Утро в Сечи пахло дымом и чьим-то завтраком, который горел на сковороде так отчаянно, что повар, судя по доносившейся из окна ругани, уже смирился с потерей и оплакивал не столько еду, сколько потраченное масло.

Мы с Сизым шли по Нижнему городу привычным маршрутом, который за три месяца успел отпечататься в ногах так прочно, что тело шагало на автомате, а голова была свободна для более полезных занятий. Например, для размышлений о том, как именно мой «дражайший» папаша собирается в очередной раз испортить мне жизнь.

Письмо от Марека пришло вчера вечером, и новости в нём были, пожалуй, лучшими за последние четыре месяца, что само по себе говорило о том, насколько паршивыми были все предыдущие.

Баронства наконец-то приносили деньги. Первый месяц из четырёх, когда торговые пути, проходившие через мои земли, работали без перебоев, караваны шли по расписанию, а пошлины капали в казну, вместо того чтобы оседать в карманах чиновников, которые «случайно» находили в документах несуществующие нарушения. Марек писал сухо, по-военному, но даже сквозь его рапортный стиль проступало сдержанное удовлетворение человека, который выстроил систему и видит, что она работает.

До его приезда дела шли совсем иначе. Первым баронствами управлял Игорь Корсаков, пятнадцатилетний сын человека, которого я победил на дуэли. Мальчишка, к которому я поначалу отнёсся с осторожностью, оказался на удивление толковым управленцем: знал каждого старосту по имени, помнил, какая деревня сколько зерна даёт и по какой дороге дешевле возить лес, держал в голове арендные договоры и торговые пошлины с точностью, которой позавидовал бы любой столичный чиновник с двадцатилетним стажем. Для своих пятнадцати лет парень был настоящей находкой, и в мирное время я бы спокойно оставил его рулить хозяйством и не вспоминал до конца года.

Но время было не мирное, и когда начались поджоги амбаров, а чиновники на торговых трактах вдруг принялись заворачивать караваны, Игорь оказался бессилен.

И не потому что глуп, а потому что задача вышла за пределы его компетенции. Он умел считать, договариваться, планировать закупки и распределять ресурсы, но когда среди ночи горит амбар, а местная стража разводит руками, нужны не торговые навыки, а люди с оружием и готовностью этим оружием воспользоваться, и ни того, ни другого у мальчишки не было.

Поэтому я отправил ему на помощь Соловья. Прожжённый вояка примчался, как всегда, быстро и шумно, и первую неделю результаты впечатляли. Чиновника, перекрывшего тракт, он навестил лично и провёл с ним «разъяснительную беседу», после которой тот немедленно нашёл все недостающие печати.

Банду, которая устроила разбойный набег на караван и чуть не положила Игоря вместе с конвоем, Соловей перехватил на дороге и вырезал до последнего человека, причём сделал это так чисто и быстро, что, когда я в ответном письме спросил, не удалось ли взять кого-нибудь живьём для допроса, Соловей в следующей депеше искренне удивился вопросу, потому что в его картине мира наёмники, напавшие на охраняемый конвой, делились ровно на две категории: быстро убитые и недостаточно быстро убитые.

Поджигателей, пойманных у третьего амбара, он, правда, допросил, и двое заговорили в первый же час, а третий — после того, как увидел, что стало с первыми двумя. Но мелкие исполнители знали только то, что им заплатили, а кто заплатил и откуда тянутся нити, оставалось загадкой, которую Соловей разгадывать не умел.

Но Соловей тушил пожары, а не пресекал их. Разогнал одну банду — через неделю на тракте появлялась другая. Прижал чиновника — на его место садился следующий, с той же папкой и теми же вымышленными «нарушениями». Выбил поджигателей из одной деревни — в соседней той же ночью полыхал амбар.

Короче говоря, Соловей носился от одного конца баронства к другому, как цепной пёс, которого привязали к слишком длинной верёвке: бегает много, лает громко, а толку чуть, потому что верёвка каждый раз оказывается на полметра короче, чем нужно. Силы у него хватало на троих, мозгов тоже, но вот система, планирование, организация — всё это было для Соловья примерно тем же, чем нотная грамота для медведя.

Поэтому два месяца назад я отправил им Марека. Двадцать лет выстраивать охрану одного из двенадцати Великих Домов — это такая школа, после которой навести порядок в двух захолустных баронствах всё равно что попросить столичного повара пожарить яичницу. Справится. А потом ещё и обидится, что поставили слишком простую задачу.

Капитан расставил посты, наладил патрули, нанял местных, которым доверял Игорь, вооружил их, а Соловья наконец-то пристегнул к делу правильной стороной: вместо того чтобы носиться по баронствам в одиночку, тот теперь командовал тремя группами быстрого реагирования и, судя по письмам, получал от этого почти такое же удовольствие, как от старых добрых «пьяных мордобоев в Сечи».

За шесть недель Марек превратил хаос в механизм, который работал без его ежеминутного присмотра, и впервые за четыре месяца торговые пути задышали, деньги пошли, а я наконец увидел в отчётах цифры, которые не хотелось немедленно поджечь.

Игорь управлял хозяйством, Соловей командовал дозорами, Марек держал конструкцию вместе. Прекрасная картина. С одной маленькой, но критической деталью: мой капитан торчал за сотни километров от меня, а я тут ходил без правой руки и делал вид, что левой мне вполне достаточно.

Нет, пока я действительно справлялся. Но долго так продолжаться не могло, и я это понимал с той же ясностью, с какой понимаешь, что зуб, который «пока не болит», рано или поздно заболит так, что мало не покажется.

А значит, проблему с баронствами нужно было решать не здесь, а там, откуда она тянулась, потому что рубить щупальца можно было до бесконечности, а вот голова, из которой они росли, сидела в тёплом кабинете за тысячу вёрст отсюда.

Кабинет я знал. И хозяина кабинета тоже. Почерк был отцовский, я бы узнал его из тысячи: тихий, терпеливый, без единого следа, который можно предъявить суду. Отец никогда не бил в лоб, это было ниже его достоинства. Он предпочитал удавку, причём затягивал её так медленно и так аккуратно, что жертва до последнего думала, будто просто воротник стал тесноват. Десять тысяч золотых за убийство сына не сработали. Ссылка на край света не сработала. Что ж, Родион Морн не из тех, кто сдаётся после двух неудач, и четыре месяца методичных диверсий в моих баронствах были тому лучшим доказательством.

По сути, это была война. Без знамён, без трубачей, без красивых речей перед строем, зато с бухгалтерией, поджогами и чиновниками, которые внезапно разучились делать свою работу. Такая война, в которой вместо мечей используют перья, вместо крепостей — канцелярию, а вместо армий — толпу мелких гадёнышей, каждый из которых по отдельности выглядит безобидно, но вместе они способны сожрать быка до костей, как стая пираний в дурном настроении.

Марек в последнем письме подвёл итог: на местах он держит оборону и будет держать столько, сколько потребуется. Но между строк, написанных его привычным солдатским почерком, читалось то, что капитан никогда бы не сказал прямо, потому что Марек скорее откусит себе язык, чем пожалуется. Нити тянутся в столицу, и пока их не обрежут, вся его работа здесь — это вычёрпывание воды из лодки, в днище которой кто-то продолжает сверлить дырки.

Столица. Вот куда мне нужно было ехать, чтобы прекратить всё это раз и навсегда.

И куда я ехать совершенно не собирался. Пока не собирался.

Потому что столица — это гнездо моего папаши, где каждый чиновник, каждый судья и каждый гвардейский офицер в радиусе дневного перехода от дворца успел либо задолжать Морнам по уши, либо усвоить, что при звуке этой фамилии лучше вспомнить о срочных делах на другом конце Империи.

И что мне теперь, лезть туда? С моими-то ресурсами? В прошлой жизни я пересмотрел достаточно боевиков, чтобы знать: герой, который прёт в одиночку на вражескую базу, обычно побеждает только потому, что у него в контракте прописан сиквел. А мне вот никто никакие контракты не предлагал. Пока что…

Нет, я не трусил. В пятьдесят четыре года трусить как-то неприлично, даже если эти пятьдесят четыре запихнуты в семнадцатилетнюю оболочку. Просто я умел считать, а арифметика выходила дрянная: в столице меня ждала ловушка. Какая — вопрос фантазии, а фантазия у отца работала получше, чем у иных романистов. Провокация, дуэль с кем-нибудь на три ранга выше, тихое отравление на званом ужине, или что-нибудь совсем уж элегантное, потому что Родион Морн грубой работой брезговал так же искренне, как породистый кот брезгует дешёвым кормом.

Так что столица подождёт. Я туда обязательно приеду, но не с горсткой учеников и химерой за спиной, а с людьми, рядом с которыми можно пинать любую дверь ногой и не переживать за то, что ждёт по ту сторону. А пока — Марек держит баронства, Игорь считает деньги, Соловей гоняет бандитов, и вся эта конструкция впервые за четыре месяца не только стоит, но даже приносит прибыль. Живём!

— Братан, — голос Сизого ввинтился в мои мысли с деликатностью кувалды, — а правда, что Захар Щекастый вчера поспорил с Ефимом на бочку пива, что ты до зимы графом станешь?

— Понятия не имею.

— А я слышал! Вчера в «Хромом» сидел, мне Седой Гришка рассказал, а ему Прохор, а Прохору кто-то из ходоков Турова. Захар, значит, говорит: Морн, мол, такими темпами через полгода всю Сечь скупит, а через год в столицу вернётся и папашу своего за волосы оттаскает. А Ефим ему: ты дурак, Захар, куда ему против графа, граф — это тебе не атаман, у графа вся Империя за спиной. А Захар ему: а Морну и Империя не нужна, он сам себе Империя, просто пока не все об этом знают!

— Захар — оптимист.

— Ну а чё, братан, он же не совсем неправ! Ты вон уже два баронства имеешь, а четыре месяца назад у тебя вообще ничего не было! А теперь у тебя и земли, и люди, и лавка, и площадка, и…

— И химера, которая не умеет молчать.

— Вот! — Сизый воздел когтистый палец к небу с торжественностью пророка, возвещающего истину. — Именно! У тебя есть Сизый! А это, между прочим, ценнее любого баронства, потому что баронство не прикроет тебе спину в бою, не поднимет боевой дух в трудную минуту и не расскажет свежие сплетни из «Хромого»!

Навстречу попался ходок, из тех кряжистых мужиков, которые выглядят так, будто их вырезали из корня столетнего дуба и забыли отшлифовать. Кивнул мне коротко, по-деловому, как кивают человеку, которого не обязательно любят, но точно не считают пустым местом. Три месяца назад этот же мужик прошёл бы мимо, не повернув головы, потому что столичный мальчишка в Сечи котировался где-то между бродячей собакой и свежим конским навозом, с той разницей, что навоз хотя бы приносил пользу огороду.

С тех пор кое-что изменилось…

Дело в том, что слухи в Сечи бегали быстрее лошадей и жирели на каждом пересказе. К сегодняшнему дню мой послужной список, по версии завсегдатаев «Хромого», разросся до эпических масштабов: во время штурма поместья Морнов зарубил не меньше тридцати наёмников, в Сечи заморозил Турова одним взглядом, паразита из Фрола вытащил голыми руками, два баронства выиграл в карты, а не на дуэли, ну и вишенка на торте — Ледяную Озёрову приручил с помощью «тайной столичной магии обольщения, о которой в Академии не рассказывают».

Про магию обольщения Сизый поведал отдельно, причём с такими сочными подробностями, что я, услышав пересказ, даже слегка позавидовал самому себе. Якобы в столице наследников Великих Домов с малых лет обучают особой магической технике, от которого у женщин подкашиваются ноги и напрочь отключается здравый смысл. Не зря же, мол, вокруг каждого наследника вьётся столько красивых девушек.

Тайная техника обольщения, надо сказать, действительно существовала, и была она стара как мир. Называлась она «деньги и власть», работала безотказно и не требовала никаких магических способностей, только толстый кошелёк и фамилию, от которой у людей рефлекторно выпрямляется спина.

У остальных наследников Великих Домов этого добра хватало с лихвой, а у меня пока имелись два баронства под осадой и только набирающий обороты бизнес, так что приходилось как-то выкручиваться на природном обаянии, которого, если судить по реакции Серафимы, тоже было не то чтобы в избытке.

Мы свернули в переулок, где над ближайшей дверью висела знакомая вывеска лавки Надежды, а чуть дальше по улице стояло приземистое здание из серого камня с узкими окнами и тяжёлой дверью, которое я выкупил два месяца назад под тренировочную площадку.

Это был бывший склад, который я два месяца назад выкупил за смешные деньги и переделал под площадку: земляной пол засыпал песком, вдоль стен расставил стойки с тренировочным оружием, разметил зоны для спаррингов и, самое главное, не пускал внутрь ни единого зрителя.

Ещё в Академии я насмотрелся на то, как толпа зевак превращает тренировку в цирковое представление, где бойцы больше думают о том, как выглядят со стороны, чем о том, как не получить мечом по голове, и решил, что мои ученики будут работать без посторонних глаз.

Дверь была приоткрыта, хотя до тренировки оставалось минут двадцать, и никого из учеников здесь ещё не должно было быть. Я остановился, прислушался, и из-за двери донеслось пение.

Голос был молодой, чуть хрипловатый, и пел с тем самозабвенным энтузиазмом, который бывает только у людей, абсолютно уверенных, что их никто не слышит. Мелодия простая, таверная, из тех, что прилипают после третьей кружки и не отлипают до утра, но вот слова были определённо авторские.

Я поднял руку, останавливая Сизого, и приложил палец к губам. Химера замер, навострил уши, и через секунду его глаза начали медленно расширяться, потому что слова долетали вполне отчётливо:

«Утром жрёт, в обед орёёёт, вечером опять жуёёёт, н очью храпом всех пугает, к утру снова есть идёёёт. Десять подвигов расскажет, двадцать выдумает саааам! »

Я заглянул в щель приоткрытой двери и обнаружил, что источником вокального творчества был Данила Воронов, мой самый прогрессирующий ученик и главный возмутитель спокойствия на площадке, который за три месяца умудрился влезть в перепалку с каждым, кто имел неосторожность открыть рот в его присутствии.

Сейчас он стоял посреди площадки с тренировочным мечом в руке и дирижировал им в такт собственной песне, размашисто и самозабвенно, как подвыпивший бард, которому вместо лютни сунули деревянный меч.

Остальные мои ученики, два десятка парней и девчонок, которые, судя по всему, пришли раньше времени и теперь сидели вдоль стен на лавках, наслаждались зрелищем с тем восторженным вниманием, с каким зрители смотрят на канатоходца, понимая, что вот-вот кто-нибудь навернётся. Некоторые беззвучно подпевали, один парень из задних рядов отбивал ритм кулаком по колену, а здоровый детина по прозвищу Бык, которого я ещё месяц назад с трудом уговорил не бросать тренировки, зажимал себе рот обеими ладонями, чтобы не заржать в голос и не спугнуть артиста.

Концерт, судя по репертуару, был посвящён любимой теме Данилы, а именно публичному унижению Сизого, с которым они грызлись так самозабвенно и регулярно, что остальные ученики уже давно начали принимать ставки на исход очередной перепалки.

На втором куплете Данила развернулся в полную силу.

«Спросишь — Сизый, где ты был? Он такого наплетёт! Сто врагов один разбил, триста выгнал за ворот! Сизый, Сизый, птичья слава — влево врёт и врёт направо!»

На слове «врёт» Данила крутанул мечом что-то среднее между боевым приёмом и танцевальным па, а потом перешёл к главному номеру программы: присел, растопырил руки, как крылья, завертел головой на триста шестьдесят градусов и принялся мелко подпрыгивать на месте с таким выражением лица, которое безошибочно читалось как «братан, это не я, это они сами начали, я вообще мимо проходил».

Пародия была убийственно точной, и я бы даже зааплодировал, если бы не боялся выдать нашу позицию.

Тем временем Сизый рядом со мной переживал то, что в медицине, наверное, назвали бы острым приступом когнитивного диссонанса, а на простом языке выглядело так: перья поднимались одно за другим, как солдаты по тревоге, глаза расширялись до размеров чайных блюдец, а клюв приоткрывался и закрывался в немом изумлении, словно химера впервые в жизни столкнулась с явлением, которое не вмещалось в его картину мира.

На секунду мне даже показалось, что Сизый потерял дар речи, но нет, он просто копил энергию, как грозовая туча копит заряд перед тем, как шарахнуть молнией.

А Данила тем временем вошёл во вкус и зашёл на третий круг, добавив импровизацию. Теперь он изображал целый спектакль: вот Сизый прячется за спину своего хозяина, вот выглядывает одним глазом, вот орёт «братан, скажи им!» и тут же ныряет обратно, стоит кому-нибудь повернуться в его сторону.

Каждый жест был отточен до карикатурной точности, и по тому, как уверенно парень переходил от одной сценки к другой, было понятно, что репетировал он это не один день и явно не без удовольствия.

— Нет, — прошипел Сизый голосом, в котором клокотало столько праведной ярости, что хватило бы на небольшое извержение. — Нет, ну ты слышишь это? Ты слышишь, что этот щенок несёт? Я его учил, я ему жизненную мудрость передавал, а он мне песенки, значит? Про враньё? Я⁈ Вру⁈ Ну ладно, Данечка. Ну ладно, родной. Сейчас кое-кто узнает, как Сизый врёт.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью закатал рукава куртки, размял шею, хрустнув позвонками, и посмотрел на меня, явно ожидая если не разрешения, то хотя бы отсутствия запрета. Не дождавшись ни того ни другого, что в системе координат Сизого считалось полным одобрением, химера сорвался с места.

Взрывное ускорение.

Три месяца назад Сизый пользовался своим даром примерно так, как пьяный пользуется дверью: с размаху, без прицела и с непредсказуемым результатом. Сейчас разница была видна невооружённым глазом. Он стартовал чисто, без лишних движений, оттолкнувшись одной ногой и вложив в рывок ровно столько энергии, сколько требовалось и ни граммом больше.

Воздух хлопнул, как парус на ветру, и Сизый исчез из поля зрения так быстро, что мой глаз зафиксировал только серо-сизое размытие, мелькнувшее в дверном проёме и оказавшееся за спиной Данилы раньше, чем тот допел последнюю строчку.

Тренерский глаз отметил механически: старт на четверть секунды быстрее, чем месяц назад, торможение контролируемое, без заноса и потери равновесия. Прогресс. Медленный, но ощутимый, и если Сизый продолжит в том же темпе, через полгода его ускорение станет проблемой для любого бойца ниже ранга В.

Но это потом. А сейчас химера с воплем «Курлык, ёпта!!!» схватил Данилу за плечо, и… Фигура парня неожиданно разлетелась брызгами.

Вода хлестнула Сизому в лицо, в грудь, в перья, и химера застыл посреди площадки, мокрый с головы до ног, с когтистой рукой, сжимающей пустоту, и с выражением морды, которое я бы с удовольствием запечатлел на портрете и повесил в лаборатории Надежды для поднятия настроения.

Водный клон. Паршивец подставил водного клона, а сам стоял в четырёх метрах левее, в низкой боевой стойке, и вода тонкими ручейками стекала по пальцам его правой руки. Круглая физиономия, упрямый подбородок, взгляд спокойный и собранный, а на губах та самая сдержанная ухмылка, которая говорила яснее любых слов: он знал, что его услышат, знал, что Сизый не удержится, и подготовил всё заранее, как хороший охотник готовит силок и ждёт, пока добыча сама сунет туда голову.

И ведь красиво сработал, засранец. Водный клон — техника, которую нормальные маги-водники осваивают на ранге С и выше, потому что она требует не грубой силы, а ювелирного контроля и умения растянуть скудный резерв так, чтобы хватило и на обманку, и на подмену. Для мага с потенциалом D это примерно как жонглировать тремя мячами одной рукой: можно, если ты достаточно упрям, достаточно башковит и если рядом есть тренер, который знает, как выжать целый литр сока из одного апельсина.

У Данилы всё это имелось в комплекте. Упрямства — на троих, мозгов — на пятерых, а тренер, который умеет находить сильные стороны там, где остальные видят только слабые, стоял сейчас за дверью и с удовольствием наблюдал, как его ученик, которого три месяца назад списали бы в утиль девять наставников из десяти, только что развёл боевую химеру как последнего лопуха.

Характер важнее таланта. Я вдалбливал это ученикам с первого дня, а Данила взял и доказал, что я не зря сотрясал воздух.

Сизый тем временем начал осознавать, что произошло, и процесс этот был настолько наглядным, что его можно было бы использовать как учебное пособие по стадиям принятия неизбежного. Сначала химера уставился на свою мокрую руку, потом перевёл взгляд на лужу под ногами, потом на ухмыляющегося Данилу, потом снова на руку, как будто надеялся, что при повторном осмотре реальность окажется не такой обидной, и наконец его прорвало с силой гейзера, который копил давление все три месяца их знакомства.

— Ты! — палец ткнулся в сторону Данилы. — Ты, салага, только что… ты меня… водой⁈ Меня⁈ Сизого⁈ Я тебя, между прочим, сам три месяца по этой площадке гонял! Я тебя учил! Я на тебя время тратил! Силы! Нервы! У меня перья выпадали от стресса, между прочим! А ты мне вот так⁈ Водной подделкой⁈ Мне, боевому товарищу⁈ Брату по оружию⁈

Данила стоял в стойке и молчал. Ухмылка никуда не делась.

— И песенка, значит, да⁈ — Сизый начал наматывать круги вокруг Данилы, разбрызгивая воду с перьев при каждом шаге. — «Вру», значит⁈ «Жру постоянно», значит⁈ А кто, я тебя спрашиваю, прикрывал братану спину на складе Турова⁈ Кто был там, в самом пекле⁈ Кто…

— Кто был связан и сидел в подвале, — тихо сказал Данила.

Пауза.

— Это! — Сизый воздел когтистый палец к потолку. — Это были тактические обстоятельства непреодолимой силы! Меня подло схватили превосходящими силами противника! Двадцать человек! Тридцать! С магией! И я, между прочим, героически сопротивлялся, они мне даже фингал поставили, вот сюда, можешь у братана спросить!

— Фингал тебе поставили за то, что ты не затыкался, — сказал я, входя на площадку. — И их было трое, а не тридцать. Доброе утро, Данила.

Данила мгновенно вытянулся, стойка сменилась на стойку «смирно», ухмылка исчезла, но в глазах, когда он посмотрел на меня, мелькнул тот самый огонёк, который я разглядел в нём ещё при первой встрече и который за три месяца не погас, а разгорелся ярче.

— Доброе утро, господин Морн.

— Хороший клон, — сказал я. — Плотность воды ровная, форма держалась до контакта, распад управляемый. Расход энергии?

— Примерно пятая часть резерва, — ответил Данила, и по тому, как он это сказал, спокойно, с точными цифрами и без рисовки, было понятно, что парень отслеживает каждую каплю своей силы с дотошностью бухгалтера.

— Месяц назад было четверть. Прогресс. И песня неплохая, кстати.

Данила позволил себе короткую полуулыбку, которая говорила: «Я знаю, но вслух радоваться не буду, потому что работы ещё много».

— Братан! — Сизый, мокрый и возмущённый, подскочил ко мне и ткнул когтем в сторону Данилы. — Ты видел, что он сделал⁈ Он меня обманул! Подставил подделку! Это нечестно! Это… это…

— Это тактика, Сизый. Именно то, чему я учу вас обоих. Данила знал во сколько мы придём, оценил угрозу, подготовил контрмеру и нейтрализовал тебя без единого удара. Если бы это был настоящий бой, ты бы сейчас лежал мокрый и оглушённый, а он уже добивал. Так что вместо того чтобы орать, подумай, почему ты попался, и как сделать так, чтобы в следующий раз его уловка не сработала.

Сизый закрыл клюв и на его морде последовательно отразились возмущение, обида, попытка найти контраргумент, провал этой попытки, ещё одна волна возмущения и наконец мрачное смирение существа, которое понимало, что братан прав, но признавать это вслух было физически больно.

— Несправедливость, — буркнул он, отряхивая перья. — Полнейшая несправедливость. Я ему три месяца как родному, а он мне водой в морду.

— Это не вода в морду, — тихо сказал Данила. — Это благодарность за тренировки.

Сизый уставился на него, пытаясь понять, издевается пацан или нет. Данила смотрел в ответ с каменным лицом, и только в уголках его глаз пряталось что-то, подозрительно похожее на смех.

Я стоял в дверном проёме и смотрел на них обоих, и в этот момент тренер внутри меня довольно щурился, потому что всё шло именно так, как я и задумывал.

Эти двое ненавидели проигрывать друг другу с такой страстью, что каждая перепалка, каждый спарринг и каждая мелкая стычка на площадке превращалась в войну за право сказать «я лучше» и посмотреть на соперника сверху вниз.

Сизый нажимал на скорость и опыт, Данила отвечал хитростью и упрямством, и оба росли на этом противостоянии быстрее, чем выросли бы по отдельности, потому что нет на свете лучшего топлива для прогресса, чем человек рядом, которому ты не хочешь уступить.

Я это знал ещё из прошлой жизни, где за годы тренерской работы видел десятки таких пар, и поэтому здесь сознательно подливал масла в огонь, подбрасывая обоим поводы для стычек и делая вид, что перепалки происходят сами собой, а я тут вообще ни при чём.

И оно работало. Сизый, который три месяца назад был загнанным зверем с ошейником на шее и яростью вместо мозгов, теперь гонял свою группу по площадке так, что у новобранцев к концу дня подкашивались ноги и дрожали руки, а по утрам они приходили снова, потому что за Сизым хотелось идти.

Не за его враньём и хвастовством, конечно, которых хватило бы на десятерых, а за тем, что пряталось под этой шелухой: за настоящей скоростью, настоящей отвагой и настоящей готовностью пожертвовать всеми ради тех, кого он считает «своими». Новобранцы это чуяли, как собаки чуют волка в стае, и слушались, пусть даже половину его приказов приходилось вылавливать из потока ора, ругани и воспоминаний о подвигах, которых никогда не было.

Данила работал иначе. Там, где Сизый давил громкостью и энергией, Воронов брал тишиной и точностью. Три месяца назад он смотрел на мир исподлобья и не верил, что кому-то есть до него дело, а теперь тихо, без лишнего шума, тянул за собой вторую группу, и люди шли за ним не потому что он громче всех кричал, а потому что видели: этот парень думает прежде, чем делает, не бросает слов на ветер, и если говорит, что план сработает, то он действительно сработает.

Эти двое подстёгивали друг друга каждый день, каждую тренировку, каждой перепалкой и каждым косым взглядом, и я не собирался им в этом мешать, потому что конкуренция — самый честный тренер на свете, жёстче меня и безжалостнее любого инструктора.

Конвейер крутился. Серафима шаг за шагом училась контролю, Надежда варила зелья, которые разлетались с полок быстрее, чем остывал котёл, два десятка учеников потихоньку превращались из испуганных мальчишек и девчонок в людей, которые умели держать оружие и не закрывали глаза, когда на них летело заклинание.

Но я не обманывался. То, что удалось собрать за четыре месяца, было фундаментом, а не зданием, и до здания ещё пахать и пахать, потому что фундамент сам по себе не защитит ни от дождя, ни от человека, который хочет тебя уничтожить.

Сейчас мы выживали, но выживать и диктовать условия — это, как говорится, две большие разницы, и мой отец это прекрасно понимал. Четыре месяца диверсий были не войной, а пробой пера, щупальцем, протянутым через полстраны, чтобы пощупать, насколько крепко стоит на ногах непослушный сын. И когда он поймёт, что сын стоит крепче, чем хотелось бы, следующий ход будет совсем другим.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли, от которых прямо сейчас не было никакого толку, и шагнул на площадку.

— Сизый, сушись. Данила, разминка. Через десять минут начинаем.

Сизый, разумеется, не услышал, потому что был занят делом первостепенной важности.

— Знаешь, что с тобой не так, Воронов? — он ткнул мокрым когтем Даниле в грудь. — Ты слишком много думаешь. Клоны, ловушки, обманки. В настоящем бою это всё не работает, потому что настоящий бой — это скорость и удар, а не вот эта вот шахматная чепуха!

— Угу, — Данила не отступил ни на шаг. — А мокрые перья — это, значит, результат скорости и удара?

— Это результат того, что я к тебе по-дружески подошёл! В боевой ситуации я бы сначала оценил обстановку!

— Не оценил бы. Потому что ты каждый раз бросаешься наобум и думаешь потом. Я тебя за три месяца изучил лучше, чем ты сам себя за всю жизнь.

— Чё⁈ — Сизый аж подпрыгнул. — Ты, щенок, меня изучил⁈ Меня⁈ Да я непредсказуемый! Я стихия! Меня невозможно просчитать!

— Сизый, ты нападаешь правым крылом в семи случаях из десяти, после ускорения всегда тормозишь левой ногой, а когда злишься, забываешь прикрывать левый бок. Это не стихия, это, мать его, расписание!

Перья Сизого встали дыбом, Данила перенёс вес на переднюю ногу, и два десятка учеников на лавках затихли, предвкушая очередной раунд войны, которая к этому моменту стала для них чем-то вроде ежедневного сериала, который никогда не кончается, потому что актёры физически не способны угомониться.

