом, если барышня сбежать надумает, установить — где она обитает. Ларчик-то просто открылся.
— Так хорошо же, что шпионов вражеских нет.
— Хорошо-то, оно хорошо, но, Иван Александрович, а нельзя в следующий раз как-то поспокойнее барышень искать? — попросил Наволоцкий. — Понимаю, что я вас о каждом своем шаге докладывать не просил, но все-таки, побойтесь вы бога…
Николай Иванович снова не удержался, захохотал, а отсмеявшись, сказал:
— Я, разумеется, уже в понедельник государю обо всем доложил — и об объявлениях этих, и о том, что вы барышню отыскали, а он, поначалу вас убить обещал, а потом… в общем, очень долго смеялся. А как закончил, сказал, что с приездом в столицу молодого Чернавского жить стало веселее. То у него голые мужики в Фонтанку сигают, то он особый отдел канцелярии шпионов искать заставляет. Еще государь сказал, что вспомнил, на кого ваша названная сестренка похожа. Знаете, на кого?
— На графиню Левашову, — хмуро ответил я. — На статс-даму, кавалершу и прочее.
У государя — мне кто-то о том говорил, отличная память на лица. Ежели, кого-то увидел один раз, не забудет. Самое любопытное, что и у меня такая же память. Но императору бы следовало похуже память иметь.
— А вы не слишком-то жалуете Левашову. С чего вдруг?
— Причины личные, лучше их пока не касаться, — попросил я. — К службе отношения не имеют абсолютно.
— Еще государь изволил интересоваться — когда же Чернавский-младший свой орден истребует?
— Орден? А за что орден? Да еще — чтобы я истребовал? — удивился я.
— Как это за что? За дело о грабителях новгородских храмов. Ваш друг, исправник Абрютин, свой орден давно получил, а вы? Да и за дело Сарры Беккер что-нибудь да положено, но это по осени, после суда.
А разве можно орден истребовать? И тут я вспомнил, как Денис Давыдов, обращаясь к Кутузову, и на самом деле «истребовал» себе ордена. Могу напутать, но, кажется, поэт и партизан просил, чтобы ему дали Владимира и Георгия, а уж каких степеней — не упомню. Георгия, скорее всего, 4-й степени, а Владимир мог быть и второй.
— Нет, передайте Его Величеству, что ничего не надо, — замотал я головой. — У меня и так ордена, которые, вроде, иметь-то пока рано. Я еще эти не отработал, куда мне еще?
Нет уж, а иначе стану похож на очередного «ряженого». А так, есть у меня Владимир. Скромненько, и со вкусом.
— Н-ну, как вам угодно, — протянул Николай Иванович. Удивления или досады не выказал, и то ладно.
— Ой, кое что хочу, — вспомнил я. — Мы с супругой давно мечтаем на собрание картин государя императора посмотреть. Брюллова бы наяву глянуть, Сурикова. Ну и всех прочих. Спросите?
Наволоцкий только кивнул, но ничего не сказал. Видимо, решил, что пора приступать к делу.
— Стало быть — барышню вы отыскали, квартиру установили. И что дальше собираетесь делать?
— А что дальше? — удивился я. — Теперь распоряжений от вас жду. Одно скажу — силой Полину к родителям не повезу, смысла не вижу. Если опять сбежит, то в следующий раз не отыщем.
— Да, а где она укрывалась? — спохватился Наволоцкий.
— Укрывалась в фотосалоне, на Бородинской улице, у старика фотографа с женой. У него там и салон, и квартира. Не знаю, как уж они решились барышню у себя приютить, верно, пожалели. Жила в каморке, ретушером трудилась — за крышу и стол. Теперь в более просторных комнатах обитает. Батюшка с маменькой в отъезде — живет у нас, а приедут — опять к деду отправим. Сестренка младшая над ней шефство взяла, и супруга моя заботится. Так что, Полина не пропадет. Другое дело — как нам теперь с господином Онцифировым договариваться? Ему с супругой барышня не нужна, но приличия требуют, чтобы дочка в родительском доме жила.
— Онциферову с супругой не нужна, а вам нужна? — удивился Наволоцкий. — Вам-то она зачем? Будь кто другой на вашем месте — только, не обижайтесь, я бы про иное подумал, но вам к чему головная боль? Мне про супругов Онциферовых известно, что дочка им не нужна, но они обязаны барышню до замужества содержать.
— Здесь, Николай Иванович, не все так просто, — вздохнул я. — Как я полагаю, вам известно, чьей дочерью на самом-то деле является Полина Андреевна? Иначе бы не поняли, про двух отцов.
— Так как же не знать? — покрутил головой Наволоцкий. — Действительный статский советник — служака ревностный, работник, каких мало. Департамент Азиатской на нем уже десять лет держится, возможно, что и товарищем министра назначат. Но как мужчина, как человек — не то полный болван, не то, простите, баран. Кто же в здравом уме рогами-то хвастается?
— Согласен, — кивнул я. — Ежели, жена изменила, ребеночка от любовника принесла, то либо прощать, либо на развод подавать. Не смог простить — разводись, весь позор сглотни, зато с изменщицей жить не станешь. А если жену простил, принял, ребенка своим признал, помалкивай в тряпочку, и никому не гунди. Простил — так и жене не напоминай об измене, не тыкай ее постоянно носом, а уж ребенка-то и подавно… Ребенок-то в чем виноват? Правда, — спохватился я. — Полине об этом сама мадам Онцифирова сказала, а не отец. Но я-то сейчас немножечко не о том…
Я задумался, собираясь с мыслями, а Наволоцкий не торопил, смотрел с некоторым любопытством.
— Значит, вам известно, что Полина, дочь погибшего ротмистра Сергея Голицына, — начал я. — А сестренка моя названная, которая на графиню Левашову похожа… Тут государь прямо-таки угадал. Именно, что на Левашову, которая в девичестве была княжной Голицыной. Так что, Анна Сизнева, воспитанница Чернавских и Полина Онциферовы сестры.
— Да иди ты… — слегка ошалело проговорил гвардейский полковник, потом быстро взял себя в руки: — Простите, Иван Александрович, это я так, от изумления…
— Вот-вот… Сам уже две недели изумляюсь. Думал, что о таком только в книжках пишут. Мамка моей Аньки — простая крестьянка, а отец — князь Голицын. Я сам об этом в Череповце узнал, но афишировать не стал. Аня о своем происхождении знает, но того отца любит, который ее вырастил. И помалкивал бы я о том, но, когда ее впервые к родителям привез, изрядно их напугал. Решили, что Ваня барышню украл. А маменька глянула, призадумалась — мол, на кого же похожа? Причем — на ее одноклассниц по гимназии — не то на Шаховскую, не то на Голицыну? Вот тут пришлось и рассказывать. Я потом на фотографию юной Левашовой глянул — так ведь одно лицо с Аней. Полина, кстати, в родную мать удалась. И что мне теперь? Я же не виноват, что бывшую прислугу теперь за сестренку считаю, и за друга, а коли я брат одной, так как я другую сестренку кому-то отдам? Я бы еще понял, если бы хоть один родитель переживал о девчонке. Слова бы поперек не сказал, кинулся бы Полину уговаривать — дескать, любят они тебя, вернись. Прости, ежели обидели, но все равно — родители, они и есть родители. Так ведь все равно им. А так, чтобы барышня не бегала, пусть лучше у нас живет. Поэтому, Николай Иванович, помогайте. Схватить девчонку, отвезти в родительский дом не сложно, но как ее там удержать? Ладно, что в этот раз добрый старик ей встретился, а если не повезет? Продадут ее в какой-нибудь бордель, вот и все.
— Даже не знаю, чем и помочь, — задумался Наволоцкий. — Государю, разумеется, я обо всем доложу, сообщу, что барышня живет у генерала Веригина, никто не обидит. Но если Онцифиров потребует дочь вернуть? Государь вам прикажет Полину вернуть, придется вернуть, а уж сбежит ли она опять, не сбежит, не наше дело.
Что да, то да. Нет у меня законных причин удерживать барышню. И все всё прекрасно понимают, но…
— Николай Иванович, а дозвольте вопрос? — спросил я, а дождавшись кивка, перешел к самому интересному: — Скажите, а почему поиски барышни поручили именно мне? Вы же сразу поняли, что никто господина директора департамента не шантажировал, верно? Был бы шантаж, Онцифиров сам бы и сообщил. Все-таки, я следователь, не сыщик, у меня и навыков-то необходимых нет, а самое скверное, что я и Петербург пока плохо знаю. Любопытно же.
Наволоцкий слегка помешкал, потом сказал:
— Дело-то вот в чем… Около года назад в канцелярию императора письмо поступило, от Полины Онцифировой. А там только несколько слов — «Государь император, помогите мне!» Вот вы, что бы подумали?
Полина не говорила, что писала письмо императору. Видимо, не получив никакого ответа, смирилась с мыслью, что никому не нужна, даже государю.
— Да кто его знает, что я подумал? Подумал бы — а может, барышню родители сладкого лишили, гулять не отпустили? Или, если барышня подросла — влюбилась в кого-нибудь, а родители против? Девочки-подростки — существа загадочные и странные, иной раз и капризные. Но мог бы и о чем-то нехорошем подумать, особенно, если бы знал, что девочка неродная… Выход один — все осторожно проверить.
— Вот-вот… — поддакнул Наволоцкий. — Все аккуратно и осторожно проверили. Вроде, и подкопаться не к чему. Понятно, что мадам, та еще штучка, моего сотрудника сразу же в постель потащила, а там ему все тайны выдала — и о том, что муж негодяй, и любовник мерзавец, пусть и погиб давно, и дочь — дрянь. Вас, кстати, соблазнить не пыталась?
От такого предположения меня аж перекосило.
— Господь с вами! — перекрестился я. — Напротив, госпожа Онцифирова на меня жалобу собиралась писать — дескать, вмешиваюсь в семейную жизнь.
Николай Иванович покровительственно улыбнулся:
— Так вы, наверное, сразу с дела начали? Ни комплиментика даме не отвесили, и ручку не поцеловали?
— Я же по делу шел, не для ухаживания. Вообще был уверен, что родители уже по потолкам скачут — дочку разыскивают. Поэтому, и вел себя соответствующе.
Полковник гвардии кивнул:
— И правильно сделали. Супруга у вас молодая и красивая, а с сумасшедшими женщинами романы заводить — себе дороже. Мой сотрудник, вроде бы, и не прочь отношения развивать, но страшновато стало — дамочка не в себе, неизвестно, что выкинет. Но коли не буйная, увечий никому не наносит, а мужа она устраивает, он ее к врачам не везет — его дело. И сам Андрей Васильевич, человек странный. Большинство мужчин свои рога прячут, а этот, словно бы кичиться и золотом украшает. Дочку не любит — здесь тоже понятно, за что любить, если она ему неродная? Кормят они ее, поят, хорошо одевают, не бьют, в самую дорогую гимназию отдали, а что еще? Любовь к ребенку ни мы с вами, ни государь император не привьет. А как пропала — забеспокоились? А вдруг что-то да проглядели? И убить могли, а тело спрятать. Но без тела, сами понимаете, нет и дела. И отец неродной мог что-то с барышней сотворить. Государь и велел вам расследование поручить. Мол, на полицию надежды мало, особо стараться не станет, а вот Чернавский отыщет.
Все мои девчонки в гостиной, и все при деле. Полина, забившись в уголок, читает какой-то французский роман. Надеюсь, не Мопассан и ничего фривольного нет? Вот ведь, появилась в семье еще одна барышня, беспокойся теперь о ней.
Анна и Лена заняты переводом старого рецепта из букинистической редкости — «Pharmacopoea Rossica. Petropoli. 1778 год». Что там они отыскали, непонятно. Надеюсь, не пепел сожженного трупа и не кости покойника, измельченные в пыль? Их и при кашле использовали, и при поносе.
— Что-то полезное встретили? — поинтересовался я.
— Есть кое-что интересное, — кивнула Аня. Подняв глаза, сообщила: — В наших аптеках кремов для рук мало, да и дорогие они. Кремы либо из Франции привозят, либо из Австрии. Но везти далеко, поэтому не каждому по карману. Мы с Леночкой кое-что отыскали. Если дешево — станут брать не только барыньки и купчихи, но и горничные, и девушки, что на заработки приехали. Цыпки на пальцах у нас сметаной да маслом мазали, а в городе не у каждой такая возможность есть. А тут ничего сложного — ромашка, розмарин. Рекомендуют брать еще оливковое масло. А я думаю — нельзя ли его льняным заменить или постным? Если в небольшие баночки расфасовывать, а цену поставить, допустим, копеек в десять, так отбоя не будет.
Вспомнилась реклама и я произнес:
— Крем для рук устраняет раздражение и шелушение, активно смягчает и увлажняет кожу. Название предлагаю «Бархатные ручки».
— О, дай-ка я сразу и запишу, — встрепенулась Леночка. Записав, спросила: — А еще что-нибудь?
Лена в последнее время всерьез увлеклась фармацевтикой. Еще принялась изучать химию. Самое интересное, что у нее получается. Супруга, в отличие от меня, вообще человек серьезный. Коль скоро ее сделали младшим партнером фармацевтической фирмы — должна соответствовать. Недавно они с Аней заключили контракт на доставку из Крыма морской соли, пришлось «колдовать» над упаковкой и рекламным слоганом.
— Нежные и гладкие руки с новым кремом для рук, — хмыкнул я. Посмотрев на Аню, улыбнулся: — Крем по десять копеек, а банки стеклянные?
Стеклянная баночка сама будет стоить копейки три, если не пять. Их же специально заказывать нужно, везти.
— Ах, не подумала… — вздохнула Анька. — Если стеклянные — тогда придется по двадцать копеек брать. Но если ты баночку обратно приносишь, то пятнадцать. Сдаешь две пустые баночки — крем бесплатно. Потери будут, но они отобьются.
Ай да Анька. Всегда придумает какой-то интересный выход.
— Масло хоть подсолнечное, хоть оливковое, прогоркнет быстро. Может, вазелин или глицерин брать? — предложил я.
— Глицерин? — заинтересовалась Аня. — А ты формулу не помнишь?
Я захлопал глазами. Все формулы, которые знаю — это вода и спирт, да серная кислота.
— Все, что я помню, что глицерин — продукт обмыления жиров с чем-то. Он вязкий, а на вкус сладковатый.
— Глицерин… Мы его еще не изучали, но я о нем знаю… — призадумалась Анька, а я схватился за голову. Дурак я дурак!
— Аня, не надо глицерина! Пусть оливковое масло будет.
Поздно.
— Ваня, а с чего ты решил, что я сразу что-то взрывать стану? Я же слово дала.
— Братец и сестрица, может, вы и нам с Полиной скажете? — с некоторой обидой спросила Лена.
Я вздохнул, перевел взгляд на Аню.
— Ваня вспомнил, что из глицерина динамит делают, запереживал, — хмыкнула будущая медичка. — А динамитом у нас взрывы производят.
Я же успел слегка успокоиться. Вначале нужно получить нитроглицерин, а для этого уже промышленная лаборатория нужна, не чета той, что в Медицинском училище или у фармацевтов.
— Если Аня пообещала ничего не взрывать, значит, не взорвет, — уверенно заявила Лена. Подумав, добавила: — А если что-то взорвет случайно, так ведь не весь город?
А, это Леночка у нас шутит. И я верю, что весь город Анечка не взорвет.
У меня к девчонкам есть предложение, но у Ани что-то еще на уме.
— Ваня, а ты не можешь дать консультацию по юриспруденции?
— Попробую, — удивленно отозвался я. — Если сам не смогу — спрошу у коллег.