Я закатил глаза, но уголок рта дёрнулся сам собой, потому что вот эта наглая готовность лезть в драку друг с другом, этот голод к победе, который горел в обоих, как огонь в хорошо протопленной печи, и был главным результатом четырёх месяцев моей работы.

— Ну что ж, — сказал я негромко, и оба мгновенно замолчали, потому что за четыре месяца научились различать этот тон. — Раз уж вы оба такие бодрые с утра и так хорошо знаете слабости друг друга, давайте проверим, как вы справитесь с моими. Вдвоём. Против меня. Прямо сейчас.

Секунда тишины, а потом у Сизого загорелись глаза так, будто ему только что предложили бесплатную бочку пива и разрешение орать до утра.

— Вдвоём⁈ Против тебя⁈ — химера расправил крылья и хрустнул шеей. — Братан, ты серьёзно⁈ Вот это я понимаю, вот это разговор! Данила, слышал⁈ Забыли перепалку, сейчас мы братану покажем!

— Мы покажем? — Данила приподнял бровь, но в его глазах уже разгорался тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда перед ним ставили задачу, от которой нормальный человек отмахнулся бы. — Минуту назад ты мне обещал голову оторвать, а теперь «мы»?

— Это тактическое перемирие! Временный союз перед лицом общего противника! Стратегическая необходимость!

— Ты даже слово «стратегическая» выговорить нормально не можешь!

— Могу! Стра-те-гмн… не важно! Главное — братан наконец-то вышел на площадку, а я месяц этого жду! Ну что, Воронов, ты со мной или будешь стоять и умничать, пока я один всю работу сделаю?

Данила посмотрел на меня, потом на Сизого, и медленная ухмылка расползлась по его лицу.

— Я с левого фланга. Не лезь под руку.

— Это ты мне не лезь! Я атакую первым!

Они продолжали огрызаться, но при этом двигались слаженно, прикрывая друг другу слепые зоны, и я отметил это с тренерским удовлетворением: даже ругаясь, эти двое работали вместе лучше, чем порознь, и ненависть к проигрышу толкала их вперёд надёжнее любого приказа.

Я усмехнулся и вышел в центр площадки. За последние четыре месяца моё ядро выросло настолько, что я сам удивлялся, когда замерял прогресс, а ежедневные спарринги с Серафимой, которая не умела бить вполсилы даже когда очень старалась, закалили тело и рефлексы лучше любого учебника.

Что ж, пора было показать этим двоим, на что способна тяга к изучению стихийной магии и… настоящая воля!

Они двинулись одновременно, и надо отдать им должное — за несколько месяцев совместных тренировок, перепалок и взаимных подначек, перетекавших порой в натуральные драки с вырванными перьями и вывихнутыми конечностями, эти двое научились чувствовать друг друга в бою так, как многие опытные пары не учились и за годы.

Забавно, что на словах они продолжали утверждать, будто терпеть не могут работать вместе, хотя любому, кто смотрел внимательно, было очевидно обратное.

Сизый атаковал первым. Впрочем, как и всегда, потому что терпение и химера-голубь — это два слова, которые никогда не встречались в одном предложении.

Взрывное ускорение швырнуло его вперёд серо-сизой молнией, воздух хлопнул так, будто кто-то с размаху ударил ладонью по мокрой доске, песок взметнулся жёлтым облаком, и химера уже летел на меня, целя когтями в грудь, с тем яростным азартом в жёлтых глазах, от которого бойцы рангом выше предпочитали отшагивать в сторону.

Если раньше этот рывок был просто быстрым и бездумным, как бросок пьяного вышибалы через весь кабак, то сейчас в нём появилась точность, потому что Сизый наконец перестал нестись вперёд как полоумный таран и научился выбирать, куда именно этот таран прилетит.

Научился, правда, не сразу и не совсем добровольно — я потратил уйму времени, вбивая эту мысль в его упрямую птичью башку, потому что химера был из тех, кто искренне верит, что любую проблему можно решить, врезавшись в неё на высокой скорости со своей битой наперевес.

И надо признать, что иногда это даже работало, но чаще заканчивалось вмятинами в стенах и визитами к Надежде, которая к третьему месяцу перестала охать над его ушибами и молча доставала мазь, даже не спрашивая, что там произошло на этот раз.

Сизый стал лучше, спору нет, но я заметил его намерение ещё до того, как он оттолкнулся от песка, поэтому вместо того чтобы уклоняться, просто чуть шевельнул пальцами левой руки и направил ему навстречу тонкий, почти невидимый поток воздуха. Мягкий, как дуновение из приоткрытого окна, но достаточно точный, чтобы Сизого повело вбок ровно на полкорпуса.

Когтистая рука, способная пробить кожаный доспех насквозь, прошла в сантиметре от моего плеча, обдав щёку волной горячего, пахнущего птичьим пером воздуха. Химера по инерции пронёсся мимо, а я даже не сдвинулся с места, только чуть повернул голову, провожая его взглядом с тем ленивым спокойствием, которое больше всего бесило пернатого.

С лавок у стены кто-то сдавленно выдохнул, а шёпот, начавшийся было в заднем ряду, оборвался, когда Бык медленно повернул свою бритую голову и уставился на говоруна. Он ничего не сказал, даже не нахмурился, но во взгляде читалось то спокойное обещание увечий, которое Бык умел транслировать лучше любых слов.

Для него время, когда наставник показывал свои способности, было священным, и болтуна, который осмелился бы нарушить это священнодействие, он мог успокоить ударом в челюсть с тем же невозмутимым спокойствием, с каким другие люди прихлопывают комара.

Тем временем Сизый затормозил у дальней стены, оставив в песке две глубокие борозды от птичьих лап, развернулся и уставился на меня. На его лице, насколько это лицо вообще могло выражать человеческие эмоции, возмущение боролось с профессиональным интересом, и профессиональный интерес, к моему удовольствию, пока побеждал.

— Братан, — сказал он, стряхивая песок с перьев на груди. — Это что сейчас было?

— Всего лишь ветер, — спокойно ответил я. — Продолжайте.

Данила не стал ждать повторного приглашения. Вот что мне всегда нравилось в этом парне: пока Сизый отряхивал перья и возмущался на весь зал, Воронов уже работал. Тихо, без лишних движений, потому что привычку думать перед тем, как бить, я в него вколотил давно.

Расчёт был простой и неглупый: пока я отвлёкся на Сизого, Данила тихо отступил в тень у стены и оставил вместо себя водного клона. Надо признать, что клон получился на загляденье: два месяца назад его копии расплывались через десять секунд и выглядели так, будто кто-то слепил человека из мокрого студня, а эта не просто уверенно держалась, но и вполне правдоподобно двигалась.

Тренировочные ножи, которые клон подобрал с песка и швырнул в мою сторону веером, я отвёл ленивым потоком воздуха, краем глаза отмечая знакомую тень на крыше. Всё складывалось в понятную картину: клон внизу кидает ножи, отвлекает внимание, а настоящий Данила лезет наверх, чтобы ударить оттуда, куда никто не догадается посмотреть.

А ведь ещё месяц назад он до такого трюка не додумался бы. Каждый раз поражаюсь тому, как быстро этот парень учится. Ему бы ещё характер подправить да поскромнее стать, и цены ему не будет.

Я скользнул Даром по клону, чтобы прикинуть, сколько секунд эта подделка ещё продержится, прежде чем расплывётся лужей на песке, и чуть не рассмеялся, когда вместо пустышки увидел пульс сто сорок, решимость семьдесят два процента и энергию в правой руке, которая копилась и рвалась наружу.

Получается, ножи в меня метал настоящий Воронов, а по крыше крался клон, который старательно изображал из себя основную угрозу. И ведь наверняка специально задержал его на подъёме, чтобы я краем глаза зацепил движение и купился на приманку. Хитрый засранец просчитал даже то, куда я буду смотреть!

Оценить по достоинству эту многоходовочку я не успел, потому что Данила ударил в тот самый момент, когда тень на крыше метнулась вниз. Расчёт понятный: я дёргаюсь навстречу ложной атаке, подставляю бок, получаю водяным хлыстом под рёбра, и любой другой противник повёлся бы, потому что тайминг был выбран почти идеально.

Но я просто топнул ногой по песку, как будто стряхивал грязь с сапога, и земля под передней стопой Данилы мягко поехала вбок ровно настолько, чтобы в момент удара парень потерял опору, качнулся, и хлыст, который должен был достать меня под рёбра, ушёл в пустоту, бессильно расплескавшись по песку мокрым пятном.

Данила ещё пытался поймать равновесие, когда я одним спокойным шагом оказался у него за спиной и положил ладонь ему на затылок, ощутив под пальцами мокрые от пота волосы и жёсткую, напряжённую шею.

— Мёртв, — сказал я негромко и убрал руку.

Данила медленно выдохнул, так что плечи опустились и спина чуть ссутулилась. Пот катился по вискам, а дыхание было тяжёлым и рваным, и не от бега, а от расхода энергии: клон, ножи, хлыст, ещё один клон на крыше, который нужно было держать одновременно с основной атакой. Для мага ранга D это было всё равно что пробежать марафон за пятнадцать минут.

Я знал это выражение на его лице, видел после каждого проигранного раунда: никакой обиды, никакой злости, только холодная работа мысли, которая уже разбирала бой на части, кадр за кадром. Вот за это я его и ценил. Талантливых людей в мире полно, а вот тех, кто умеет проигрывать правильно, по пальцам пересчитать.

— Ты знал… — сказал он, когда отдышался.

— Знал, — подтвердил я. — Но задумка была действительно интересная. Клон на крыше, сам внизу, да ещё и задержал его на подъёме, чтобы я точно заметил. Когда придумал?

Данила потёр затылок в том месте, где только что лежала моя ладонь, и поморщился.

— Вчера вечером. Подумал, что ты будешь ждать атаку оттуда, откуда сложнее всего достать. С крыши вот сложнее, а значит, ты решишь, что я полезу именно туда.

— Логика правильная, — кивнул я. — Проблема в том, что я проверил Даром того, кто кидался ножами.

Данила помолчал, переваривая, потом поднял на меня взгляд, в котором уже не было разочарования, только тот самый голодный интерес, который отличал его от всех остальных в этом отряде.

— А если бы я закрыл клона от чужого считывания? Это вообще возможно?

Я усмехнулся. Правильный вопрос. Именно такие вопросы и отделяют тех, кто учится, от тех, кто просто тренируется.

— Приходи завтра на час раньше, обсудим, — сказал я и повернулся к лавкам.

Двадцать пар глаз уставились на меня, и я видел в них одно и то же: они пытались уложить в голове то, что только что произошло, и у них не получалось.

— Объясню, что сейчас случилось, — я прошёлся вдоль лавок, заложив руки за спину. Бык выпрямился, Лиса перестала грызть ноготь. — Данила выстроил грамотную атаку в несколько ходов, с обманкой, подменой и правильным выбором момента. Она была достаточно хороша, чтобы достать большинство магов на ранг выше него. Но знаете, сколько энергии я потратил, чтобы его остановить?

Тишина. Кто-то в заднем ряду нервно сглотнул.

Я поднял руку и показал пальцами расстояние в пару сантиметров.

— Вот столько. Я сдвинул землю под его ногой всего на шесть сантиметров, и этого хватило, чтобы весь его план рассыпался. — Я прошёлся вдоль лавок и остановился напротив первого ряда, дожидаясь, пока до них дойдёт. — Я это к чему. Половина из вас наверняка сидит и думает, что с рангом D или E вы мешки для битья и против серьёзного противника не протянете и минуты. Так вот, это чушь собачья. Магу не обязательно быть самым сильным на районе. Ему достаточно быть умнее и сообразительнее остальных.

— А если противник и сильнее, и умнее? — подала голос Лиса.

Эта девчонка никогда не задавала вопросы просто так. Худая, острая, с вечно прищуренными глазами, которые подмечали всё и всегда. Каждый её вопрос был разведкой, попыткой нащупать слабое место или выудить информацию, которую потом можно будет использовать.

К Академии она не имела никакого отношения, я подобрал её на рынке в Нижнем городе, где она обчищала карманы ходоков с такой ловкостью, что те замечали пропажу только к вечеру. Магии в ней было с напёрсток, зато чутьё на людей, скорость реакции и умение раствориться в толпе стоили иного боевого дара.

— Тогда ты делаешь так, чтобы он не знал, что ты не менее сообразительный, — ответил я. — И это как раз по твоей части, Лисичка. Ты же на рынке не лезла в драку с ходоками, верно? Ты улыбалась, прикидывалась дурочкой, а кошелёк уже был у тебя за пазухой. Так пусть и противник считает тебя слабой и расслабится. Данила сегодня именно это и сделал: спрятал настоящую атаку за ту, которую я должен был ожидать. Мне просто повезло, что я его тренирую и знаю, как он думает. Следующему его противнику может так не повезти.

Лиса фыркнула, но уголок рта дёрнулся вверх, и я видел, что в её хитрой голове уже закрутились шестерёнки, примеряя сказанное к собственному арсеналу. Но додумать ей не дали, потому что Бык заворочался на лавке, скрипнув доской под своим немалым весом, и задал вопрос, который, судя по напряжённым лицам вокруг, мучил не его одного:

— Наставник, а если у противника ранг B и он бьёт так, что стены трясутся? Толку от этих уловок, если он площадку пополам разнесёт вместе с тобой.

— Хороший вопрос, — кивнул я. — А теперь подумай: чтобы разнести площадку, ему нужно сначала тебя найти, потом прицелиться, потом вложить энергию в удар. Каждый раз, когда он бьёт мимо, он тратит резерв, а магическое истощение приходит намного быстрее физического. Твоя задача сделать так, чтобы он бил туда, где тебя уже нет. Пусть ломает стены, пусть плавит песок, пусть швыряет огненные шары во всё, что движется. Каждый промах делает его чуточку слабее, а тебе это ничего не стоит, потому что ты не тратишь магическую энергию, а просто двигаешься.

Я обвёл взглядом лавки.

— И вот тут, кстати, второй момент. Большинство магов ранга B и выше не утруждают себя усиленной физической подготовкой. Зачем бегать, если можно хорошенько жахнуть? А вы бегаете каждое утро, и не потому что мне нравится смотреть, как вы страдаете, хотя Сизому, кажется, нравится. Я гоняю вас по площадке, потому что через пять минут боя этот могучий маг уже будет пыхтеть, обливаться потом и не сможет сфокусироваться на заклинании, потому что его уже не будут держать ноги. А вы к тому моменту даже не запыхаетесь.

Бык медленно кивнул, переваривая, и по его лицу было видно, что в бритой голове что-то со скрипом, но провернулось.

— Но, — я поднял палец, и улыбки, которые начали было расползаться по лицам, мгновенно увяли. — Всё, что я сказал, работает против противника, которого можно переиграть. А бывают такие, которых нельзя. Бывает, что разница в силе настолько велика, что никакая хитрость и никакая физподготовка не спасут. И если вы столкнулись с кем-то подобным, то самое умное, что можно сделать, это выжить, отступить и вернуться, когда будете готовы.

— Сбежать, что ли? — нахмурился Бык, и по тому, как напряглись его руки, было видно, что слово «отступить» встало ему поперёк горла. — Наставник, я не трус. Лучше сдохнуть лицом к врагу, чем получить прозвище ссыкуна и жить с этим до конца своих дней.

Несколько голов на лавках согласно кивнули. Я только вздохнул. Знакомая песня. В каждом поколении обязательно находился кто-то, кто упрямо путал храбрость с тупостью, и этот кто-то, как правило, оказывался самым здоровым в группе. А умирал, само собой, одним из первых, причём зачастую самым нелепым образом.

— Бык, — я подошёл к нему и остановился так близко, что ему пришлось задрать голову, — ты сейчас думаешь о том, что скажут люди, а надо думать о тех, кто рядом с тобой. Знаешь, сколько будут помнить твоё геройство? Неделю, может две. Выпьют за упокой, скажут «хороший был парень», и займут твоё место за столом. А вот Лиса, которую некому будет прикрыть в следующей вылазке, будет помнить до конца жизни. Тихон, которого некому будет вытащить из передряги, тоже запомнит, если доживёт. Им плевать на твою репутацию, им нужен ты, живой, рядом, завтра и послезавтра. А ты собираешься их бросить ради красивой истории, чтобы какой-то незнакомый мужик в кабаке сказал «вот это был боец»?

Бык опустил глаза и уставился на свои кулаки.

— Мёртвый герой никому не нужен, — продолжил я, не отводя взгляда. — А живой боец, который отступил сегодня, завтра вернётся сильнее, злее и с планом. И знаешь, что самое смешное? Когда он вернётся и победит, никто не вспомнит, что он когда-то отступал. Зато все вспомнят, что он победил. А вот трусость, настоящая трусость, это не отступить. Это бросить своих ради красивой смерти. Потому что красивая смерть, она ведь для тебя, а не для них.

Челюсть здоровяка ходила ходуном, и я видел, как внутри него сцепились намертво гордость и понимание, что я прав. Потом он медленно кивнул, демонстрируя, что мысль до него всё-таки дошла.

— Поэтому запомните простую вещь, — сказал я, отступая на шаг и обводя взглядом остальных. — Ваша задача не умереть красиво, а выжить и вытащить своих. Самонадеянность убивает чаще, чем слабый ранг, и уж точно надёжнее любого врага.

Я посмотрел на Данилу, который всё ещё стоял на площадке, тяжело дыша и растирая правую руку, из которой ушла вся энергия. Парень поймал мой взгляд и чуть выпрямился, хотя видно было, что ноги его еле держат.

— Ещё раз, — сказал он.

Я покачал головой.

— Нет смысла, Воронов. Голова у тебя работает отлично и план был хорош, тут не поспоришь. Но проблема в том, что вы с Сизым опять атаковали по отдельности, сначала один, потом другой, как будто вас на площадке не двое, а по одному. Я который месяц долблю вам одно и то же: вы — команда, а не два одиночки, которые случайно оказались на одной площадке. Но каждый раз, когда доходит до дела, вы упрямо прёте каждый сам за себя и получаете ровно то, что заслуживаете. Пока это не изменится, я буду раскатывать вас обоих хоть до вечера.

Данила замолчал, переваривая полученную информацию, и я видел, как он борется с собой, прежде чем повернуться к Сизому, который сидел на песке и вытряхивал из перьев остатки чего-то непонятного. Химера поднял голову и настороженно уставился на Воронова, так как привык от него ждать только неприятностей.

— Слушай, — сказал Данила и замялся, подбирая слова так мучительно, будто каждое приходилось вытаскивать из себя клещами. — Наставник прав. Мы оба облажались, так как опять действовали порознь, как два идиота, которые не знают друг друга. Я должен был скоординироваться с тобой, а вместо этого играл в героя-одиночку. Это… ну, в общем, это было тупо с моей стороны.

Сизый уставился на Данилу с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на заговорившую табуретку, и несколько секунд молчал, что само по себе заслуживало отдельной строчки в летописи Сечи.

— Братан, — наконец выдавил он, обращаясь почему-то не к Даниле, а ко мне, — э, подожди, я чё-то не догоняю. Это вот Воронов сейчас передо мной извинился?

— Похоже на то, — подтвердил я. — И на твоём месте я бы не тянул с ответом, потому что второго раза может и не быть.

Сизый вскочил на ноги, встряхнулся так, что перья полетели в разные стороны, и ткнул когтистым пальцем Даниле в грудь.

— Ладно, Воронов, замётано. Давай попробуем вместе. Но если ты мне ещё раз назовёшь меня «куриным недоразумением», я тебе этот палец в ухо засуну. Мы поняли друг друга?

Данила хлопнул его по плечу.

— Идёт.

Я смотрел на них и молчал, потому что именно этого момента ждал с первого дня, когда поставил их в пару, и лезть сейчас с комментариями было бы самым верным способом всё испортить.

Они отошли к дальней стене площадки, встали рядом, а Сизый тут же наклонился к Даниле и зашептал что-то, размахивая когтистыми руками. Причём пару раз он едва не зацепил парню ухо, но тот даже не отшатнулся, только слушал, кивал и чертил пальцем по песку какую-то схему. Со стороны это выглядело как военный совет двух генералов, если бы один из генералов был взъерошенным голубем с манерами базарного зазывалы.

Через полминуты оба повернулись ко мне, и я сразу отметил разницу. Они больше не стояли рядом как два отдельных бойца, случайно оказавшихся на одной площадке. Они стояли как команда, развернувшись под углом, перекрывая друг другу слепые зоны. Сизый чуть присел, готовясь к рывку, а Данила собирал воду в обеих руках, что было ново, так как раньше он всегда работал одной.

Ну-ну. Посмотрим, что вы там напланировали.

Они стартовали одновременно, без команды и без сигнала, просто потому что оба почувствовали момент. Сизый рванул справа на Взрывном ускорении, но не прямо на меня, а по дуге, заходя сбоку и выдавливая меня влево, туда, где уже летел веер водяных лезвий Данилы, поблёскивающих в свете факелов как осколки разбитого стекла. Лезвия перекрывали мне пространство для отхода, Сизый закрывал правый фланг, и между ними оставался ровно один коридор, назад, к стене, где я окажусь заперт и лишён манёвра.

Грамотно. Один давит скоростью, другой отрезает пути отступления, оба загоняют жертву в угол, и два разных стиля работают в связке так слаженно, будто эти двое репетировали неделю, хотя на самом деле им хватило тридцати секунд шёпота у стены. Постоянные взаимные подачки, оказывается, не прошли даром, потому что ненавидеть друг друга и чувствовать друг друга в бою это, как выяснилось, вполне совместимые вещи.

На секунду внутри поднялась тихая гордость за эту парочку, но я задвинул её подальше: проигрывать показательный бой перед двадцатью зрителями точно не входило в мои планы. Репутацию нарабатываешь месяцами, а роняешь за одно неудачное выступление.

Я поднял правую руку, и с кончиков пальцев сорвался язычок пламени — рыжий, с синим ядром у основания, горячий настолько, что воздух вокруг кисти задрожал и поплыл, как над раскалённой сковородой в летний полдень. Совсем небольшой, но ровно такой, какой нужен был, чтобы перехватить водяные лезвия Данилы на полпути.

Я не стал бить огнём в лоб, это было бы грубо, расточительно и, честно говоря, скучно. Вместо этого я провёл пламенем по дуге, снизу вверх, превращая его в плоский веер жара, который встретил все три лезвия одновременно, как ладонь встречает три летящих мяча. Вода зашипела, вскипела и с хлопком обратилась в густой белый пар, который повалил во все стороны с такой плотностью, что площадка на секунду превратилась в баню, где какой-то безумец плеснул целое ведро на раскалённую каменку. Обзор слева затянуло белой пеленой, а тяжёлый влажный жар осел на коже, на волосах, на одежде.

Но я уже резко топнул правой ногой, вложив в удар ровно столько энергии земли, сколько нужно, чтобы песок под моими ступнями вздрогнул и пошёл почти незаметной волной. Она прокатилась по площадке и отозвалась мне в подошвы, вернувшись с грубой, но достаточной картинкой: два источника вибрации, один слева, другой справа.

Данила в трёх шагах, выходит из пара, шаг тяжёлый, правая нога опорная. Сизый в пяти шагах, уже в разгоне, когтистые лапы вспарывают песок с каждым толчком, набирая скорость для своего фирменного взрывного рывка.

Оба слепые от пара и оба уверены, что заманили меня в ловушку.

Вот бедолаги…

Земля давала позиции и расстояния, но для того, чтобы точно рассчитать момент, мне нужно было больше. Я переключил свой Дар на Сизого, и разница между земляным эхом и Оценкой была как между тем, чтобы слушать разговор через стену и сидеть у человека в голове.

Азарт под девяносто процентов, адреналин зашкаливает, мышцы ног заряжены на рывок, а направление удара читалось настолько очевидно, будто химера заранее вывесил табличку «бью сюда».

Данила был хитрее. Его намерение дар показывал размытым пятном: парень научился не думать об атаке до последней секунды, гасить намерение, превращать план в рефлекс. А ведь раньше ему это не удавалось. Прогресс.

Но вибрация песка под его ногами продолжала отдаваться мне в подошвы и выдавала то, чего не скроет самый тренированный разум: тело уже знало, куда двинется, даже если мысли ещё молчали.

Левой рукой я мягко толкнул воздух, как будто отодвинул мешавшую дверь, отправив порыв наперерез Сизому. Правой ногой одновременно сдвинул песок под ногами Данилы, буквально на ладонь, чтобы опорная стопа поехала и заставила его качнуться вперёд раньше, чем он собирался.

Порыв воздуха поймал Сизого в середине рывка, на самом пике взрывного ускорения, и повёл вбок. Совсем немного, на какие-то сантиметры, но химера был слишком быстр, чтобы затормозить, и слишком увлечён, чтобы заметить, что летит уже не в меня. А Данила, которого поехавший песок выдернул из стойки на полшага вперёд, как раз выбрался из облака пара, прикрывая лицо рукой, и оказался ровно там, где секунду назад стоял я.

Столкновение получилось из тех, которые запоминаются надолго. Шестьдесят килограммов Сизого на полном ходу встретились с семьюдесятью килограммами Данилы, и звук удара разнёсся по площадке так, что даже Бык на лавке поморщился.

Оба покатились по песку, перья смешались с водой, крылья с руками, птичьи когтистые лапы с человеческими ногами, и из этого клубка, в котором уже невозможно было разобрать, где заканчивается химера и начинается человек, донёсся сначала глухой стук затылка о землю, а потом такой замысловатый дуэт ругательств на два голоса, что несколько ребят присвистнули от восхищения, а Лиса захихикала, прикрыв рот ладонью.

Огонь, чтобы создать пар и ослепить. Земля, чтобы прочитать позиции и выбить опору. Воздух, чтобы перенаправить удар. Три стихии за четыре секунды, и ни одна из них не была моим основным даром. В прошлой жизни я называл это комбинаторикой, когда объяснял ученикам, что победу решает не сила удара, а умение связать три простых действия в одно сложное. В этой жизни, судя по лицам на лавках, это называлось «какого чёрта только что произошло».

Я стоял в центре площадки. Руки опущены, дыхание ровное, ноги на ширине плеч, и на лице ничего, кроме спокойного, чуть скучающего выражения человека, который ждёт продолжения, хотя продолжать, очевидно, некому.

Печать на правой ладони мерцала бледно-золотым, еле заметным светом, а единственным признаком того, что я вообще что-то делал, были тонкие струйки пара, которые ещё поднимались от мокрого песка там, где встретились огонь и вода, да слабый запах палёного пера, который Сизый наверняка припомнит мне за ужином.

Двадцать человек на лавках молчали. Просто сидели и смотрели, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых аплодисментах, потому что каждый из них оказался здесь по одной и той же причине: однажды кто-то посмотрел на них и решил, что они полные бездарности. А сейчас перед ними стоял человек, которому сказали ровно то же самое, и этот человек только что раскидал двоих противников разом, использовав три стихии, ни одна из которых не была его основным даром. И при этом даже не запыхался.

Если хоть один из них сегодня ляжет спать с мыслью «может, и я так смогу», то утро прошло не зря.

Сизый выбрался из-под Данилы, отряхнул перья от песка, сплюнул в сторону что-то серо-жёлтое и посмотрел на меня. Причём, на этот раз без привычного ора и бравады, которой он обычно прикрывал любое поражение.

— Четыре стихии, — сказал он хрипло. — Братан, ты только что использовал четыре стихии!

— Три, — поправил Данила, поднимаясь и вытряхивая песок из волос. — Воздух, земля, огонь.

— А вода⁈ Я чё, по-твоему, от сырости промок?

— От пара, — сказал я. — Который получился из водяных лезвий Данилы. Я их не создавал, а сжёг. Разница принципиальная.

Сизый помолчал секунду и выдавил:

— Ну ладно — три. Всё равно офигеть.

Вода оставалась единственной стихией, с которой у меня были, скажем так, творческие разногласия: я пытался ей управлять, а она делала вид, что мы незнакомы.

Огонь пришёл как родной, земля подчинилась после двух недель ежедневной работы, воздух далась легче всего, но вода… Вода вела себя так, будто я пытался гладить кошку против шерсти, и кошка была мокрая, злая и с когтями.

Марек говорил, что у каждого мага есть стихия-антагонист, которая сопротивляется сильнее прочих. У меня это была вода, и пока что счёт был явно не в мою пользу.

Впрочем, моим ученикам знать об этом было совершенно необязательно.

А потом Сизый поднял голову и ухмыльнулся. Привычно, нагло, по-сизому, щёлкнув клювом, и я с облегчением понял, что ступор прошёл и химера вернулся в своё обычное, несносное, невыносимо болтливое состояние.

— Ладно, братан, — сказал он, поднимаясь и отряхивая хвостовые перья с видом оскорблённого достоинства. — Круто. Реально круто. Но в следующий раз я тебя достану. Вот увидишь. Серьёзно. У меня уже есть план.

— У тебя всегда есть план, — заметил Данила, вытирая лицо рукавом. — И он всегда заканчивается тем, что ты врезаешься в меня.

— Потому что ты вечно стоишь на дороге!

— Я стою на своей позиции.

— Твоя позиция — у меня на пути, и это не моя проблема!

Вот, кстати, об этом. Сизый был эмоционален, импульсивен и думал телом быстрее, чем головой, но это была понятная проблема с понятным решением: нагрузить тактическими задачами, заставить планировать на два хода вперёд, вбить в перьевую башку привычку думать до прыжка, а не во время.

С Данилой всё было сложнее. Парень рос быстро, схватывал на лету, и именно это меня беспокоило: за последние две недели он всё чаще действовал один, игнорируя других членов команды, будто те мешались под ногами.

Талантливый одиночка — опасная штука. В прошлой жизни я видел, как такие ломались на первом же серьёзном турнире, когда выяснялось, что соперник тоже талантливый, но при этом умеет работать с командой. А в этом мире самонадеянность могла стоить не медали, а жизни. Надо будет поговорить с ним отдельно.

Данила посмотрел на Сизого, Сизый посмотрел на Данилу, и на секунду показалось, что сейчас они подерутся прямо здесь, но вместо этого Данила тихо, одними губами, произнёс:

— В следующий раз спланируем всё тщательнее.

Сизый щёлкнул клювом и кивнул.

Я позволил себе улыбнуться. Вот эта злая, голодная, упрямая решимость в глазах обоих, сшитая из поражения и нежелания сдаваться, и была тем, ради чего я каждое утро выходил на эту площадку. Ради момента, когда человек, которого весь мир списал со счетов, сжимает кулаки и говорит: ещё раз.

В прошлой жизни именно за это я любил свою работу. В этой, похоже, ничего не изменилось.

— Артём!

Голос Нади долетел с края площадки, и все головы повернулись разом. Она стояла у входа, придерживая на плече свою алхимическую сумку, из которой, как обычно, торчали горлышки склянок и пучки сушёных трав, перевязанных бечёвкой.

Краем глаза я заметил, как Бык на лавке совершил привычное превращение из здоровенного семнадцатилетнего парня, способного согнуть подкову голыми руками, в покрасневшего до ушей телёнка, который вдруг обнаружил на собственных коленях что-то невероятно интересное.

Ничего удивительного: подростковая влюблённость в женщину старше себя на добрых два десятка лет, которая пахнет травяными настоями и говорит нараспев с южным акцентом, штука неизбежная, как насморк осенью, и проходит примерно так же сама по себе, нужно только подождать. Ну или найти себе симпатичную ровесницу.

Только вот сейчас мне было не до Быка, потому что Надя выглядела паршиво. Бледная, и не так, как после ночных смен над алхимическими котлами, а по-настоящему, будто ей только что сообщили что-то не очень хорошее.

— Наши ходоки вернулись, — сказала она, подойдя ближе. — Есть новости. Тебе нужно это услышать…

Когда мы вернулись в лавку, Надя сразу прошла за прилавок и взялась перебирать пучки сушёного жабника, но пальцы двигались слишком быстро, без обычной алхимической точности, а южный акцент, который проступал всякий раз, когда она волновалась, пробивался сквозь бормотание так отчётливо, будто она и не пыталась его скрывать.

Ей нужно было чем-то занять себя, а жабник просто подвернулся под руку.

Ходоки ждали у входа. Трое.

Старшего я узнал: один из людей Грача, широкоплечий, со шрамом от уха до воротника задубевшей кожаной куртки. Из тех редких мужиков, которые говорят «видел своими глазами» и имеют в виду ровно это, потому что врать таким просто не приходит в голову, а приукрашивать они считают чем-то вроде женского рукоделия. За ним переминались двое помоложе, и оба выглядели так, будто долго шли, мало ели и сейчас мечтали только о горячем супе и горизонтальной поверхности.

— Господин Морн. — Старший стянул шапку и мял её в кулаке, не зная, куда девать руки. — Грач велел доложить, что сенсор наконец взял след — последний, который у нас оставался, — и мы вышли на гнездовье тех тварей, что положили ватагу, с которой сын госпожи Ковалёвой уходил в Мёртвые земли.

Надя за прилавком перестала перебирать жабник, и пальцы сжали пучок так, что стебли хрустнули — она ждала этих новостей полгода, меняла ватагу за ватагой и тратила деньги, которых не было. Я накрыл её ладонь своей и чуть сжал.

— Продолжай.

— Паучьи гончие, как следопыт и говорил с самого начала. — Ходок поморщился. — Логово нашли в овраге за вторым холмом, настолько глубокое, что пришлось спускаться на верёвках. Паутина по стенкам в три слоя, старая уже и потемневшая, но держится — а это значит, что твари ушли недавно, с неделю назад, может, чуть больше. Само гнездо пустое, только кости на дне.

Он помолчал, переступив с ноги на ногу.

— Много костей, господин. Очень много.

За его спиной один из молодых мрачно уставился в пол.

— Четверых опознали там же, — продолжил старший, и голос стал глуше. — Вернее то, что от них осталось. В основном, по снаряжению — ремни, бляхи и прочее, чего эти твари не могут переварить. У одного нож с костяной рукоятью был, его в городе все знали. А так бы не опознали, потому что гончие… — он дёрнул щекой. — Ну вы понимаете. Кокон, потом высасывают, остатки в паутину. Через день-два уже не разберёшь, кто где. Мы весь овраг прочесали, на несколько сотен метров вокруг. Каждый куст. Каждую щель.

Надя за спиной молчала. Только дыхание стало более тяжёлым.

— А пятый?

Ходок потёр шею.

— Ковалёва нет. — Он покачал головой, и по тому, как он это произнёс, было ясно, что сам до сих пор не может себе этого объяснить. — Совсем нет. Ни тела, ни костей, ни кокона, ни единой тряпки. Я сам три раза весь овраг обошёл, паутину руками обдирал, в каждую нору лез. Ребята по склонам лазили — вдруг тело наверх вытащили или оттащили куда. Но ничего, будто его там отродясь не стояло.

Он провёл ладонью по затылку.

— Я двадцать лет в ходоках, всякого насмотрелся, — сказал он медленно, будто сам себя проверял. — Времени прошло много, следов давно нет, это понятно, с этим не спорю. Но вот что странно: четверо есть, пусть и костями, а от пятого — ничего. Совсем ничего, даже кокона пустого нет. Гончие всех убивают на месте, не таскают добычу далеко, незачем им. Почему четверо в овраге, а один как сквозь землю провалился — этого я понять не могу.

Он покосился на Надю, потом на меня.

— Следопыт наш тоже голову чесал и ничего путного сказать не смог, а он своё дело знает, я за него ручаюсь. Мы с ним перебрали варианты. Либо тело утащила какая-то тварь покрупнее гончих, за Четвёртый порог или дальше, но тогда бы следы остались — кровь, борозды, клочья, хоть что-нибудь. Тварь, которая волочит тело, по воздуху его не несёт. А там чисто, будто метлой подмели. Либо…

Он осёкся и снова покосился на Надю.

— Говори, — сказал я ровно.

— Либо он сам ушёл, — закончил ходок, и по тому, как он это произнёс — быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, — было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. — Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа — это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало — это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

— Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел — то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

— Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул — тяжело, будто скинул с плеч мешок, — и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

— Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь — ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало — все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…

Злата… Я дал имени осесть и прислушался к тем ощущениям, что оно вызывает.

Ничего хорошего, надо сказать. Красивая расчётливая девушка, которая двигала людьми как фигурами на доске и искренне удивлялась, когда фигуры начинали сопротивляться. Редкого таланта, этого у неё не отобрать, только вот направлены её способности были не в ту сторону. Как боевой клинок, которым кто-то решил резать глотки вместо хлеба: то же лезвие, та же острота, просто результат немного другой.

И тем не менее, когда я услышал, что она выжила, внутри что-то отпустило. Злата была та ещё головная боль, это да, и дел натворила достаточно, чтобы заслужить хорошую трёпку. Но смерть — это другой разговор. Ведь всё, что она творила, было скорее не со зла, а от дурости в голове, которая, возможно, с годами бы выветрилась.

Ну и опять же — мир вокруг неё имел свойство гореть, и чем дальше она сейчас от Сечи, тем спокойнее спят все, кто попал в радиус её творческой энергии. Так что пусть живёт. И желательно подальше отсюда. Так будет спокойнее и мне, и всем окружающим.

— Где Грач сейчас? — спросил я.

— К Кондрату пошёл, — ответил старший, натягивая шапку. — Мы как вернулись, он сразу отправился отчитываться. Туров, говорят, собирается в отъезд, вот Грач и торопился, чтобы застать.

Туров уезжает. Я покатал эту мысль в голове, прикидывая, что за ней тянется. Три месяца его имя работало надёжнее любой крепостной стены — ни Кривой, ни его шавки, ни прочие желающие урвать кусок от моего растущего дела не лезли на рожон, потому что связываться с человеком, которому должен Кондрат Туров, себе дороже.

Все об этом знали, все с этим считались, и пока Туров был здесь, этого было достаточно. Но стоит ему уехать, и те, кто терпеливо точил зубы в тени все эти месяцы, рванут к накрытому столу, а на столе, разумеется, окажусь я, и времени на раскачку у меня не будет никакого.

Значит, с Туровым нужно увидеться сегодня, пока он ещё здесь, потому что завтра могло быть уже поздно.

Ходоки получили сколько договаривались, плюс немного сверху за то, что не поленились дойти лично и рассказали всё как есть, без прикрас. Старший принял деньги коротким кивком, молодые неловко поклонились, и все трое вышли, оставив в лавке тишину, которая давила на плечи тяжелее любого разговора.

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

— Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

— Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы — кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

— И что это значит? — голос ровный, контролируемый, но южный акцент проступил так явно, что «значит» превратилось в «значыть», и я знал, что это верный признак того, что внутри у неё всё трясётся, хотя снаружи она держится.

— Это значит, что мы чего-то не знаем, а это совсем не то же самое, что всё кончено.

Надя повернулась, и на лице было написано всё то, что она не говорила вслух, и читать это Даром я не стал, потому что есть вещи, которые нельзя считывать в процентах, даже если технически умеешь это делать.

— Твой сын пропал, но это ещё ничего не значит, — продолжил я. — В конце концов бывали случаи, когда ходоки выживали в Мёртвых землях месяцами, и даже годами — прятались по руинам, находили укрытия, питались чем придётся и в итоге всё равно выбирались, так что списывать его со счетов только потому, что прошло полгода, я не собираюсь. Другое дело, что соваться туда прямо сейчас, наспех, без нормальной разведки и без Марека, было бы чистой воды самоубийством.

Правда, я не стал уточнять, что те, кто выбирался, обычно делали это с такими глазами, от которых хотелось отвести взгляд, и что большинство из них потом месяцами сидели в углу и не разговаривали ни с кем, включая собственных жён и детей. Всё это было правдой, но такой, которую матери знать совершенно необязательно. Особенно когда она не помогает, а только добавляет поводов не спать по ночам, которых у Нади и без того хватало с запасом.

— Так что я разберусь с этим, Надь, — сказал я. — Только не сейчас и не наспех, а когда будут нужные люди, нормальная разведка и хоть какое-то понимание того, что там вообще произошло.

Я понимал, что мои слова прозвучали жёстко, но Надя заслуживала честности, а не красивых слов, которые рассыплются при первом столкновении с реальностью. Она это тоже понимала, потому что молчала секунду, другую, а потом медленно кивнула.

— Спасибо тебе… — тихо произнесла Надя.

Потом она выпрямилась, убрала прядь с виска, глубоко вдохнула, и на моих глазах произошло то превращение, которое я уже видел не раз и которое особенно участилось после отъезда Марека: женщина, которой больно, уходила куда-то вглубь, а наружу выходил алхимик, для которого мир состоял из формул, пропорций и сроков годности, и именно в этом мире она и пряталась, когда всё остальное становилось невыносимым.

— У меня серная основа перестаивает, — сказала она уже другим, рабочим, тоном. — Если не сниму с огня через десять минут, придётся выливать всю партию.

— Иди.

Она ушла наверх, и через минуту оттуда донёсся стук склянок и шипение, из которого я заключил, что серная основа спасена. За четыре месяца я ни разу не видел, чтобы Надя запорола зелье — бытовой хаос, забытые штаны и жабьи глаза в супе это пожалуйста, но за алхимическим столом она была безупречна, и никакие новости из Мёртвых земель этого изменить не могли.

Но нормально подумать мне не дали.

Дверь лавки распахнулась с энергией, от которой колокольчик над притолокой зазвенел так, будто его ударили молотком, и в лавку вошла Варя Перова, неся перед собой корзину с травами, которая была больше её самой раза в полтора. За корзиной девочку было почти не видно: торчали только худые ноги в заляпанных башмаках, тёмная макушка с косой, заплетённой сегодня даже аккуратнее обычного, и кончик носа, высунувшийся из-за пучков сушёной мяты с выражением непоколебимой решительности.

— Жабник свежий, чёрная мята, полынь серебристая, корень сонной травы, — отрапортовала она, с грохотом опустив корзину на прилавок, от чего банка с засушенными жабами на полке подпрыгнула и укоризненно звякнула. — Полынь проверила, не разбавлена, листья целые, цвет правильный. Мяту тоже осмотрела, торговец пытался подсунуть прошлогоднюю по цене свежей, но я ему объяснила разницу.

— Как он это воспринял?

— Покраснел, обозвал меня мелкой занозой и скинул двадцать медяков.

— Молодец, — я не стал скрывать одобрения, так как двенадцатилетняя девчонка, которая отжимает скидку у рыночного торговца, промышляющего этим ремеслом лет тридцать, заслуживала честного комплимента.

За ней вошёл Игнат, прижимавший папку с бумагами к груди так, будто та могла в любой момент сбежать. И по тому, как он шёл — ровно, почти механически, с той деревянной прямотой в спине, которая бывает у людей, только что переживших что-то неприятное и ещё не успевших это переварить — я примерно догадался, где именно он был.

— Из казённого приказа? — спросил я.

Игнат медленно положил папку на прилавок.

— Господин Морн, — начал он тем ровным, спокойным голосом, который я уже научился распознавать как признак крайнего раздражения — Игнат Перов был устроен наоборот по сравнению с большинством людей: чем сильнее бушевал внутри, тем тише становился снаружи. — Я провёл в этом проклятом заведении три часа. За это время я мог бы свести квартальный баланс, перечитать сводки по страховому фонду и составить проект караванного соглашения. Но вместо этого я объяснял трём чиновникам, почему сумма налога, которую они начислили, не совпадает с суммой, которую они же начислили месяц назад, при том что наш оборот не изменился ни на медяк.

— И почему не совпадает?

— Потому что один из них считает в столбик и ошибается в каждом третьем переносе, второй округляет всё до серебряного в свою пользу, а третий, насколько я смог установить, не считает вообще, а берёт число из головы и записывает его с таким видом, будто оно было высечено на скрижалях самим Императором!

Я усмехнулся. Нелюбовь к налоговой была, пожалуй, самой универсальной человеческой константой из всех, что я встречал в обеих жизнях — в прошлом мире менялись правительства, валюты и целые политические системы, а мужик, вышедший из налоговой с перекошенным лицом и желанием кого-нибудь задушить, оставался столь же неизменным.

— Разобрался?

— Разобрался, — кивнул Игнат, и пальцы его привычно забегали по бумагам, выстраивая их в понятном только ему порядке. — Пересчитал за них их же документы, после чего старший чиновник признал, что итоговая сумма верна. Мы переплатили четырнадцать золотых за два месяца. Я потребовал вернуть.

— Отказались?

— Разумеется. После чего я пообещал составить жалобу коменданту с приложением их собственных расчётов, на полях которых, к их несчастью, стояли их же подписи. И, как ни странно, переплаченная сумма тут же нашлась и была выдана. — Он помолчал секунду. — А потом они предложили мне у них поработать.

— И?

— Я сказал, что ещё не настолько опустился, чтобы работать с людьми, которые не умеют считать.

Грубовато было, ничего не скажешь, и я уже набрал воздуха, чтобы это отметить, но Игнат опередил.

— А не надо было меня нервировать!

Варя, которая всё это время молча разбирала корзину с травами, фыркнула с таким одобрением, что я подумал: через пару лет эта парочка будет наводить ужас на бюрократию всей Сечи, а мне останется только не мешать.

— Ладно, что у нас там по нашим делам? — сказал я, переходя к делу.

Игнат расправил первый лист, и в глазах появился тот внимательный, цепкий блеск, который возникал у него всякий раз, когда речь заходила о цифрах.

— Доходы. Баронство Стрельцовой за первый плюсовой месяц принесло около полутора тысяч золотых чистыми, после вычета расходов на управление. Земли Корсаковых чуть меньше — около тысячи трёхсот, они сложнее в обслуживании. Итого порядка двух с половиной тысяч за месяц, что при сохранении темпа даёт около тридцати тысяч в год. Первые реальные деньги с тех пор, как земли перешли к вам.

— Хорошо, — сказал я.

— Я бы сказал — неплохо, — поправил Игнат, перейдя ко второму листу. — Марек прислал запрос на выделение средств для найма и обучения собственного отряда гвардейцев. Наёмники, по его словам, ненадёжны, и в долгосрочной перспективе иметь своих людей выгоднее, чем каждый раз платить чужим и надеяться, что не предадут в самый неподходящий момент. Сумма существенная, но я склонен согласиться с его логикой.

— Согласен. Выделим.

Игнат кивнул, черкнул что-то на полях и перевернул лист.

— Следующий пункт — алхимическая лавка и скупка ингредиентов. За квартал сто сорок золотых, с учётом растущего спроса на зелья регенерации. — Игнат перевёл взгляд на следующую строчку. — Только вот ингредиентов поступает больше, чем Надежда Петровна успевает переработать, склад забит на три четверти, и если в ближайший месяц ничего не изменится, излишки придётся либо отдавать перекупщикам за бесценок, либо терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам.

— К этому вернёмся отдельно, — сказал я.

Он кивнул, перевернул следующий лист, помолчал секунду и посмотрел на меня.

— Теперь о страховках.

В том, как он это произнёс, не было ни гнева, ни раздражения — только ровный, почти академический тон человека, которому неприятно признавать собственный просчёт.

— Что такое, Игнат? Проблемы?

— Ну как сказать… — замялся он. — Система-то работает. Взносы поступают, фонд растёт, выплаты по страховым случаям в пределах моих расчётов. Но отдельные представители ходоческого сообщества обнаружили в системе возможность, которую я не предусмотрел. — Он помолчал секунду. — Я просто не мог предположить, что люди будут настолько охотно ломать себе конечности ради лишней монеты…

Я мысленно усмехнулся. Игнат вырос на цифрах и логике, и мир для него был устроен примерно так же — предсказуемо и рационально. Он просто ещё не успел в полной мере узнать, на что люди готовы ради халявных денег.

Он достал отдельный лист, где помимо аккуратных столбцов цифр, я заметил несколько восклицательных знаков, поставленных с такой яростью, что перо едва не прорвало бумагу.

— Фокус простой. — Игнат положил палец на строчку с цифрами. — Ходок возвращается из Мёртвых земель целым и невредимым, после чего находит укромное место и ломает себе руку. Иногда ногу. Один субъект умудрился сломать два пальца на левой руке, причём, судя по характеру перелома, с помощью дверного косяка — угол надлома был настолько неестественным для боевой травмы, что даже городской лекарь покрутил головой.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное.

— Затем наш герой приходит с перевязанной рукой, получает страховую выплату за увечье, полученное якобы при исполнении, и целый месяц пьёт пиво за счёт фонда, в который остальные ходоки платят взносы по-честному.

— И сколько таких халявщиков?

— За шесть недель четыре подтверждённых случая, ещё два подозрительных. Суммарный ущерб фонду около двенадцати золотых. Пока это терпимо, но тенденция меня тревожит, потому что как только слух о халяве разойдётся по кабакам — а разойдётся он быстро, так как ходоки очень болтливы — фонд начнёт терять деньги быстрее, чем мы их туда складываем.

Я задумался. В прошлой жизни я видел похожую историю со спортивными страховками: бойцы симулировали травмы перед неудобными поединками, получали выплату и отсиживались дома. Решение тогда нашлось через обязательный медосмотр у независимого врача. Здесь с независимыми врачами было негусто, зато у меня был Дар, способный определить ложь с такой точностью, что ни один детектор из прошлой жизни и близко не стоял.

— У меня есть одна идея, — медленно протянул я. — Как только продумаю все детали, расскажу в чем суть. Что дальше?

Игнат кивнул и перевернул лист.

— Теперь о проблеме складирования. Ингредиентов поступает больше, чем мы успеваем переработать, часть уходит другим алхимикам и артефакторам Сечи, но рынок нашего города имеет вполне конкретные пределы, и мы к ним подошли вплотную. Как я уже говорил, через месяц-полтора, если ничего не изменится, придётся либо снижать закупки и терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам, либо отдавать излишки перекупщикам за бесценок, что обидно, потому что те же ингредиенты в столице стоят в пять-шесть раз дороже.

— Значит, нужен партнёр с выходом на имперские рынки, — сказал я. — У нас на складе товара на семьсот золотых по столичным ценам, и это только то, что уже лежит. Один нормальный торговый канал решает эту проблему полностью.

— Именно. Но купцы, которые ездят через Сечь, предпочитают работать с проверенными поставщиками, а мы на этом рынке всего три месяца и репутации за пределами города пока не имеем.

Я кивнул. Об одном купце, который мог бы решить проблему со складом, я уже слышал, но делиться этим с Игнатом было пока рано — сначала нужно было самому убедиться, что разговор вообще состоится.

— Теперь плохие новости, — сказал Игнат и аккуратно, двумя пальцами, переложил следующий лист поверх остальных. — Скупки Кривого уже второй месяц работают в минус, так как ходоки, которые раньше таскали ему добычу, всё активнее уходят к нам, так как наши цены честнее, да и зелья Надежды Петровны на порядок лучше того, что продают его алхимики. По слухам, скупка Ефима потеряла треть оборота за последние два месяца, и это только то, что удалось установить.

— Щербатый?

— Примерно то же самое, его контора в Восточном квартале теряет не меньше. — Игнат помолчал секунду, и я уловил в его голосе ту торопливость, которая появлялась, когда аналитическая часть мозга начинала обгонять речь. — Официально они с Кривым, конечно, враждуют и грызутся за каждого клиента, но Лиса разнюхала кое-что интересное, и я склонен считать это важным. Слишком удобно у них поделён город: Кривой держит запад и север, Щербатый восток и юг, граница проходит точно по рыночной площади, и за всё время моих наблюдений не произошло ни одного серьёзного конфликта на стыке их территорий. Вообще ни одного, понимаете? В городе, где каждую неделю кого-нибудь режут из-за десяти медяков, два криминальных авторитета который год живут в идеальном мире. Так просто не бывает.

Сообразительный парень. Я и сам уже давно думал об этом, только никак не мог окончательно сложить картину — вроде бы и конфликты между ними случались, но все они выглядели как-то слишком гладко, словно заранее оговорённые и отрепетированные. Зато с любыми заезжими бандами оба расправлялись показательно жестоко, не сговариваясь и не медля.

— Продолжай, — сказал я.

— Если моя гипотеза верна и они действительно работают заодно, а видимость конкуренции нужна им только для контроля города и отвода глаз, то наш бизнес бьёт не по одному из них, а сразу по обоим. А два объединённых авторитета, которые теряют деньги и злятся — это совсем другой масштаб проблемы, чем один недовольный скупщик.

— И они ждут отъезда Турова, — закончил я за него.

Игнат кивнул.

— По данным Лисы, да. Все в Сечи знают, что Кондрат фактически прикрывает нашу деятельность, и никто не хочет злить человека, который в своё время едва не утопил город в крови из-за конфликта с тем же Кривым. Но Туров собирается уезжать, и по слухам, в течение нескольких дней, может быть, недели.

— Откуда сведения о сроках?

— Суслик, человек Кондрата, заходил вчера к кузнецу подковать лошадей для дальней дороги — весь отряд, не меньше десятка голов. Кузнец рассказал подмастерью, подмастерье рассказал шлюхе у мадам Розы, шлюха рассказала Лисе, Лиса рассказала мне. Стандартная цепочка. Десяток лошадей на дальнюю дорогу означает, что Кондрат уходит серьёзно и надолго, не просто проветриться. Раньше, чем через три дня, кузнец не управится, а дольше пяти дней Кондрат ждать не станет. Потом недели две дожди лить будут и путешествие будет не из приятных.

Я посмотрел на Игната с тем чувством, которое испытывал всё чаще за последний месяц — смесью профессиональной гордости и лёгкого беспокойства: парень рос так быстро, что скоро мне придётся искать задачи, достойные его уровня, а в масштабах Сечи таких задач оставалось всё меньше.

— Значит, три-пять дней, — повторил я вслух. — Время ещё есть.

Варя, которая всё это время молча расставляла банки на полке, вдруг обернулась:

— Господин Морн, а зачем ждать, пока они нападут? Если известно, что они собираются…

— Варвара, — мягко сказал Игнат.

— Что? Я просто спрашиваю.

— Ты просишь наследника Великого Дома обсудить боевую стратегию при двенадцатилетней девочке.

— Я не девочка, а помощница алхимика! — Варя скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько уязвлённого профессионального достоинства, что я едва удержался от смеха. — И мне тринадцать через четыре месяца.

— Это буквально то же самое…

Я смотрел на них и думал, что в другой жизни эти двое были бы страшнее любого следователя: один раскладывает всё по полочкам, другой давит, и бедный подозреваемый даже не поймёт, с какой стороны его прижали.

— Варвара задаёт правильный вопрос, — сказал я, и девочка бросила на брата взгляд, в котором торжество было замешано с показной скромностью примерно в тех же пропорциях, в каких Сизый замешивал наглость с обаянием. — Но ответ сложнее, чем кажется, потому что атаковать первым в Сечи нельзя — комендант закроет на многое глаза, но открытое нападение на людей Кривого заставит его реагировать хотя бы ради видимости, а нам сейчас меньше всего нужно внимание городской стражи.

Игнат кивнул и помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Кстати, о коменданте, — произнёс он, и пальцы его машинально забарабанили по прилавку неровным ритмом. — Сегодня вечером у него приём по случаю проезда какого-то купца из южных провинций, и приглашения получили все заметные лица города. Мы, к слову, тоже.

Я чуть поднял бровь.

— Когда пришло?

— Утром, пока я был в казённом приказе, Варя приняла. Стандартная бумага с печатью коменданта, формулировка расплывчатая — «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя», без имени.

Вот это было уже по-настоящему интересно. Комендант Сечи, грузный человек с маслянистыми глазами и привычкой смотреть на всё сквозь призму личной выгоды, не тратил казённые деньги на ужины без серьёзного повода, и если он всё-таки раскошелился на приём, то «высокий гость» стоил того, чтобы расстелить перед ним ковровую дорожку, а в Сечи ковровые дорожки расстилали только перед людьми с очень тугими кошельками или очень длинными мечами.

От Грача, который за последний месяц стал чем-то средним между спарринг-партнёром и источником новостей из Нижнего квартала, я слышал, что через Сечь проездом движется купец по имени Тимофей Жилин, один из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, ушедший из Сечи лет пятнадцать назад и построивший торговую империю на том же чутье, которое когда-то помогало ему выживать за Третьим порогом.

Если мне удастся выйти на Жилина и договориться о караванных поставках, это решало сразу две проблемы — излишки на складе и выход на рынки за пределами Сечи, а если при этом удастся выстроить связи, способные хотя бы частично заменить уезжающего Турова в качестве негласной защиты, то вечер стоил того, чтобы надеть чистую рубашку и потерпеть несколько часов в компании коменданта, который за всё своё правление не принял ни одного решения, не взвесив сначала, сколько оно принесёт ему денег.

— Значит, надо идти, — сказал я. — Ответь на приглашение и напиши, что я буду с подругой.

Игнат кивнул, уже черкая что-то на полях.

— Я подготовлю выкладки по торговым объёмам и ценам на случай, если разговор с купцом состоится. Что-нибудь ещё?

— Нет. Работайте.

Перовы ушли через двадцать минут: Игнат с папкой черновиков, Варя с пустой корзиной и стопкой переписанных ярлычков для банок с ингредиентами, которые она успела обновить между делом — сидеть без дела эта девочка не умела физически.

Наверху что-то звякнуло, потом послышался приглушённый возглас «да что ж такая жара-то», а затем шорох ткани и снова деловитое звяканье склянок. Я усмехнулся. Есть вещи, которые в этой жизни совершенно не меняются.

Прислонившись к прилавку и скрестив руки на груди, я позволил себе минуту тишины, в которой можно было разложить всё по полочкам без спешки, так, как я привык раскладывать тактические задачи.

Итак, Артём, что мы имеем…

Туров уезжает через три-пять дней, и вместе с ним исчезнет негласная защита, под которой рос мой бизнес все последние месяцы, а это значит, что до его отъезда нужно успеть попросить об одном последнем одолжении — знакомстве или рекомендации, которая в торговом мире стоила дороже мешка золота и которая могла бы хотя бы частично закрыть образующуюся брешь.

Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, и если в ближайшее время не найти выход на имперскую торговлю, то через месяц-полтора начнём терять деньги. Это решаемо, но только если сегодня вечером разговор с Жилиным состоится и закончится чем-то большим, чем вежливым рукопожатием, а для этого нужно оказаться в нужном месте в нужное время и не облажаться.

Все эти задачи, каждая со своим таймером, сходились в одной точке — сегодняшний приём у коменданта, где можно было за один вечер и найти Жилина, и прощупать расклад сил в городе, и заложить хоть какую-то основу на случай, если Туров уедет раньше, чем я успею с ним поговорить.