— Значит, если такая ситуация… Жена умерла, вдовец женился на другой женщине, потом он умер. Кому достанется наследство?
С чего это Аня такие вопросы задает? Замуж, что ли собралась за вдовца? Гражданское право знаю не слишком хорошо, но там столько всяких заковылин, что сами цивилисты путаются. С наследственным правом, с тем вообще беда. Крути, как хочешь. Как там определяется наследство? Если не ошибаюсь, это совокупность имуществ, прав и обязательств, оставшихся после умершего. Тяжбы за наследство годами длятся.
Но кое-что я все-таки помнил.
— Если есть дети мужского пола, то они получают бо́льшую долю, вдове, если мне память не изменяет, достанется одна седьмая из недвижимого, и четверть от движимого имущества. Но здесь имеется тонкость — если у покойного есть родовое имение, оно вдове никак не достанется, а отойдет детям.
— А если у покойного сыновей нет, и нет внуков от сыновей, а есть дочь, а у той внук? В смысле — сын дочери, — не унималась Анька. — Сын взрослый.
— Если на внука нет завещания, наследует дочь.
— А вдова?
— Если завещания нет, то она все равно получает вдовью долю.
— Но вдова ведь может отказаться от наследства в пользу дочери своего бывшего мужа?
Что-то мне вопросы не очень нравятся. Определенно, Анна что-то задумала. Явно, какая-то авантюра. Обдумывая, что здесь не так, почти на автомате сказал:
— Вдове не обязательно что-то указывать, в любом случае, доля того, кто отказался от наследства, переходит иным наследникам, вместе с имуществом, долгами и обязательствами.
Так, сопоставим данные, заданные сестричкой. Имеется вдовец. Судя по тому, что у него есть дочь, а еще взрослый внук — мужчина достаточно пожилой. И богатый. Ну, Анька, мартышка маленькая!
— Анна Игнатьевна, я тебя давно не лупил? Сейчас ты получишь, — пообещал я.
Полина, смирненько сидевшая за столом, испуганно округлила глаза:
— Аню нельзя лупить, она взрослая барышня. И братьям сестер лупить никак нельзя. И не за что ее лупить.
— Аню всегда полезно лупить, — парировал я. — Сейчас подушку возьму, и отлуплю. Ишь, что удумала…
Анна Игнатьевна, вместо того, чтобы испугаться (а когда она меня боялась?), обвела взглядом сестренок-подружек и гордо заявила:
— А я сразу сказала — Ваня обо всем догадается. Он у нас умный.
Я поискал глазами ближайшую подушку — на диване, но на ней разлегся Кузьма. Кота тревожить нельзя, придется вставать. Но тут в разговор вмешалась Леночка:
— Ваня, это не Аню надо лупить, а меня. Это я придумала.
Дальше состоялось то, что именуется «Немой сценой», пусть и актер представлен в единственном числе.
— Значит, прямо сейчас начну лупить подушкой любимую жену, — выдавил я из себя. — Кузьму перенеси на другое место, а мне подушку дай.
— Начнешь лупить Лену, я за нее заступлюсь, — хмыкнула Анька. — И Полина поможет. Верно, сестричка?
Бедная барышня совсем ошалела, но кивнула.
— Тогда я Кузьму отлуплю, и барышням будет стыдно, — укоризненно произнес я. — А Кузеньке скажу — мол, барышни от рук отбились, а тебе за них отвечать.
— Иван, то есть Ваня, ты это серьезно? — только и спросила Полина.
Анька прыснула, обняла сестричку и трагическим шепотом сообщила:
— Ваня, когда злой бывает, сразу подушку берет, и всех бьет. И меня, и Лену, и даже начальника. Но Кузьку еще ни разу не бил.
Я тяжко вздохнул, переведя взгляд на Леночку, спросил:
— Лена, тебя что, бешеная Анька укусила?
Супруга подошла ко мне, положила руки на плечи, поцеловала в макушку, и сказала:
— Ваня, мы с девочками просто рассматриваем разные возможности — как нам оставить Поленьку у нас? Ей шестнадцать, замуж выйти имеет полное право. А если станет замужней, то за нее будет отвечать муж, и в гимназию она больше ходить не должна, и в дом родительский не обязана возвращаться.
— А почему вы решили выдать Полину замуж за нашего деда?
— А потому, что Николай Федорович добрый и порядочный человек, — ответила жена. — Он все поймет, ему станет жалко сестричку Анечки. Обвенчается, и обижать нашу младшенькую не станет.
— И не будет настаивать на исполнении супружеских обязательств, — добавила Анька.
При этих словах прочие барышни, одна из которых вполне себе замужняя дама, смутились.
— Нет, девчонки, я уже понял — дед женится, сколько он проживет на свете — бог ведает, зато Полина станет свободной от семьи. А чтобы Полина Андреевна не выглядела меркантильной особой, она заранее напишет отказ от своей доли наследства.
— Так пусть дедушка Николай дольше живет! — встрепенулась Аня. — Хоть десять лет, а хоть двадцать. А имение тебе полагается, и особняк.
Вряд ли дед, доживший до восьмидесяти годков, проживет еще двадцать, но сколько-то лет он точно протянет. Про то, сможет ли исполнять супружеские обязанности — тут я не знаю, но существует еще множество факторов.
— А вы про маменьку подумали? — поинтересовался я. — Представляю, что она нам устроит. Нам же всем удирать придется. Мы-то с Леной с квартиры съедем, а вы куда денетесь?
— А мы сами себе квартиру снимем. Или у вас станем жить. Вскладчину — оно и дешевле. Зачем нам хоромы в два этажа? Снимем что-нибудь поскромнее — комнаток семь-восемь, нам больше не надо, — деловито сказала Анька и принялась подсчитывать. — Вам с Леной и одной комнаты хватит, куда вам больше? Ладно, пусть еще одна, под кабинет —он нам всем нужен, поставим там четыре стола. Еще одну надо под детскую планировать. Нам с Полинкой, точно, что и одной достаточно, только две кровати поставим. Братцу Леночкину комнату надо отвести — вы же говорили, что он у нас останавливаться будет. Прислуге и одной комнаты хватит. Еще одна для гостей. Да, еще гостиная, она же столовая. Печка будет — я вместо кухарки готовить стану. Еще немного — я стряпать разучусь!
Что мне всегда нравилось в Анне — ее умение приноравливаться к любой жизненной ситуации. Жила в деревне — там и всех-то комнат две штуки, потом у меня обитала. Выбилась в барышни — своя комната появилась, и прислуга. Но вряд ли ее смутит, если снова придется жить в деревенском доме, и управляться со своим хозяйством одной.
— А что скажут сослуживцы деда — дескать, старик женился на барышне, которая ему во внучки годится? Да, — спохватился я. — А деда-то вы как собираетесь уговаривать?
— Как-нибудь, — легкомысленно махнула рукой Анька. — Николая Федоровича я возьму на себя — он меня любит, а маменьку ты уговаривать станешь. Вот, доведись до тебя, разве бы отказал?
— Отказал бы, — уверенно сказал я. — Дед до сих пор свою жену — мою покойную бабушку любит, верит, что они встретятся. А если он по новой обвенчается — так уже и встречи не будет. А если будет, что он любимой скажет?
Девчонки призадумались, и с уважением закивали. Похоже, над этим аспектом они не задумались.
— Нет, замужество, это не вариант, — покачал я головой. Вздохнув, признался: — Если уж совсем честно, я сам о таком думал. Нет, своего деда как жениха для Полины я не рассматривал. Думал, отыскать какого-нибудь старичка, желательно из босяков, заплатить ему сколько-нибудь — рублей двадцать, а то и пятьдесят. Венчание провести тайно, но свидетельство о браке — то есть, метрическую выписку получить.
— А как нам такого старичка отыскать? — заинтересовалась Аня.
— Попрошу кое-кого — помогут, — многозначительно сообщил я.
Наверняка у Сыскной полиции есть на примете подобный кадр. Или Людвига Людвиговича попрошу подыскать. А есть еще более надежный человек в таких делах — моя череповецкая знакомая, «мостик» между добропорядочным следователем и здешним преступным миром. Но лучше этого не делать.
— Милые мои барышни, выдать Полину замуж, пусть и самый простой способ, но далеко не лучший. Можем мы и проблемы заполучить. Во-первых, Полине все-таки следует закончить гимназии.
— Иван, — начала Полина, потом поправилась, — Ваня, я хотела сказать… А зачем мне заканчивать гимназию? Я же работала ретушером, думаю, что службу я себе и так подыщу. Аня уже объявление нашла — в «Осколки» секретарь требуется, причем, согласны на барышню. И жалованье в двадцать рублей обещают.
— Полина, гимназию обязательно следует закончить, — твердо сказал я. — Быть сестрой, это не только права, но и обязанности. Твоя обязанность гимназию закончить. Если ты на бестужевские курсы соберешься поступать? Туда без аттестата не возьмут.
Полина, потупив глазки, сказала:
— Так вы и так из-за меня расходы несете, я думала — нужно самой на жизнь зарабатывать.
Три пары глаз недоуменно уставились на барышню.
— Полинка, мы же уже с тобой говорили? — удивилась Аня, потом обиделась: — Мы с тобой сестры, а Ваня брат. А ты сейчас о какой-то ерунде говоришь…
Кажется, Анечка обиделась всерьез. Вон, слезы выступили. Полинка сразу же кинулась обнимать сестричку.
Мы с женой не вмешивались. Сейчас девчонки пообнимаются, потом успокоятся.
— Ваня, а что во-вторых? — поинтересовалась Лена.
Я погладил руку любимой, лежащую на моем плече, и сказал:
— А во-вторых… Я сейчас не стану говорить, что с такими вещами, как венчание, шутить не стоит. А во-вторых, где гарантия, что Полина через какое-то время не встретит своего молодого человека, в которого влюбится? Может такое быть?
— Может, — сказала Лена, а Аня пожала плечами. Полина же оживленно затрясла головой — дескать, ни за что на свете. Ага, знаем мы вас, барышень. Если бы формула любви существовала…
— Встретит Полинка своего суженого, а кем она будет на момент знакомства? Замужней дамой. И что потом? Изменять мужу — пусть даже фиктивному, не очень и хорошо. Развестись, сами понимаете, у нас трудно. Так что, самый простой выход, девчонки, не обязательно самый лучший. Согласны?
Вся троица уныло закивала, а я опять подумал с досадой — вот, понабирал девчонок, а теперь думай — как выкручиваться?
— Будем думать, перебирать разные варианты. Придумаем, — уверенно сказал я. — А пока давайте-ка новую сказку придумаем. Вернее — не совсем сказку, а романтическую повесть.
Наверное, не случайно сегодня заговорили о формулах.
— Про любовь? — оживились девчонки. Вот, все бы им про любовь.
— Любовь там будет… А еще, я уже давно думал — как бы нам нашего Михаила Терентьевича использовать? — начал я. — Шикарный же персонаж получится, если его обыграть. Как вспомню его изречения: «К счастью, пациент умер, не дождавшись помощи медиков». Или — «Пуля, такая вещь, которая для организма вредна, да и удары тоже здоровью не способствуют».
— Это когда ты раненый лежал? — поинтересовалась Аня и кивнула Леночке: — Помнишь, как ты господина Федышинского хотела убить, когда он про Ваню ляпнул? Мол, если вашего Ваню убили, куда спешить? Не помню, чтобы покойники от лекарей убегали. Живые — было дело.
— Еще бы… — фыркнула супруга. — Убила бы, если бы Ванечку не надо было спасать.
— А это вы о чем? — не поняла Полина. — Вы Ваню спасали? Как?
— Как-нибудь потом расскажем, — пообещал я.
— Да, расскажем, но ты пока Ваню не сбивай.
— Вкратце, сюжет таков — в Санкт-Петербурге, во времена матушки Екатерины, пребывает граф Калиостро. Разумеется, проводит спиритические сеансы, беседует с покойниками, возможно золото получает из свинца. Потом он делает какую-нибудь глупость… Или кражонку совершает. Пришлось срочно ноги уносить в сторону Европы.
Я призадумался — что бы такое мог сотворить Калиостро, а Аня уже деловито предложила:
— Украл корону Российской империи.
У Леночки сразу возникла другая идея:
— А лучше — сделал копию с коронационной короны императрицы, и теперь всем показывает.
— Подумаем еще, — кивнул я и принялся пересказывать сюжет фильма Марка Захарова: — Калиостро вынужден убегать, потом заедет в поместье, где умирающий старик, у него дочка Машенька. Пусть эта дочка даст согласие стать женой Калиостро, если тот вылечит ее тятеньку. А Калиостро считает, что любовь — это математический расчет, а если составить правильную формулу работы сердца, то любая женщина сможет полюбить любого мужчину. Ну, и наоборот.
— Потом появится молодой человек, вроде Медведя, и спасет Машеньку, — догадалась Лена.
— Почти так. Будет молодой человек — племянник помещицы. Парнишка начитался книг о любви, и у него крышу снесло. Решил, что любовь — состояние неземное, потом взял и влюбился в статую. Вот тут тетушка и позовет врача — копию нашего Федышинского. Тот и начнет изрекать — дескать: «Голова предмет тёмный и исследованию не подлежит».
Если товарищ прокурора господин Бобрищев-Пушкин заявляется в кабинет подчиненного, значит, он собирается его чем-нибудь озадачить или попросту поболтать. Но озадачить меня нельзя — официально я до сих пор в подчинении особого отдела Канцелярии Его Императорского Величества. Наволоцкий твердо пообещал, что пока не будет разрешен вопрос с Полиной Онциферовой, меня «попридержат». Но это, при условии, если я сам не во что не стану влезать и не побегу просить, чтобы мне дали какое-нибудь дело.
Так я и не влезаю. Сижу себе, бумажки переписываю. Как раз, когда вошел господин коллежский советник, закончил набросок последней главки «Формулы любви». Вечером принесу домой, девчонки прочитают все вслух, и примутся дополнять. Определенно, сценарий Горина был гораздо меньше, нежели наша «лирическая комедия». Вон, девчонки, обиженные на Калиостро за невнимательность к любящей его женщине, создали еще одну любовную линию, в результате которой Лоренца ушла к уездному лекарю Федышину. Я выразил сомнение — не сбежит ли она опять к своему любовнику, но барышни дружно заявили, что если доктор с ней обвенчается, так не сбежит. Полинка, ставшая нашим полноценным соавтором, немного посомневалась, но тоже присоединилась к подружкам.
А Стешка (забыл имя крестьянки, которую играла Захарова) уехала вместе с итальянцами, решив, что ее судьба теперь стать спутницей авантюристов.
Еще девчонок смущала дочь помещика Машенька, столько времени прожившая рядом с авантюристом? Не скомпрометировала ли себя? Но я твердо сказал, что если парень влюбился, ему будет плевать — скомпрометирована ли его возлюбленная, или нет. Главное, чтобы он знал, что барышня его любит.
— Как всегда, Иван Александрович весь в трудах! — произнес Бобрищев-Пушкин, пожимая мне руку.
— Это уж точно, — отозвался я, вспоминая соответствующий моменту ответ: — В трудах, аки пчел!
Бобрищев-Пушкин уселся на стул, пристально посмотрел на меня. Ага, мой начальник не просто поболтать хочет, а что-то от меня хочет. Надеюсь, не начнет задавать вопросы, касательно произведений господина Максимова? Не надо быть следователем, чтобы догадаться — не слишком ли много писанины у Чернавского, если он никакого дела не ведет?
Но коллежский советник спросил о другом. И вопрос странный задал.
— Иван Александрович, вам какое направление в живописи ближе?