В прошлой жизни я знал по опыту, что лучшие решения рождаются не тогда, когда у тебя бесконечность времени и полная свобода выбора, а когда часы тикают, ставки растут и пространство для манёвра сужается с каждой минутой, потому что именно тогда мозг начинает работать с той холодной ясностью, которую невозможно купить за деньги.

Ладно, Артём. Бывало и хуже. По крайней мере, в этот раз тебя никто не пытается убить прямо сейчас — и то хлеб.

Оттолкнувшись от прилавка, я пошёл наверх переодеваться. Вечер обещал быть очень интересным…

Несколькими неделями ранее…

Тронный зал Императорского дворца был создан для того, чтобы каждый входящий чувствовал себя ничтожным. Потолки в шесть человеческих ростов, колонны из чёрного мрамора с прожилками золота, и между каждой парой колонн — портрет кого-то, кто при жизни мог превратить тебя в горстку пепла одним лишь движением пальца. Кем бы ни был архитектор, он определённо знал своё дело: ты ещё не дошёл до трона, а уже хотел поклониться.

Только вот на графа Родиона Морна подобные приемы уже давно не действовали. Он бывал здесь достаточно часто, чтобы перестать обращать внимание на потолки, портреты и прочую декоративную мишуру. Двадцать лет при дворе приучают к тому, что настоящая опасность никогда не висит на стене в золотой раме — она всегда сидит напротив тебя и улыбается.

Сегодня опасность сидела на троне и выглядела так, будто мечтала оказаться в любом другом месте.

Император Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, полулежал на троне в позе человека, которому решительно не хотелось здесь находиться. Мантия из белого меха стоимостью в годовой бюджет баронства сползла с левого плеча, и Император выглядел в ней как комнатная собачка, которую нарядили на праздник.

Пухлые пальцы правой руки лениво перебирали виноградины на блюде, которое кто-то из слуг додумался поставить прямо на подлокотник трона. Впрочем, «додумался» — не совсем правильное слово. За долгие годы правления Петра Четвёртого двор усвоил простую истину: если Его Величество хочет виноград во время аудиенции, Его Величество получит виноград во время аудиенции, и спорить с этим — всё равно что объяснять кошке, почему нельзя спать на твоей подушке. Кошка выслушает, моргнёт и просто уляжется обратно.

Ему было около пятидесяти пяти. Румяный, полный, с бегающими глазками и мягкими чертами лица, которые излучали благодушие, как печка излучает тепло — постоянно, ровно и, казалось, без малейшего участия разума. Каждый аристократ в Империи был убеждён: на троне сидит безобидный дурак, и это устраивало всех, потому что дурак предсказуем, не лезет в дела Домов и не задаёт неудобных вопросов.

Родион Морн, граф и глава одного из Двенадцати Великих Домов, был убеждён в этом точно так же.

Он стоял перед троном в парадном мундире с гербом Морнов на груди — лицо высечено из мрамора, руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят. Поза человека, привыкшего командовать, а не подчиняться. Рядом — Мария, и даже здесь, в тронном зале, где всё было создано, чтобы подавлять, она умудрялась выглядеть так, будто пришла по собственной воле. Тридцать восемь лет, тёмные глаза, прямая спина, ни тени суеты в движениях — красивая, молчаливая и, как считал весь двор, бессильная. Жена, которая заплатила рангом А за рождение первенца и навсегда застряла на ранге В. Женщина, которую можно жалеть, но не нужно принимать в расчёт.

Впрочем, ни Родион, ни Мария не смотрели друг на друга. Оба смотрели мимо трона — туда, где по правую руку от Императора стоял Громобой.

Не заметить его было невозможно: бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём, тёмно-бурые линии земляной печати тянутся по лицу от скулы через лоб за затылок, и пол едва заметно вздрагивает при каждом его шаге. Командир Длани Императора — семи архимагов, единственной силы в Империи, которую Двенадцать Домов не могли ни купить, ни сломать, ни обойти.

За колоннами угадывались ещё двое: худая седая женщина с серебристым узором на половине лица — Паутина, а где-то рядом, может быть у дальней стены, а может быть прямо за спиной — Тень. Сухой старик, который только что стоял в одном месте, а теперь стоит в другом, и никто не уловил момент перемещения.

Родион знал каждого из них.

— Морн! — воскликнул Император таким тоном, будто только что вспомнил, что у него назначена аудиенция. — Вы пришли! Чудесно. Присаживайтесь… нет, стойте. Если сядете, я расслаблюсь и забуду, зачем вас вызвал. А мне через час обещали фазана. Нового повара выписали, откуда-то с юга, говорят, творит чудеса. Кстати, вы пробовали южную кухню? Острая, невозможно острая, но что-то в этом есть…

Пётр оборвал сам себя, будто потерял нить, и уставился на блюдо с виноградом. Сорвал ягоду, рассмотрел её на свет, а затем съел.

Родион склонил голову ровно на столько, на сколько требовал этикет.

— Ваше Величество. Для нас честь быть принятыми.

— Честь, да, конечно, — Пётр рассеянно махнул рукой, уже высматривая следующую виноградину. — Так зачем я вас вызвал? Что-то приграничное? Или налоговое? Я вечно путаю… Секретарь! Подскажите, будьте добры.

Секретарь — сухой человек с лицом, которое словно было создано для того, чтобы зачитывать дурные новости ровным голосом, — раскрыл папку.

— Ваше Величество, поступило обращение от барона Кречетова относительно деятельности наследника рода Морнов в Академии Серых Холмов и прилегающем городе Сечь. Барон утверждает, что молодой Морн превышает полномочия, вмешивается в торговую деятельность, оказывает давление на местных торговцев и…

— Кречетов, — перебил Пётр, почёсывая подбородок. — Это который? С усами? Нет, с бородой. Или без? Помню, помню, такой… невысокий. Или высокий?

— С бородой, Ваше Величество.

— С бородой! Точно. Скучный человек. И почему же, этот скучный человек жалуется на вашего мальчика, Морн?

Родион не шевельнулся. Лицо осталось мраморным, как и положено главе Великого Дома, которого вызвали к трону по пустяковому поводу. Он знал о делах Артёма в Сечи достаточно: Воронов исправно присылал донесения, и Родион читал каждое. Страховки, алхимическая лавка, земли, стычки с местными. Он знал. Но Император не должен был знать, что он знает. А значит, для него Родион Морн не знал ничего.

— Мой сын проходит обучение в Академии Серых Холмов, Ваше Величество, — нужная формулировка родилась за полсекунды. — И не располагаю подробностями его текущей деятельности. И если Артём допустил что-либо, порочащее имя рода…

— Ой, бросьте, — Пётр махнул пухлой рукой, и виноградина, которую он держал, улетела куда-то под трон. Император проводил её взглядом с искренним огорчением. — Кречетов зануда, об этом знают все. Меня интересует другое. Секретарь, там ещё что-то было, помните? Какой-то доклад? Бумажка?

— Отчёт ревизора из Серых Холмов, Ваше Величество.

— Вот! Доклад! Давайте сюда.

Секретарь передал папку. Пётр раскрыл её, поднёс к глазам, прищурился, отодвинул на расстояние вытянутой руки, снова прищурился. Перевернул страницу вверх ногами. Перевернул обратно.

— Секретарь, у меня зрение село, или тут действительно написано, что мальчик Морн организовал в Сечи какую-то… как это… складчину?

— Страховую систему, Ваше Величество.

— Страховую систему! — Пётр произнёс это с таким удивлением, будто услышал, что кто-то изобрёл способ летать на стуле. — Это что же, он собирает деньги с людей, которые лезут в Мёртвые земли, а потом платит тем, кого там сожрали?

— Семьям тех, кого сожрали, Ваше Величество. Или покалечили.

— Семьям! Разумно, разумно. Мёртвым деньги ни к чему. Кстати, где вино? Нет, потом. — Пётр перевернул страницу. Бегающие глазки скользнули по тексту. — И тут ещё что-то про алхимическую лавку. И про тренировки. И про… земли? Морн, ваш мальчик уже владеет двумя баронствами? В семнадцать лет?

Родион скосил взгляд на жену и сразу пожалел об этом. Мария слушала Императора с чуть вздёрнутым подбородком и блеском в тёмных глазах, который Родион за восемнадцать лет брака научился узнавать мгновенно. Это была гордость. Она гордилась сыном, которого он сослал на край света, и когда их взгляды встретились, ей не нужно было произносить ни слова — «я же говорила» читалось так ясно, будто она выкрикнула это на весь тронный зал.

Родион отвёл взгляд. Разговор с Императором становился всё менее приятным, но взгляд жены раздражал его сильнее.

— Ваше Величество, — он позволил голосу звучать ровно, с лёгким оттенком родительской усталости, — мой сын… инициативен. Это фамильная черта. Я полагал, что обучение в Академии направит эту энергию в конструктивное русло.

— Похоже, направило, — заметил Пётр, ковыряя в зубах. — И это русло весьма конструктивное. Кстати, граф, а вы давно с ним разговаривали? Лично?

Слово «кстати». При дворе все знали эту привычку Императора: вставлять «кстати» перед самыми бессмысленными вопросами. Все посмеивались. «Кстати» Петра Четвёртого давно стало частью придворного фольклора, как и его любовь к фрейлинам и жалобы на сквозняки.

Повисла недолгая тишина.

— Переписка носит нерегулярный характер, Ваше Величество. После отсылки мой сын предпочитает быть более… кхм. самостоятельным.

— Самостоятельным! — Пётр закрыл папку, уронил её на подлокотник и потянулся за виноградом. — Помню, помню. Я тоже в его возрасте предпочитал самостоятельность. Правда, у меня самостоятельность заключалась в том, что я воровал вино из отцовского погреба, а ваш мальчик, похоже, строит… что-то. Забавно.

Он замолчал, жуя виноград. Посмотрел в окно. Потом на Родиона. Потом снова в окно, будто решал, что интереснее — граф или вид на сад.

— Знаете, Морн, что мне вспомнилось? — Голос остался прежним: капризный, рассеянный, слегка скучающий. — Ваш мальчик, кажется, получил на церемонии Пробуждения дар Оценки? Ранг Е? Помню, помню, был маленький скандал. Невеста, кольцо, что-то такое… неприятная история. Я тогда ещё подумал: бедный мальчик. А теперь смотрю в этот доклад и думаю: какой интересный мальчик.

Пётр поднял палец — указательный, пухлый, с обкусанным ногтем.

— Дар ранга Е. Позор для боевого рода — уж простите, граф, я говорю как есть. И вы его отправили в Серые Холмы. Логично. Разумно. Я бы, пожалуй, сделал то же самое, хотя я, конечно, ничего не понимаю в таких вещах… Кстати, а мальчик за несколько месяцев сделал в Сечи больше, чем мой комендант за десять лет. Создал систему, которой в Империи не существовало. Собрал вокруг себя людей. Получил землю. На него жалуются бароны. Вы не находите это… занятным?

Последнее слово он произнёс, разглядывая виноградину на свет.

— Нахожу, Ваше Величество, — мягко ответил Родион.

— Вот и я нахожу. — Пётр съел виноградину, причмокнул, а затем повернулся к секретарю. — Жалобу Кречетова отклонить. Напишите ему что-нибудь вежливое. Он не поймёт, но успокоится. Такие люди всегда успокаиваются, если им написать что-нибудь вежливое, вы замечали?

Секретарь кивнул и сделал пометку.

— А вы, граф, — Пётр посмотрел на Родиона, и в бегающих глазках мелькнуло что-то, что при большом воображении можно было принять за отеческую заботу, — присмотрите за наследником. Всё-таки сын. На краю Мёртвых земель всякое случается. Дети — это главное. И хорошее вино. Кстати, где вино? Нет, не надо, я на аудиенции, нельзя… хотя…

Он не закончил, так как отвлёкся на блюдо и начал искать виноградину поувесистее.

Родион понял, что аудиенция окончена и поклонился. Мария присела в реверансе. Они развернулись и пошли к дверям — семьдесят шагов по чёрному мрамору, мимо Громобоя, который смотрел сквозь них как сквозь стекло, мимо Паутины, от взгляда которой на мгновение сдавило виски, мимо колонн с портретами. Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале.

На тридцатом шаге Мария заговорила. Тихо, не поворачивая головы, губы почти не двигались, и со стороны могло показаться, что графиня Морн просто поджала губы от холода.

— Я тебе говорила, Родион.

Голос был ровным и спокойным, как у врача, который полгода назад поставил диагноз, которому не поверили, а теперь видит подтверждение на каждой странице анализов.

— Что именно? — ответил Родион тем же способом, глядя прямо перед собой.

— Что ты совершил ошибку. Что наш сын не так прост. Что ссылка ничего не решит. Говорила не раз, и каждый раз ты отвечал, что знаешь лучше.

Родион промолчал. Шаг, ещё шаг, ещё. Где-то за спиной стоял Громобой, и хотя командир Длани не шевельнулся, Родион чувствовал его взгляд между лопаток. Или думал, что чувствовал. С Дланью никогда нельзя быть уверенным. Гвардейцы у дверей синхронно отступили, пропуская их, и тяжёлые створки закрылись за спиной с мягким, окончательным звуком.

В коридоре Мария остановилась и повернулась к мужу. Спина прямая, подбородок приподнят, пальцы переплетены и неподвижны. Родион знал эту стойку слишком хорошо. Она означала, что разговор будет, хочет он того или нет.

— Верни его домой, Родион. Извинись и верни.

— Мария…

— Ты слышал, что сказал Император. Наш сын строит то, чего не было в Империи, а его отец сидит в столице и делает вид, что у него нет старшего наследника. Сколько это ещё будет продолжаться?

И не дожидаясь ответа, развернулась и пошла по коридору.

Я стоял у прилавка, рассматривал приглашение коменданта и прикидывал, сколько именно способов испортить мне вечер имеется у человека, который за двенадцать лет на этой должности превратил слово «гостеприимство» в разновидность вымогательства.

Бумага была хорошая, плотная, с тиснёной печатью канцелярии. Формулировка обтекаемая: «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя». Без имени, без титула, без единого намёка на то, кого именно комендант собирается чествовать.

Скромность, конечно, украшает, но когда скромничает человек, который берёт мзду даже с похоронных процессий, это не скромность, а расчёт: чем меньше информации в приглашении, тем больше гостей придут просто из любопытства, а чем больше гостей, тем внушительнее выглядит приём, тем довольнее «высокий гость» и тем толще конверт, который комендант получит за «организацию мероприятия».

Грач как-то рассказывал о купце Тимофее Жилине, одном из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, пятнадцать лет назад покинувший Сечь и построивший торговую сеть на том же чутье, которое когда-то не давало ему сдохнуть за Третьим порогом. Человек, чьи караваны ходили от южных провинций до столицы, чьё имя открывало двери, которые для остальных торговцев были заколочены намертво, и чей визит в Сечь объяснял и приём, и тиснёную бумагу, и отсутствие имени в приглашении, потому что купцы такого калибра не любят, когда их имя треплют почём зря.

Мне Жилин был нужен позарез. Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, ингредиенты копятся быстрее, чем Надя успевает их переработать, а перекупщики предлагают цены, от которых хочется не торговаться, а сразу лезть в драку.

Так что всего один нормальный торговый канал в столицу и дальше на север решал все мои проблемы: излишки уходят по столичным ценам, поставщики остаются, деньги текут, склад дышит. Жилин мог стать этим каналом, и упускать такую возможность было бы абсолютной глупостью.

Только вот между мной и Жилиным стоял комендант, и вот тут начинались настоящие сложности.

Борис Семёнович Гнедич, комендант Сечи, полностью соответствовал своей фамилии и был из той породы чиновников, которые не просто сидят на потоке, а становятся частью этого потока, как жирная пробка в трубе: ничего не течёт мимо, всё проходит через них, и с каждого литра остаётся налёт, который со временем нарастает до неприличия, но убрать его нельзя, потому что без пробки труба развалится.

За двенадцать лет он превратил свою должность в идеальную машину по извлечению прибыли из всего, что двигалось, дышало или имело хоть какую-то ценность. Торговцы платили за право торговать, ходоки платили за право выходить в Мёртвые земли, скупщики платили за право скупать, а те, кто не платил, обнаруживали, что в Сечи внезапно закончились «лицензии», «разрешения» или «свободные складские помещения», причём всё это происходило с такой бюрократической невозмутимостью, что придраться было не к чему.

В прошлой жизни я видел таких людей десятками: мелкие спортивные чиновники, которые контролировали допуск на соревнования, распределение залов, выдачу лицензий, и каждый из них искренне считал себя незаменимым, хотя на деле был просто хорошо устроившимся паразитом, которого терпели, потому что менять его на другого такого же не имело смысла.

Проблема была в том, что комендант наверняка рассматривал сегодняшний приём как свою территорию, свой спектакль и свою возможность произвести впечатление на Жилина. Любой гость, который попытается выйти на купца напрямую, минуя хозяина вечера, рискует нарваться на неприятности, потому что Гнедич не из тех, кто прощает, когда его обходят. Он просто запомнит, а потом, через неделю или месяц, лицензия на торговлю внезапно «потеряется» в канцелярии, или инспекция обнаружит в лавке «нарушение санитарных норм хранения алхимических ингредиентов», или произойдёт ещё какая-нибудь бюрократическая гадость, которую невозможно оспорить, потому что формально всё по закону.

Значит, мне нужно было не обходить коменданта, а сделать так, чтобы он сам захотел меня подвести к Жилину. Или хотя бы не мешал. А для этого нужен рычаг, и рычаг посерьёзнее, чем «мы оба знаем, что ты берёшь взятки», потому что об этом знала вся Сечь, включая бродячих собак у рыночной площади, и кто-то в столице наверняка получал свою долю, иначе Гнедич не просидел бы на этом месте так долго.

Так что информация о его коррупции в качестве рычага совершенно не годилась. Шантажировать коменданта взятками было всё равно что грозить рыбе утоплением. Нужно что-то другое. Что-то личное, такое, о чём Гнедич не хотел бы, чтобы узнали в столице, где сидел человек, который поставил его на должность и мог с этой должности снять одним росчерком пера.

Я положил приглашение на прилавок, побарабанил пальцами по дереву. Ладно, Артём. Подумай. Что ты знаешь о Гнедиче помимо очевидного?

Грузный. Маслянистые глаза. Привычка смотреть на всё через призму личной выгоды. Женат, причём жена, если верить слухам, осталась в столице и перебираться в Сечь не собиралась, что, в общем-то, понятно: добровольно переехать из столицы на край света, где вместо театров кабаки, а вместо светских раутов пьяные драки ходоков, согласится разве что человек с очень специфическим представлением о развлечениях.

Ещё ходили разговоры, что жена из семьи какого-то крупного столичного чиновника, но кого именно и насколько крупного, я не знал, а слухи в Сечи имели свойство раздуваться до неприличия.

Впрочем, и слухов было достаточно, чтобы попробовать потянуть за эту веревочку. Жена при чиновнике в столице, муж один на краю света. Мало ли что за двенадцать лет могло накопиться такого, о чём жене и её папаше лучше бы не знать. Может, ничего, и Гнедич жил монахом, ел постное и по вечерам перечитывал письма супруги при свечах. А может, он всё-таки не особо скрывался и прилично наследил.

Гадать можно было до вечера, а можно было отправить Лису собрать информацию. Девчонка выросла в Нижнем городе, знала каждую крысиную нору и каждую сплетню, а чужие секреты тянула на свет с той же ловкостью, с какой когда-то тянула чужие кошельки.

Я вернулся на площадку.

Данила уже гонял бойцов по кругу, и делал это с той спокойной, методичной жёсткостью, которую перенял у меня и которая за последний месяц превратилась в его собственный тренерский стиль: негромкие команды, точные поправки, ни одного лишнего слова. Бык работал в паре с худым парнем по имени Тихон и, судя по тому, как у Тихона тряслись руки, здоровяк наконец перестал жалеть спарринг-партнёров, что не могло не радовать.

Сизый, разумеется, обнаружился в тени у дальней стены, где он устроился на перевёрнутом ведре и сосредоточенно чистил перья на груди с таким видом, будто это было занятие государственной важности.

— Братан! — он поднял голову при моём появлении. — А ты знаешь, что у меня до сих пор песок в таких местах, о которых я даже вслух говорить стесняюсь?

— Ты стесняешься говорить вслух? С каких пор?

— С тех пор, как ты мне объяснил, что «публичное обсуждение интимной гигиены снижает боевой дух отряда». Цитата, между прочим!

— Приятно знать, что хоть что-то из моих слов ты запоминаешь. Лису не видел?

— Лиску? — Сизый почесал затылок когтем. — Да она после тренировки куда-то шмыгнула, как обычно. Эта девка вообще не ходит, а появляется и исчезает, будто у неё портальные руны на пятках. Хочешь, поищу?

— Не надо. Она сама появится.

И, конечно, я оказался прав, потому что Лиса обладала тем сверхъестественным чутьём на моменты, когда наставнику что-то нужно, которое невозможно натренировать и которое у неё было врождённым, как у хорошей охотничьей собаки чутьё на дичь.

Я стоял у края площадки, наблюдая, как Данила гоняет вторую группу по отработке связок, и прокручивал в голове варианты подхода к коменданту, когда мысли сами собой свернули куда-то не туда, и я, не заметив, как это произошло, негромко пробормотал:

— А лисички взяли спички, подожгли слону яи…

— Что-что?

Я моргнул и обнаружил, что худая фигура с вечно прищуренными глазами стоит в двух шагах от меня и смотрит с выражением, в котором любопытство боролось с подозрением, что наставник наконец тронулся умом.

— Да нет, ничего такого, — я тряхнул головой, выныривая из размышлений. — Просто задумался. Лисичка, у меня для тебя задание будет.

— Надо чего-то поджечь? — спросила она с такой готовностью, что на секунду мне стало не по себе за будущее Сечи.

— Нет, но мне нравится твой энтузиазм. Задание другое. Мне нужна информация по коменданту, и не финансы, про его откаты и мзду знает каждая собака. Мне нужно то, чего собаки не знают. Личное. Куда он ходит, когда думает, что никто не видит. С кем встречается за пределами резиденции. Есть ли у него в городе что-то или кто-то, о чём в столице лучше бы не узнавали.

Лиса чуть наклонила голову, и глаза сузились ещё больше, если это вообще было возможно.

— Когда нужно?

— До вечера.

Она потёрла кончик носа, и я заметил, что ногти у неё снова обкусаны до мяса, хотя ещё неделю назад казалось, что она наконец бросила эту привычку.

— Негусто по времени, — сказала она, прикидывая что-то в голове. — По деньгам у меня на него три тетрадки, там всё разложено, кто кому сколько и за что. По личному копать не приходилось, повода не было. Но кое-что слышала. Слухи, обрывки. Нужно проверить.

— Что за слухи?

— Одна из девочек у мадам Розы рассказывала, что комендант перестал к ним ходить примерно год назад, может чуть больше. Раньше захаживал регулярно, всегда к одной и той же, Милке рыжей, щедро платил, а потом разом перестал. Милка пожаловалась хозяйке, Карина навела справки и тоже ничего не нашла. Решила, что остепенился или нашёл кого-то на стороне, и забыла. Но человек вроде Гнедича не «остепеняется» просто так. Он либо умер, либо нашёл что-то получше.

Я кивнул. Именно такая ниточка мне и была нужна.

— Найди, что получше. У тебя четыре часа.

— Три, — поправила Лиса, соскользнув с лавки. — Мне ещё переодеться надо, если в Верхний город лезть.

— У тебя есть, во что переодеться?

Она посмотрела на меня с тем выражением оскорблённого профессионализма, с каким хирург смотрит на пациента, спрашивающего, умеет ли доктор держать скальпель.

— Наставник. Я могу выглядеть как служанка, как дочка торговца, как нищенка и как ученица из Академии. Четыре комплекта. Профессия обязывает.

— Иди.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, и я подумал, что через пару лет эта девчонка будет опаснее любого шпиона в Империи, если, конечно, я успею вложить ей в голову достаточно дисциплины, прежде чем природная склонность к авантюрам заведёт её туда, откуда будет очень сложно выбраться.

А пока Лиса работала, у меня было ещё одно дело, которое по сложности переговоров легко могло соперничать с кейсом коменданта, а по непредсказуемости результата и превзойти.

Мне нужно было уговорить Серафиму пойти на приём, а Серафима Озёрова и светские мероприятия сочетались примерно так же, как кошка и наполненная ванна: теоретически её туда можно засунуть, практически чревато увечьями для всех участников.

Несколькими часами ранее…

Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.

Фрол опять дурил.

Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.

Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.

Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.

А теперь эти руки ничего не могли сделать, потому что Фрол сидел в комнате через коридор, целый и живой, спасённый мальчишкой, которому Кондрат задолжал так, что при одной мысли об этом долге внутри шевелилось что-то неудобное и незнакомое, и отказывался ехать туда, где его могли нормально долечить, потому что «не хочу, и всё».

Кондрат пришёл в Сечь мальчишкой, с Фролом на руках и без единого живого человека, которому было бы до них дело. Стал добытчиком, потом ходоком, потом атаманом, не ради власти и не ради славы, а просто потому, что так он мог кормить Фрола, одевать Фрола, защищать Фрола. Простая логика, которая не требовала объяснений и которая работала безотказно, пока не случился конфликт с Кривым, едва не утопивший Сечь в крови.

Кондрат побеждал в той войне, и все об этом знали, но именно в тот момент, когда оставалось только дожать, из столицы пришло предложение от человека, которому не отказывают. Кондрат забрал своих людей и уехал, а Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя весь город прекрасно помнил, кто кого пощадил.

Фрол уехал с ним, потому что Кондрат не оставил бы брата в Сечи ни при каких обстоятельствах. Но Фрол был Туровым, а Туровы не умели жить тихо и делать то, что им говорят. Поэтому когда он подрос, то сразу вернулся в Сечь и пошёл в ходоки, потому что ходить за Третий порог было у него в крови, и никакие столичные деньги и никакая столичная жизнь не могли этого вытравить. И допрыгался.

Кондрат сжал кулак, разжал. Бессмысленно. Злиться на Фрола было всё равно что злиться на плохую погоду: бесполезно, утомительно и ничего не изменит.

Он повернулся к столу, на котором лежал артефактный меч в потёртых ножнах. Перед любым выходом Кондрат первым делом проверял оружие, даже если шёл всего лишь на приём к коменданту, где самое опасное, что могло случиться, это отравление паршивым вином, которое Гнедич выдавал за столичное.

Кондрат потянулся к мечу и замер, потому что за спиной тихо, без скрипа и без стука, открылась дверь.

— Я просил не беспокоить, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе было ровно столько холода, чтобы любой слуга развернулся и вышел, не дожидаясь второго предупреждения.

— Ты много чего просил, Кондрат, — произнёс голос за спиной. — Например, времени. И я его дал. Но у моего терпения есть дно, и ты до него добрался.

Кондрат не шевельнулся. Просто стоял, глядя на меч, и внутри, там, где у людей попроще зарождалась паника, медленно разливался холодный, тяжёлый покой, который приходил всякий раз, когда ситуация переставала быть управляемой и оставалось только принять то, что есть, и работать с тем, что осталось.

Голос он узнал мгновенно, потому что за годы службы слышал его достаточно, чтобы узнать из тысячи, и каждый раз, когда этот голос звучал, мир вокруг становился проще и страшнее одновременно, потому что варианты исчезали, а на их месте оставались приказы. Кондрат медленно повернулся.

Громобой стоял у закрытой двери, заполняя собой проём так, что между его плечами и косяком оставалось ровно по ладони с каждой стороны, а бритая голова почти касалась дверного косяка. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись по его лицу от скулы через лоб и уходили за затылок, и при каждом вдохе они чуть пульсировали, как пульсирует земля перед тем, как содрогнуться.

Пол вздрогнул. Еле заметно, на грани ощущения, но Кондрат почувствовал подошвами сапог лёгкую вибрацию, которая шла не от шагов, а от самого присутствия этого человека, как будто камень под ногами признавал хозяина и здоровался с ним по-своему.

Громобой не смотрел на Кондрата. Он лениво осматривал комнату, задерживая взгляд на вещах с той неторопливой основательностью, с которой каменщик осматривает кладку: здесь трещина, здесь раствор держит, здесь всё ровно. Светлые, неподвижные глаза скользнули по разложенной на стуле одежде, по стакану с недопитой водой на подоконнике, по мечу на столе, и задержались на ножнах чуть дольше, чем на остальном.

Кондрат усмехнулся. Невесёлой, кривой усмешкой человека, который понимает, что только что услышал первые слова приговора, и ещё не знает, насколько он окончательный. Потом спокойно взял меч со стола, вытянул лезвие на ладонь из ножен, посмотрел на собственное отражение в полированной стали и медленно, демонстративно задвинул обратно.

— Сядь, — ровным тоном приказал Громобой.

Кондрат сел на край кровати, потому что стул был завален одеждой, а единственное кресло в комнате Громобой занял сам, опустившись в него с той осторожностью, с которой большие люди садятся на хлипкую мебель, — медленно, будто проверяя, выдержит ли оно его вес.

Кресло скрипнуло, но всё-таки выдержало.

Несколько секунд они молчали. Громобой устроился, положил широкие ладони на подлокотники, и Кондрат увидел, как под кожей на его руках перекатываются линии печати, тёмно-бурые, рельефные, словно корни дерева, проросшие сквозь человеческую плоть. Печать архимага. Такая, при виде которой умные люди начинают вспоминать, нет ли у них срочных дел на другом конце города. Или страны.

— Ты меня разочаровал, Кондрат, — спокойно произнес глава Длани. — У тебя было простое задание. Приехать сюда, сблизиться с мальчиком Морном, войти в его доверие и ждать дальнейших указаний. Для человека твоего уровня — работа совсем несложная.

Он замолчал и посмотрел на Кондрата, давая время усвоить услышанное.

— Но вместо этого ты похитил его людей, угрожал его команде, едва не покалечил тех, кого мальчик считает своими, и заработал себе репутацию человека, которому он совершенно не доверяет. Единственное, что тебя спасло от полного провала, — это то, что Морн оказался умнее, чем ты думал, вытащил из твоего брата паразита и получил тебя в должники. Но должник — это не доверенное лицо, Кондрат. Морн держит тебя рядом, потому что ему это выгодно, а не потому что он тебе верит. Разницу, надеюсь, объяснять не нужно.

Кондрат молчал. Внутри поднималось желание возразить, объяснить, рассказать про Фрола, про паразита, про то, что в тот день, когда он приехал в Сечь с чётким планом и холодной головой, ему сообщили, что брат при смерти, и план вместе с холодной головой рассыпались как песок, потому что когда Фролу грозит опасность, остальной мир перестаёт существовать.

Он хотел сказать именно это, но промолчал, потому что Громобой и так всё знал. И про Фрола, и про паразита, и про то, как Кондрат «поплыл». Знал и всё равно пришёл за ним.

— Фрол… — начал Кондрат и замолчал.

— Я знаю про Фрола, — перебил его архимаг. — И я понимаю, что ты сделал то, что сделал, потому что он для тебя всё. Но ты принял обязательства, Кондрат, и эти обязательства не исчезают, когда тебе становится тяжело. Ты был нужен здесь, рядом с Морном. Но вместо этого ты устроил войну с мальчишкой, которого должен был приручить.

Кондрат сцепил пальцы и уставился на них, на белый шрам поперёк костяшек, на руки, которые всю жизнь делали одно и то же: расчищали дорогу для Фрола. Люди, деньги, сила, должности, всё это существовало только для того, чтобы брат был жив и в безопасности, и когда в своё время Громобой предложил ему работу, Кондрат согласился не из преданности и не из страха, а потому что это был лучший способ защитить единственного человека, ради которого стоило вставать по утрам.

Но сейчас, слушая ровный голос человека, который мог убить его одним движением пальца, Кондрат понимал, что Громобой прав, потому что результат действительно был один: задание провалено, и никакие обстоятельства этого не отменяли.

— Ты прав, — сказал он. Коротко и без оправданий. — Я сорвался.

Громобой кивнул. Не одобрительно, а так, как кивают, когда человек наконец перестаёт вилять и говорит то, что есть.

— Расскажи мне про мальчика, — сказал он после небольшой паузы.

Кондрат поднял голову и посмотрел на Громобоя.

— У пацана стержень, — сказал он. — Это первое, что я в нём подметил. Семнадцать лет, ранг Е, один на краю света и с ощущением, что все вокруг его считают бракованным. Любой другой на его месте давно бы согнулся, спился или нашёл тихий угол, где можно сгнить, никому не мешая. А этот стоит и смотрит на тебя так, будто у него в голове план на ближайшие десять лет. И несколько запасных планов на случай, если первый не сработает. И ведёт себя при этом так, будто вырос не во дворце Великого Дома, а на улицах Нижнего города, где тебя никто не станет жалеть и где каждый день нужно доказывать, что ты не мальчик для битья.

Он помолчал, подбирая слова.

— Когда я похитил его людей, он сразу пришёл за ними, со своим капитаном и криоманткой из Академии. Втроем против моих ребят. Дрянной расклад, и он это прекрасно понимал, но всё равно пришёл, потому что не бросает своих. А за столом переговоров сидел так, будто это я к нему на приём пожаловал, а не он ко мне, где мои люди могли порезать его на ленточки в любую секунду. Спокойный, точный, каждое слово на месте, и при этом думает на три хода вперёд. И это всего в семнадцать лет!

— Храбрость — это хорошо… — протянул Громобой.

— Нет… я бы не сказал, что это храбрость… — Кондрат качнул головой. — Храбрость — это когда тебе очень страшно, но ты всё равно делаешь. А у него внутри нечто другое. Он принимает ситуацию, какой бы она ни была, и сразу начинает соображать, как с ней работать. Не жалуется, не геройствует, не тратит время на то, чтобы выглядеть сильным, а просто делает то, что нужно. Как человек, который давно понял, что мир ему ничего не должен, и перестал на это обижаться.

Громобой слушал молча, и только линии печати на его руках чуть пульсировали в такт какому-то внутреннему ритму.

— И ещё кое-что, — добавил Кондрат, и сам удивился тому, что собирается это сказать. — Он мог не спасать Фрола. Мог отказаться, потребовать гарантии, поставить условия, выкрутить мне руки, благо повод у него был. После всего, что я сделал, любой нормальный человек на его месте сказал бы «сам разбирайся со своим братом» и имел бы на это полное право. А он просто сел и сделал то, чего не смогли сделать ни лекари, ни артефакты. Без условий и без торга.

Громобой долго молчал, глядя на Кондрата, и что-то в его лице едва заметно изменилось, как будто последние слова Кондрата легли на какую-то внутреннюю чашу весов и чуть качнули её в нужную сторону. Потом он медленно встал из кресла.

— Ты знаешь, что я должен с тобой сделать, — сказал архимаг.

Кондрат знал. Когда он принял предложение о работе, ему объяснили правила. Задания выполняются, и если что-то идёт не так по причинам, которые от тебя не зависят, это одно дело, но когда агент проваливается по собственной глупости или слабости, за это приходится отвечать, потому что система, которая прощает такие вещи, перестаёт быть системой.

Кондрат не двинулся с места, продолжая сидеть с прямой спиной и руками на коленях. Он не храбрился и не строил из себя героя, а просто знал, что когда от тебя ничего не зависит, единственное, что ты ещё можешь контролировать — это собственное достоинство.

— Делай, — коротко произнес он, смирившись со своей участью.

Громобой поднял правую руку ладонью вниз, и комната изменилась.

Медленно, как меняется давление перед грозой, когда воздух густеет и уши закладывает, и тело само хочет присесть, хотя непонятно почему. Каменный пол под ногами Кондрата перестал быть мёртвой породой, сложенной каменщиком и забытой на века, и стал чем-то живым… чем-то, что было продолжением его руки, его воли, его силы, застывшей в граните и готовой проснуться по первому слову.

Плиты под сапогами Кондрата мягко, почти нежно прогнулись, обхватив его ступни снизу и с боков, как ладонь обхватывает яблоко. Без боли, без давления, почти ласково, но шевельнуть ногами было уже невозможно, и оставалось только сидеть и чувствовать, как тонны камня под тобой, вокруг тебя и над тобой просыпаются и становятся чужой волей.

Кондрат был магом ранга А. Он ходил за Третий порог и возвращался. Он побеждал людей, от одного вида которых обычные гвардейцы мочились в штаны. А три месяца назад семнадцатилетний наследник Великого Дома и опытный капитан гвардии вышли против него вдвоём и вчистую ему проиграли, потому что Кондрат Туров знал, как побеждать, и делал это всю жизнь.

А сейчас он сидел в гостевой комнате и не мог пошевелить ногами, хотя человек напротив всего лишь поднял ладонь. Вот что такое архимаг… вот чего не объяснят учебники с их рангами и классификациями: один давит изо всех сил и потеет, а второй существует рядом, и этого достаточно, чтобы ты понял, насколько ты на самом деле ничтожен.

Воздух стал тяжёлым, густым, почти каменным, и с каждым вдохом лёгкие работали чуть труднее, будто сам воздух густел вместе с камнем, подчиняясь тому же хозяину. Давление нарастало медленно, неумолимо, с той бесстрастной последовательностью, с которой гора давит на собственное основание.

Кондрат почувствовал, как каменные пальцы сжимаются плотнее вокруг его ступней, как плита под кроватью прогибается вниз, утягивая его в пол. Воздух в лёгких уплотнялся, и каждый вдох требовал чуть больше усилий, чем предыдущий. Когда смерть перестаёт быть абстракцией, мысли становятся очень простыми и очень ясными.

— Позаботься о Фроле… пожалуйста… — сказал он хрипло, потому что воздуха уже почти не оставалось.

И в этот момент Громобой опустил руку, и давление исчезло мгновенно, будто кто-то выдернул пробку из бутылки. Камень под ногами снова стал просто камнем, воздух снова стал просто воздухом, и Кондрат вдохнул так глубоко, что рёбра заныли.

— Трон помнит твои прошлые заслуги, — таким же ровным тоном произнёс архимаг. — Безупречная работа, каждое задание выполнено чисто. Этого достаточно, чтобы ты получил ещё один шанс. Последний, Кондрат. Если ты провалишь и его, я приду снова, и в следующий раз не остановлюсь и убью вас обоих. Сначала тебя, потом твоего безмозглого брата, из-за которого у тебя постоянно проблемы.

Кондрат стиснул челюсть, чтобы сдержать порыв: встать, взять меч и хотя бы попытаться атаковать, потому что никто не имеет права угрожать Фролу. Только вот они оба понимали, что Громобой не угрожал. Он просто объяснял правила, которые Кондрат давным давно принял. И именно это понимание позволило ему сдержаться.

— Хорошо… что от меня требуется?

Архимаг достал из-за обшлага мундира запечатанное письмо и положил на стол рядом с собой.

Печать была незнакомой, без гербов и символов, просто капля серого воска. Но Кондрат знал, что за этой безликостью стоит тот, чьи приказы Громобой передавал и чьё имя не произносилось вслух. За все годы службы он ни разу не встречался с этим человеком лично, только получал письма через Громобоя, и каждый раз инструкции были настолько точны и настолько далеко просчитаны, что у Кондрата не возникало сомнений: кем бы ни был его настоящий хозяин, с ним лучше не связываться.

— Точные указания прочитаешь после, — сказал глава Длани. — Но если вкратце, то речь о деле государственной важности, от которого зависят наши отношения с Союзом Свободных Стай. Они прислали сюда своего человека, и работать ты будешь именно с ней.

Громобой повернулся к окну и кивнул.

В это мгновение в оконной раме шевельнулась тень, затем бесшумно перетекла через подоконник и выпрямилась в полный рост. На Кондрата смотрела химера-гепард: кошачья морда с пятнистой шерстью, янтарные глаза с вертикальными зрачками, длинные золотистые волосы, которые водопадом падали на плечи, затянутые в тёмную кожу.

Туров посмотрел на неё, потом на Громобоя.

— Она что, ждала за окном весь разговор, чтобы эффектно появиться?

— Я ждала за окном, — ответила химера ровным голосом, — потому что Громобой попросил не входить, пока он не закончит. Он закончил.

— Мира, — представил Громобой. — Союз Свободных Стай. Мира, это Кондрат Туров, о котором тебе рассказывали.

Мира чуть наклонила голову, разглядывая Кондрата янтарными глазами с вертикальными зрачками, и хвост за её спиной, длинный, гибкий, обвитый вокруг голени, чуть качнулся из стороны в сторону. Кондрат знал этот взгляд: так смотрят, когда оценивают, стоит ли человек потраченного времени, и решение ещё не принято.

— Рассказывали, — подтвердила она. — И не скажу, что я довольно выбором напарника.

— Аналогично, — сказал Кондрат и позволил себе короткую невесёлую усмешку. — Что от меня нужно?

— Мира всё объяснит, — ответил Громобой, поднимаясь. Кресло скрипнуло с облегчением. — У вас будет время. Но перед тем, как вы приметесь за дело, нам нужно посетить одно мероприятие.

Он подошёл к двери и обернулся. Большая, тяжёлая фигура в дверном проёме, бурые линии печати на лице, светлые неподвижные глаза.

— Сегодня вечером у коменданта приём, и я хочу увидеть молодого Морна своими глазами…

Карета тряслась на ухабах, и Феликс Морн с каждым толчком ненавидел Сечь чуть сильнее, хотя они ещё даже не доехали.

Дорога была отвратительной. Последние тридцать километров представляли собой то, что оптимист назвал бы «трактом», а реалист — направлением, по которому однажды проехала телега и с тех пор больше никто не удосужился поправить колею. Карету швыряло из стороны в сторону с монотонной жестокостью, от которой у кучера, судя по доносившимся сверху проклятиям, давно закончились приличные слова, а у Феликса закончилось терпение примерно в тот момент, когда они миновали последний нормальный город и впереди осталась только пыль, камни и перспектива провести вечер в дыре на краю света, куда отец отправил его с поручением, от которого хотелось кому-нибудь врезать.

Письмо лежало во внутреннем кармане камзола, и Феликс чувствовал его сквозь ткань, как чувствуют занозу — постоянно, раздражающе, с острым желанием выдернуть и выбросить.

Феликс. Мне известно обо всём.

Четыре слова, от которых похолодело внутри, когда он прочитал их впервые, а потом стало жарко, потому что за холодом пришла злость, а за злостью — понимание того, что отец наблюдал за ним всё это время, все четыре месяца, пока Феликс выстраивал схему с баронствами, нанимал людей, планировал каждый ход, гордился каждой удачной диверсией, и при этом искренне считал, что действует незаметно.

А оказывается, что всё это время его отец просто молча наблюдал и ждал, пока его младший сын наиграется.

Феликс выругался про себя. Злиться на отца было бессмысленно, он это знал по опыту, потому что злость на Родиона Морна разбивалась о его равнодушие, как волна о гранитную стену, и единственное, чего добивался злящийся, — это чувства собственной глупости.

Но хуже всего оказалось то, что последовало за разносом. Отец вызвал его в кабинет, усадил напротив и спокойно, по-деловому объяснил, что отправляет его в Сечь с предложением о союзе. Страховая система, которую Артём запустил для ходоков, по мнению Родиона, имела потенциал, выходящий далеко за пределы захолустного города на краю Мёртвых земель, и отец хотел, чтобы Феликс предложил брату ресурсы рода для масштабирования: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у Артёма не было и без чего его бизнес задохнулся бы в стенах Сечи.

Щедро, разумно и… унизительно настолько, что Феликс, выйдя из кабинета, просидел у себя десять минут, глядя в стену, потому что единственной альтернативой было вернуться к отцу и сказать всё, что думает. Только вот спорить с Родионом Морном об уже принятом решении было занятием настолько же бессмысленным, насколько и вредным для здоровья.

Четыре месяца! Четыре месяца он работал. Не спал ночами, выстраивал схемы, подкупал нужных людей, просчитывал каждый ход на три шага вперёд. Белозёрский, разбойники на трактах, чиновники с поддельными «нарушениями» — вся конструкция была выстроена так, чтобы баронства Артёма задыхались медленно, методично и без единого следа, который можно было бы привязать к Феликсу. Красивая работа, достойная сына Великого Дома.

А отец одним письмом превратил всё это в детскую шалость, за которую взрослый человек даже не стал ругать, а просто отмахнулся и дал «настоящее задание».

Карету тряхнуло особенно сильно, и Феликса бросило вбок. Тёплая ладонь легла ему на бедро, придержав, и Алиса сказала:

— Осторожнее.

Она сидела рядом, близко, потому что карета была рассчитана на двоих, но стены у неё были толстые, а сиденья узкие, и Алиса с самого начала пути устроилась так, что её плечо касалось его плеча, а колено — его колена, и каждый раз, когда карету подбрасывало, соприкосновение становилось чуть плотнее и чуть дольше, чем требовала простая физика.

Ладонь осталась на бедре ещё секунду. Потом Алиса убрала руку, но медленно, проведя кончиками пальцев по ткани так, что Феликс почувствовал это прикосновение не только бедром, но и где-то значительно выше, в районе солнечного сплетения, где приятный жар и раздражающая невозможность сосредоточиться на чём-либо, кроме её пальцев, смешивались в коктейль, от которого мысли путались, а злость отступала на задний план, уступая место чему-то более первобытному.

— Я в порядке, — недовольно выдохнул он.

Алиса чуть повернулась к нему, и в тесноте кареты это движение получилось таким, что вырез платья оказался прямо в поле зрения Феликса, и он с кристальной ясностью понял, что она знала, что он посмотрит, знала, как именно посмотрит, и расположилась так не случайно, а с той отточенной грацией, которую вбивали в благородных девиц с пелёнок и которой Алиса владела лучше, чем иные мечники владели клинком.

— Расскажи мне ещё раз, — попросила она, и голос её был мягким, тёплым, с той интонацией, которая говорила: мне интересно не потому, что я должна слушать, а потому что мне интересен ты. — Что именно отец написал про эти… как их там? Страховки?

Феликс заставил себя отвести взгляд от выреза и посмотреть ей в глаза, но это было ненамного легче, потому что зелёные глаза Алисы Волковой обладали тем же свойством, что и остальные части её тела: заставляли забывать, о чём ты думал секунду назад.

— Масштабирование, — хрипло произнёс он. — Отец считает, что страховая система, которую Артём придумал для ходоков, может работать шире. Караваны, ремесленники, торговцы. Вся Империя, если довести до ума. И он хочет, чтобы я приехал к брату и предложил помощь рода.

Он помолчал.

— Помощь, Алиса. Мне — ему. Человеку, которого я четыре месяца пытался задушить.

Алиса склонила голову, и тёмные волосы, уложенные в дорожную причёску попроще обычного, скользнули по плечу, обнажив линию шеи, и Феликс не мог не подумать — потому что думал об этом каждый раз, когда видел эту линию, — как было бы провести губами по этой коже, от ключицы до уха, и услышать, как дрогнет её голос. Тот самый идеально контролируемый голос, которым она сейчас произнесла:

— Твой отец видит дальше, чем мы оба. Так что не унижение, мой милый. Это шанс.

— Шанс, — повторил он с горечью. — Прийти к Артёму с поклоном и предложением, которое он может принять или отвернуть, и в обоих случаях я выгляжу как мальчик на побегушках у собственного отца.

— Ты выглядишь, — Алиса повернулась к нему полностью, и её колено скользнуло по его колену так, что бедро прижалось к его бедру плотнее, и Феликс ощутил тепло её тела сквозь слои ткани, — как наследник Великого Дома, который приехал к ссыльному брату с предложением, от которого тот не сможет отказаться. А это, мой дорогой, называется «позиция силы».

Она положила ладонь ему на руку, ту самую, которая сжимала кулак, и её пальцы мягко, настойчиво разжали его пальцы один за другим, и в этом жесте было столько интимной уверенности, что Феликс на секунду забыл, о чём они говорили.

— Сам подумай, — продолжила Алиса, и большой палец её медленно, кругами, поглаживал его запястье, и этот маленький, почти невинный жест посылал по руке волны, от которых хотелось схватить её за талию и притянуть к себе. — Артём сидит в Сечи. Один, без ресурсов рода, без выхода на имперские рынки. Его бизнес растёт, но упирается в потолок. А ты приезжаешь и предлагаешь ему то, чего у него нет и без чего он задохнётся. Кто из вас двоих в этой ситуации зависит от другого?

Феликс посмотрел на неё, и сквозь туман возбуждения начала проступать идея. Не та, которую вложил отец в его голову, а другая, более острая и более его.

— Торговые каналы, — сказал он медленно. — Связи с купцами. Выход на столичные рынки. Если всё это будет идти через меня…

Алиса улыбнулась, и всего на секунду показалось, что за маской проглянуло что-то настоящее.

— Если всё это будет идти через тебя, — повторила она, и пальцы её переплелись с его пальцами, и она поднесла его руку к своим губам и едва ощутимо коснулась костяшек, но от этого прикосновения у Феликса перехватило дыхание, — то Артём может сколько угодно считать себя хозяином своего маленького королевства. Но ключ от его замка будет всё равно у тебя.

Феликс замер.

Вот оно! Это будет поводок… Красивый, удобный, обшитый бархатом поводок, который Артём наденет сам, добровольно, с благодарностью, потому что поводок будет выглядеть как подарок.

Отец хочет, чтобы он предложил помощь? Прекрасно. Он предложит, щедро, открыто, по-братски. А потом, когда торговые каналы, связи и деньги будут проходить через его руки, каждый шаг Артёма будет зависеть от его доброй воли, каждая сделка потребует его одобрения, каждый успех случится с его разрешения. Зачем душить баронства разбойниками и подкупленными чиновниками, когда можно просто стать единственным мостом между братом и остальным миром? Это намного красивее, тоньше и куда опаснее.

— Ты умная женщина, — сказал Феликс.

— Женщина? — Алиса приподняла бровь с наигранной обидой и чуть выпятила нижнюю губу, что при других обстоятельствах заставило бы Феликса забыть собственное имя. — Мне всего восемнадцать, Феликс! Я ещё даже замуж не вышла. Какая я тебе женщина?

— Самая опасная из всех, кого я знаю.

Губы дрогнули от сдержанной улыбки, и Алиса качнула головой, убирая прядь за ухо.

— Я всего лишь направила тебя в правильную сторону. А ответ ты нашёл сам, потому что достаточно умён, чтобы видеть то, что другие пропускают. Мне повезло оказаться рядом с мужчиной, который умеет думать.

Он знал, что это лесть. Знал, что Алиса Волкова раздавала комплименты с той же расчётливой точностью, с какой аптекарь отмеряет яд, но всё равно почувствовал, как внутри разливается тёплое, собственническое удовольствие, потому что одно дело понимать, что тобой манипулируют, и совсем другое — заставить себя от этого не кайфовать. Особенно когда её пальцы только что касались твоих губ, а мысль, которую она подсунула, была чертовски хороша.

Тем временем Алиса откинулась на спинку сиденья и скрестила руки под грудью, отчего вырез платья стал ещё выразительнее.

— А как ты думаешь, — спросила она, и голос стал чуть задумчивее, — Артём обрадуется, увидев меня?

Феликс посмотрел на неё. На зелёные глаза, на губы, которые только что касались его руки. На свою невесту, которая ещё совсем недавно была невестой его брата. И почувствовал, как где-то внутри шевельнулось нехорошее чувство.

— А тебе это важно?

— Мне важно понимать, чего ожидать, — ответила Алиса ровно. — Сцены от бывшего жениха нам обоим ни к чему.

— Сцен не будет, — сказал Феликс. — Артём никогда не показывает, что ему больно. И судя по тому, какая информация доходит из Сечи, за последние месяцы он стал в этом только лучше.

— В этом вы с ним похожи… — заметила Алиса, глядя в окно.

— Нет, — отрезал Феликс и сам услышал, как резко это прозвучало.

Карету тряхнуло на ухабе, ладонь Алисы легла ему на бедро и скользнула чуть выше, к внутренней стороне, и на несколько секунд Феликс перестал думать о братьях и стратегиях, потому что мир сузился до пяти тёплых точек на его ноге.

— Мы почти приехали, — сказала Алиса, убирая руку. — Приведи себя в порядок.

Феликс одёрнул камзол, провёл ладонью по волосам. За окном потянулись первые постройки Сечи, приземистые, серые, построенные явно для выживания, а вовсе не для жизни.

— Дыра, — сказал Феликс.

— Дыра, в которой твой брат за четыре месяца сделал больше, чем комендант за двенадцать лет, — поправила Алиса, и это снова была правда, и это снова было неприятно.

Карета поднялась по холму, миновала вторую стену и остановилась у резиденции коменданта, где часовые при виде герба Морнов на дверце вытянулись так, будто им одновременно наступили на ноги.

Феликс вышел первым, выпрямился, расправил плечи и подал руку Алисе. Она приняла её и вышла с той безупречной грацией, с которой делала всё, прекрасно осознавая, как ложится свет факелов на её платье и на её волосы.

Что ж, подумал Феликс, оглядывая резиденцию. Игра началась.

Первым из кареты вышел Феликс.

Вот вроде совсем молодой пацан, а двигался так, будто ему тридцать и он владеет половиной города: спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят, ровно на столько, чтобы это читалось как уверенность, а не как высокомерие. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой сидел без единой складки, волосы уложены так, будто карету не швыряло по ухабам последние тридцать километров, а несли на руках ангелы по облакам из взбитых сливок.

Мой младший брат умел достойно себя преподнести, этого у него не отнять.

Я активировал Дар, и золотистые строчки привычно поползли поверх реальности.

Феликс Морн. Ранг С. Потенциал А. Три ошибки в энергетическом цикле, две из которых можно исправить за полгода при грамотном наставнике. Эмоциональное состояние: напряжение — 41%, решимость — 28%, злость — 14%, страх — 9%, остальное размазано мелкой крошкой по десятку пунктов.

Следом вышла Алиса, и площадь перед резиденцией мгновенно стала декорацией к её появлению, потому что Алиса Волкова не умела входить в пространство — она умела только его занимать. Зелёное платье, изумруды в тёмных волосах. Чертовски красивая, этого у неё не отнять. Другое дело, что красота Алисы Волковой работала как казино: заманивает, кружит голову, обещает больше, чем собирается дать, а на выходе оставляет без последних штанов.

Я знал, откуда эта красота. Тот же разворот скул, тот же подбородок, та же манера держать голову, будто весь мир существует для того, чтобы на неё смотреть. Только у матери половину этого лица закрывала серебряная маска, а дочь понятия не имела, что мать жива и живёт в том самом городе, куда она только что приехала.

Алиса Волкова. Ранг С. Потенциал В. Эмоциональное состояние: контроль — 52%, любопытство — 24%, расчёт — 16%, и где-то на самом дне, едва заметное, как царапина на полированном стекле, — волнение, 6%. Остальное было упаковано так аккуратно, что даже Дар считывал её с усилием, будто пытался прочитать книгу сквозь матовое стекло.

Надо же. Четыре месяца не виделись, а она всё такая же: красивая, умная и абсолютно непроницаемая. Впрочем, нет. Волнение было новым. В прошлый раз, на церемонии, его не было вовсе. Если не считать сожаления о потерянной сделке.

Что-то в неё всё-таки изменилось.

Они ещё не заметили нас, занятые комендантом, который катился к ним по ступеням с энергией бильярдного шара, пущенного с горки. Гнедич на ходу выдёргивал салфетку из-за воротника и пытался одновременно поклониться, расправить мундир и изобразить на лице радушие, которое при его комплекции и маслянистых глазах выглядело примерно так же убедительно, как улыбка на морде жабы.

Младший брат и бывшая невеста, которая теперь невеста младшего брата, на приёме, о котором я сам узнал только сегодня утром. Случайностью тут не пахло даже отдалённо, потому что папа не делал ничего случайно, а значит, делегация приехала по мою душу.

— Сима, — негромко сказал я, — меняем программу. Вечер стал интереснее.

Серафима проследила мой взгляд, и я почувствовал, как воздух между нами похолодел на пару градусов раньше, чем она успела что-либо сказать.

— Это ведь не просто визит вежливости, — сказала она, не отрывая взгляда от кареты. — Морны не ездят на край света без причины.

— Не ездят, — согласился я. — Значит, причина достаточно серьёзная, чтобы отец отправил младшего сына через полстраны по дороге, на которой даже лошади периодически матерятся.

Серафима повернулась ко мне.

— Девушка рядом с ним — это она? Волкова?

— Она.

Озёрова посмотрела на Алису, которая в этот момент что-то говорила коменданту с безупречной улыбкой, и температура упала ещё на градус.

— Мне отморозить ей что-нибудь?

— Пока нет. Но держи эту мысль наготове.

Феликс обернулся первым. Может, почувствовал взгляд, может, заметил краем глаза движение, но в тот момент, когда его глаза нашли меня, я увидел, как по строчкам Дара прошла рябь: напряжение прыгнуло с сорока одного до пятидесяти трёх, а злость с четырнадцати до двадцати двух.

Алиса заметила меня на долю секунды позже, и куда лучше контролировала свои эмоции: та же осанка, та же улыбка, тот же спокойный взгляд зелёных глаз, в котором не было ни удивления, ни растерянности, а только холодное, цепкое внимание. Потом её взгляд переместился на Серафиму и задержался на секунду дольше, чем требовалось для простого любопытства. Платье, глаза, уши — Алиса считала всё за одно мгновение, быстро и цепко, не задерживаясь ни на одной детали, но и не пропуская ни одной.

Комендант между тем добрался до кареты и уже тряс руку Феликса с таким жаром, будто встречал не пятнадцатилетнего мальчишку, а самого Императора, причём Император задолжал ему денег и наконец приехал отдавать.

Алисе досталось отдельное приветствие: Гнедич перехватил её ладонь обеими руками, склонился и прижался губами к пальцам так долго и с таким влажным усердием, что это больше напоминало не поцелуй, а попытку пообедать.

Впрочем, Волкова всё равно не отдёрнула руку, но по тому, как едва заметно дрогнули уголки её губ и как она после поправила перчатку, было ясно, что при первой же возможности она продезинфицирует место поцелуя всеми доступными методами.

Я пошёл к ним, потому что тот, кто подходит первым, сам выбирает дистанцию, темп и условия разговора. Серафима двинулась рядом, и воздух вокруг неё стал чуть морознее, чем позволяла погода. За нами, шаркая когтями по мостовой, увязался Сизый, который до этого момента с интересом разглядывал лошадей кортежа и, судя по его лицу, прикидывал, удастся ли стянуть что-нибудь из седельных сумок, пока охрана отвлеклась.