— В смысле? — не понял я. Подумав пару секунд, пожал плечами: — А я живопись вообще на направления не делю. Если мне что-то нравится, значит, просто нравится, неважно — романтизм это, или классицизм. Карл Брюллов — это у нас кто? Или Кипренский? Можно хоть сюда отнести, хоть туда.
— А к самым новым направлениям как относитесь? — не унимался Бобрищев-Пушкин.
Вот ведь, зараза. Что у нас нынче за новые направления? Сейчас ляпну что-нибудь о кубизме, о футуризме.
— Александр Михайлович, вы мне конкретную картину назовите, и художника, — попросил я. — А еще лучше — если напрямую скажете, с чего вы мне странные вопросы задаете?
Бобрищев-Пушкин мой второй вопрос проигнорировал, ответив на первый.
— Вы слышали о художнике Эдуарде Мане?
— Александр Михайлович, вы что, меня за недоучку держите? — обиделся я. — Как же не слышать? Мане — основоположник импрессионизма. А уж его «Завтрак на траве» — интересная вещь. Знаю, что она скандал вызвала, но работа очень хорошая. А мне у него больше всего картина «В лодке» нравится. А если вы про импрессионистов заговорили — так мне и Ренуар нравится, и Дега. А еще и Клод Моне интересен, и Сислей.
Увидев, что коллежский советник захлопал глазами, я спохватился:
— Жаль, конечно, что работы Мане и прочих я только в репродукциях видел, но, надеюсь, что как только получу отпуск, то обязательно съезжу с женой в Париж, посмотрю на эту красоту. А если, — проговорил я мечтательно, — удастся заказать портрет супруги у кого-то из этих мастеров — будет совсем прекрасно. Эдуард Мане, насколько я знаю, уже умер, но Ренуар жив-здоров. Можно бы и Клоду Моне, но у него все больше соборы в тумане, да лилии. А женщины — они непременно под зонтиками, лиц не рассмотреть. Ежели, удастся Ренуару заказать портрет моей Лены — буду счастлив. Не все ему актрис рисовать. Впрочем… — призадумался я. — Если Лену чуть-чуть покрупнее написать, вполоборота, то и под зонтиком она красиво будет смотреться. Так что, я даже на Моне соглашусь. Еще бы от портрета кисти Сезанна не отказался, но тот человек капризный, может и отказаться.
— М-да… — протянул Бобрищев-Пушкин. — Озадачили вы меня. Признаюсь — вы первый из нашей судейской братии, кто не просто об импрессионистах слышал, но и картины их видел, пусть даже в репродукциях. Да и не только в судейской… Иван Сергеевич — уж на что западник, всю жизнь за границей провел, так и тот морщился, когда ему импрессионистов купить предлагали. Говорил, дескать, он такое живописью не признает, это мазилы, издевающиеся над публикой.
Что-то я опять недопонимаю. Неужели судейская братия настолько не образованна? Или до России попросту ветры импрессионизма и модернизма не долетели? Впрочем, могли пока и не долететь. Импрессионизм и во Франции-то пока не все воспринимают как направление в живописи, а уж у нас-то… А кто такой Иван Сергеевич? Уж, не Тургенев ли, часом? Тот, вроде, в позапрошлом году умер — я некролог еще по приезду в Череповец читал.
— Александр Михайлович, вы скажите — в чем суть вопроса? — недоумевал я. — Вам интересен мой культурный уровень?
Хотел еще спросить — вам что, господин коллежский советник, больше нечего делать?
— В вашем культурном уровне я нисколько не сомневался, — хмыкнул товарищ прокурора. — Пожалуй, он даже повыше моего будет. Я сам про импрессионистах только слышал, а из художников только Эдуарда Мане и знаю. И то, лишь из-за скандала. А вы, вишь, еще и других вспомнили. Ренуар там, Дега… Я о таких и не слышал.
— У Дега есть цикл про голубых танцовщиц. — сказал я, вспоминая картину из Пушкинского музея, потом процитировал: — И лишь, как прежде, девочки Дега, голубенькие поправляют перья[1].
Бобрищев-Пушкин только крякнул, глянул на меня с уважением и спросил:
— Иван Александрович, не желаете стать меценатом?
— Меценатом? — переспросил я. — Если купить картину — то надо смотреть. Если понравится, то можно и купить. А если просто какому-нибудь художнику на бедность подкинуть — не обессудьте, не дам. Хотя, — спохватился я. — Ежели художник бедный, но талантливый, то лучше ему заказ дать.
— Вот! — радостно вскинулся товарищ прокурора. — Я и хотел вас попросить, чтобы вы моему знакомцу заказик дали. Пусть он с вас портрет напишет, или с супруги вашей. Или — парный портрет.
— А вы ему тоже заказик дали? — невинно осведомился я.
— Я бы, конечно дал, — вздохнул коллежский советник. — Но у меня нынче и денег лишних нет — дачу семье на все лето снял, да и супруге новые веяния не нравятся. По ее мнению, если портрет, так чтобы солидно было, как в старые-добрые времена. Я тут подумал — а кто у нас может заказик дать? Чтобы и взгляд незашореный, новые направления не игнорировал, а еще — чтобы деньги водились. Получается, только вы. Вдруг вы себя захотите увековечить или молодую жену? Или Александр Иванович хочет парадный портрет написать — в мундире, при всех орденах?
— И сколько денег?
— Так хоть рублей тридцать или сорок. На крайний случай — путь двадцать. У парня с деньгами худо. Он в Европе был, вместе с матерью погостил у Репина — тот нынче в Париже, а теперь нужно в Москву ехать — там у него невеста. А без денег-то, сами понимаете.
Интересно, что за художник? В Европу ездил, у Репина, видите ли, погостил.
— А как фамилия художника?
— Фамилия вам ни о чем не скажет, — поморщился Бобрищев-Пушкин. — Начинающий, в Академии живописи учится. Серов его фамилия.
Что? Фамилия Серов мне ни о чем не скажет? Он меня за кого принимает? Заказики, видите ли, нужны? Да к нему, небось, очередь стоит. Или пока не стоит? Тридцать или сорок рублей… За портрет работы Серова миллионы долларов платят, а тут сорок рублей, а то и двадцать сойдет.
— Он что, молодой совсем? — догадался я.
— Моложе вас, — пояснил Александр Михайлович. — Он нынче в Академии художеств серебряную медаль получил, на деньги, что к медали полагались, в Париж съездил. Собирался свою работу в Салоне выставить, но Академия запретила нашим пенсионерам во французских выставках участие принимать.
— А он к Александру Серову, композитору, отношения не имеет? — невинно осведомился я, хотя прекрасно знал, что самое непосредственное. Но о Серове-отце знаю только, что он музыкант, и отец Валентина Серова.
— Да как же не иметь? — оживился Бобрищев-Пушкин. — Александр Николаевич — его родной отец. Он, как и я, Училище правоведения заканчивал, правда, лет за двадцать до меня. Когда я на последнем курсе учился, он уже в чине действительного статского советника был, занимал пост главного цензора почтового ведомства. Профессор наш — Капитон Иванович Зоткин, с ним вместе учился, и к нам его как-то приводил. Есть, знаете ли, такая традиция, чтобы «чижикам-пыжикам» встречаться с выпускниками, особенно, если те высоких чинов достигли.
— Хорошая традиция, — кивнул я.
Чуть было не ляпнул, что однажды, когда защитил диссертацию, проводил в школе, которую заканчивал, «урок выпускника».
— Александр Николаевич, если бы музыкой не занимался, точно бы министром юстиции стал. А сын его в художники пошел. Я с ним у Ватсона — который с вами пытался беседовать, познакомился.
Биографию Валентина Серова я и так знаю. И его картины видел в Третьяковке. И «Девочку с персиками» и некоторые другие, включая мой любимый портрет Натальи Комаровской, более известный как «Портрет гимназистки».
— Пусть вечером на Фурштатскую приходит, часам к семи, на ужин, там и поговорим, — решил я. — Вы ему приглашение передадите?
— Я его завтра увижу, — обрадовался Бобрищев-Пушкин. — Записочку напишите, я передам.
Валентин Серов оказался скромным и молчаливым молодым человеком, с усами и уже намечавшейся бородкой. От ужина, пусть он и пришел ровно к семи, отказался наотрез, поставив нас в неловкое положение. Пришлось устроить на художника кавалерийскую атаку, напустив на него Аньку и через две минуты Валентин Александрович сидел за нашим столом.
Серов ел не спеша, рассматривая своих будущих заказчиков, а на вопросы Леночки, знавшей из газет, что в Париже проходил очередной Салон, отвечал односложно. Сказал, что из русских в салоне выставлялся лишь Алексей Харламов, но никакой награды не получил. А я и художника-то такого не слышал, но сделал вид, что мне он прекрасно известен.
После ужина мы отправились в мой кабинет, обсудить условия, а девчонки ушли к себе. Имя Серова покамест не на слуху, поэтому договорились, что согласимся, если художник сам сделает выбор. Вообще, мои барышни рассматривали визит в наш дом Валентина Александровича как мою причуду, но не спорили. Решил Ваня помочь молодому и неизвестному художнику, так и ладно.
— Валентин Александрович, кого из барышень выберете для портрета? — поинтересовался я. — Можете написать мою жену, можете сестренок — хоть Аню, а хоть Полину. Хотите — напишите портреты с каждой из них. Меня, скажу сразу, увековечивать не нужно.
— А я бы и не стал вас писать, — сообщил Серов.
— Да? — удивился я. Даже обиделся. — Неужели я вам настолько несимпатичен?
— Нет-нет, Иван Александрович, — заволновался художник. — Дело в том, что я не смог бы передать на холсте ваш взгляд.
Не удержавшись, полез в стол, где у меня лежит зеркало, всмотрелся. Взгляд как взгляд. Глаза неопределенного цвета — не то синие, не то зеленые, вечно путаю.
— И что не так с моим взглядом?
Художник немного задумался, потом ответил:
— Я считаю, главное, что должен отобразить художник — это взгляд. Я сегодня наблюдал за всеми вами. Попытался уловить, что могут сказать ваши взгляды.
— И что они вам сказали?
— У Елены Георгиевны взгляд влюбленной женщины. Поэтому, если начну писать ее портрет — вам придется быть вместе с ней, сидеть напротив.
— Почему? — удивился я.
— Потому что она смотрит так только на вас. Если Елена Георгиевна переводит взгляд на кого-то другого — хоть на меня, хоть на ваших сестричек, взгляд у нее становится совсем иным. Да, он очень милый и добрый, но другой. Барышень она любит, ко мне относится приветливо, но это не то. Мне бы хотелось, чтобы моя невеста на меня так смотрела.
Невеста, сколько помню, Ольга Трубникова, которую Валентин Серов неоднократно писал?
— Возможно, ваша невеста так на вас и смотрит, только вы это не замечаете, — примирительно сказал я. — Я ведь тоже влюбленного взгляда своей жены не замечаю — думаю, так и надо.
Приятно, конечно, что посторонние люди отмечают взгляд, которым Леночка на меня смотрит, но обсуждать это не хочется. Это только наше. Переводя разговор на другое, спросил:
— А у барышень?
— У Полины взгляд ребенка, который пытается оправиться от какого-то горя. Не знаю, от какого именно, но взгляд у нее именно такой. Заметно, что оправляется, но очень медленно.
Я с уважением посмотрел на художника. Спасибо. Полинка оправляется — уже хорошо. Понятно, что мы вдруг и сразу не станем ей родными людьми, но мы пытаемся.
— А что с взглядом Ани?
— А с Аней еще интереснее, — покачал головой Валентин Александрович. — Кажется — взгляд очень умный, в чем-то даже расчетливый, но где-то в глубине прячется что-то недосказанное. Вы ведь с ней не родные брат и сестра? Кузены?
— Наверное, даже дальше, чем кузены. — улыбнулся я, не желая посвящать художника в суть наших родственных отношений, в которых мы и сами не разобрались.
— Тогда понятно. Даже между кузенами так случается, что они влюбляются в друг друга. Мне кажется, Аня влюблена в вас, только она это скрывает.
Вот те раз… Аня в меня влюблена? Быть такого не может. Нет, художники, даже великие, тоже умеют ошибаться.
— Валентин Александрович, а как Ане удалось уговорить вас поужинать? — полюбопытствовал я.
— Признаться, я не люблю садиться за стол в тех домах, где придется работать, — пояснил художник. — Мне кажется, что хозяева как бы снисходят ко мне — дескать, нужно же покормить бедного художника, облагодетельствовать. А меня, признаться, это раздражает. А ваша сестричка заявляет — мол, а мы ради вас самую лучшую куриную печень искали, в сметане ее тушили. Знаем, что вы ее любите. Как же после такого не пойти?
Это уж точно. Получается, не снисхождение к бедному художнику, а знак уважения. Тем более — Анечке сегодня разрешили самой готовить. Разумеется, младшая сестричка (пусть она на три месяца старше) тоже задействована. Полина печень вымачивала в молоке, рис промывала.
— Иван Александрович, а как вы узнали, что я куриную печенку люблю?
Как я узнал? Да из воспоминаний современников Валентина Серова. Я бы и не запомнил, но сам люблю куриную печень, тушеную в сметане.
— Валентин Александрович, это мои барышни узнали, — попытался я выкрутиться. — Аня — она студентка Женского медицинского училища, Полинка вообще гимназистка. А девчонки, они всегда и все знают, тем более, что вы художник уже известный.
— Так уж и известный? — недоверчиво протянул Серов.
— Если гимназистки с курсистками знают ваши гастрономические пристрастия, значит, известный, — уверенно сказал я.
И что после такого можно возразить? Даже самый скромный художник испытает прилив творческих сил и гордости.
Но мне интересно другое.
— А все-таки, что не так с моим взглядом?
Художник замялся.
— С вашим взглядом… Нет, все так, но, понимаете, такая странность… Кажется, все хорошо, все правильно. Мне даже не сформулировать… Такое впечатление, что внутри вас скрывается какой-то другой человек, или его душа. Если я начну писать ваш портрет, то ваш взгляд не смогу отобразить. Даже не знаю, что у меня получится.
— У вас получится взгляд мертвеца? — невесело улыбнулся я, задумываясь — а не отказаться ли, пока не поздно, от услуг художника?
— Нет, не мертвеца, — заторопился художник. — Взгляд у вас очень живой, просто он не такой, каким должен быть. Говорю — внутри вас совершенно посторонний созерцатель, наблюдатель, хотя вы здесь. Разумеется, мое мнение субъективно. Но я не уверен, что что-то получится, поэтому и браться не стану.
Определенно, Валентину Александровичу следовало бы лет триста назад родиться. И не у нас, а где-нибудь в Испании. Трудился бы в Святой Инквизиции, выявлял тех, в кого дьявол вселился. Правда, предки у него подкачали.
— Тогда давайте, вы портрет моей супруги напишете, а там посмотрим, — предложил я. — По оплате, думаю, договоримся. Какая сумма вас устроит?
— Не знаю, — пожал Серов плечами. — Когда работа будет готова, посмотрите, сами оцените.
Ну ешкин же кот! Теперь ломай голову — сколько заплатить? Ладно, посмотрю, оценю. О, Аня оценит! Как хорошо, когда имеются такие люди, как сестренка.
— Сразу скажу, что я не знаю, сколько времени займет работа. Это может быть и неделя, и две… Писать я буду в утренние часы.
М-да… Насколько помню, Серов писал свои работы очень долго. Веру Мамонтову — «Девочку с персиком», замучил. Забежала девчонка в комнату, а тут ее хвать, и картину с нее писать. Почему-то никто из искусствоведов не указал — сколько персиков съесть пришлось? Они же портились!
«Девушка, освещенная солнцем» — картина замечательная, но по взгляду барышни видно, что ей уже осточертело позировать!