Гнедич, увидев меня за спинами гостей, на секунду замялся, но тут же нашёлся и замахал рукой, приглашая присоединиться с тем суетливым радушием, которое у него включалось автоматически при виде любого человека, от которого могла быть польза.

— Артём Родионович! Какое совпадение, а я только что встречаю вашего уважаемого брата! Прошу, прошу, пойдёмте все вместе, я распоряжусь насчёт мест за столом…

— Борис Семёнович, — я кивнул ему коротко, давая понять, что ценю гостеприимство, но в предстоящем разговоре он будет явно лишним. Гнедич был не дурак и мгновенно сориентировался: улыбка осталась на месте, но сам он отступил на шаг, освобождая пространство между мной и Феликсом.

Я посмотрел на Феликса.

— Ну, здравствуй, братишка. Далеко же тебя отец загнал.

Феликс дёрнул щекой.

— Я приехал по собственной воле…

Дар показал ровно то, что я и ожидал: искренность на нуле, а вот решимость держать маску до последнего — под потолок.

— Конечно, — согласился я, и в голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, потому что насмехаться над пятнадцатилетним парнем, которого отец отправил через полстраны с поручением, было бы мелко, а снисходить к человеку, который долгие годы вкалывал без выходных, пока прежний Артём гулял, было бы несправедливо. — Рад тебя видеть, Феликс.

Он посмотрел на меня, пытаясь понять, издеваюсь я или нет, и по показателям Дара было видно, что ответа он так и не нашёл.

Алиса шагнула вперёд, и пространство вокруг неё мгновенно перестроилось: Феликс отступил на полшага, даже не заметив этого, а Гнедич, который как раз набирал воздух для очередной любезности, выдохнул его впустую.

— Артём, — произнесла она тёплым, мягким голосом. — Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, Алиса. А ты всё такая же.

Я не стал уточнять, что именно имел в виду, и по тому, как на долю секунды замерла её улыбка, понял, что уточнять и не требовалось: Алиса сама перебрала все варианты, от «красивая» до «расчётливая суууу… то есть не очень хорошая женщина».

Зелёные глаза чуть сузились, улыбка вернулась на место, а взгляд скользнул к Серафиме с тем фальшивым теплом, которое красивые женщины направляют на других красивых женщин, когда хотят дать понять, что заметили и оценили их, но ни капли не впечатлились.

— А нас не представят?

— Серафима Озёрова, — сказал я. — Моя спутница.

— Озёрова, — повторила Алиса, слегка наклонив голову. — Древний род, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — коротко ответила Сима.

— А мы, кажется, виделись однажды, — продолжила Алиса тем же мягким, обволакивающим тоном. — На балу у Орловых, лет пять назад? Ты была совсем юной. Помню, все обсуждали твои… — пауза, идеально отмерянная, — … необычные черты. Тебе они очень к лицу.

И вот это был удар. Мягкий, обшитый бархатом, с улыбкой и комплиментом, но удар: «необычные черты» вместо «уши», напоминание о том, что Серафиму обсуждали, что она была объектом чужого любопытства, и всё это подано как невинная светская любезность, к которой невозможно придраться, потому что формально Алиса сказала только приятное.

Температура вокруг Серафимы упала на пару градусов, и я увидел, как на её запястьях проступил тонкий слой инея.

— Благодарю, — процедила Серафима. — А ты, должно быть, та самая Алиса Волкова? Артём о тебе рассказывал…

Она замолчала, и пауза, которую она выдержала, была не такой точной, как у Алисы, не такой отрепетированной, но по-своему эффективной, потому что заставляла собеседника гадать, что именно рассказывал, и ни один из вариантов не был приятным.

Алиса улыбнулась.

— Надеюсь, только хорошее.

— О, он был очень… — Серафима подбирала слово, и я видел, что она вот-вот скажет что-то такое, после чего вечер закончится раньше, чем начнётся.

Я взял её за руку. Спокойно, естественно, переплёл свои пальцы с её пальцами и чуть сжал. Серафима замерла на полуслове. Пальцы были ледяными, в буквальном смысле, но через секунду чуть потеплели, и она крепко сжала мою ладонь в ответ.

— Я был исключительно честен, — закончил я за неё и улыбнулся Алисе. — Как и во всём остальном. Дурная привычка, никак не избавлюсь.

Алиса посмотрела на наши сцепленные пальцы. Всего секунду, может меньше, но достаточно, чтобы Дар зафиксировал короткий провал по контролю эмоций, после которого она мгновенно взяла себя в руки.

— Честность в наше время — редкость, — сказала она ровно. — Впрочем, ты всегда умел удивлять.

И по тому, как она это произнесла, было ясно, что «удивлять» в её устах не было комплиментом. Походу меня только что подкололи за произошедшее на церемонии.

— Братан! Я понял! — голос Сизого ворвался в разговор с грацией кирпича, влетевшего в витрину антикварной лавки. Химера, до этого момента мирно изучавший что-то на мостовой, вдруг поднял голову, уставился на Алису жёлтыми глазами с вертикальными зрачками и ткнул в её сторону когтистым пальцем. — Да это же та самая, которая с тобой помолвку расторгла!

Тишина, наступившая после этих слов, была такой густой, что в ней можно было утопить лошадь.

Феликс побледнел. Алиса моргнула, и это было, пожалуй, самое сильное проявление эмоций, которое я видел на её лице за весь разговор. Серафима рядом со мной издала звук, который при большом желании можно было интерпретировать как подавленный смешок.

— Сизый… — начал я.

— Чё? Я чё-то не то сказал? — химера непонимающе завертел головой. — Ну а чё такого-то? Ты сам рассказывал, помнишь? Про церемонию, про кольцо! Это ж она, нет? Зелёные глаза, тёмные волосы, всё сходится! Ты ещё говорил, что она…

— Сизый.

— А, понял, понял. — Он поднял обе ладони в примирительном жесте. — Молчу. Тема закрыта. Хотя, братан, если честно, ситуация немного неловкая, потому что она теперь с твоим братом, а ты с морози… — он покосился на Серафиму, осёкся и мгновенно сменил курс с инстинктом существа, привыкшего маневрировать между гневом Серафимы и собственным языком, — … с прекрасной госпожой Озёровой, и все стоят тут, и никто не знает, что сказать, и, кстати, братан, а кабан уже готов? Потому что я с утра не ел, ну если не считать тех булок, а булки не считаются, и вообще я, пожалуй, пойду проверю, как там дела с ужином, а вы тут сами разберитесь, ладно?

И не дожидаясь ответа, Сизый развернулся и потрусил к входу в резиденцию, на ходу бормоча что-то о том, что братан опять влип в бабские дела, а ему, боевому товарищу, даже кабана спокойно пожрать не дадут.

Я проводил его взглядом и мысленно пообещал себе, что когда-нибудь напишу книгу о том, как голубь-химера с нулевым чувством такта умудряется разряжать ситуации, в которых опытные дипломаты сломали бы себе шею.

— Какой у тебя… колоритный спутник, — заметила Алиса, провожая химеру взглядом, в котором читалось искреннее желание превратить мою химеру в чучело.

— Это Сизый, — пояснил я. — С манерами у него, конечно, беда, но зато он честный до неприличия и в бою стоит троих. А что языком мелет без остановки — ну так идеальных людей не бывает. Химер, впрочем, тоже.

Феликс, судя по лицу, всё ещё переваривал услышанное, но быстро собрался, выпрямился и заговорил деловым тоном.

— Артём, я приехал не просто так. У меня предложение. От отца.

Я посмотрел на него, потом на Алису, и картинка наконец-то сложилась.

Предложения от отца я ждал давно, рано или поздно Родион Морн должен был протянуть руку к тому, что росло в Сечи без его участия, потому что «папаня» физически не мог смотреть на деньги, которые текли мимо его кармана.

Но я думал, что он пришлёт кого-то из своих людей, управляющего или доверенного купца, а он прислал младшего сына и мою бывшую невесту. Это было красиво и очень в его стиле: Феликс привозит деловое предложение, а Алиса одним своим присутствием напоминает мне о том, что я потерял, и намекает на то, что могу вернуть, если буду вести себя правильно.

Хотя, если честно, я с трудом представляю, как бы они объясняли повторную рокировку женихов, но знал Родиона достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: он бы нашёл способ подать это так, будто иначе и быть не могло.

Так что мне не нужен был Дар, чтобы прочитать, что стояло за их приездом. Достаточно было знать отца.

— Дай угадаю, — сказал я наконец. — Отец узнал про страховую систему, оценил потенциал, решил, что это можно масштабировать далеко за пределы Сечи, и отправил тебя сюда с предложением, от которого я якобы не смогу отказаться: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у меня нет и без чего бизнес рано или поздно упрётся в потолок. Какое щедрое предложение…

Феликс стоял неподвижно, не зная как реагировать на мою осведомлённость.

— Только вот проблема в том, — продолжил я, — что любая помощь от отца — это всего лишь поводок, который он пытается набросить на мою шею. Сегодня он даёт свои каналы и связи, завтра начинает указывать, как ими пользоваться, а послезавтра я снова живу по расписанию Родиона Морна, и вот от этого я, знаешь ли, успел отвыкнуть. И кстати, раз уж мы заговорили честно, Феликс, — я посмотрел ему в глаза, — разбойники на трактах, завышенные пошлины, караваны, которые вдруг стали ходить мимо моих баронств… это ведь тоже была отцовская забота, верно?

При слове «разбойники» Дар показал такое, что я на секунду забыл о разговоре: дикую, яростную смесь паники и чего-то похожего на стыд, которая полыхнула у Феликса внутри так ярко, что едва не ослепила, и которая совершенно не вязалась с реакцией мальчика, который просто передаёт послание отца. Я убрал это наблюдение в дальний ящик, потому что разбираться с ним прямо сейчас, посреди разговора, было бы глупо, а вот потом, в тишине, оно вполне могло оказаться самым ценным, что я получил за весь вечер.

— Так что передай отцу, что я не отвечаю на его письма не потому, что они теряются в дороге. Мне нечего ему сказать. А если он решил поиграть в заботливого главу рода после всего, что было, пусть найдёт кого-нибудь с памятью покороче.

Я помолчал и добавил мягче, потому что моя злость была направлена не на младшего брата, а на человека, который его сюда прислал:

— Так что не лезьте в мои дела, Феликс. Мне ничего не нужно от рода Морнов.

Феликс стоял передо мной, прямой, в своём безупречном камзоле, и Дар рисовал картину, на которую было больно смотреть: обида, злость, и где-то совсем глубоко, под слоями гордости и дисциплины, боль мальчика, который всю жизнь был вторым и только-только получил то, что считал заслуженным, а теперь рисковал потерять это снова.

И мне, честно говоря, было его жаль. По-настоящему, без иронии и без снисхождения, потому что Феликс Морн работал больше, чем я когда-либо работал в этом теле, и заслуживал лучшего, чем роль посыльного при отце, который использовал собственных детей как расходный материал.

— И вот что ещё, Феликс, — сказал я, и сказал это так, чтобы он услышал то, что я имел в виду, а не то, что привык слышать. — Без сарказма и без подвоха. У Морнов наконец есть наследник, который это заслужил. Ты вкалывал, пока я валял дурака, так что наследство твоё, и я на него не претендую. Ни сейчас, ни потом.

Феликс смотрел на меня, и Дар показывал такую кашу из эмоций, что систематизировать её не было никакого смысла: злость и благодарность, облегчение и подозрение, всё вперемешку, потому что он приехал к врагу, а нашёл человека, который отдавал ему всё, чего он хотел, просто и бесплатно, без торга и условий.

И он совершенно не понимал, почему я это делаю.

Гнедич стоял в двух шагах и явно мечтал оказаться где-нибудь в другом месте, и, желательно, как можно дальше. Оно и понятно: при нём только что фактически послали главу одного из Великих Домов, и присутствовать при таком не хотел бы никто, а уж тем более чиновник, чья карьера целиком зависела от умения не оказываться между молотом и наковальней. Впрочем, мне его неудобство было только на руку: чем больше людей видели, что я не имею к роду Морнов никакого отношения, тем лучше для меня и тем спокойнее будет жить дальше.

— Борис Семёнович, — я повернулся к коменданту и кивнул на Феликса с Алисой, — позаботьтесь о моём брате и его невесте. Они проделали долгий путь.

Гнедич закивал с облегчением человека, которому наконец дали понятную задачу, и засуетился вокруг гостей с удвоенным рвением. Я же сжал пальцы Серафимы, и мы двинулись к входу.

Вечер только начинался…

До входа в резиденцию оставалось шагов двадцать, и я умудрился впихнуть в них столько мыслей, что голова едва не треснула по швам.

Я только что, да ещё и при Гнедиче, послал собственного отца и отказался от рода Морнов, а значит, и от наследства, за которое половина аристократов Империи перегрызла бы друг другу глотки. И всё бы ничего, но Гнедич хранил чужие секреты примерно так же успешно, как алкоголик хранит непочатую бутылку водки, так что к утру об этом будет знать половина Сечи, к завтрашнему вечеру новость облетит весь город, а через неделю слухи доползут до столицы.

Причём обрастут такими подробностями, что в столичной версии я, вероятно, буду не просто отрекаться от рода, а лично плюну отцу в лицо, вызову его на дуэль и ещё прихвачу с собой фамильное серебро.

И вот тут начиналось интересное.

С одной стороны, я только что снял с себя броню. Фамилия Морн в этом мире работала как щит: можно было не любить, не уважать, но тронуть наследника Великого Дома означало тронуть весь Дом, а на такое решались только самоубийцы и идиоты. Теперь этого щита нет. Каждый мелкий говнюк, который раньше обходил меня стороной из страха перед отцом, теперь пересчитает расклады и может решить, что семнадцатилетний пацан без рода за спиной — это скорее добыча, чем угроза.

Но была и другая сторона, и вот тут я позволил себе усмехнуться. У Родиона Морна хватало врагов, серьёзных и терпеливых, из тех, кто годами ждал возможности ткнуть старого графа мордой в грязь, но не решался, потому что связываться с Великим Домом целиком выходило себе дороже.

А тут такой подарок: родной сын, который уже успел наделать шума в Сечи и доказать, что кое-чего стоит, публично отрекается от папочки и остаётся один на другом конце Империи. Для любого, кто ненавидел Родиона, поддержать меня означало одновременно вложиться в перспективного союзника и плюнуть графу в его самодовольную физиономию, а такая комбинация в аристократическом мире ценилась на вес золота.

Мне, если честно, было глубоко плевать на их мотивы. Хотят насолить отцу — пожалуйста, флаг в руки и барабан на шею. Главное, что по дороге к своей мести они понесут мне деньги, связи и выход на имперские рынки, а я найду всему этому применение получше, чем чья-то застарелая обида на графа Морна.

И первым делом стоило поговорить с Жилиным, купцом, который мог кратно увеличить мои доходы. Если, конечно, мы договоримся.

Я толкнул дверь.

Зал резиденции коменданта напоминал мужика, которого затолкали в парадный мундир на два размера больше: ткань висит, воротник съехал набок, но зеркала в доме, слава богу, нет, и мужик искренне считает, что выглядит великолепно.

Заплатки свежего дерева на потемневших от сырости стенах смотрелись как пластыри на небритой роже, а на потолке красовалась фреска с батальной сценой, от которой время оставило одну лошадиную жопу. Зато вино на подносах оказалось приличным, что для Сечи само по себе граничило с чудом.

Зато народу было битком, человек пятьдесят, не меньше.

Гнедич явно постарался, и я мог оценить ход его мысли: атаманы кучковались у дальней стены, и наверняка не просто так, а чтобы знаменитый купец, едва войдя в зал, сразу увидел знакомые лица из прежней жизни и почувствовал себя среди своих.

Купцы и мелкие скупщики расположились у противоположной стены, подальше от людей, которых обдирают на каждой сделке, и делали вид, что страшно увлечены разговором между собой.

Комендант хотел показать гостю обе стороны местной жизни, только вот загнать их в один зал оказалось примерно так же мудро, как запереть двух кобелей с одной костью и надеяться, что они не подерутся.

Я перехватил бокал с проплывающего мимо подноса, сделал глоток и с удивлением обнаружил, что вино вполне приличное, а не та кислятина, которой обычно потчуют гостей в местных заведениях.

Сам виновник сегодняшнего мероприятия стоял в дальнем углу: грузный, широкоплечий, с бородой, подстриженной так, чтобы не падала в тарелку, и, судя по пятнам на вороте, не всегда успешно. Вокруг него крутились двое помощников и какой-то местный торговец, который заглядывал купцу в глаза с преданностью дворовой шавки, учуявшей мясо из хозяйской кухни.

Дар показал то, что я примерно ожидал: спокойствие, уверенность и лёгкую скуку. Ранг В, причём это потолок, которого он достиг семнадцать лет назад, но даже без Дара было видно, что эта махина продолжает держать себя в отличной форме и при желании может навалять большинству присутствующих.

Впрочем, дрался Жилин давно, а вот торговал каждый день, и именно это делало его по-настоящему опасным собеседником. Путь от ходока, который таскает добычу из Мёртвых земель за копейки, до купца, который ворочает караванами на полконтинента, не проходят на одном везении. Такой человек за свою жизнь выслушал тысячи предложений, раскусил сотни врунов и похоронил десятки конкурентов, так что дешёвые трюки с ним точно не прокатят.

Так что говорить надо будет прямо и по делу.

Я свернул Дар и обвёл зал обычным взглядом, отмечая расстановку фигур на доске. Кондрат стоял у противоположной стены, и выглядел так, будто мысленно находился где-то очень далеко от этого зала. Он поймал мой взгляд, коротко кивнул, и на этом наш «разговор» закончился, потому что всё, что нужно было сказать друг другу, требовало совсем другой обстановки.

Я отвёл взгляд и уже собирался поискать Гнедича, когда Серафима тронула меня за локоть.

— У него хорошее настроение, — сказала она, кивнув куда-то в сторону стола с закусками.

Проследив за её взглядом, я обнаружил пернатого, который, само собой, уже освоился в этом зале, как в собственной столовой. Сизый стоял у блюда с нарезанным мясом, склонив голову набок, и с видом знатока выбирал следующий кусок, хотя предыдущие проглотил с такой скоростью, что официант рядом, судя по всему, даже не успел заметить, куда они делись.

— Подозрительно хорошее, — согласился я, уже прикидывая, что этот пернатый учудит сегодня.

Впрочем, Сизый мог подождать. Пока у него было мясо и хорошее настроение, он вполне мог обойтись без моего внимания, а это уже само по себе было подарком судьбы.

Я покосился на Серафиму. Бледно-голубое платье сидело на ней так, что у пары мужиков на лестнице чуть шеи не свернулись, когда мы поднимались к главному входу. Другое дело, что Серафима Озёрова в толпе незнакомых людей оставалась бочкой пороха рядом с открытым огнём, где достаточно одного косого взгляда или неосторожного слова, чтобы половина зала узнала на собственной шкуре, каково это — получить обморожение третьей степени. Но сегодня она держалась спокойно, и я даже позволил себе понадеяться, что вечер обойдётся без жертв.

Мы взяли по бокалу, нашли место у колонны и устроились наблюдать. Зал жил своей жизнью: атаманы гудели у дальней стены, купцы перешёптывались у противоположной, а между ними циркулировали официанты, чиновники и люди, чьё назначение в этом зале было мне пока неясно. Минут через десять, когда я уже успел рассмотреть большинство присутствующих и мысленно рассортировать их на полезных, бесполезных и потенциально опасных, взгляд снова зацепился за Жилина.

Купец стоял в дальнем углу, и к нему тянулись один за другим, как к святому источнику в засуху. Каждый что-то предлагал, каждый заглядывал в глаза, каждый старался понравиться.

Именно поэтому соваться к нему самому было нельзя. За сегодняшний вечер Жилин выслушает человек сорок таких просителей, и каждый из них придёт с протянутой рукой, а человек с протянутой рукой в глазах такого купца теряет половину веса ещё до того, как откроет рот.

Фамилия Морнов тоже не козырь, а скорее наоборот: серьёзные купцы сторонились работы с Великими Домами, потому что прекрасно знали, чем такое партнёрство заканчивается. Сначала тебе жмут руку, потом эту руку выкручивают, а потом отрывают вместе с плечом, и всё это с искренней улыбкой и уверениями, что тебе оказали великую честь быть обобранными такими уважаемыми людьми.

Так что мне нужно, чтобы Жилин захотел поговорить именно с Артёмом, а не с наследником Морнов. И для этого меня должны были правильно представить, с рекомендацией, которая заставит купца слушать, а не лениво отмахиваться от очередного мальчишки с громкой фамилией.

Кондрат отпадал. Даже с другого конца зала было видно, что атаман сегодня где-то не здесь: взгляд тяжёлый, отсутствующий, направленный куда-то внутрь себя. Да и просить Турова о чём-либо мне пока не хотелось, у нас и так предстоит серьёзный разговор перед его отъездом, и нагружать его ещё одним долгом до этого разговора было бы тактически глупо.

Оставался Гнедич. С комендантом давно пора было поговорить по-человечески, потому что такой человек, с его должностью, его аппетитами и привычкой совать нос в каждую щель, мог либо помогать, либо мешаться под ногами, и я предпочитал определить это сам, пока он не выбрал второе. Представление Жилину станет хорошим началом, проверкой на управляемость, а заодно покажет Гнедичу простую вещь: сотрудничество со мной приносит значительно меньше хлопот, чем попытки играть против.

Я поискал его глазами и нашёл у входа, но подойти пока не получалось: Гнедич обхаживал Феликса и Алису с таким рвением, что со стороны казалось, будто перед ним стоят не два молодых аристократа, а два сундука с золотом, которые вот-вот унесут, если он отвлечётся хотя бы на секунду.

Ладно. Подождём.

Ждать, впрочем, пришлось в компании. На приёмах всегда так: стоит остановиться у колонны с бокалом, и к тебе немедленно начинают стягиваться все, кому что-нибудь нужно, потому что человек с бокалом у колонны — это универсальная мишень, на которой крупными буквами написано «свободен для разговора».

Первым подгрёб Савельев, мелкий скупщик, которому Надежда сбывала остатки товаров, не дотянувших до её весьма строгого понимания о качестве ассортимента. Минуты три он тряс мне руку и с таким жаром расхваливал наши зелья, будто собирался номинировать их на имперскую премию. А дальше жар внезапно сменился вселенской скорбью, и лицо приобрело то выражение страдальческой нужды, которое у торговцев появляется ровно за секунду до слова «скидка».

Времена, оказывается, нынче тяжёлые, торговля еле дышит, а наценки такие, что честному скупщику впору самому идти в Мёртвые земли. Так что если бы уважаемый Артём Родионович нашёл в своём великодушном сердце возможность скинуть процентов десять с партии, Савельев бы это запомнил, оценил и при случае непременно отблагодарил.

Я ему ответил, что великодушное сердце у меня имеется, но открывается оно исключительно после того, как партнёры закрывают задолженность за прошлые две партии, а у Савельева, если мне не изменяет память, с этим пока негусто. Скупщик растворился в толпе так быстро, будто его втянуло сквозняком.

Следом набежал чиновник из канцелярии коменданта, потный, сладкоголосый, из той неистребимой породы людей, которые начинают каждое предложение с «я вот тут подумал» и заканчивают просьбой, от которой невозможно отделаться без прямого хамства.

Сегодня этот подумал о том, что у него есть дочка. Двадцать лет, дар определили ещё в детстве, но ни одна из столичных Академий её не приняла, потому что потенциал, по мнению всех, кто смотрел, оставлял желать лучшего. Отца это, впрочем, не останавливало. Единственная дочь, годы вложений, репетиторы, частные наставники, и после всего этого признать, что деньги ушли в пустоту? Нет уж, лучше найти нового наставника и попробовать ещё раз.

И тут, какая удача, в Сечи объявился молодой наставник, который, если верить слухам, творит чудеса даже с казалось бы безнадёжными случаями. И если бы многоуважаемый Артём Родионович нашёл время хотя бы взглянуть на девочку, то благодарность отца, как он сам выразился, «не будет иметь границ».

Я выслушал, поблагодарил за доверие и сказал, чтобы тот привёл дочь на следующей неделе, и я лично на неё посмотрю. Чиновник ушёл сияющий, будто я только что подписал его девочке пропуск в светлое будущее, хотя на самом деле не пообещал ровным счётом ничего.

— Я знаю его дочь, — сказала Серафима, когда чиновник отошёл достаточно далеко. — Бездарная и тупая, причём второе хуже первого, потому что бездарность можно компенсировать трудом, а тупость ничем не лечится.

— Жёсткая ты…

— Зато честная, — поправила Серафима. — Ты зря тратишь время.

— Может быть. А может, и нет. Я посмотрю на неё Даром и скажу точно, что в ней можно развить, потому что иногда проблема не в человеке, а в том, что все вокруг искали в нём что-то не то. А если она действительно окажется безнадёжной, я всегда смогу вежливо отказать. Зато прямо сейчас, не потратив ничего, кроме пары минут вежливого разговора, я получил благодарного чиновника в канцелярии коменданта, который уверен, что я оказал ему личную услугу. А такие контакты, Сима, могут когда-нибудь да пригодиться.

Серафима задумалась. Я видел, как она пытается уложить в голове логику, которая шла вразрез со всем, к чему она привыкла. За последние годы её единственным способом общения с людьми было «заморозь и отойди», и любой другой подход казался ей чем-то вроде иностранного языка, слова которого она слышит, но смысл пока ускользает.

— Я не понимаю, — сказала она наконец. — Ты этого человека увидел впервые в жизни. Он начал что-то лепетать про свою дочку, и ты за эту минуту уже разложил его по полочкам, придумал, как его использовать, и отправил восвояси с ощущением, что ему крупно повезло. Как ты умудряешься так быстро просчитывать людей?

— Люди простые, Сима. Каждый чего-то хочет и каждый чего-то боится, а если ты видишь и то и другое, дальше остаётся только выбрать, за какую ниточку потянуть. Этот хотел пристроить дочь и боялся, что я откажу. Всё, что мне нужно было сделать, это не отказать и не согласиться. Но знаешь, что действительно сложно?

Она чуть наклонила голову.

— Подпустить их достаточно близко, чтобы рассмотреть. Ты умная, Сима, но ты так привыкла отталкивать всех подряд, что даже не пытаешься разглядеть, кто перед тобой и чем он может быть полезен.

— Потому что люди по большей части — сволочи, — отрезала она.

— Чаще всего так и есть, — согласился я. — Но это не значит, что они не могут быть полезны. Ты живёшь с этими сволочами в одном городе, Сима, дышишь одним воздухом, ходишь по одним улицам. Можно, конечно, заморозить их всех и сидеть одной посреди ледяной пустыни. А можно научиться с ними работать и сделать так, чтобы каждый из них нёс тебе что-нибудь нужное, даже не подозревая об этом.

Серафима долго смотрела на меня, и в фиолетовых глазах что-то менялось, медленно, как лёд, который начинает подтаивать с краёв, но ещё держит форму.

— Ты страшный человек, Морн, — сказала она тихо.

— Мне больше нравится называть себя практичным, — усмехнулся я.

Серафима хотела что-то ответить, но тут к нам потянулся очередной доброжелатель с бокалом и заготовленной улыбкой, и разговор пришлось свернуть. Впрочем, поток просителей уже редел: кто хотел подойти, тот подошёл, а остальные рассосались по залу, нашли себе компанию поинтереснее или осели у стола с выпивкой.

Взгляд зацепился за вход. Феликс и Алиса как раз двинулись в глубь зала, и Гнедич, который последние полчаса вился вокруг них с неутомимостью цепного пса, наконец выпрямился, проводил их глубоким поклоном и на секунду остался один. Лучшего момента не будет. Я поставил бокал на ближайший поднос и двинулся через зал к коменданту, лавируя между гостями.

— Борис Семёнович. Замечательный вечер.

— Артём Родионович! — он улыбнулся широко и масляно, как человек, который привык улыбаться всем и каждому, потому что никогда не знаешь, кто тебе пригодится. — Рад, что пришли. Надеюсь, вам и вашей прелестной спутнице всё по вкусу. И, Артём Родионович, я хотел бы принести свои извинения за то, что не предупредил вас о присутствии вашего брата. Поверьте, я сам узнал об этом буквально в последний момент, мне никто не сообщил, и если бы я знал заранее, то непременно…

— Борис Семёнович, — я понизил голос ровно настолько, чтобы разговор остался между нами. — Забудьте про брата. У меня к вам просьба другого рода. Мне бы хотелось познакомиться с вашим главным гостем, с Жилиным, и ваша рекомендация очень бы помогла.

Гнедич замялся, и я буквально видел, как за маслянистыми глазками начинается лихорадочная работа, как у ростовщика при виде отчаявшегося должника: сколько стоит услуга, какой процент можно снять, и как бы так развернуть ситуацию, чтобы одолжение превратилось в долгосрочный контракт. Комендант Сечи не делал ничего бесплатно, это знал каждый, кто прожил в городе хотя бы неделю, и если бы за дыхание можно было брать пошлину, Гнедич давно бы обложил ею весь город.

— Артём Родионович, — начал он осторожно, — вы же понимаете, что Тимофей Андреевич — человек занятой, у него сегодня плотное расписание, и к нему полвечера выстраивается очередь. И я, конечно, догадываюсь, зачем он вам нужен. Караваны, имперские рынки, выход на большую торговлю — амбиции у вас, Артём Родионович, серьёзные, это видно. Но просто подвести вас и сказать «познакомьтесь» — это, боюсь, будет несерьёзно. Тут нужен… правильный подход.

Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать вес сказанного, а потом продолжил, чуть понизив голос:

— Но, разумеется, для вас я готов сделать исключение. Мы с Тимофеем Андреевичем, знаете ли, старые друзья. Я имею на него определённое влияние, и моя рекомендация для него очень много значит. Только вот, Артём Родионович, — он придвинулся чуть ближе, — давайте будем откровенны. Я вижу, что вы человек амбициозный, с размахом. Лавка, зелья, эти ваши страховки — это всё замечательно, но мелко. Если вы хотите расширяться по-настоящему, выходить на имперские рынки, вам понадобится не только Жилин. Вам понадобится человек здесь, на месте, который решает вопросы с бумагами, с разрешениями, с таможней. Человек, без которого ни один караван не выйдет из Сечи и ни один товар не пройдёт через ворота без недельной задержки.

Он замолчал, и во взгляде читалось: «Ну что, мальчик, ты ведь понимаешь, о ком я говорю?»

Я понимал. И даже отдавал должное: Гнедич не был дураком. Он прекрасно знал, зачем мне Жилин, просчитал ситуацию заранее и теперь выкладывал на стол свою карту. Логика была простая: ты хочешь Жилина, а Жилин хочет торговать, а торговать в Сечи без моей подписи не получится, так что давай-ка мы сразу договоримся о моей доле, и все будут счастливы.

— Борис Семёнович, — сказал я с вежливым вниманием. — Я правильно понимаю, что вы предлагаете мне партнёрство?

— Я предлагаю вам дружбу, — поправил Гнедич с улыбкой. — Дружбу, подкреплённую взаимным интересом. Скажем, пятнадцать процентов от ваших будущих сделок с Жилиным, и взамен вы получаете не просто рекомендацию, а мою личную гарантию того, что ни один ваш караван не застрянет на воротах, ни одна бумага не потеряется в канцелярии и ни одна проверка не придёт к вам в неудобный момент. Согласитесь, это справедливо.

Я чуть не присвистнул от такой наглости. Хотя, если честно, удивляться было нечему: Гнедич не продержался бы на этой должности столько лет, если бы не умел выжимать деньги из воздуха. И совсем сбрасывать его со счётов было бы глупо, потому что его люди в канцелярии действительно могли попить кровь: задержать караван на неделю, потерять разрешение, найти нарушение там, где его отродясь не было.

Власть в Сечи всегда получала свою долю, с этим спорить было бессмысленно. Другое дело, что доля эта должна была соответствовать реальной пользе, а не фантазиям коменданта о собственной значимости.

— Борис Семёнович, — сказал я. — Я ценю ваше предложение. Но пятнадцать процентов — это цена полноценного партнёра, который вкладывает деньги, рискует головой и работает наравне со мной. А вы предлагаете мне простое посредничество. Это стоит три процента, не больше, и вы об этом прекрасно знаете.

Гнедич покачал головой с выражением глубокого сожаления.

— Артём Родионович, три процента — это несерьёзно. Вы, видимо, не до конца представляете, сколько стоит бесперебойная работа канцелярии. Бумаги, разрешения, таможенные вопросы, улаживание конфликтов с местными — всё это требует усилий. Двенадцать. Меньше, при всём уважении, я принять не смогу.

— Пять, — сказал я. — И это щедро.

— Десять, — Гнедич улыбнулся, но глаза остались холодными. — И это моё последнее слово, Артём Родионович. Поймите правильно: дело ведь не только в знакомстве. Познакомиться вы и сами можете, вон он стоит, в двадцати шагах. Но что дальше? Допустим, вы договоритесь, пожмёте руки и начнёте торговать. А потом первый же караван застрянет на воротах, потому что в бумагах найдётся ошибка. Второй задержат на таможне, потому что разрешение оформлено не по форме. Третий вообще развернут, потому что кто-то в канцелярии решит, что печать не того цвета. И Жилин, человек умный, опытный, очень быстро посчитает, во что ему обходится работа с партнёром, у которого не налажены отношения с местной властью. А потом найдёт другого партнёра, у которого налажены. Так что давайте будем реалистами и обсудим адекватную цену.

Он говорил это с мягкой уверенностью человека, который привык получать свою долю и знал, что у него имеются для этого рычаги. И в чём-то он был прав: Гнедич мог превратить любое дело в Сечи в бесконечную бюрократическую пытку, и Жилин, при всём его весе, не стал бы тратить время на партнёра, за которым тянется шлейф нерешённых проблем с канцелярией.

Вот только Гнедич считал, что играет с семнадцатилетним мальчишкой, у которого нет выбора. И это была его главная ошибка.

— Борис Семёнович, — я улыбнулся, — прежде чем мы продолжим обсуждать цифры, позвольте мне рассказать о своей недавней прогулке.

Гнедич моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.

— О прогулке? — переспросил он с вежливым недоумением. — Артём Родионович, я не совсем понимаю, какое отношение…

— Самое прямое, Борис Семёнович, потерпите минутку. Так вот, я на днях прогуливался по Кузнечной, знаете, тихая такая улочка, уютная, в стороне от основных дорог. И обратил внимание на один дом, шестой номер, кажется, второй от угла. Очень милое место, палисадник ухоженный, шторы новые, и вообще видно, что кто-то вкладывает в него душу и, что характерно, деньги. Причём деньги немаленькие, судя по качеству работы. Я ещё тогда подумал: какой заботливый хозяин, наверняка прекрасный семьянин. Вы, случаем, не знаете, чей это дом?

Я произнёс это ровным, мягким, почти мечтательным тоном, каким обычно вспоминают о приятных мелочах. Ни намёка на угрозу, ни тени давления, просто человек делится впечатлениями о недавней прогулке.

Только вот Гнедич как-то резко перестал улыбаться. Сначала погасли глаза, потом застыли уголки губ, а потом вся маска радушного хозяина сползла, и из-под неё проступило совсем другое лицо, жёсткое, цепкое, привыкшее считать угрозы быстрее, чем Савельев считал скидки. И прямо сейчас оно считало очень и очень быстро.

— Так вот, — продолжил я всё тем же приятным, дружелюбным голосом, — возвращаясь к нашему разговору. Я подумал, что пять процентов, пожалуй, были с моей стороны чересчур щедрым предложением. Три процента, Борис Семёнович. За представление, за содействие канцелярии и за то прекрасное взаимопонимание, которое, я уверен, станет основой наших долгих и плодотворных отношений. Отношений, в которых мы оба будем помнить о том, как важно уважать чужие границы и чужие тайны.

Гнедич молчал. Я видел, как за прищуренными глазами идёт лихорадочная работа, перебираются варианты, просчитываются ходы, и каждый вариант упирается в одно и то же: Кузнечная, дом шесть, и мальчишка, который об этом знает. Наконец он сглотнул и выдавил:

— Хорошо, Артём Родионович. Три процента. Пойдёмте, я представлю вас Тимофею Андреевичу.

Он двинулся через зал, и на ходу к нему вернулась улыбка, привычная, масляная, для окружающих неотличимая от настоящей, но в спине появилась жёсткость, которой минуту назад не было, и шаг стал чуть быстрее, чуть резче, как у человека, которому хочется побыстрее закончить неприятное дело и больше к нему не возвращаться.

Мы были на полпути к Жилину, когда сбоку вынырнул слуга и что-то торопливо зашептал коменданту на ухо. Гнедич слушал секунды три, и этих трёх секунд хватило, чтобы комендант Сечи побелел до цвета собственного воротника, потом побагровел, потом побелел снова и повернулся ко мне с выражением человека, у которого земля только что ушла из-под ног.

— Артём Родионович, — выдавил он хриплым голосом. — Прошу меня простить, мне необходимо… мне срочно нужно к входу. Буквально на минуту. Я вернусь и непременно…

Он не договорил, развернулся и рванул к дверям с прытью, которой я от него не ожидал, расталкивая гостей и бормоча извинения на ходу.

— Ты поняла, что сейчас произошло? — спросил я Серафиму.

— Ни капли… — нахмурилась она, глядя в сторону входа.

По залу прокатилась волна беспокойства, та особая рябь, которая начинается, когда люди ещё не знают, что случилось, но уже чувствуют, что случилось что-то. Головы поворачивались к дверям, разговоры стихали, кто-то привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть, куда делся хозяин вечера. Гости у дальней стены переглядывались, атаманы насторожились, и даже купцы оторвались от своих бесконечных переговоров и уставились на вход с одинаковым выражением настороженного любопытства.

И тут от окна, перекрывая нарастающий гул, раздался голос, который я узнал бы из тысячи, потому что обладать такой глоткой и такой способностью использовать её в самый неподходящий момент мог только одно существо во всей Империи.

— БРАТАН! — Сизый стоял на подоконнике, вцепившись когтями в раму, и таращился на улицу через стекло, прижавшись клювом к самому окну. — БРАТАААН! Ты не поверишь! Там Мира приехала, прикинь! МИРА! И с ней какой-то здоровый мужик! Огромный такой, со страшной рожей! Она здесь, братан! Пошли встречать!

Я подошёл к окну и встал рядом с Сизым, который продолжал таращиться на улицу, прижавшись клювом к стеклу так, что на нём уже образовалось мутное пятно от его дыхания.

За стеклом, на ступенях резиденции, Гнедич раскланивался перед гостями с такой глубиной поклона, что ещё чуть-чуть, и он лбом подмёл бы мостовую. Впрочем, я его понимал, потому что человек, стоявший перед комендантом, заслуживал поклонов и покруче.

Память прежнего Артёма мгновенно показала картинку: приём в столице, парадный зал, и эта же фигура в дальнем углу, от которой остальные гости держались на почтительном расстоянии.

Громобой. Глава Длани Императора и, если верить слухам, один из сильнейших магов Империи. Его знал каждый, кто хоть раз бывал при дворе, а те, кто не бывал, знали по портретам и по рассказам, которые обычно заканчивались фразой «и больше мы этого человека не видели».

Бритая голова, плечи, каждое шириной с хорошую дверь, тёмно-бурые линии земляной печати на лице, различимые даже с расстояния.

Я мысленно присвистнул. Человек, который мог одним пальцем вмять в землю небольшую крепость, стоял на крыльце захолустной резиденции и терпеливо ждал, пока местный комендант закончит перед ним расшаркиваться. Это было примерно так же естественно, как увидеть боевого медведя на детском утреннике: вроде бы все живы, но вопросов больше, чем ответов.

Рядом с ним стояла Мира, и я не сразу её узнал, потому что привык видеть химеру-гепарда в походной коже и с когтями наготове, а не в чёрном вечернем платье, от которого у половины мужчин на крыльце, включая Гнедича, судя по всему, одновременно отказали все когнитивные функции.

Платье было пошито кем-то, кто прекрасно знал, как работать с одеждой для химер: ткань облегала кошачью фигуру так, будто сдалась без боя и просто повторила каждый изгиб, а на бедре шёл изящный шёлковый карман-петля, в который хвост улёгся тугой спиралью, обвившись вокруг бедра, и смотрелся при этом не как досадная звериная деталь, которую пришлось куда-то деть, а как продуманная часть силуэта, от которой взгляд скользил ниже строго по маршруту, намеченному портным.

Что, чёрт возьми, глава Длани Императора делает в нашей дыре? И почему он приехал вместе с Мирой?

Но додумать я не успел, потому что рядом со мной раздался звук, с которым когти скребут по дереву, и я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сизый срывается со своего места. Жёлтые глаза полыхнули такой отчаянной, щенячьей радостью, что на секунду в нём не осталось ничего от нахального, языкастого паразита, который полвечера терроризировал официантов и выносил мозг каждому, кто имел несчастье оказаться рядом. Был только голубь, который увидел единственного человека на свете, способного вернуть ему то, что он потерял.

— Сизый, стой!

Бесполезно. С тем же успехом можно было попросить голодного волка отойти от туши и подумать о вегетарианстве. Пернатый прошёл сквозь толпу гостей как нож сквозь масло, опрокинув по дороге поднос с бокалами и чиновника средней упитанности, и вылетел в распахнутые двери резиденции, оставив за собой звон стекла, возмущённый вопль и дорожку из серо-сизых перьев на паркете.

Я рванул следом, потому что выпускать Сизого в таком состоянии навстречу архимагу Длани Императора без присмотра было примерно так же разумно, как дать ребёнку заряженный арбалет и отвернуться.

На нагнать его получилось только на улице.

Мира стояла у подножия лестницы, и Сизый уже висел на ней, вцепившись когтями в рукав чёрного платья, и говорил, говорил, говорил, захлёбываясь словами так, будто тишина была его личным врагом.

— Мира! Мирка! Ты приехала! Я знал, я знал, что ты приедешь, я братану говорил, я говорил ему «она приедет, вот увидишь», а он такой «успокойся, Сизый», а я такой «не могу успокоиться, потому что Мира обещала», и ты приехала, ты реально приехала!

Он частил с такой скоростью, что слова налезали друг на друга, и клюв щёлкал между фразами, как трещотка в руках припадочного музыканта. Когти на рукаве Миры сжимались и разжимались, перья на загривке стояли дыбом, и весь он вибрировал с частотой, от которой, казалось, вот-вот развалится на составные части.

Стража у дверей дёрнулась было вперёд, но Громобой, стоявший в трёх шагах, поднял ладонь, и гвардейцы замерли на месте, будто их ноги приросли к камню. Что, учитывая специализацию архимага, было вполне возможно и в буквальном смысле. Сам Громобой наблюдал за Сизым с выражением, которое при большом воображении можно было принять за лёгкое веселье: уголок рта чуть дрогнул, светлые глаза прищурились, и в этом прищуре читалось что-то вроде «какой занятный персонаж…».

Гнедич за его спиной выглядел так, будто у него одновременно случился инфаркт, инсульт и приступ изжоги. Рот открывался и закрывался, но звуков не издавал, потому что ситуация, в которой химера-голубь висит на рукаве «высокого» представителя Союза Свободных Стай в присутствии главы Длани Императора, не была описана ни в одном учебнике этикета, и комендант просто не знал, какое выражение лица для неё полагается.

Впрочем, Мира сама разрядила ситуацию.

— Ну здравствуй, Сизый, — сказала она негромко. — Я тоже рада тебя видеть.

— Мира! Ну наконец-то! Я уже всех тут достал, братан не даст соврать, каждый день спрашивал, каждый день! А он мне «жди, Сизый, жди», а я жду, жду, с ума схожу, и вот ты тут, и я… — он сглотнул, клюв щёлкнул, и голос вдруг стал тише, острее. — Ты узнала? Ты нашла её? Ласка жива? Скажи, что жива, Мира, скажи, пожалуйста, ну скажи!

Голос на последних словах сорвался, и в нём не осталось ни нахальства, ни громкости, ни привычной клоунады, а было только одно: голый, незащищённый страх существа, которое боится услышать ответ на вопрос, который задаёт.

Мира не изменилась в лице.

— Нет… но у меня появилась хорошая зацепка.

Пернатый замер. Всё тело, которое секунду назад ходило ходуном, вдруг стало неподвижным, и только жёлтые глаза с вертикальными зрачками расширились так, что в них поместилось, кажется, всё крыльцо вместе с факелами и лестницей.

— Зацепка? — переспросил он шёпотом. — Это значит…

— Это значит, что у меня есть информация, — Мира чуть сжала его загривок. — Но об этом мы поговорим не здесь и не сейчас, а завтра. В спокойной обстановке. Я расскажу тебе всё, что удалось узнать.

— Но она жива⁈ Мира, просто скажи, она…

— Завтра, — повторила Мира, и в голосе появилась та мягкая, но непреклонная нота. — Я обещаю: завтра утром мы сядем, и я расскажу всё. Но сейчас мне нужно, чтобы ты потерпел ещё одну ночь. Ты справишься?

Сизый смотрел на неё, и я видел, как внутри него идёт война: отчаянное, рвущееся наружу желание узнать прямо сейчас, в эту секунду, здесь, на этом крыльце, билось о понимание того, что Мира не стала бы просить ждать без причины.

— Одну ночь, — выдохнул он наконец. — Ладно. Одну ночь. Но завтра, Мира. Ты обещала. Завтра утром. Я приду рано. Очень рано. Так рано, что петухи ещё спать будут. И ты мне всё расскажешь. Всё-всё. Без этих ваших умных словечек и без «ну, тут сложная ситуация». По-нормальному. Как есть. Договорились?

— Договорились, — сказала Мира, и улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, потому что «хорошая зацепка» и «хорошие новости» были далеко не одно и то же, и Мира достаточно долго прожила на свете, чтобы знать разницу.

Но Сизому этого хватило. Он отцепился от её рукава, шумно выдохнул, тряхнул перьями и обвёл крыльцо взглядом, будто только сейчас заметил, что на нём присутствует кто-то, кроме Миры. Жёлтые глаза остановились на Громобое, и я увидел, как химера склонил голову набок, разглядывая архимага снизу вверх с тем бесхитростным любопытством, с каким дворовый кот разглядывает незнакомую собаку.

— А это кто такой здоровый? — спросил Сизый, ткнув когтистым пальцем в сторону Громобоя. — Он с тобой, Мира? Он чё-нибудь знает про Ласку?

За спиной Громобоя раздался тихий сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Это снова Гнедич. Комендант побелел так стремительно, что, казалось, кровь покинула его лицо организованной эвакуацией, а пальцы вцепились в воротник мундира с такой силой, будто тот был единственным, что удерживало его в вертикальном положении, потому что вариант «химера-голубь тычет пальцем в главу Длани Императора и спрашивает, кто он такой» в его представлении о мире просто не существовал.

Мы с Мирой переглянулись и, не сговариваясь, одновременно отвесили Сизому по подзатыльнику. Я справа, она слева, и оба попали точно в загривок, с тем синхронным хлопком, который бывает только тогда, когда два человека думают абсолютно одинаково.

— ЭЙ! — Сизый втянул голову в плечи, схватился за загривок обеими руками и завертелся на месте, не зная, на кого возмущаться первым. — За что⁈ Братан! Мирка! Вы чего⁈ Я нормально спросил! Просто спросил! Вежливо! Что не так-то⁈

— Сизый, — сказал я терпеливо. — Перед тобой стоит глава Длани Императора.

Секунда тишины. Сизый замер с раскрытым клювом и поднятыми руками, и я буквально видел, как информация проходит путь от ушей до мозга, застревает на полдороги, возвращается, проходит заново и наконец добирается до той части сознания, которая отвечает за инстинкт самосохранения.

Жёлтые глаза медленно поползли вверх. От сапог к мундиру, от мундира к подбородку, от подбородка к бритой макушке, которая маячила где-то в районе второго этажа. Потом вернулись обратно ко мне, и в них читалось: «братан, а почему ты не предупредил, что рядом стоит человек, который может превратить меня в блин одним чихом?»

Громобой же молчал. Просто смотрел на Сизого сверху вниз, и уголок рта чуть подрагивал, удерживая выражение, которое грозило стать улыбкой.

— Ааа, — протянул Сизый, и голос его стал на октаву выше. — Длань. Императора. Ну да. Конечно. Очень приятно. Большая честь. Огромная просто. Колоссальная…

Он попятился, судорожно приглаживая перья, и физиономия его приобрела выражение существа, которое только что осознало масштаб собственного промаха и теперь пыталось выкрутиться с грацией слона, решившего спрятаться за фонарным столбом.

— Я, это… у меня там… дела, — забормотал он, продолжая пятиться к дверям. — Срочные дела. Да… очень срочные. Мне надо… надо морозилку проведать. Она без присмотра, знаете, она же может чего-нибудь заморозить, а это… и ещё мне… я братану обещал… ну, там по хозяйству, ножи наточить, сапоги почистить, вообще давно собирался, всё руки не доходили, а тут как раз повод, и вообще я чувствую, что на сегодня мне хватит свежего воздуха, так что пойду-ка я внутрь, выпью чего-нибудь, за здоровье Его Императорского Величества, само собой, за чьё же ещё!

Он споткнулся о порог, чудом удержал равновесие, отдал Громобою честь, причём не той рукой и не к тому месту, развернулся и исчез в зале с такой скоростью, будто за ним гнались все семь архимагов Длани одновременно.

Я проводил его взглядом и повернулся к Громобою.

— Прошу прощения за поведение моего друга, — сказал я. — Он давно ждал эту встречу с Мирой, а с терпением у него примерно так же, как с манерами.

Громобой посмотрел на меня сверху вниз, и «сверху вниз» в данном случае не было преувеличением, потому что мне пришлось запрокинуть голову так, будто я разглядывал верхушку сторожевой башни.

Вблизи он был ещё внушительнее, чем через окно: бурые линии печати на лице пульсировали при каждом вдохе, как жилы на шее борца в разгар схватки, а от него самого шло ощущение массы, и не той, что измеряется пудами, хотя и этой хватало, а другой, более глубокой, будто гора решила прийти на приём и для приличия натянула мундир.

— Наследник дома Морнов, как полагаю… — произнёс Громобой.

Я посмотрел ему в глаза. Светлые и неподвижные. Такие бывают у людей, которым врали так часто, что они научились чуять враньё раньше, чем собеседник откроет рот. С таким человеком лучше говорить как есть, потому что любую игру он раскусит в первые секунды вашего диалога.

— Просто Артём Морн, — сказал я. — С наследством и родом у нас всё очень непросто. Впрочем, вы наверняка в курсе…

Архимаг хмыкнул.

— Громобой… — сказал он, и голос был такой низкий, что рёбра завибрировали в резонанс, как стены дома, мимо которого прокатилась гружёная телега. — Но и это, как я понимаю, вы тоже уже знаете.

А потом я почувствовал, как что-то изменилось, и ощущение это шло от архимага, будто броня, наглухо закрывавшая его силу, вдруг стала прозрачной, намеренно и спокойно, как хозяин распахивает дверь перед гостем и говорит: заходи, посмотри, мне скрывать нечего. Я активировал Дар, потому что отказываться от такого приглашения было бы глупо, и золотистые строчки поползли поверх реальности, потянулись к архимагу, и то, что я увидел, заставило меня мысленно присвистнуть во второй раз за вечер.

Ранг за пределами шкалы. Дар просто не знал, куда поставить этого человека, строчки мигали и перестраивались, будто пытались подобрать букву, которой в их системе не существовало. Потенциал — потолок достигнут, расти больше некуда, и даже Дар выдал это с какой-то растерянной почтительностью. Эмоциональное состояние: спокойствие — 82%, любопытство — 11%, остальное размазано так мелко, что и разбирать не стоило.

Ни страха, ни злости, ни напряжения. Человек, стоящий передо мной, был расслаблен так, как расслаблен хищник на вершине пищевой цепи и которому просто не от кого защищаться.

Вот значит, как выглядит настоящий архимаг глазами моего Дара…

А потом Громобой посмотрел мне прямо в глаза, и я понял, что он знает. Знает, что я его сканирую, прямо сейчас, в эту секунду. За все месяцы использования Дара ни один маг, даже самый сильный, ни разу не почувствовал моего считывания. Оценка работала тихо, невидимо, и люди открывались мне, сами того не подозревая. А этот стоял, смотрел, и в светлых неподвижных глазах читалось спокойное, почти ленивое понимание: я вижу, что ты делаешь, мальчик.

Он открылся нарочно. Опустил защиту, показал мне всё, что я хотел увидеть, и теперь наблюдал за моей реакцией, как старый волк наблюдает за волчонком, забредшим на его территорию: сожрать всегда успею, а пока посмотрим, чего ты стоишь.

Я свернул Дар, так как увидел достаточно и задерживать взгляд дольше было бы просто невежливо.

— Впечатляет, — сказал я, не уточняя, что именно, потому что мы оба прекрасно понимали, о чём речь.

Громобой молчал, и что-то в его лице едва заметно сместилось, будто где-то в голове поставили галочку напротив пункта, который до сих пор оставался под вопросом. Потом он коротко кивнул.

— Занятный у тебя Дар, парень, — сказал он, и непонятно было, одобрение это или предупреждение. — Для ранга Е ты видишь слишком много.

— Главное не размер ранга, а умение им пользоваться, — ответил я, и где-то на периферии зрения заметил, как Мира отвернулась, пряча улыбку.

Громобой посмотрел на меня так, как смотрят на щенка, который тявкнул на медведя, и медведь ещё не решил, умиляться или рассердиться. Но спустя мгновение усмешка всё-таки проступила на его каменном лице.

— Ха! А неплохо сказано, — он качнул бритой головой. — Не зря ты вызвал интерес у Императора…

За спиной послышался звук, похожий на тот, который издаёт человек, подавившийся собственным языком. Гнедич. Комендант, который только-только начал приходить в себя после выходки Сизого, побелел заново, и на этот раз так основательно, что я всерьёз задумался, есть ли в резиденции лекарь и успеет ли он сюда добежать. Второй инфаркт за пять минут, рекорд даже для Сечи.

— Надеюсь, в положительном смысле, — ответил я.

Громобой снова хмыкнул, и на этот раз в хмыканье проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение.

— Конечно, парень. Если бы твои дела не понравились Императору, он бы прислал сюда Тень или Паутину. А они обычно не ведут светских разговоров.

Повисла секунда тишины. Тень и Паутина, два других архимага из Длани, о которых в столице рассказывали шёпотом и только за закрытыми дверями. Если Громобой был горой, которая приходит к тебе сама, то эти двое были из тех, кого ты не видишь, пока не станет слишком поздно. И знакомиться с ними лично мне определённо не хотелось.

— Ладно, — Громобой повёл плечами так, что мундир жалобно скрипнул по швам. — Хватит этих политесов. В столице от них уже скулы сводит. Сейчас я хочу хорошенько выпить, поесть и, если ваши музыканты хоть что-то умеют, натанцеваться. Давно не танцевал.

Гнедич материализовался рядом с такой скоростью, будто его выстрелили из катапульты.

Комендант всё ещё был бледен, но глаза уже горели тем лихорадочным огнём, который загорается у людей, когда они понимают, что судьба только что подкинула им козырь, о котором они даже мечтать не смели. Архимаг Длани на его приёме — это уже было неплохо, но архимаг Длани, который только что при нём сообщил, что Артём Морн интересен самому Императору, — это было совсем другое дело, и по тому, как засуетился Гнедич, я понимал, что наши три процента только что перестали быть предметом торга, а стали величайшей привилегией, за которую комендант скоро будет готов доплачивать сам.

— Ваше высокопревосходительство, прошу, прошу! — Гнедич распахнул двери и вжался в косяк, освобождая проход с таким рвением, будто попытка оказаться между Громобоем и входом была чревата физическим уничтожением. — Вино лучшее в Сечи, кабан только с огня, вы останетесь довольны!

Громобой двинулся первым, и пол под его шагами привычно вздрогнул, а потом… внезапно перестал. На третьем шаге архимаг шёл по камню бесшумно, как кошка, и это при его габаритах выглядело настолько неправильно, что я мысленно сделал себе пометку: этот человек полон сюрпризов.

Мы с Мирой пошли следом, и я, воспользовавшись тем, что Гнедич убежал вперёд, а Громобой шёл достаточно далеко, негромко спросил:

— Так что ты здесь делаешь, Мира? И не говори, что просто решила заскочить на огонёк.

Мира покосилась на меня.

— У меня действительно есть зацепка, Артём. По Ласке и по нашему с тобой прошлому делу. Но мне нужна твоя помощь…

— Моя помощь, — повторил я.

— Твоя, твоего Дара и того… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — что ты подобрал на мельнице, но почему-то забыл мне об этом рассказать.

Она знала про Приручатель… Откуда, чёрт возьми? Я не рассказывал никому, кроме Марека, а Марек скорее откусит себе язык, чем сболтнёт лишнее. Но лицо я держал ровно, потому что лестница комендантской резиденции было не лучшим местом для таких разговоров.

— Но об этом завтра, — добавила Мира. — Чтобы без лишних ушей…

Я кивнул. Завтра так завтра.

Мира знает про Приручатель, Громобой знает про возможности моего Дара, и я почему-то совершенно уверен, что сюрпризы на сегодня ещё не закончились…

Полторы сотни килограмм мышц и архимагической мощи скользили по залу, не потревожив ни одной половицы, и от этого становилось только хуже, потому что когда такая туша ступает тише кошки, мозг начинает паниковать ещё сильнее.

Сначала заткнулись те, кто стоял ближе к дверям, потом тишина поползла дальше, накрывая зал волной, как будто кто-то выключал громкость ряд за рядом. Чиновники комендатуры оборвали разговор на полуслове, атаманы у дальней стены перестали гудеть, и через несколько секунд весь зал стоял молча, хотя Громобой не сказал ни слова, не повысил голос и даже не посмотрел ни на кого конкретно. Он просто шёл вперед, а его магическое ядро делало всё остальное.

Давление расходилось от архимага, как от камня, брошенного в пруд, только вместо воды расходились круги чужой силы, от которой у всех присутствующих ядра дружно сжались и затихли, как мелкие шавки при виде волкодава. Моё собственное ядро ранга Е не стало исключением и послушно заныло где-то в районе солнечного сплетения, напоминая мне о том, какое расстояние отделяет неофита от архимага.

Спасибо, ядрышко, я в курсе. Можешь не напоминать.