А мне придется утренние часы дома проводить, не на службе. И пусть теперь Бобрищев-Пушкин меня отмазывает, ежели что. Сам товарищ прокурора кашу заварил, пусть отдувается.
[1] Напрасно ГГ цитирует Беллу Ахмадулину, потому что «Голубые танцовщицы» еще не написаны.
Скажу сразу, что портрет получился замечательный. А каким же еще может быть портрет работы Серова?
Молодая, даже юная женщина, сидящая в старинном кресле, контрастирующее с ее возрастом, на фоне складок ниспадающей ткани. Думаю, искусствоведы будущего поломают голову, чтобы определить — что это за ткань, и почему комната прямо-таки пропитана светом?
И Леночка получилась такой, какой я ее видел — самой прекрасной в мире. Карие глаза, в которых любовь и теплота, а еще, словно бы она пытается удержать себя от улыбки.
Ежели портрет Елены Чернавской назовут «Русской Джокондой», опять-таки отыщется занятие для искусствоведов — станут писать статьи и монографии, пытаясь понять, отгадать загадку — что вызвало улыбку у молодой женщины, почему она ее пытается скрыть? Надеюсь, не додумаются написать о том, что жена коллежского асессора симпатизировала художнику? Хотя, кто их знает, этих искусствоведов. Придумают что-то такое, этакое. О тайном романе, о любви, а еще — о ревнивом муже. К Серову, кстати, я Леночку абсолютно не ревновал, а вот Левитана или Врубеля писать портрет супруги не пригласил бы.
Валентин Александрович основательно подошел к делу. Он дотошно выбирал комнату, которой было суждено превратиться в мастерскую. Понятно, что и света там должно быть много, и уютно. Остановился живописец на той, где у нас складируется старая мебель, а еще имеется окно, выходившее на балкон — он же, «Зимний сад» в миниатюре.
Среди мебели откопали старинное кресло с подлокотниками, пространство за спиной задрапировали старыми шторами и, понеслось.
Две недели бедная Леночка была вынуждена сидеть по два часа в день и посматривать на меня. Какой уж там влюбленный взгляд⁈ Первые два дня — еще куда ни шло. Но сидеть два часа в одной и той же позе — да боже упаси! Уже к концу первой недели в глазах жены появилась грусть, а во второй — неимоверная тоска, и я уже считывал в ее взгляде желание послать подальше и художника, а заодно и меня. Понятное дело, что любимого мужа никуда не пошлет, но даже если выскажет недовольство, усталость, то все равно будет очень досадно. Ладно, что я периодически показывал своей любимой язык, провоцируя ее на улыбку, которую она тщательно сдерживала. А художник, оказывается, все это не просто заметил, уловил, но и успел запечатлеть.
А про то, что именно вызывало потаенную улыбку модели, мы никому не скажем. Пусть искусствоведы гадают…
— Все, Валентин Александрович, я больше не вынесу! — твердо сказала Леночка, когда художник сообщил, что ему осталось-то всего ничего — с недельку, максимум, две. Руки осталось дописать, фон.
Возможно, ради будущего шедевра стоило поуговаривать любимую — а вдруг у ней «второе дыхание» откроется, но я не стал. Пусть для шедевров иные модели позируют, более терпеливые, а у меня супруга одна.
А руки — так не надо их и дописывать, пусть это считается творческим замыслом. Видно же, что у барышни (то есть, у замужней женщины) руки имеются, а что еще надо? А фон — так и шут с ним.
Самое скверное, что Серов начал отказываться от денег. Прямо-таки рогом уперся.
Дескать — портрет ему очень нравится, и наша семья понравилась, и работать было легко, а с хороших людей он деньги брать не сможет. Да и портрет, по его мнению, остался незавершенным.
У нас вообще из-за денег вышли разногласия. На семейном совете долго пытались понять — сколько же заплатить? Нет бы, Валентин Александрович назвал конкретную сумму, а он, видите ли «Сами оцените». Даже Анька, угадывающая цену с точностью до копейки, зашла в тупик. Говорит, можно и сто дать, а то и сто пятьдесят.
Тридцать или сорок рублей, не говоря уже о двадцати, что предлагал заплатить Бобрищев-Пушкин, давать стыдно. Я за шестьдесят рублей Аньку покупал. Вернее — не саму девчонку, а рекламную картину, на которой девушка в восточном наряде, похожая на мою названную сестренку, чудодейственные пилюли рекламирует. Анне, кстати, этот портрет не слишком понравился, сказала — мол, уж слишком улыбка приторная, поэтому на стену вешать не стану, пусть лежит. И мне выговор сделала — дескать, переплатил. Про то, что переплатил, я уже понял — сам-то аптекарь за картину двадцатку отдал.
Картину Александра Прибылова мы Валентину продемонстрировали. Тот сказал, что она хороша, но художнику следует отойти от классических канонов, и не выписывать так старательно коробку с чудодейственными пилюлями, оставив зрителю возможность догадываться — а что же внутри?
Зато Валентин Александрович пришел в полный восторг от половичков, когда-то сотканных Евдокией Сизневой — покойной Анькиной матушкой. Я же эти половички из Череповца в столицу привез. Не знаю — зачем они мне, но уж очень рыбины и цветы хороши. Может, со временем, ежели доживу до старости, начну собирать произведения народного искусства.
Подумав, я решил, что триста рублей за портрет будет достаточно. Слышал, что такую сумму Серову заплатили за портрет кузины — тот самый, на котором изображена «Девушка, освещенная солнцем». Но это уже был другой Серов — более известный.
А он уперся — дескать, ни копейки не возьмет. Ну да, он проявил благородство, а мне потом мучайся? Терпеть не могу, если считаю, что я кому-то должен.
Пришлось применить запрещенный прием, более свойственный Аньке.
— Валентин Александрович, если вы сами не возьмете — отправлю в Москву на имя вашей невесты не триста рублей, а пятьсот, — пригрозил я. — Еще припишу, что это ваш свадебный подарок.
Где проживает невеста художника я не знал, но выяснить не сложно. А то, что художник хочет жениться, но тянет со свадьбой, это помню. Не то со слов Бобрищева-Пушкина, не то из прочитанной биографии художника. Так что, если подарок на свадьбу, то больше тянуть с помолвкой он не сможет.
Подействовало. Деньги Серов взял, оставил на холсте свою подпись, отказался от чая, сложил мольберт, кисти и уехал.
Проводив Валентина Александровича, мы с Леной вернулись в мастерскую, которая опять превратилась в обычную комнату, в которой складируется мебель. Посмотрели на портрет, поставленный на старые стулья. Художник сказал, что пока его лучше не трогать — пусть краски окончательно высохнут. Еще надо придумать — как бы его прикрыть, чтобы питерская пыль не оседала и не прилипла. Решил, что сооружу защитный барьер, а сверху мы набросим какую-нибудь простынь.
А еще нужно заказывать раму. Мы с девчонками успели поспорить: я настаивал, что рама должна быть простая и гладкая, женщины пытались переубедить — дескать, нужно что-то такое, вычурное, со цветами и листьями. Обычно я с девчонками не спорю, но тут уперся. В конце концов решили, что дождемся приезда родителей, посоветуемся.
— Устала, — пожаловалась Леночка, уткнувшись мне в плечо. — Ваня, пообещай, что ты больше художников не приведешь, и меня позировать не заставишь?
— Не приглашу, — пообещал я. — В крайнем случае — либо Репина, либо Харитонова. Те, вроде, свои модели не мучают.
Погладив Лену по спинке, утешил:
— Хорошо, что мы не Сезанну портрет заказывали. У того, говорят, натурщики в обморок падают от усталости.
— Нафиг Сезанна, — пробормотала супруга. — И Репина с Харитоновым туда же. Сидеть по два часа — офигеть!
Эх, Анька. Ладно, что ты сама таких словечек у меня нахваталась, но зачем же Леночку-то научила? Была же такая воспитанная барышня, а как повелась с дикой Анькой, поднахваталась. Недавно горничная доложила — дескать, господин Чехов пришел, принять просит. Я-то бы принял, поговорил, все простил — как же гению фельетон не простить? Но Леночка строго сказала: «Антона Павловича — нафиг, ибо — не фиг!».
Если супруга говорит, что Сезанна с Репиным следует послать на фиг, спорить не стану.
— Как скажешь, — послушно ответил я. — Мы с тобой лучше в фотосалон сходим, там все быстро. Птичка вылетела — и, готово. Зато ты не зря мучилась — портрет получился изумительный.
Поцеловал супругу, а у той, вроде бы, и силы появились, потому что деловито спросила:
— Где повесим? В спальне или в твоем кабинете?
— В гостиной, на самом лучшем месте, — заявил я. — Снимем Чистякова, а тебя, то есть, твой портрет и повесим.
— Батюшка обидится, — засмеялась Лена. — Ему эта картина очень нравится.
Картина Павла Чистякова — нынешнего классика, академика и прочее изображала княгиню Ольгу, вершившую суд над древлянами. Там и Ольга — будущая святая, с искаженным от гнева лицом, поднимавшая вверх свою длань, и суровые воины в доспехах, и древляне — мужики, одетые в шкуры, покорно ждавшие разрешения своей участи. А на заднем плане горящий Искоростень.
Лучше бы художник изобразил что-нибудь попроще. Скажем — княгиня Ольга собственноручно поджигает баню, в которой моются послы от древлян. Но батюшке картина почему-то нравилась. Пожалуй, Лена права. Пусть Валентин Серов висит в наших комнатах, пока не явится осознание того, что это гений.
— Ты чаю попьешь или сразу на службу пойдешь? — поинтересовалась Леночка. Лукаво улыбнулась: — А может, обеда дождешься, а уже потом сходишь?
Откровенно-то говоря, последние две недели я службу почти игнорировал. Разумеется, показывался там ежедневно, давая понять, что я тут, но почти ничего не делал. Единственное занятие — переписка с военной прокуратурой. Коль скоро Федор Кокарев у нас, у гражданских лиц, числится за военным ведомством, то уголовное дело мы переслали в военную прокуратуру. Там поначалу обрадовались — ну-ко, ты, готовое, да еще и раскрытое дело, с уликами и подозреваемым, пиши обвинительное заключение и передавай в военный суд, потом спохватились. Теперь военный следователь должен допросить унтер-офицера Кокарева об обстоятельствах, которые привели его к плену, установить — не служил ли он турецкому султану, и все прочее. Дальше будут отменять приказы командира полка, командующего корпусом, по которым Кокарев числится пропавшим без вести. Потом нужно человека в списках части восстанавливать, отправлять в запас.
Чувствую, военно-бюрократическая машина проволокитит с полгода, если не дольше, а потом дело-таки вернут нам. В общем, я нечто подобное и предполагал с самого начала. Зато и я при деле, и у начальства вопросов нет — чем занимается следователь по важнейшим делам? Разумеется — важнейшими делами.
— Дождусь обеда, потом на службу пойду, — решил я. Посмотрев на портрет, полюбовался и на него, и на супругу, сказал: — А твой портрет мы нашим детям завещаем. Со временем он огромные деньги будет стоить, коллекционеры и музеи из-за него драться станут. Надеюсь, он в нашей семье останется, как фамильное сокровище.
— Думаешь? — недоверчиво спросила супруга.
— Даже не сомневаюсь. Скоро Серова станут к себе зазывать все, у кого деньги есть.
Наш разговор прервала Анна, влетевшая в комнату, словно маленький вихрь. Барышня вначале обняла меня, потом Леночку, потом опять меня, расцеловала обоих и победно взмахнула каким-то листом бумаги:
— Ваня! Лена! Что я нашла!
Мы с Леночкой переглянулись. Лист бумаги и Анькины вопли могли означать все, что угодно — хоть изобретение нового взрывчатого вещества, а хоть что-то конструктивное, вроде таблеток от головной боли. Давно собираюсь аспирин изобрести, только не знаю, как.
Но следом за Аней вошла Полина — человек более серьезный и рассудительный, пусть и поэтесса. Единокровная сестричка Ани тоже не преминула нас расцеловать.
— Девчонки, а что случилось-то? — не выдержал я.
— А то, что мы с тобой и на самом деле брат и сестра! — радостно выпалила Анька, а Полина хмыкнула: — Между прочем, и со мной тоже.
— Все люди братья, — глубокомысленно изрек я, а потом, посмотрев на барышень, дополнил: — А еще и сестры… немножко.
— А я серьезно, — сказала Анька, хватая меня за рукав и увлекая к столу. — Ты свою родословную хорошо знаешь?
— Э-э… — неуверенно проблеял я. — По мужской линии — более менее.
Ну да, когда в Новгороде очутился после ДТП, вживался в образ студента Вани Чернавского, пытался изучить своих предков, но дошел только до стольника Трифона Чернавы, который по приказу Ивана Грозного ездил отбирать у опального боярина Федорова-Челяднина село Ерга, но с этим вышел конфуз, потому что боярин, накануне ареста, отписал и село, и деревни Кирилло-Белозерскому монастырю.Будь это другой монастырь — Ферапонтов там, или Череповский Воскресенский, Иоанн Васильевич бы церемониться не стал, отобрал бы вотчины в казну, но этот он жаловал. Все-таки, там у него первенец погиб, да и сам государь мечтал в конце жизни постричься в иноки обители святого Кирилла.
Отец говорил, что родоначальником Чернавских является служилый дворянин эпохи Василия Темного, я до него так и не добрался. Вот, когда-нибудь, когда мне будет абсолютно нечего делать, так я своей генеалогией и займусь. Хорошо Леночке — ее предки происходят из числа «испомещенных» смоленских дворян[1], там все чисто и спокойно, бумаг хватает, а тут копайся.
Анна Игнатьевна, между тем, разложила бумагу на столе и менторским тоном принялась излагать:
— Пока вы художникам позировали, мы делом занимались. Как говорит наш Страшила, мы с Полинкой мозгами потрясли, покопались в справочниках, в книгах бархатных и бархатистых, и составили наше общее генеалогическое дерево. Вернее — кусочек дерева.
— Ага, — поддакнула Полинка.
— Ваня, теперь слушай. Твоя маменька — Ольга Николаевна, а папа Саша, который тебе батюшкой приходится — сын Ивана Александровича и Ксении Георгиевны, в девичестве Несвицкой, верно?
— Совершенно верно, — кивнул я. Ну да, уж имя-то покойно бабушки со стороны отца я знал. И даже ее девичью фамилию помню.
Анька, посмотрев на меня строгим взглядом, тоном моей школьной математички задала вопрос:
— А кто были родители Ксении Георгиевны?
— Очевидно, что это были Несвицкие, — уверенно ответил я, а потом, чуть менее уверенно, сказал: — Если дочка Георгиевна, значит, родителем моей бабушки был Георгий Несвицкий.
Но барышни смотрят на меня с изумлением. Видимо, мне полагается помнить всех своих пращуров более подробно. Если сейчас примутся стыдить, сразу обижусь. Но Аня брата не стала стыдить, а просто сказала:
— Отцом твоей бабушки был князь Георгий Анатольевич Несвицкий, а его супругой — Анна Николаевна Забалуева.
— Совершенно верно, — радостно поддакнул я, косясь на листочек. Надеюсь, Анька мне его оставит? Надо изучить свои корни. В моем времени очень модно было свою генеалогию изучать, в управлении образования специальные семинары проводили, дети с сообщениями выступали — а я так и не понял — зачем? А тут в родню еще какие-то князья затесались. Несвицкие? А были такие?
— А вот Анна Николаевна Забалуева — твоя бабушка…
— Прабабушка — поправила Полина.
— Да, прабабушка, оговорилась, — кивнула Анна. — Так вот, Анна Николаевна была дочерью бригадира Забалуева и Анастасии Сергеевны Голицыной. Княжны, между прочем.
— Анастасия Сергеевна Голицына? — скептически пожал я плечами.
Хм… Голицыны. Но этих Голицыных больше, чем Толстых. Они и сами-то путаются, кто кому кем приходится.
— Теперь смотри, — провела Анька пальчиком по стрелочке к еще одному имени. — У Анастасии Сергеевна, что доводится тебе прапрабабушкой, был брат Андрей, младше ее на десять лет, а у того сын Борис.
Дальше можно не объяснять. У князя Бориса Голицына был сын Сергей, а еще дочь Софья, что нынче графиня Левашова.
— И мы с вами, барышни, сколькоюродные братья и сестры? — растерянно поинтересовался я.
— Получается, мы с тобой пятиюродные, — сообщила Анька.
Пять поколений. Это же больше ста лет. Офигеть. И у нашего генеалогического дерева уже все ветки перепутаны, а могут еще и корни отмереть. Зато это может быть объяснением тому, почему нас с Анькой принимают за брата и сестру. Есть у нас общие гены, а законы наследственности никто не отменял. Вишь, как хитро сработало.
— Значит, вы мои пятиюродные сестрички, — констатировал я.
Леночка, тоже изучавшая схему, вдруг рассмеялась:
— Ваня, девочки тебе не сестрички, а тетушки. И не пятиюродные, а четвероюродные.
Господи ты боже мой! Час от часу не легче!
— Вот эти маленькие козлушки — мои тетушки? — возмутился я.
Полина, непривычная к таким эпитетам, моментально обиделась, а Анька, еще разок глянувшая на схему, расхохоталась:
— Точно, мы Ванечке тетушками приходимся. Ваня, ты теперь будешь маленьким козликом, а мы с Полинкой взрослыми козами, которые тебя станут охранять. Полинка, а ты не бычься.
— Аня, Полина просто еще к Ваниным метафорам не привыкла, — пояснила Лена. Пожав плечами, сказала: — Да и я, признаться, иной раз такое от супруга слышу, что понять не могу — что это значит? Увидел мой портрет, сказал — жесть. Жесть — это что?
Пропустив реплику любимой мимо ушей, я горько вздохнул:
— Не хочу я таких тетушек. Мы с Кузьмой сейчас узелки соберем, и уйдем, куда глаза глядят. Были у меня две приличные сестрички, а теперь я каких-то тетушек обрел. Нет, не хочу.
— А ты радуйся, что не бабушек, — фыркнула Анька. Повернувшись к Лене, пояснила: — А жесть — это тоже самое, что и ни фига себе, в превосходной форме. — Потом уже мне: — Ваня, станешь дуться, мы с Полинкой тоже уйдем!
— Вот это правильно, — хмыкнула Леночка. — Все уходите. А как уйдете, я чай сяду пить. Дуняша свежие пирожные с кремом купила, мне больше достанется.
— А много пирожных вредно! — возмутился я. — Я, муж или нет? Если муж, я тебе помогать стану. Вот, как девчонки уйдут…
— Не, мы вас не бросим, — пообещала Анька. — В таком трудном деле, как борьба с пирожными, можете на нас положиться. Верно, сестричка?
[1] После заключения в 1618 году Деулинского перемирия с Польшей, Московское царство уступало полякам ряд городов, включая Смоленск. Дворянам, лишившимся своих поместий, передавались земли в других регионах, в частности — на территории нынешней Вологодской области.
Родители завершили объезд наших усадеб. В общем и целом, остались довольны — управляющие, хотя и воруют, но в пределах разумного, крестьяне не нищенствуют, даже лошадей в их хозяйствах прибавилось, а это, надо сказать, показатель.
Открытие девчонок в области семейной генеалогии отца и матушку не слишком огорчили или удивили, зато чрезвычайно позабавили. Анька, считающаяся воспитанницей Чернавских, оказалась четвероюродной сестрой хозяина дома. Ну и ну!
Господин тайный советник, почесав затылок, сообщил, что знал, что в их роду имеются Голицыны, но не слишком-то об этом задумывался и цепочки не встраивал. Его больше интересовала прямая линия Чернавских. Вот, если бы покойный Сергей Борисович был его троюродным братом — он бы точно об этом знал, а вот троюродный дядюшка — родня, конечно, не слишком дальняя, но и не близкая. Ежели покопаться в родословных новгородского дворянства, то выяснится, что все друг другу доводятся какой-нибудь родней. Веригины с Чернавскими тоже где-то пересекаются, так, что теперь? И Бравлины с Чернавскими должны быть в родстве.
Матушка, пожав плечами сказала, что если бы она с Софьей были четвероюродными, то они бы об этом знали — сами как-то копались, выискивая связи, но не нашли. Вот, с Лизкой Шаховской (и опять неодобрительный взгляд на мужа), они в родстве — прабабушки были родными сестрами, а выяснять родственные отношения Софьи и своего Сашки ей бы и в голову не пришло.
— Это как в нашей деревне, — изрекла Анька. — У нас, если не Сизнев, так Паромонов. И если не троюродный, так двоюродный, это точно. Даже тетя Галя, на которой батька женился, пусть ее деревня и подальше, она ему тоже кем-то приходится.
Ладно, что мы не в Англии, где в обычае женитьбы кузенов, и где все так переплелось, что можно было бы оказаться братом собственного сына, а то и племянником самому себе.
Не зря существует закон убывающего родства, согласно которого, чем дальше в глубину времени, тем больше у нас общих родственников.
Поэтому, батюшка с матушкой велели нам с девчонками дурака не валять, и тетушками с племянником друг друга не именовать даже тет-а-тет, а оставаться, как мы и есть — брат и сестрички. Мы с девчонками подумали, и решили, что родители правильно рассудили. Зато теперь знаем — отчего мы с Анькой похожи, так и ладно.
Отцу через пару дней выходить на службу, да и матушке пора приступать к своим обязанностям — готовить помещение, набирать студенток и преподавателей. Основной костяк профессорско-преподавательского состава остался, разве что, нужен латинист. Разумеется, всем этим официально занимается Бородин, но у того вечно какие-то дела, да и забывает он частенько о некоторых обязанностях. Скажем — опять позабыл про дрова, а о них лучше заботится летом, а не осенью. В октябре они точно, что вздорожают.
Но все идет своим чередом, поэтому нет надобности привлекать «кризисного управляющего», который — то есть, которая, занята своими делами — возит обретенную сестричку по подружкам. У княжны Мышецкой неделю гостили. Верно, подтягивали Нину по предметам.
Полину у деда не обязательно прятать — государю доложено, теперь это забота Его Императорского Величества, а как он станет выкручиваться — его дело. Но все равно, генерал Веригин уже привык, что к нему наведываются две девчонки. Одну из них он уже внучкой считает, еще немножко, так он и Полинку станет родней считать. Может, оно и не хуже?
Я сказал, что к деду наведываются две девчонки? Нет, целых три. К генералу теперь еще и Лена наезжает. Моей супруге очень интересна оранжерея, которую строит дед. Получилась не хуже той, что в Ботаническом саду. Правда, генерал еще не решил, что он там станет разводить. Главное, чтобы он Аньку не слушал, потому что та предлагает выращивать огурцы, а потом сбывать их на рынке. Дескать — она обо всем договорится, а дедушке только за огурцами ухаживать! Но не генеральское это дело огурцы взращивать. Как по мне — лучше бы новый сорт моркови вывели, чтобы из нее полезный витаминный суп варить. Но это уже весной.
В последнее время мои «тетушки» зачастили в Царское село, к Вере Панпушко. Та собиралась познакомить Аньку со своим кузеном, артиллерийским офицером и преподавателем Михайловского училища Семеном Васильевичем.
Аньке строго-настрого наказано ничего в Царском Селе не взрывать, обещала, но посмотрела на меня с такой грустью, что стало стыдно. И чего я ребенка пытаюсь радости лишить? Подумаешь, дворец какой-нибудь на воздух поднимет. Дворцов у нас много, а Анечка одна. Попросил, чтобы себя берегла и, самое главное, Лицей не трогала. Все-таки, там Александр Сергеевич учился, стены хранят память о нем.
Подумав немножко, выдал Анне все, что я помнил об опытах Семена Панпушко, а еще о разговорах на Интернет-форумах. Кажется, мелинит следует изолировать оловянной фольгой? Еще снаряды лудили изнутри, а футляры нужно изготавливать из парафинированного картона… Сделать это следует максимально деликатно, лучше, если не сама примется разъяснять, а будет действовать через Веру.
Ну, а мы с Леной решили уехать в отпуск, устроить, так сказать, небольшое свадебное путешествие. С Европой пока неясно — если что, мы ее на осень отложим, после концерта, зато можно съездить в Москву, навестить родственников, а по возможности — и знакомых, посмотреть на достопримечательности старой и будущей столицы. Леночка очень обрадовалась. Она же и в Москве ни разу не была, и на поезде не ездила. Приключения!
Испросить отпуск на неделю, собрать вещи. Лена в мой паспорт еще в Череповце вписана. Минимум прислуги — горничная Дуняша, минимум чемоданов — три штуки, а для таскания носильщики есть.
Вокзал, железный дракон, изрыгающий серый дым из трубы и обдающий перрон паром. Запах такой, как будто одновременно протапливают десять домов. Впрочем, когда паровозы на каменный уголь перейдут, пахнуть будет противнее.
Леночка вцепилась в мой локоть. Похоже, барышня немного побаивается. Еще бы! Я сам, когда первый раз паровоз увидел — в прошлом году, когда ездил экзамены сдавать, слегка испугался. Электровозы, которыми некогда пользовался, это другое.
Лене на пароходах приходилось плавать — от Белозерска до Череповца, и по Белому озеру, но пароходы кажутся безопаснее, пусть и гудят.
— Ничего страшного, — шепнул я ей на ушко. — Вначале всем становится не по себе, потом привыкают. Я сейчас поднимусь, и руку подам.
Супруга только обреченно кивнула, слегка придержала подол платья и решительно шагнула по откидной лестнице, навстречу любимому мужу.
— Ух, — выдохнула Лена, проходя в тамбур. — Как хорошо, что Аня не видит! Иначе бы стыдно было.
— Аня сама боялась, когда мы в Москву поехали, — быстренько соврал я, возводя поклеп на Аньку. Не помню, чтобы девчонка испугалась, а если и было такое, то вида не показала.
Да мне самому, помнится, не по себе стало, когда услышал паровозный гудок, а весь перрон окутался клубами пара, словно горячего тумана.
Вместе с нами ехало еще трое пассажиров — отставной полковник, отправившийся в Москву, где ему предстояло пересесть на киевский поезд — отправлялся входить в наследование имением покойного дядюшки, статский советник из министерства просвещения, получивший перевод в Москву и пожилая дама, представившаяся баронессой фон Менгден.
Дорога прошла спокойно. Полковник с советником мирно играли в карты. Даже не знаю, что у них за игра такая. Звали и меня, но я отказался.
Баронесса дремала, а мы с Леной пялились в окно до тех пор, пока не стемнело. В поезде почти не спали — так, немножко, но утром чувствовали себя бодрыми.
Разумеется, в дороге не хватало Аньки. Эта проныра бы обеспечила всех нас чаем прямо в вагоне, но чай или кофе можно выпить и в станционном буфете.
С вокзала взяли извозчика, и махнули к госпоже генеральше Лесковской, у которой мы и решили остановиться. У нее и дом больше, да она мне больше по душе пришлась.
Самое замечательное, что у госпожи генеральши есть своя баня! В Череповце, когда мы только-только поженились, Леночка стеснялась ходить в баню вместе с мужчиной — пусть это и муж. Наверное, потом бы привыкла, но мы в столицу уехали. А в Питере — сером и унылом, такого счастья, как баня нет. Разумеется, общественные бани имеются, можно взять отдельный номер для супругов, но… Хрен его знает, кто пользовался этим номером до тебя, лучше не рисковать.
И вот еще что… Если кто-то что-то подумал, то он не прав. В бане нужно мыться. Но это я так, к слову.
Погостили у тетушки генеральши, съездили в гости к полковнику и полковнице Винтерам, по Москве побродили. Сутолоки поменьше, чем в Питере, но улицы кривые (это я еще в прошлый раз заметил), и торговля организована бестолково.
Лаврушинский переулок на месте. Вот только, Третьяковская галерея, именуемая нынче «Московская городская галерея Павла и Сергея Третьяковых» не такая, какой я ее привык видеть. Где теремок? А тут стоит двухэтажное здание с пристройками, приделанными довольно неуклюже. Ладно, как могли, так и пристроили. Главное, что внутри.
Леночка была в восторге, а я ходил по залам и пытался понять — чего же здесь не хватает?
Точно, что ни Врубеля пока нет, ни Серова с Коровиным, ни Зинаиды Серебряковой с ее дивным автопортретом.
Зато нас встретила картина художника Худякова «Стычка с финляндскими контрабандистами». Раньше я отчего-то эту картину пропускал, а нынче начал рассматривать. Хорошая картина, пограничники, пытающиеся задержать контрабандистов, очень хорошо прописаны. А еще — очень жизненная ситуация, хотя несведущий человек не поймет — отчего же русские погранцы гоняют подданных Российской империи? Да и какая контрабанда может быть внутри единого государства?
Забавно, но Финляндия у нас часть Российской империи, а законы в ней отличаются от наших. Скажем — таможенные пошлины на импортные товары там ниже, чем у нас. Соответственно, тем же шведам с датчанами выгоднее завезти товары в Великое княжество Финляндское, а потом тайно переправить в Петербург. Правда, все финские товары, за исключением леса и стройматериалов (но кто же лес в Россию повезет?) облагались пошлинами. Таможне прибыль, зато контрабандистам раздолье. А сколько головной боли пограничникам?
Так что, правильную картину господин Худяков написал.
Репин в Третьяковке имеется, и «Крестный ход в Курской губернии» уже идет, но других картин нет. А ведь «Бурлаки на Волге» уже написаны, я об этом знаю. И где они, бурлаки? Ах, так они же не здесь, а в Русском музее, а музей этот покамест личная коллекция государя. Портреты писателей кисти Перова. Еще хорошо, что «Всадница» работы Карла Брюллова на месте. «Утро стрелецкой казни» Сурикова висит, но «Перехода Суворова через Альпы» не нашел. Не думаю, что Александр Васильевич Альпы не перешел, стало быть, картина еще не написана. И да, Сибирь пока Ермак не покорил. Чего-то еще я здесь ожидал увидеть? А, «Боярыню Морозову»!
А куда делась «Неизвестная» кисти Крамского? То, что написана, точно знаю, и то, что она в Третьяковской картинной галерее — тоже. Сам видел[1].
Следующий пункт плана пребывания в Москве Аптекарский огород.
Когда извозчик нас туда вез, я опять размышлял — узнаю ли это место? С той, моей прошлой Ленкой, мы здесь частенько бывали. Казалось — я уже сам способен экскурсии здесь водить. Центральный вход, длинный пруд, липовая аллея. Справа лещина.
Но, как водится, все не так. Вход не с привычного мне проспекта Мира (да и проспекта такого нет), а с Грохольского переулка. А там, где вход — кассы на втором этаже, а на первом вкусное мороженое продают, стоит деревянный дом, обнесенный забором, за которым густые заросли.
В отличие от Третьяковской галереи, вход в Аптекарский огород оказался платным. Простая деревянная будка, в которой не сидит, а отчего-то стоит барышня в сером фартуке. С меня взяли пятнадцать копеек, а Леночки десять. Почему такая дискриминация?
Скульптуры собаке, что радостно валяется на лужайке, пока нет, зато лиственница, посаженная Петром Великим, стоит в полном своем великолепии, а не в том грустном виде, который я запомнил из 21 столетия. Правда, смущает меня, эта лиственница. А она точно Петром посажена? Такое впечатление, что сажали лет… пятьдесят назад.
Поэтому, лучше от высказываний удержусь, сделаю вид, что и сам здесь впервые. В каком-то смысле, так оно и есть. Все не так, и не этак. Даже старинный пруд, про который я знал, что его вырыли еще в 18 веке, а дно укрепляли несколькими слоями глины, совсем не похож на тот, к которому я привык — он гораздо больше, нежели в моем времени, а берега присыпаны камнями.
Только вернулись из Аптекарского огорода, собирались поделиться с тетушкой впечатлениями, как нас с супругой похитили. Причем, не какой-то злодей, а главный законник Москвы и губернии — прокурор Геловани. Он уже устроился в гостиной, а теперь рассказывал о чем-то тетушке.
Увидев меня, статский советник распахнул объятия.
— Иван Александрович, — воскликнул Давид Зурабович. — Как же я рад!
Отпустив меня, припал к руке моей Леночки.
— Нисколько не сомневался, что у такого хорошего человека, как Иван Александрович, и жена должна быть красавицей. Узнал, что вы в Москве, поэтому, решил сам за вами приехать. Дочка очень просила привезти ей Ивана Александровича и его красавицу-жену. Хочет что-то вам показать, и что-то подружке передать.
Разумеется, после таких комплиментов, мы с супругой развесили уши и позволили усадить нас в прокурорский экипаж — ему свой выезд по службе положено иметь.
Пока ехали, Геловани с грустью сказал:
— Иван Александрович, не хотел огорчать ни вас, ни вашу сестренку, но ее протеже оказался ни на что не годен.
— А что за протеже? — не понял я, но у жены, к счастью, память была получше: — Видимо, речь идет о младшем брате господина Чехова?
Точно, теперь и я вспомнил. Антон Павлович сетовал, что младшего брата — талантливого художника отчислили из Художественного училища, а теперь над ним нависла угроза отправиться на армейскую службу.
— Совершенно верно, — кивнул прокурор. — Анечка попросила пристроить господина Чехова-младшего судебным рисовальщиком, я был готов, его отыскали, но он был в таком неприглядном состоянии, что разговор был просто бессмыслен. Оставили ему записку — дескать, должность для него попридержим, но он так и не явился.
Я только руками развел. Читал, что младший брат Антона Павловича был пьяницей, значит, это не просто слухи. Не повезло талантливому человеку с родней. Но наша совесть чиста. Мы господину Чехову мстить не стали, напротив, брату его протекцию оказали, а то, что тот не сумел ею воспользоваться — не наша вина.
Пока в доме князя Геловани накрывали на стол, княжна Манана, превратившаяся из девочки-подростка в статную восточную красавицу, показывала нам с Леной своей хозяйство.
Во дворе у Московского окружного прокурора теперь имелось строение, в котором содержалось… пять коз. Точно помню, что год назад их было две. Откуда еще три штуки взялось?
Если содержатся коровы — это коровник, ежели овцы — овчарня, а как называется помещение, где живут козы? Неужели козлятник?
— Наши козочки — самые лучшие в Москве, — сообщила Манана. — Козляток у них пока нет, но скоро будут. Друзья и знакомые уже в очередь выстроились. Анечка советовала их не меньше, чем по сто рублей продавать, но батюшка говорит — можно и по семьдесят. Я из-за козочек передумала в Медицинское училище поступать. Как в Петербург ехать, если мое хозяйство здесь? А с собой их везти — испугаются.
Я мысленно перекрестился. Если бы еще грузинская княжна свалилась на мою голову — тогда бы перевелся куда-нибудь.
Гостеприимный дом князя Геловани мы с Леной покинули ближе к полуночи. Любимая уже засыпала, да и я, откровенно-то говоря устал. Уж не знаю, каким это чудом вообще под стол не упал.
Князь Геловани был очень счастлив. Дай ему волю — он бы нас и до завтра не отпустил, но пора и честь знать.
Отец и дочь Геловани проводили нас к экипажу, куда уже стаскивали подарки — для нас с Леной, и для Ани. Шесть огромных бутылей с вином, оплетенные соломой. Куда нам столько? Ладно, пару оставлю генеральше Лесковской. Пусть зятя с дочкой побалует.
— А это что? — удивился я, посмотрев, как один из слуг устраивает около кучера мешок, напоминающий не то мешок с зерном, не то с кукурузой.
— Аня мне как-то писала, что собиралась лобио приготовить, но фасоли не отыскала, — пояснила Манана. — А нам как раз свежую привезли. Кухарка говорит — такого мешка надолго хватит.
В Петербурге не отыскала фасоли? Быть такого не может. Про Череповец-то я помню, Анька жаловалась. А нам теперь все это добро до Петербурга тащить. Ладно, не сам потащу, на то носильщики есть.
Наобнимавшись, нацеловавшись с хозяевами дома, мы все-таки уселись и покатили к тетушке.
— Вот, как вернемся в Питер, смешаю фасоль с горохом, и заставлю Аньку перебирать, — мстительно сказал я.
— Ага, — согласилась Леночка, устраивая свою голову на моем плече. Потом моя полуспящая красавица, с трудом подавляя зевоту, мудро заметила:
— Фасоль от гороха отделить просто. Лучше с бобами!
[1] А потому, что Павел Третьяков отказался покупать скандальную картину, и она попала в галерею уже после революции.
Можно подумать, что я сказал что-то неприличное. А я и всего-то слегка изменил строки Пушкина, когда изрек после завтрака: «Платья́… как много в этом звуке для сердца женского слилось! Как много в нем отозвалось!»
А в результате на меня ополчились все мои женщины, посмотрев на свой лад: маменька сердито, Леночка расстроенно, а Полинка слегка обиженно. А еще одна барышня зашипела так, что Кузьма подскочил на диване и принялся вылизывать шерстку.
Отшипевшись, Анька победоносно посмотрела на остальных дам:
— Вот, а мы-то гадали, кому ехать, а Ваня сам напросился! — Потом кивнула сестренке: — Полина, вместе с братцем поедешь. Лена, ты ведь не возражаешь?
— Разумеется нет. Пусть Ваня собирается.
— Куда это мне собираться? — возмутился я. — Мне, между прочим, на службу пора.
Я посмотрел на маменьку, надеясь, что хоть та проявит сочувствие, но нет. Госпожа министерша только бровью повела:
— По дороге заедешь и скажешь, что у тебя важные дела, к государю ехать, сегодня на службу не выйдешь. Слова против никто не скажет. Нужно Полину к портнихе отвезти, за платьем.
— А чего я-то? Горничных три штуки! Вообще, не мужское это дело, — сделал я еще одну отчаянную попытку увильнуть, но она была безжалостно пресечена Анькой. Повернув меня к двери, сестричка наставительно сказала:
— Ванечка, а кто-то мне говорил, что в мире нет «немужских» дел. Уж не ты ли? Кто нам с Леной плел, что мужчина может делать все, кроме родов? Полинку на извозчике одну нельзя отпускать, неприлично, а все горничные заняты, и мы тоже. Мундир твой уже отгладили, тебе только орден приколоть осталось. А вы к портнихе приедете, Полинка платье примерит, ты глянешь — все ли ладно. Если все понравится — сразу домой. Между прочем — мы тебе доверие оказали!
Я для приличия порычал, но делать нечего — пришлось брать извозчика и ехать на Выборгскую сторону, к портнихе, которую Анька «надыбала».
А весь кавардак случился из-за государя императора, который прислал по нашему адресу на Фурштатской аж шесть приглашений на «чаепитие». Понятно что четыре — это господа Чернавские — старшие и младшие, персональное для «мадмуазель Анны Сизневой», а еще одно — для мадмуазель Онцифировой.
Мы с Леной только-только из Москвы приехали, вещи и подарки занесли. Анька собралась лобио готовить, батюшка одну из бутылей на службу увез — дескать, угостит подчиненных. И я, по примеру отца, утащил одну из бутылей к себе, в Окружной суд. Думал, сослуживцы попробуют, оценят. Заодно, вроде, и простава с моей стороны.
А тут — посыльный из дворца, с красочными открыточками-приглашениями. Не до дегустаций стало.
С одной стороны, очень даже неплохо, потому что оставлять Полину дома одну неприлично, но и с собой ее брать без приглашения нельзя. А тут — бац. Его Величество все решил.
Проблема-то в том, что у барышни не оказалось приличного платья. Что-то там у нее в гардеробе имелось, но все не то, в чем следует являться ко двору. А заказать и пошить платье за оставшиеся три дня, пусть и сложная задача, но реальная, если за нее возьмется толковая портниха, а ее работа будет достойно оплачена.
У той портнихи, что на Выборгской, нынче заказов невпроворот, но семья тайного советника идет вне конкурсов и очередей.
Разумеется, я съездил, подождал, пока крестовая сестренка не оденется, конечно же похвалил. На мой взгляд — все хорошо, но портниха, оценив результаты своего труда, вздохнула:
— По спинке у барышни не совсем ладно сидит… Сейчас подгоним.
Сейчас, оно и на самом деле затянулось на целый час. Чтобы не скучать, утащил Полинку в кафе, расположенное напротив. А так хоть время скоротаем.
Мне принесли черный, барышне какао.
— Иван, можно задать вопрос? — спросила Полина.
— Спрашивай, — разрешил я.
— Скажи, а как ты сочиняешь рассказы?
А вопросик с подвохом. Пытаясь оттянуть неизбежное, отпил глоточек кофе, потом спросил:
— А что тебя смущает?
Полина подтянула к себе стакан с какао, потом стала спрашивать, тщательно подбирая слова:
— Просто, такое чувство, что ты их не сочиняешь, а словно бы вспоминаешь… Если сочиняют, подбирают слова, думают… А я смотрю на тебя, когда ты нам с Аней и Леной диктуешь, такое чувство возникает, что ты это все когда-то читал, а теперь остается только освежить в памяти. Глупый вопрос?
— Нет, вопрос не глупый, — не согласился я. — Я и на самом деле читал и рассказы, и сказки, потому что они уже все написаны. Мне твоя подружка сказала, что у тебя имеется версия — Иван Чернавский отыскал сундук с рукописями, а теперь их потихонечку публикует.
— Но я не видела никаких сундуков, — покачала головой Полина. — Аня говорит — отродясь никаких рукописей не было, Иван все из головы берет.
— И да, и нет. Эти рассказы уже написаны, только в будущем. И в будущем я их прочел, а теперь потихонечку ворую у настоящих авторов, и публикую. А чтобы не прослыть плагиатором, ставлю псевдоним. Вот и все.
— Так ты из будущего? — невозмутимо поинтересовалась Полина. — А из какого века?
— Из двадцать первого, — честно признался я. — Если уж совсем точно — из 2021 года.
— Я так и думала, с Аней все время спорила, — кивнула барышня.
— А что Аня?
— Аня считает, что ты с Луны свалился, или с Марса, — пояснила Полина, — а я говорю — наш Ваня, земной, только откуда-то издалека. Расскажешь — как в будущем люди живут? А какие стихи пишут?
— Обязательно, — согласился я. — Сядем как-нибудь, все расскажу. И стихи какие-нибудь почитаю. А сейчас пошли к портнихе.
И снова примерка. На сей раз ничего не морщило, все село ладно. Чтобы не мять новое платье, портниха не стала его сворачивать, а напялила на манекен. Так вот, с манекеном и пришлось ехать обратно.
Наш концерт и торжественное чаепитие, посвященное возращению императорского семейства происходили в Аничковом дворце.
Я опасался, что лакей при входе станет громко уведомлять — дескать, пожаловали такие-то, но все было гораздо проще. Мы дружно помахали пригласительными билетами, которые никто даже не посмотрел Опять кольнуло — никакой охраны! А если злоумышленник? Гитару отчего не проверили? А если бы я туда динамита напихал?
Концертный зал с роялем — на втором этаже, а потом предполагалось спуститься на первый, в большую столовую.
Леночка проверила — рояль настроен, клавиши не западают. Разумеется, у царей рояли всегда настроены, но кто его знает?
В концертную залу уже стал набиваться народ, а слуги принялись разводить присутствующих по местам. Чернавские, включая примкнувших к ним барышень, оказались в первом ряду, справа. А слева все места оставались свободными, не иначе, для царской семьи.
Вообще-то, государь говорил, что концерт будет чисто семейным, а тут народа набилось изрядно. Что за люди-то?
Отец, между тем, с кем-то уже раскланивался, да и матушка узрела кое-кого из знакомых. Судя по вызолоченным мундирам, придворные. Отец, кстати, прибыл не в парадном мундире, но в праздничном, при всех своих орденах и медалях, включая «В память войны 1853–1856 годов», а еще почему-то «За труды по освобождению крестьян» и «За усмирение польского мятежа». Нет, определенно нужно как-нибудь сесть и записать биографию своего собственного батюшки.
Как водится, в ожидании гости переговаривались, внося легкую суматоху, но все стихло, когда раздались удары посоха по паркету, и зычный голос произнес:
— Их Императорские Величества — государь Александр Александрович с супругой — государыней Марией Федоровной, а также великие князья.
К счастью, князей поименно перечислять не стали.
Раздался шум отодвигаемых стульев, все встали, приветствуя императорскую семью.
В зал вошел государь император с супругой, а следом за ними и все прочее семейство, включая рослого юношу в мундире с погонами какого-то гвардейского полка, долговязого подростка в мундирчике без погон, а еще — красивую девочку с распущенными волосами и мальчика лет семи в матроске.
Государь император вошел, милостиво кивая главой, императрица улыбалась, а прочее семейство соблюдало серьезность.
Приблизившись к нам, Его Величество удостоил рукопожатием отца, а потом и меня.
— Очень рады, что вы оказали нам честь, согласившись дать домашний концерт, — кивнул государь. Обратившись к супруге, сказал: — Ваше Величество, с господином и госпожой Чернавскими вы знакомы, они были представлены ко двору (были представлены? А родители не хвастались), теперь я хотел бы представить вам младшее поколение. Прежде всего — Иван Александрович, о которым мы все наслышаны. Блестящий следователь, а еще талантливый писатель и изумительный певец. Его супруга — Елена Георгиевна.
Ну вот, захвалит меня император. Мне, даже, и неудобно от таких похвал. Но родители уже успели провести инструктаж — отвечать лишь на прямые вопросы, а на все остальное лишь улыбаться и кланяться.
— Я отчень рада, — улыбнулась императрица.
А миленькая у нас царица. Правда, акцент у нее чувствуется. Акцент у нее какой? Датский? Чем-то похож на немецкий.
А государь император продолжил:
— Знаю, что Иван Александрович мог бы истребовать орден, но он очень стеснительный человек. Поэтому, государыня императрица решила, что она может наградить его названную сестру за заслуги брата. Тем более, что Анна является помощницей Ивана Александровича в литературных делах.
— Совершенно верно, — кивнула императрица. — Я хочу, чтопы мадмуазель Анна Сизнева оказала мне честь стать фрейлиной моего двора.
Государыня императрица слегка нахмурилась, выбирая — кто же из двух девчонок мадмуазель Анна, поэтому императору пришлось ей помочь, прикоснувшись к руке сестрички и указав на нее подбородком.
По легкому мановению взгляда императрицы к ней тотчас же подошла статс-дама госпожа Левашова с подносом, на которой стояли две небольшие шкатулки. Государыня, взяв шкатулку, вручила ее слегка обалдевшей Аньке.
А что в шкатулке-то?
А государыня, между тем, посмотрела на вторую барышню.
— В знак заслуг вашего отца, господина Онцифирова, мадмуазель Полина, я тоже попрошу вас оказать мне честь стать фрейлиной.
Вторая шкатулочка перекочевала в руки Полинки.
Кажется, обе моих сестренки слегка окосели. Даже Анька не нашлась, что сказать. Странно, что первой отозвалась Полина.
— Ваше Императорское Величество, — поклонилась барышня. — Это огромная честь и для меня, и для моей (сделала она паузу) самой близкой и лучшей подруги.
Умница Полинка. Назови она сейчас Аню сестрой, принялись бы строить догадки. И снова отец мог бы попасть под раздачу. А подруга — почему бы нет? Разумеется, странно, что не присутствует сам господин Онцифиров, так он занят. А заслуг у него и на самом деле немеряно.
А вообще, поначалу я сам не понял — зачем моих девчонок возвели во фрейлины? Теперь дошло! Государь — гений.
Его Величество одним махом разрешил проблему с Полинкой. Не надо теперь ломать голову — что делать с сестренкой, как ее «легализовывать»? Барышня причислена ко двору, и вся ответственность за нее возлагается на саму государыню. И, никакого неуважения к родителям, напротив — им оказана огромная честь. Раньше фрейлинам вообще отводили место во дворцовых покоях, и с родственниками они виделись нечасто. А теперь юная фрейлина может жить у нас, прятать ее не нужно.
Еще один любопытный момент, но он касается Анечки. Во фрейлины полагается брать особ из знатных семей. Ну, как минимум, из дворянства. Но верно и обратное. Ежели барышню-крестьянку сделали фрейлиной, она автоматически становится дворянкой. Наверное, уже соответствующий диплом оформляют. Ну, это потом уточним в канцелярии.
Значит, Анечка получила личное дворянство. Или потомственное? Неважно, но пока у нас существует сословная система и сословные предрассудки, дворянство сестренке пригодится. Вон, хотя бы паспорт бессрочный можно выправить. Хотя… Паспорт ей по возрасту не положен. Ну, пока не положен.
Любопытно, а Анькино дворянство на ее семью распространяется? Сидит сейчас Игнат Сизнев, железо от мужиков принимает, а он уже дворянином стал. Забавно.
А государыня продолжила:
— Я пы с удовольствием приняла во фрейлины и супругу Ивана Александровича, но не принято, чтопы две барышни из одной семьи становились фрейлинами.
— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество, — склонила Леночка шею перед государыней, — но я очень рада и за Анну, и за Полину. Я считаю, что вы оказали всем нам огромную честь.
Император, еще разок пожав мою руку, изрек:
— Рад, что у нас имеется такой следователь. А теперь, Иван Александрович и Елена Георгиевна — просим вас выйти к роялю.
Я подал жене руку и мы, под аплодисменты присутствующих прошли к роялю. Я прикинул, что зал большой, неплохо бы нам микрофон иметь, и прочее, но нет, так нет. Придется слушателям сидеть тихонько, чтобы слышали наши голоса.
Выбрать репертуар было сложно, потому что в зале присутствовал разновозрастной народ. Петь только патриотические песни не стоило, но мы начали с той, которая нам с Леночкой нравилась больше всего. Представлять песни и называть имена авторов мы не стали, пусть так.
Начал я:
— Золотые маковки церквей над рекою.
Земляника спелая с парным молоком…
Я бегу по скошенной траве, а надо мною
Небо голубое высоко…
Я ещё мальчишка лет пяти,
И радость моя поёт, и счастье моё летит…
А дальше вступила Леночка:
— Нянюшкины сказки про любовь и отвагу,
Где добро и правда белый свет берегут.
Прадеда награды за Париж и за Прагу.
И январский праздничный салют…
Знаю, что все вместе мы — народ!
И счастье моё летит, и радость моя поёт.
А дальше мы вместе.
— Это всё моё родное,
Это где-то в глубине.
Это самое святое,
Что осталось во мне.
Это нас хранит и лечит,
Как Господня благодать.
Это то, что не купить
И не отнять[1].
Дальше Лена пела одна, а я лишь подыгрывал. И эта песня предназначалась для самых маленьких слушателей. Впрочем, и для взрослых тоже.
— Есть за горами, за лесами Маленькая страна
Там звери с добрыми глазами,
Там жизнь любви полна,
Там чудо-озеро искрится, там зла и горя нет,
Там во дворце живёт жар-птица
И людям дарит свет.
Как по мне, моя жена спела не хуже Наташи Королевой. Может, в чем-то и лучше.
Переждав шквал аплодисментов, мы запели другую песню. Я честно пытался смотреть на слушателей, но не смог, потому что видел только Лену.
— Покроется небо пылинками звезд,
И выгнутся ветви упруго,
Тебя я услышу за тысячу верст,
Мы эхо… мы эхо….
Мы долгое эхо друг друга,
Мы эхо… мы эхо…
Мы долгое эхо друг друга.
И мне до тебя, где бы я ни была,
Дотронуться сердцем не трудно,
Опять нас любовь за собой позвала,
Мы нежность… мы нежность…
Мы вечная нежность друг друга,
Мы нежность… мы нежность…
Мы вечная нежность друг друга.
И даже в краю наползающей тьмы
За гранью смертельного круга,
Я знаю, с тобой не расстанемся мы,
Мы память… мы память…
Мы звездная память друг друга,
Мы память… мы память…
Мы звездная память друг друга[2].
После этой песни дамы, присутствующие в зале принялись вытирать слезы, а их спутники, словно бы невзначай, приобнимали своих женщин. Я успел углядеть, как матушка ткнулась лбом в плечо отца, а тот посмотрел на нее с невероятной нежностью. Даже император с императрицей, уж на что сдержанные и выдержанные люди, взялись за руки.
А мы с Леной начали петь другую песню.
— Пусть вороны гибель вещали,
И кони топтали жнивьё,
Мужскими считались вещами
Кольчуга, седло и копьё.
Во время военной кручины,
В полях, в ковылях, на снегу
Мужчины, мужчины, мужчины
Пути преграждали врагу.
Пусть жёны в ночи голосили,
И пролитой крови не счесть, —
Мужским достоянием были
Мужская отвага и честь.
Таится лицо под личиной,
Но глаз пистолета свинцов.
Мужчины, мужчины, мужчины
К барьеру вели подлецов.
Я слухам нелепым не верю —
Мужчины теперь, говорят,
В присутствии сильных немеют,
В присутствии женщин сидят.
О рыцарстве нет и помина.
По-моему, это враньё.
Мужчины, мужчины, мужчины,
Вы помните званье своё[3]!
Если после нашего пения вырастет количество дуэлей — я не виноват.
И вновь аплодисменты, а мы с Леночкой переглянусь, переждали шум, а потом юная госпожа Чернавская запела. В этой песне — вернее, романсе, лучше не мешать.
— Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал и молчали дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролет нас сводили с ума.
Сад весь умыт был весенними ливнями,
В темных оврагах стояла вода.
Боже! Какими мы были наивными!
Как же мы молоды были тогда!
Годы промчались, седыми нас делая.
Где чистота этих веток живых?
Только зима да метель эта белая
Напоминают сегодня о них.
В час, когда ветер бушует неистовый,
В час, когда в окнах не видно ни зги,
Белой акации гроздья душистые,
Ты мне увидеть на миг помоги[4].
Бьюсь об заклад, нас станут просить, чтобы мы записали этот романс, а через неделю его уже начнут распевать во всех гостиных.
Любой концерт, даже самый лучший, хорош еще и тем, что его положено заканчивать. Мы собирались уложиться в сорок минут, поэтому, бросив взгляд на часы, я кивнул Леночке. Заключительная песня нашего выступления предназначалась для младших слушателей.
— Кто тебя выдумал, звездная страна?
Снится мне издавна, снится мне она.
Выйду я из дому, выйду я из дому,
Прямо за пристанью бьется волна.
Ветреным вечером смолкнут крики птиц,
Звездный замечу я свет из-под ресниц,
Прямо навстречу мне, прямо навстречу мне
Выйдет доверчивый Маленький Принц[5].
Надеюсь, мне потом не придется объяснять — кто такой Маленький Принц? Ладно, как-нибудь объясню.
Мы с Леночкой взялись за руки, поклонились, но слушатели не хотели нас отпускать, а государь император разводил руками и показывал — мол, давайте еще.
— Ваня, спой свою самую-самую, — тихонько попросила меня Лена. — А я подпою.
Раз Леночка просит, стану петь.
— Кавалергарда век недолог,
И потому так сладок он.
Труба трубит, откинут полог,
И где-то слышен сабель звон.
Еще рокочет голос струнный,
Но командир уже в седле.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Напрасно мирные забавы
Продлить пытаетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
Покуда кровь не пролилась.
И как ни сладок мир подлунный,
Лежит тревога на челе.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Течет шампанское рекою,
И взор туманится слегка.
И все как будто под рукою,
И все как будто на века.
Крест деревянный иль чугунный
Назначен нам в грядущей мгле.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле[6].
И спел, и поклонился, но нас опять не желали отпускать. Супруга посмотрела на меня, а я только улыбнулся и негромко сказал:
— Лена, придется теперь и мою любимую. Ты поешь, а я подпеваю.
Супруга только кивнула и запела:
— Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса,
И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след, —
Очаровательные франты
Минувших лет!
Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу, —
Цари на каждом бранном поле
И на балу.
Вам все вершины были малы
И мягок — самый черствый хлеб,
О, молодые генералы
Своих судеб!
О, как, мне кажется, могли вы
Рукою, полною перстней,
И кудри дев ласкать — и гривы
Своих коней.
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век…
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег[7].
Леночка, пела, хоть и негромко, но голос у нее был нежный и хорошо поставленный.
И нас опять не захотели отпускать, хотя мы уже и устали. Но кое-что у нас еще в запасе оставалось. И тоже, на два голоса.
— Ты меня на рассвете разбудишь,
проводить необутая выйдешь.
Ты меня никогда не забудешь.
Ты меня никогда не увидишь.
Заслонивши тебя от простуды,
я подумаю: 'Боже всевышний!
Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу'.
Эту воду в мурашках запруды,
это Адмиралтейство и Биржу
я уже никогда не забуду
и уже никогда не увижу.
Не мигают, слезятся от ветра
безнадежные карие вишни.
Возвращаться — плохая примета.
Я тебя никогда не увижу[8].
Что такое нашло на публику, но они желали продолжения. Спасибо Их Величествам, которые пошли нас спасать. Государыня, которой изменила хваленая скандинавская выдержка, вместо того, чтобы просто поблагодарить Леночку, принялась ее целовать, а потом, даже не спросив разрешения мужа, расцеловала и меня.
Надеюсь, государь не приревнует? Ну, он человек мудрый, не должен.
Щеки Ее Величества были мокрыми от слез. Неожиданно, Мария Федоровна сняла с пальца одно из колец с крупным бриллиантом и надела его на пальчик моей супруги.
— Я хочу, чтобы это кольцо осталось у вас на память, — смахнула императрица слезинку.
А государь император, гад этакий, вместо того, чтобы тоже подарить что-то полезное в хозяйстве — крестик, допустим, с груди снять (а мог и звезду, я бы не обиделся) и мне прицепить, отомстил августейшей супруге, расцеловав Леночку в обе щеки. Ладно, ревновать не стану.
[1] Сергей Трофимов
[2] сл. Р. Рождественский, муз. Е. Птичкин
[3] Владимир Солоухин
[4] Романс из фильма «Дни Турбиных». Слова — М. Матусовский, музыка — В. Баснер
[5] Николай Добронравов
[6] Конечно же Булат Окуджава!
[7] Марина Цветаева. В полном варианте стихотворение больше.
[8] Андрей Вознесенский.
После концерта, как водится, все ринулись поздравлять нас с успехом. Мужчины пожимали мне руку (аж заболела), женщины норовили прикоснуться к Лене, что-то прошептать на ушко.
Как я и думал — парочка каких-то сановников, а еще — непонятных дам, вытаращив глаза заприглашали нас в гости. Мол — Иван Александрович, Елена Георгиевна, а хорошо бы, чтобы вы посетили наш дворец, и попели нам замечательных песен.
Я даже из вежливости не стал ничего обещать. Песни исполняю только для тех, кого уважаю, пусть это даже девчонки из Анькиного класса. Или — если позовут в Женское медицинское училище, так спою. А петь каким-то неизвестным мне людям, пусть они и князья или графы — зачем?
Даже в царском дворце случаются заминки перед трапезой. Возможно, самовары решили подогреть, булочки перекладывают, фрукты моют. Или — конфеты у них не того сорта, который положен.
Словом — пришлось немножко подождать перед тем, как нас пригласят к столу. Придворные, должные принять участие в чаепитии, сбились в свои кучки, а Чернавские, включая юных фрейлин Ее Величества, образовали свою.
Конечно же, было любопытно, а что там в коробочках? А там очень красивые вензеля императрицы Марии, выполненные из золота и украшенные бриллиантиками. Если не ошибаюсь, сие называется шифром.
— И что, это мне теперь все время носить? — недоуменно поинтересовалась Анька.
У названной сестренки, в отличие от некоторых иных, выбившихся в высшие слои из низов, не было тяги к золотым украшениям. К всяким-разным побрякушкам Анна относилась довольно-таки равнодушно, хотя я еще помню, как девчонка хотела сберечь свои новые башмачки, в которых собиралась пройтись по Череповцу. Перегорела барышня, так это и хорошо.
Полина, судя по всему, более «подкована» в вопросах службы при дворе, поэтому ответила:
— Нет, шифр полагается носить лишь при исполнении своих обязанностей.
Меня же интересовало совсем другое.
— Ну-с, барышни, а как вы учиться дальше собираетесь?
Похоже, девчонки, в эйфории от случившегося, об этом пока не задумывались.
— Иван, я думаю, эти вопросы мы решим позже, — нахмурилась маменька. Видимо, госпожа Чернавская вспомнила, что Анечка — это не только ее воспитанница, но еще и студентка училища, в котором она начальствует.
— А мы прямо сейчас и спросим, — бодро заявила Аня. — Вон, государыня к нам шествует.
Я украдкой показал Аньке кулак — с вопросами не лезть, первой не заговаривать, соблюдать субординацию.
К нам подошла Ее Императорское Величество императрица Мария Федоровна. Следом за ней, словно торговые корабли в фарватере ледокола, двигались две старшие фрейлины, одной из которых графиня Левашова.
Все мои дамы моментально присели, сотворив книксен, мы с отцом обозначили поклон. Надеюсь, государыня не пришла, чтобы попросить обратно свое колечко? А вдруг оно ей слишком памятно? И так бывает. Но нет.
— Уважаемые Иван Александрович и Елена Георгиевна, — обратилась императрица к нам с женой. — Еще раз хочу сказать вам большое спасибо за песни. А еще хотела сказать, что вы самая замечательная пара из всех, что я видела когда-либо.
Разумеется, мы с Леной и сами знаем, что мы с ней замечательная пара, но услышать такое от постороннего человека, тем более, от жены государя, приятно.
— Ваше Императорское Величество, осмелюсь спросить — а как быть вашим новым фрейлинам с учебой? — спросила матушка и пояснила: — Анна обучается в Женском медицинском училище, а Полина — в гимназии мадам Бернс.
Подозреваю, Мария Федоровна уже решила для себя этот вопрос.
— Думаю, с учебой никаких препятствий не будет. Я попрошу госпожу статс-даму — графиню Левашову составить для мадмуазель Анны и мадмуазель Полины свободный график пребывания при дворе, — улыбнулась императрица. — Надеюсь, одно дежурство в два или три месяца не отнимет много времени от учебы?
— Благодарю, — склонила маменька голову, а барышни, как и положено — откоклечили попки и шаркнули ножками.
— Елена Георгиевна, кажется, вы успели поработать учительницей в Мариинской женской гимназии? И какие у вас впечатления?
Вопрос был из разряда дежурных, поэтому и Лена ответила соответствующе:
— Я рада, Ваше Величество, что приобрела этот опыт. Ученицы были самыми замечательными, коллеги тоже.
Я предполагал, что императрица сейчас еще разочек улыбнется, и уйдет, но тут завязался разговор, в котором приняли участие почти все женщины, за исключением Полины. Эта барышня, в отличие от своей единокровной сестрицы, ставшей сегодня дворянкой, не решалась говорить в присутствии августейших персон, а безбашенная Анька немедленно поделилась соображениями с главой Ведомства учреждений императрицы Марии о том, что в классических гимназиях барышням обязательно следует учиться не только математике и гуманитарным дисциплинам, но и естественным наукам. Ну да, естественная история изучается, но уж слишком она общая и поверхностная. Тут немного от биологии, там — от геологии, чуть-чуть химии. Нужно сделать химию отдельным предметом, да и биологию тоже. Как же гимназистки, желающие связать свою жизнь с медициной, поступают в Медицинское училище, не зная азов химии и биологии?
Мы с батюшкой поняли, что мы тут совершенно лишние, потому что, присутствующие дамы заговорили о таких высоких материях, что не было ни малейшей возможности вставить хотя бы реплику, показав, что мужчины тоже в чем-то разбираются. К счастью, спасение пришло от нашего властителя.
Государь император подошел к нам совершенно неожиданно, почти бесшумно, словно медведь, умеющий двигаться по буреломам так, что не хрустнет ни одна веточка.
Его Величество, смущенный наступившим молчанием, виновато улыбнулся супруге:
— Уважаемые дамы и господа, приношу свои извинения, но молодое поколение жаждет заполучить для разговора Ивана Александровича хотя бы на десять минут. Я обещал, что сумею его привести. Иван Александрович, вы же меня не подведете?
Ну да, когда это подданные своих императоров подводили? Что там полагается по этикету, если одного из собеседников уводит сам государь? Извиниться? Но я просто улыбнулся всем, а Леночке, персонально и пошел за императором, который повел меня в соседнюю комнату.
Молодое поколение было представлено самим цесаревичем, долговязым юношей в мундире без погон, а еще мальчишкой лет семи в матроске. Кроме того, присутствовала юная барышня лет девяти или десяти, с огромными глазами, а еще — молодой человек, лет двадцати, в форме мичмана.
Пока был концерт, младшее поколение дома Романовых я не рассматривал. Сидят какие-то дети, пусть и сидят.
Юноша в неопределенном мундире, как я понимаю — Георгий Александрович, тот, что в матроске — Михаил. Милая барышня, вероятно, великая княгиня Ксения. А мичман? Вероятно, тоже кто-то из великих, но где же их всех упомнить?
— Ксения Александровна, ваше приказание выполнено, — шутливо доложил государь. — Но я прошу не забывать, что у вас есть только десять минут.
Император Всея Руси ушел развлекать гостей, а я остался.
— Господа… — слегка поклонился я великим князья… — Ваше высочество, — обозначил я поклон маленькой, но уже великой княгине. — Готов отвечать на ваши вопросы, за исключением вопроса об авторстве песен и рассказов.
Великие князья слегка помешкали, а разговор начал молодой мичман.
— Иван Александрович, просим вас заранее простить, но у нас зашел разговор о рыцарях… Ее высочество Ксения считает, что рыцари существуют до сих пор, а мы думаем, что они перевелись еще давным-давно. Драконов нет, а сражаться с мельницами — это нелепо.
Видимо, старшенькие решили посмеяться над младшей сестрой. А я главный специалист по рыцарям? Но я займу позицию маленькой великой княгини.
— Я думаю, что права Ее Императорское Высочество, — сказал я. Обведя глазами молодежь, уточнил: — Рыцари никуда не делись. Но кто сказал, что они должны быть в доспехах? Например, лично для меня рыцарь — это защитник. Значит, это и мой дед, полковник Чернавский, погибший на Крымской войне. И мой другой дед — генерал Веригин, о котором вы наверняка слышали. Это и два моих дяди по матушке, которые не дожили даже до двадцати пяти лет. И мой отец, который записался в ополченцы и пошел воевать. А еще мой друг — череповецкий исправник Василий Яковлевич Абрютин, получивший орден святой Анны за Шипку.
Я сделал паузу, а Ксения спросила:
— Исправник Абрютин — это тот, кого вы закрыли собой?
И тут-то все знают. А, ну да, мне говорили, что слухи о смерти следователя дошли и до царских дворцов, и Ксения успела меня оплакать. Потом, разумеется, дошла и правильная информация.
— Ваше высочество, — вздохнул я. — Все так быстро случилось, что лучше не вспоминать. Пошли бы события по-иному, он бы меня закрыл.
Спеша перевести разговор на другое, сказал:
— А драконы, с которыми рыцари сражались — это только условность. Тугарин-змей, с которым дрался наш Алеша Попович, никакой не змей, а предводитель половцев. Три головы — это три отряда.
Великие князья с княгиней задумались, а я решил сказать то, о чем давно думал:
— Но для меня, Ваше Высочество, главные рыцари — это простые солдаты.
— Солдаты — скорее кнехты, — снисходительно заметил наследник престола. — Кнехты должны исполнять приказы.
— Соглашусь, но не совсем, — покачал я головой. — Рыцари тоже обязаны выполнять приказы. А кнехты — они за деньги служили, а наши солдаты за Россию жизнь отдают.
Ух, надо было сказать — а еще за государя императора, но опять об этом забыл. Поэтому, поспешно процитировал:
— Может, в Мурманске, может, в Крыму
Служат рыцари в серых шинелях,
Чтоб спокойней спалось тому,
Кто остался в гражданских постелях[1].
Опять лажанулся. Сейчас станут спрашивать — где такой Мурманск? Но нет, не спросили. Видимо, решили, что есть такой город в России.
Неожиданно, цесаревич вздохнул:
— А все-таки жаль, что больше нет рыцарских орденов. Есть своя прелесть быть рыцарем.
— Рыцарские ордена практиковали безбрачие, — заметил великий князь Георгий. Искоса посмотрев на брата, хмыкнул: — А вам, Николай, предстоит жениться, продолжить наш род, и произвести на свет будущего наследника.
— И нам с тобой предстоит произвести наследников! — важно изрек самый младший из Романовых, вызвав усмешку у старших. Нужно отдать должное — дети владели собой, поэтому, в присутствии постороннего, смеяться не стали.
И тут мне в голову пришла абсолютно дурацкая мысль.
— А почему бы Ее Императорскому Высочеству Великой княгине Ксении Александровне не основать свой собственный орден?
Молодежь с непониманием уставилась на меня, а я, коли уж начал эту мысль, продолжил:
— Это может быть орден святой Ксении, а Великая княгиня Ксения станет его хранительницей. Орден не станет накладывать на своих рыцарей никаких обязательств, за исключением одного — член ордена станет добросовестно исполнять свои обязанности, возложенные на него Господом и государем. Проще говоря — России служить. Ваше Императорское Высочество, — улыбнулся я маленькой Великой княжне. — По своему положение вы выше, нежели любая европейская принцесса, которая посвящала оруженосцев в рыцари. Если пожелаете, то я готов стать рыцарем вашего ордена.
Я прикоснулся к эфесу своей шпаги.
Шпагу, пусть она и чиновничья, при входе в дом, куда вас пригласили на обед или ужин, положено отдавать прислуге, за единственным исключением — трапеза у государя, за которой все присутствующие сидят с личным оружием.
— В таком случае — дайте мне вашу шпагу.
О чем я думал? Будь барышня повзрослей, она бы мило поулыбалась, а все сочли бы происходящее шуткой. Но барышне-то всего десять лет, и она всерьез ко всему отнеслась.
А тут уж и я дурак, потому что, не раздумывая, вытащил свою шпагу и, осторожно, эфесом вперед, передал ее Ксении, а потом и на самом деле встал перед девочкой на одно колено. А куда теперь деваться?
Под недоуменные взгляды присутствующих братьев, Ксения Александровна прикоснулась к моему левому, а потом и правому плечу, сказав:
— Иван Александрович! Нарекаю вас рыцарем ордена святой Ксении Миласской! Будьте храбры и великодушны!
Почему Ксении Миласской, а не Ксении Блаженной? А, наша еще не канонизирована.
— Иван Александрович, мне бы хотелось, чтобы наедине… — начала наша принцесса. Подумав, добавила: — А еще, чтобы в нашем узком кругу, вы меня именовали не Ваше Императорское Высочество, а просто Ксения. В крайнем случае — Ксения Александровна.
— Для меня это большая честь стать вашим рыцарем, — поклонился я.
Еще раз поклонившись милой барышне за оказанную честь и уже собрался принять свою шпагу обратно, как младший из Романовых — семилетний Михаил, завопил:
— Ксюша, а я?
С этими словами будущий командир Дикой дивизии плюхнулся перед старшей сестрой на оба колена.
Ксения Александровна посмотрела на меня, задумчиво спросила:
— А мой брат еще не слишком мал?
— Вы хранительница ордена, вам и решать, но рыцарство, на мой взгляд, не зависит от возраста, — дипломатично ответил я, а Ее Императорское Высочество, царственно кивнула и прикоснулась шпагой к одному плечу своего младшего братца, потом ко второму, произнеся формулу посвящения в рыцари.
Младший из дома Романовых на полном серьезе протянул мне руку и сказал:
— Иван Александрович, я прошу, чтобы вы и меня называли просто Михаилом… Позже, когда я вырасту, можно называть Михаилом Александровичем.
А дальше — я бы не поверил, но на колено перед сестрой опустился и сам цесаревич.
— Ксения, пусть вы присягали мне, как наследнику, но вы хранительница. Я почту за честь стать кавалером ордена.
А следом — Великий князь Георгий.
Мичман Александр тянул до последнего, но и ему ничего не оставалось делать, как встать на одно колено.
И каждый из Великих князей протягивал мне руку и просил называть попросту, без титулов.
И, только посвящение закончилось, раздалось озадаченное покашливание. Судя по звукам — самого нашего властелина. Похоже, он уже несколько минут наблюдает.
— Кхе-кхе… Прошу прощения, а разве не следует согласовать создание рыцарского ордена со своим государем?
И впрямь, неудобно получилось. Надо было спросить императора. Не рассердился бы. Великие князь застеснялись, пришлось брать удар на себя.
— Простите, Ваше величество, но иной раз интересные идеи приходят в голову спонтанно, — пожал я плечами. Посмотрев на смутившуюся Ксению, спросил: — А разве хранительница нашего ордена не хочет пригласить своего отца, а еще и нашего государя, стать командором ордена святой Ксении?
Государь император аж опешил от такой наглости, зато Ксения Александровна, посмотрев своими глазищами в глаза отца, спросила:
— Ваше Императорское Величество! Как хранительница ордена святой Ксении Миласской, прошу вас оказать нам великую честь и стать командором нашего ордена! Вы, как государь Всея Руси, не обязаны проходить посвящения и становиться на колено. Я вас просто прошу от имени всех рыцарей.
Его Величество вначале ошалел, потом затряс бородой. А потом вдруг сам опустился на одно колено перед своей дочерью и пробурчал:
— А что это, думаете, что я на колено встать не смогу?
Ксения Александровна, осторожно прикоснувшись к плечу отца клинком моей шпаги, сказала:
— Государь император! Мой любимый батюшка! Не прошу вас стать храбрым и великодушным, потому что вы и так храбры и великодушны! Нарекаю вас командором ордена святой Ксении!
Великая княгиня, отведя шпагу, еще и поцеловала отца в лоб.
Кажется, когда государь император вставал с колена, в его глазах заблестели слезинки. Может, мне просто показалось?
— А теперь, господа рыцари и госпожа хранительница, напомню — гости уже заждались, я увожу вашего первого рыцаря пить чай, — сказал император. Когда я попытался взять свою шпагу, то Его Величество отвел мою руку:
— Ваша шпага теперь останется у хранительницы нашего ордена. Хотя… — передумал он. — Отдадите ее потом, перед отъездом.
Я спрятал свой клинок и мы с государем пошли вперед. Следом за нами и все остальные, за исключением Михаила, которому пока не положено сидеть за общим столом, пусть даже там один чай.
— М-да, Иван Александрович, — вполголоса сказал император. — Умеете вы создать интересные ситуации. Не знаю, что мне теперь и делать? Хоть и на самом деле новый орден учреждай. Но теперь и меня попросту именуйте, если наедине — Александр Александрович.
Ага, новый орден, в котором все кавалеры — члены августейшей фамилии и примкнувший к ним судебный следователь без титула. Орден не орден, но какой-нибудь значок следует выпустить. Все-таки, не часто в Российской империи происходят такие случаи, когда дочки своих отцов в рыцари посвящали. Ну, пусть о том государь думает. Я уже давно понял, что он умный и умеет находить выходы из сложных ситуаций. А право называть государя по имени и отчеству, это тоже, своего рода, знак отличия.
Мы прошли в обеденную залу, где все уже уселись за длинный стол, а Анька делала мне страшные глаза, показывая, что мое место между ней и Леной.
Ага, козочка, решила, что император не увидит? Как же, он человек наблюдательный. Кажется, государя это позабавило.
— Бегите быстрее, иначе новая фрейлина императрицы вас ругать примется, — заметил император. — Видите, она уже к своим обязанностям приступила.
Александр 3 занял место во главе стола, рядом с августейшей супругой, мы дружно встали, чтобы поприветствовать Их Величеств и прочитать молитву.
После молитвы, государь Всея Руси не сел, подавая пример подданным, поэтому мы все молча стояли, посматривая на своего императора. А Вседержитель, обведя взглядом присутствующих, сказал:
— Уважаемые дамы и господа. Я собирался сделать это в другое время, но решил, что можно и сейчас.
Император сделал паузу, посмотрел на моего отца и заявил:
— Волею Господа нашего, и меня, самодержца Всероссийского, объявляю о том, что Его Высокопревосходительство, тайный советник Александр Иванович Чернавский, за его заслуги перед короной и Отечеством, произведен в графы Российской империи. Поздравляю вас, Александр Иванович.
Отец слегка опешил, а император улыбнулся и дополнил:
— Диплом и указ вы получите незамедлительно. А сейчас, по такому поводу следует подать нам шампанское.
Ух ты! Ежели отец теперь граф, так и мы с Леной теперь граф и графиня? Титул дают по нисходящей или как? Эх, по такому случаю можно и шампанского выпить.
Придворные и прочие лица дружно зааплодировали, а я, воспользовавшись моментом, чмокнул жену в щечку.
— Ленусь, я тебя поздравляю!
Лена у меня барышня скромная, но здесь и она, не удержавшись, ответила на поцелуй мужа.
— Ванечка, и я тебя…
— И я вас тоже поздравляю, — хмыкнула Анька. — Ишь, брат с сестрой нынче графьями стали. Целовать вас потом буду, сейчас не дотянуться.
Эх, Анька-Анька… Соглашалась бы на удочерение, теперь бы тоже в графинях ходила. А теперь придется прозябать в каких-то придворных дамах.
У нас с отцом еще одна бутыль от подарка князя Геловани осталась. Если устроить выходной и отпраздновать титул?
КОНЕЦ 14 КНИГИ.
[1] Слова почему-то приписывают Виктору Дорину (Петлюре). Но автор впервые услышал песню еще в 1986 году.