В прошлой жизни я как-то оказался рядом с бывшим чемпионом мира в тяжёлом весе на благотворительном вечере. Мужик давно завязал с большим спортом, раздавал автографы, улыбался, фотографировался с детьми, и со стороны всё выглядело мило и безобидно, только вот у каждого взрослого мужика в радиусе пяти метров инстинктивно подбирался живот и расправлялись плечи, потому что тело реагировало на хищника само, без спроса, и никакие улыбки с автографами не могли отключить тот древний участок мозга, который точно знал: этот человек может тебя убить одним ударом.

Громобой вызывал ровно такую же реакцию, только помноженную на магию, от которой воздух становился гуще, а желание не привлекать к себе внимания резко обгоняло все остальные желания в списке приоритетов.

Гнедич шёл впереди, и надо отдать коменданту должное: он вёл Громобоя и Миру через зал так, будто лично доставил их в Сечь на собственной спине. Спина, кстати, была прямая, подбородок задран, а на физиономии играло выражение, которое я бы описал как «посмотрите на меня, холопы, и запомните этот момент». Взгляд Гнедича скользил по лицам гостей с тем сладким превосходством, с каким мелкий чиновник, дорвавшийся до большого стола, оглядывает тех, кто за этот стол не приглашён.

— Ваше Превосходительство! Госпожа посланник! Прошу, прошу! Вино, закуски, всё лучшее, я лично распорядился!

Он суетился вокруг Громобоя и Миры с таким рвением, что, казалось, вот-вот начнёт стряхивать с них невидимые пылинки, щёлкая пальцами прислуге и раздавая указания, половина которых была не нужна, а вторая половина невыполнима, но зато каждый щелчок и каждый окрик добавляли коменданту ощущения собственной значимости. А это, судя по всему, было для Гнедича важнее любого результата.

При этом он умудрялся оборачиваться к залу через каждые три шага, проверяя, все ли видят, все ли оценили и достаточно ли челюстей отвисло.

По его физиономии было видно, что в голове уже строчится донесение в столицу на три страницы мелким почерком, где Гнедич скромно описывает, как лично принимал у себя архимага Длани и чрезвычайного посланника Союза, причём каждая фраза подобрана так, чтобы между строк читалось «они приехали именно ко мне, я тут главный, повысьте меня немедленно».

Каждая строчка воображаемого донесения добавляла ватт яркости в маслянистые глаза, и если бы карьерный голод можно было конвертировать в магическую энергию, Гнедич сам бы давно превзошел архимага по силе.

Бедняга. Он искренне радовался, не понимая одной простой вещи: архимаги Длани Императора не катаются по провинциям ради посещения местечковых светских приёмов. Они вообще никуда не катаются без прямого приказа, потому что архимаг на выезде означает одно из двух: или проблема настолько серьёзна, что без него не справятся, или она вот-вот станет настолько серьёзной, что потом будет поздно.

Может, Мира раскопала что-то такое, ради чего Император счёл нужным отправить ей в поддержку одного из лучших боевых магов. А может, в Сечи назревает заварушка такого масштаба, о которой местные ещё не подозревают… Оба варианта были одинаково паршивыми.

Ну не со мной же он приехал познакомиться, в самом деле…

А Гнедич тем временем раскланивался и порхал вокруг почётных гостей, как метрдотель в дорогом ресторане, не понимая, что ресторан, возможно, стоит на пороховой бочке, а его только что попросили зажечь свечи на столах.

Я коротко активировал Дар, на пару секунд, только чтобы снять общую картину. Зал расцвёл золотистыми строчками, и зрелище оказалось очень познавательным.

Комендант фонил паникой на двадцать три процента, которую прикрывал восторгом на сорок один, и комбинация давала вот эту вот суету, от которой хотелось одновременно посмеяться и посочувствовать. Атаманы у дальней стены настороженно притихли, как матёрые псы, которые почуяли что-то крупное и пока решают, лаять или тихо отойти, а трое канцелярских крыс по очереди косились на Громобоя с одинаковым выражением «только бы не заметил, только бы прошёл мимо». Половина зала делала вид, что всё нормально, вторая половина даже не пыталась, и в целом картина напоминала птичий двор, на который забрёл медведь: все живы, все на месте, но кудахтанье как-то резко прекратилось.

Я свернул Дар, перехватил бокал с проплывающего мимо подноса и устроился у колонны, откуда просматривался весь зал, потому что привычка выбирать позицию с обзором и прикрытой спиной въелась давно и намертво, а бороться с привычками, которые несколько раз спасли тебе жизнь, было бы просто глупо.

Мне надо было подумать.

И так, что мы имеем? Архимаг, шпионка из Союза Свободных Стай, два наследника двух Великих Домов и купец, ворочающий караванами на полконтинента, одновременно оказались в городке, где главным событием месяца считалась особо зрелищная драка в кабаке «У Хромого». Звучало как начало скверного анекдота, только вот смеяться мне почему-то не хотелось…

И все эти люди так или иначе оказались в одном зале со мной. Что, конечно, грело самолюбие, но одновременно заставляло задуматься: кто из них приехал по своим делам, кто по чужим, а кто уже прикидывает, как бы вписать меня в свои планы.

Жилин, скорее всего, здесь по торговым делам, хотя я бы не удивился, если его появление в Сечи именно сейчас было не совсем случайным. Когда кто-то начинает перекраивать рынок в городе, через который идёт добыча из Мёртвых земель, купцы такого калибра узнают об этом раньше, чем ты сам успеваешь подсчитать первую прибыль.

Феликса с Алисой прислал отец, это я уже знал из разговора с братом, и удивляться тут было нечему: Родион Морн не из тех, кто оставляет без внимания сына, который вместо того чтобы тихо сгнить в ссылке, начал набирать вес и обрастать связями.

А вот зачем здесь Громобой и Мира, я понятия не имел. И именно это незнание чесалось где-то на краю сознания, потому что когда рядом с тобой появляются люди такого уровня, а ты не понимаешь зачем, значит, в игре есть что-то, чего ты пока не видишь.

Ну что ж, Артём. Ты хотел стать заметным? Поздравляю. Теперь на тебя смотрит половина Империи, и твоя задача сделать так, чтобы каждый из них увидел ровно то, что ты хочешь показать, а не то, что он надеется разглядеть сам.

Серафима рядом чуть повела плечами, и я узнал этот жест, потому что за последний месяц научился читать её язык тела не хуже, чем Дар читал чужие эмоции. Так она реагировала, когда на её территории появлялось что-то, что не вписывалось в привычную картину мира и при этом было достаточно крупным, чтобы его игнорировать.

— В учебниках Академии был его портрет, — тихо сказала она, глядя в сторону стола, где Гнедич суетился вокруг Громобоя с усердием, достойным лучшего применения. — В разделе «боевые маги высшей категории». Там было написано, что он в одиночку остановил прорыв на южной границе двадцать лет назад. Я думала, преувеличивают.

— А теперь?

— А теперь думаю, что, может быть, даже приуменьшали. — Она чуть помолчала, и по тому, как сжались её пальцы на бокале, я видел, что присутствие Громобоя давит на неё ощутимее, чем она хотела бы признать. Всё-таки ранг В, пусть даже сильный, рядом с архимагом чувствовал себя примерно как костёр рядом с вулканом: вроде бы тоже огонь, но масштаб сравнения не выдерживает. — Зачем он здесь, Артём?

— Вопрос на миллион, Сима. Как узнаю ответ, ты будешь первой, кому я об этом расскажу…

Я отпил из бокала и продолжил наблюдать за залом. Народ понемногу приходил в себя, хотя делал это с оглядкой: голоса стали тише, смех звучал натужнее, а глаза то и дело косились в тот угол, где архимаг устроился с бокалом и видом человека, которому всё происходящее вокруг было примерно так же интересно, как бывалому рыбаку аквариум с гуппи.

Тем временем Гнедич продолжал порхать вокруг Громобоя, и я уже начал прикидывать, как долго комендант протянет в таком темпе, когда случилось неизбежное. Комендант, в очередном приступе гостеприимства лично схватил поднос с вином у проходящего мимо слуги, развернулся к Громобою с такой скоростью, будто от этого зависела его карьера, зацепил ножкой бокала за собственный рукав и щедро плеснул красным вином прямо на мундир главы Длани Императора.

Зал мгновенно застыл.

Гнедич посмотрел на расползающееся по мундиру пятно. Потом на Громобоя. Потом снова на пятно. Краска сошла с его лица так быстро, будто кто-то выдернул затычку и вся кровь разом утекла куда-то в район пяток. Рот открылся, но вместо слов оттуда вышло только тихое сипение, как из проколотого бурдюка, а потом глаза закатились и комендант Сечи, представитель имперской власти на границе с Мёртвыми землями, грохнулся в обморок прямо у ног архимага.

Громобой проводил его падение взглядом и хмыкнул с таким спокойствием, будто люди валились к его ногам без сознания каждый вторник и он давно перестал принимать это на свой счёт.

— Какой впечатлительный… — констатировал он, промокнув пятно салфеткой. — Я как раз собирался сказать ему, что от его мельтешения у меня начинает рябить в глазах, но он, похоже, уже решил эту проблему… — Громобой обвёл зал взглядом и чуть повысил голос. — Ну и чего встали? Лекари тут есть, или мне самому его откачивать? Предупреждаю сразу: мой способ подразумевает лёгкий удар по полу, а здешний фундамент, судя по всему, этого не переживёт.

По залу прошёл нервный смешок, и напряжение, висевшее в воздухе с момента появления архимага, чуть ослабло. Трудно бояться человека, который стоит над бессознательным комендантом с винным пятном на мундире и шутит про фундамент, да ещё и выглядит при этом так, будто это самое весёлое, что случилось с ним за последний месяц.

Хорошо хоть на приёме оказался лекарь мадам Розы. Он подошёл, присел, похлопал коменданта по щекам с профессиональной бесцеремонностью, сунул под нос какую-то склянку, от которой Гнедич дёрнулся, распахнул глаза, увидел над собой потолок резиденции и, судя по лицу, секунды две искренне надеялся, что всё произошедшее ему приснилось. Потом память вернулась, и вместе с ней вернулся тот оттенок белого, который обычно ассоциируется с хорошим мрамором или с человеком, осознавшим, что его карьера только что пошла по всем известному месту.

Коменданта усадили на стул в углу и продолжали отпаивать чем-то из склянки, а Громобой тем временем невозмутимо удалился в соседнюю комнату, очевидно, приводить мундир в порядок. Зал наконец выдохнул, загудел, и приём постепенно вернулся в русло, которое с натяжкой можно было назвать нормальным.

Мира подошла минут через десять.

Я засёк её ещё на полпути через зал, и судя по тому, что творилось вокруг неё, засёк не я один. Мира производила на местную публику примерно такое же впечатление, как породистая борзая на выставке дворняг: мужики провожали её взглядами, в которых инстинкт боролся с предрассудками, и инстинкт явно побеждал, а жёны этих мужиков делали вид, что ничего не замечают, хотя по их поджатым губам было понятно, что замечают всё до последней детали.

Забавное зрелище, если подумать. Большинство жителей Империи считали химер чуть ли не полуразумными животными, но при этом ни один мужчина в зале не мог отвести от Миры глаз, и когнитивный диссонанс на их лицах стоил отдельного внимания.

— Артём. — Она остановилась рядом, и янтарные глаза скользнули мимо меня туда, где Серафима стояла в нескольких шагах и делала вид, что увлечена разговором с преподавателем Академии. Делала вид неубедительно, потому что через каждые полминуты бросала в нашу сторону взгляды, от которых воздух ощутимо свежел, а у преподавателя, судя по его лицу, начинали мёрзнуть уши. — Не познакомишь со своей подругой?

— С удовольствием. Только заранее предупреждаю: она кусается. Не в прямом смысле, конечно, но ощущения… похожие. — Я обернулся к Серафиме. — Сима, подойди, пожалуйста.

Серафима подошла, и между ними повисла та особенная молчаливая секунда, за которую две женщины успевают оценить друг друга по десятку параметров, вынести вердикт и составить план действий на случай, если вердикт окажется неверным. Я видел такое не раз, и каждый раз поражался скорости обработки информации, потому что ни один мужской мозг не был способен провернуть столько вычислений за столь короткий промежуток времени.

— Серафима Озёрова. Мира, чрезвычайный посланник Союза Свободных Стай.

— Наслышана о тебе, — сказала Мира тёплым тоном. — Сильный криомант, да ещё и с даром «Эхо магии»… В Союзе такие способности ценятся высоко.

— А в Союзе принято начинать знакомство с оценки боевого потенциала? — Серафима чуть приподняла подбородок, и температура между ними упала на пару градусов.

— Нет. Просто в Союзе умеют ценить силу, а не шарахаться от неё. — Мира чуть улыбнулась, и в этой улыбке читалось то, что она не стала произносить вслух: что она прекрасно знает, как относятся к Серафиме в Академии, и что там, откуда пришла Мира, всё было бы иначе. — Если когда-нибудь захочешь пожить в месте, где тебя не будут бояться, дай знать.

Они смотрели друг на друга, и отводить взгляд первой ни одна не собиралась. Серафима глядела с холодной оценкой бойца, который привык бить первым и считал ожидание пустой тратой времени. Мира отвечала спокойным вниманием хищника, которому некуда спешить.

— Спасибо за предложение, — сказала Серафима ровно. — Но моё место здесь.

Она не добавила «рядом с Артёмом», но по тому, как она чуть сместилась ко мне, это было настолько очевидно, что слова и не требовались.

Мира посмотрела на неё, потом на меня, и в янтарных глазах мелькнуло одобрение.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Тогда он в надёжных руках.

В этот момент двери соседней комнаты открылись, и в зал вернулся Громобой в чистом мундире. Мира проследила за ним взглядом и чуть качнула головой в его сторону.

— Мне пора возвращаться. Но мы ещё поговорим, Артём. Завтра… как и договаривались…

Она кивнула нам обоим и двинулась через зал к архимагу.

— Это та самая Мира? — спросила Серафима, когда та отошла достаточно далеко. — С которой вы вскрыли сеть работорговли в Рубежном?

— Она самая.

— Ты не упоминал, что она настолько… — Серафима помолчала, подбирая слово, — … привлекательная.

— Сима, она химера.

— И что?

— И то, что я даже не уверен, возможно ли это чисто технически.

Серафима повернулась ко мне, и фиолетовые глаза сузились с такой скоростью, что я понял: ошибка совершена, и отступать поздно.

— Ага, — протянула она тем особым тоном, который у женщин всех миров означает одно и то же. — Значит, ты всё-таки об этом думал!

— Я этого не говорил.

— Ты только что сказал «не уверен, возможно ли это технически». Это, Артём, означает, что ты задавался вопросом. — Она скрестила руки на груди. — Впрочем, чему удивляться. Вам, мужикам, только одно и нужно, будь перед вами хоть человек, хоть химера, хоть столб с фонарём, если у столба достаточно привлекательные формы!

Я покачал головой, признавая поражение, потому что спорить с женщиной, которая уже вынесла приговор, это как тушить пожар керосином: вроде бы делаешь что-то активное, но результат строго противоположный задуманному.

— Мира мне действительно нравится… но совсем не в том смысле, который ты себе напридумывала. Она умная, надёжная и рискует собой за то, во что верит. Такие люди попадаются редко, и разменивать это на глупости я не собираюсь.

Серафима посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, прикидывая, верить или нет, и, судя по тому, как чуть расслабились плечи, решила, что на этот раз можно.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём ужинать?

Мы двинулись к столу, и тут я краем глаза уловил движение за высоким окном, выходящим на внутренний двор. Быстрое, почти неуловимое. Большинство людей в зале не обратили бы внимания, списали бы на тень от облака или блик фонаря. Но я не был большинством, а то, что мелькнуло в полумраке, я узнал бы из тысячи.

Это была серебряная маска…

Мадам Роза. Женщина, которая имела огромный вес в Сечи и которая никогда, ни при каких обстоятельствах не появлялась в общественных местах, стояла за окном комендантской резиденции.

Видимо, до неё дошла информация, что на приём приехала Алиса, и материнский инстинкт оказался сильнее двенадцати лет конспирации. Хотя нет, не так. Роза не из тех, кто срывается из-за инстинктов. Скорее всего, она пришла оценить обстановку, прикинуть расклады, может быть, даже перехватить дочь после приёма.

Только вот проблема заключалась в том, что в этом же зале находился Громобой. Архимаг Длани Императора, для которого мадам Роза официально мертва уже двенадцать лет. И если он повернётся к окну в неудачный момент и узнает лицо, которое Империя давно вычеркнула из списка живых, то последствия накроют всех.

А терять Розу я сейчас не мог.

При всей её склонности к манипуляциям, она оставалась ключевым звеном в половине моих дел в Сечи. Страховая система держалась на её одобрении, потому что в этом городе слово Розы весило очень много. Через неё шли связи с атаманами, через неё работала информационная сеть, через неё я получал доступ к людям и ресурсам, до которых семнадцатилетний изгнанник не дотянулся бы и за десять лет.

Она была временным, ненадёжным союзником и со своими играми за спиной, но прямо сейчас незаменимым, и если её прихлопнут сегодня вечером, вместе с ней рухнет половина того, что я строил последние четыре месяца.

И, словно одной проблемы было мало, я заметил, как на другом конце зала шевельнулась Алиса. Она тоже что-то увидела за окном, или почувствовала, или просто обладала тем звериным чутьём на чужие тайны, которое отличало настоящих игроков от любителей. Зелёное платье мелькнуло между гостями, и Алиса неспешно, но очень целенаправленно двинулась в сторону балконной двери.

Только этого мне сейчас не хватало… Ладно, Артём, думай!

— Сима, — я осторожно высвободил руку. — Иди к столу. Мне нужно на минуту выйти.

Серафима мгновенно почувствовала перемену в моём настроении.

— Что-то случилось?

— Пока ничего, — сказал я ровно. — Но если я не выйду прямо сейчас, вечер может обернуться катастрофой.

Она посмотрела на меня, и я видел, как в ней борются желание надавить и понимание, что сейчас не время задавать лишние вопросы.

— Ладно… только будь осторожен и не задерживайся.

Я кивнул и двинулся к балконной двери, потому что мне очень хотелось узнать, какого хрена мадам Роза творит…

Я двинулся через зал, прокладывая маршрут между группками гостей так, чтобы всё выглядело естественно, будто человек просто идёт к столу с закусками и по дороге раскланивается со знакомыми.

Мира стояла у колонны с бокалом, оставшись в одиночестве после того, как Гнедич утащил Громобоя знакомиться с кем-то из местной знати, и откровенно скучала. Я поравнялся с ней, не замедляя шага, и негромко сказал:

— Видишь девушку в зелёном платье? Ту, что пришла с моим братом. Она движется к балконной двери, и мне очень нужно, чтобы она туда не дошла. Задержи её минут на пять.

Мира даже не стала переспрашивать. Янтарные глаза скользнули в сторону Алисы, зафиксировали цель, и через секунду она уже отлепилась от колонны и двинулась наперерез так естественно, будто просто заметила интересную собеседницу и внезапно решила ей представиться.

Работать с гепардой было одно удовольствие. Ни вопросов, ни уточнений, ни этого вечного «а зачем?», от которого хочется биться головой о ближайшую стену. Попросил — она сразу срисовала обстановку и сделала, что нужно.

Краем глаза поймал момент перехвата. Мира вынырнула перед Алисой так легко, будто случайно оказалась на пути, и что-то сказала. Алиса развернулась к ней, и по тому, как вспыхнул интерес в зелёных глазах, стало ясно, что она клюнула. Ещё бы: химера из Союза, лично знакомая с бывшим женихом, посреди захолустного приёма — пройти мимо такого Алиса физически не могла.

Я выждал пару секунд и скользнул к балконной двери.

Ночной воздух ударил в лицо после духоты зала, и тело ответило на это с такой благодарностью, будто его последние полчаса держали в мешке. Балкон выходил на внутренний двор резиденции — небольшую площадку, обрамлённую невысокой каменной стеной, за которой начинались хозяйственные постройки и дальше, на холме, тёмная громада Академии. Факелы у ворот бросали рыжие пятна на брусчатку, но углы двора тонули в густых и неподвижных тенях.

Я облокотился на перила, подождал, пока дверь за мной закроется, отрезая музыку и голоса, и негромко сказал в темноту:

— Я знаю, что ты здесь, Роза. Выходи.

Ночной ветер остудил лицо и принёс с собой запах факельного дыма вперемешку с чем-то цветочным и дорогим, чему на балконе комендантской резиденции было взяться решительно неоткуда. Это были духи…

— Ты становишься слишком наблюдательным, Артём.

Голос пришёл справа, из тени за каменным выступом. Мягкий, низкий, с хрипотцой, от которой у половины мужского населения Сечи подгибались колени.

Роза отделилась от стены так, как умела только она — плавно, без единого лишнего движения, будто тень решила, что ей надоело быть тенью, и приняла человеческую форму исключительно из вежливости. Серебряная маска поймала отблеск далёкого факела, тёмный плащ с капюшоном скрывал фигуру, но осанку герцогини не спрятал бы и мешок из-под картошки.

— Не наблюдательным, а осторожным. Качество, которого тебе сегодня явно не хватает.

— Я знаю, что делаю, Артём.

— Правда? Потому что со стороны это выглядит так, будто женщина, которая двенадцать лет безупречно играла в покойницу, решила проверить, насколько хорошая память у архимага Длани Императора. — Я посмотрел на неё. — Дам тебе подсказку: она у него просто отличная.

Роза подошла ближе и встала у перил рядом со мной, глядя в сторону окон, за которыми двигались силуэты гостей.

— Громобой — боевой маг, а не ищейка. Мои артефакты гасят магический след надёжнее, чем в некоторых столичных учреждениях.

— Артефакты — замечательная штука. Только вот от чужих глаз они не защищают. И достаточно одного блика факела на левой половине твоего лица, чтобы все двенадцать лет конспирации превратились в очень дорогую и очень бесполезную инвестицию.

Роза молчала. Я не припоминал случая, чтобы у этой женщины кончались слова, а тут она просто стояла вполоборота к окну, и единственный видимый глаз был направлен туда, где в освещённом зале мелькало зелёное платье.

— Она была ещё совсем маленькой, а уже смотрела на людей так, что взрослые мужики отводили глаза первыми, — сказала Роза тихо. — Я тогда подумала: господи, это же я. Те же повадки, тот же подбородок, та же привычка глядеть на собеседника чуть сверху вниз, даже если собеседник выше на три головы… — Она чуть качнула головой в сторону окна. — А теперь ей восемнадцать, и я понятия не имею, какой она стала.

Я слышал этот тон. Ровный, сухой, ни одной лишней эмоции. Так разговаривают люди, которые уже давно всё отплакали и теперь просто носят это в себе, как осколок, к которому привыкли, но который всё равно колет при каждом вдохе.

— У тебя еще будет шанс, — сказал я. — Но не сегодня и не в двадцати шагах от человека, который одним словом поднимет на уши весь имперский аппарат. Ты слишком долго строила всё, что у тебя есть, чтобы спалить это ради одного взгляда на повзрослевшую дочь.

— Ты не понимаешь.

— Я прекрасно тебя понимаю, и именно поэтому прошу уйти прямо сейчас. — Я повернулся к ней. — Подумай, Роза. Если тебя опознают, то вся та история всплывёт заново. Всё, что общество успело благополучно забыть и похоронить под слоями свежих сплетен, вылезет обратно на свет. Причём, в самом неприглядном виде.

Я помолчал, давая ей время переварить услышанное, и продолжил:

— Скандал, дуэли, два мёртвых наследника, жена герцога, которая всех обвела вокруг пальца и пряталась на краю Империи. Столичные гостиные будут обсуждать это ещё полгода, и каждая вторая фраза будет начинаться со слов «а вы слышали про мать Волковой?». И прилетит не тебе, Роза. Тебе уже нечего терять. Прилетит ей — по положению, по помолвке, по всему, что она успела выстроить в том мире, где репутация стоит дороже золота. Ты ради этого сюда пришла? Чтобы одним появлением перечеркнуть ей жизнь?

Роза молчала, и пальцы на перилах дрогнули, сжались и разжались так, будто она физически удерживала себя на месте, не давая ногам сделать то, чего хотело всё остальное — развернуться и войти в тот чёртов зал. Потом она кивнула, коротко и по-деловому, и снова стала той мадам Розой, которую я знал, собранной и непроницаемой.

— Не задерживайся на балконе… — холодно произнесла она. — К тебе идёт гостья.

Я обернулся на звук открывающейся двери и увидел зелёное платье в проёме, а когда повернулся обратно, Розы уже не было. Только запах дорогих духов ещё держался в ночном воздухе, да каменные перила хранили тепло там, где секунду назад лежала её рука.

Когда Алиса вышла на балкон, она первым делом осмотрелась, обшарив взглядом каждый угол с деловитой тщательностью, которая не имела ничего общего с праздным любопытством. Так осматривают место, где рассчитывали кого-то застать, но опоздали на полминуты: тени у стены, пустой двор внизу, тёмная громада Академии на холме — и лёгкая складка между бровей, которая говорила, что результат проверки её совсем не удовлетворил.

— С кем ты разговаривал? — спросила она, остановившись в трёх шагах от меня.

— Ни с кем, — я пожал плечами. — А ты кого-то ищешь?

Алиса посмотрела на меня так, как покупатель смотрит на продавца, который только что спрятал что-то под прилавок: не обвиняя, но давая понять, что заметил. Зелёные глаза задержались на моём лице на секунду дольше, чем требовалось, потом скользнули к перилам, где едва заметно истаивал чужой запах, и я мысленно отметил: внимательная. Слишком внимательная для девушки, которая якобы просто вышла подышать свежим воздухом.

Впрочем, доказательств у неё не было, а Алиса из тех, кто не обвиняет без доказательств. Не из порядочности, разумеется, а из расчёта: преждевременное обвинение выдаёт твои подозрения, а выданные подозрения теряют половину ценности.

Умная и опасная… вот ей богу, прям в мать!

— Может быть, — сказала она наконец и встала рядом, положив ладони на перила. — Хотя… не знаю.

Мы стояли молча, и я чувствовал, как она выстраивает мизансцену с профессионализмом женщины, которая с детства знала, что правильная пауза важнее правильных слов. Расстояние между нами ровно такое, чтобы ощущалась близость, но не давление. Голова повёрнута вполоборота, чтобы свет из зала падал на скулу и высвечивал линию шеи. Взгляд направлен в темноту двора, задумчивый, чуть печальный, будто мысли унесли её куда-то далеко отсюда.

Хорошая работа и просто отличная постановка. Если бы я был семнадцатилетним мальчишкой, который засыпал с её портретом под подушкой и терял дар речи при виде декольте, я бы уже поплыл.

— Помнишь бал у Салтыковых? — спросила она, не поворачиваясь. — Позапрошлым летом. Ты тогда увёл меня на террасу, потому что Кирилл Оболенский доставал меня со своими комплиментами, и ты ревновал так отчаянно, что даже не пытался это скрыть.

Воспоминание тут же всплыло из памяти прежнего Артёма. И оно было настолько ярким, что всего на мгновение я ощутил его как собственное.

Тёплый вечер, огни в саду, музыка из бального зала, приглушённая расстоянием и листвой, и Алиса рядом, смеющаяся, тёплая, с разметавшимися от танцев волосами, в которых запуталась маленькая белая роза из украшения. Прежний Артём стоял рядом с ней, и сердце колотилось у него где-то в горле, потому что она только что положила голову ему на плечо и сказала «как же мне с тобой хорошо…». В тот момент весь мир для этого бедолаги сузился до запаха её волос и тепла её щеки сквозь ткань пиджака.

— Помню, — сказал я.

— Ты тогда сказал, что никогда никому меня не отдашь. — Она повернулась, и в больших влажных глазах стоял блеск, который у кого-нибудь поглупее сошёл бы за слёзы. — И ведь не отдал. Ты просто… отпустил. Без единого слова и без какой-либо борьбы.

Она замолчала ровно настолько, чтобы повисло то томительное «а что если», которое способно свести с ума человека, живущего прошлым.

— Иногда я думаю… не совершили ли мы оба ошибку, — сказала она задумчиво. — Я не должна была расторгать помолвку, а ты не должен был позволять мне это сделать. Может быть, если бы ты тогда… — Она не договорила, оставив фразу болтаться в воздухе, как крючок с наживкой, на которую я должен был клюнуть.

Ну что ж. Если дама приглашает на танец, отказывать невежливо.

— Может быть, — сказал я тихо и чуть повернулся к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы она почувствовала, но не отшатнулась. — И я действительно думал об этом чаще, чем хотел бы признать…

Зелёные глаза вспыхнули тем быстрым, хищным блеском, который появляется у человека, когда добыча сама идёт в руки.

— Правда? — Её голос стал мягче, теплее, и она подалась чуть ближе, будто её тело само потянулось к моему, без разрешения, без умысла, просто потому что так захотелось.

— Правда, — я опустил взгляд на её губы, задержал его на секунду дольше, чем нужно, и снова поднял к глазам.

Самый старый трюк в истории мужского флирта, но старый не значит нерабочий, и Алиса отреагировала именно так, как должна была: зрачки расширились, дыхание чуть замедлилось, пальцы на перилах разжались и легли ближе к моим.

Она уже не играла. Вернее, она думала, что играет, но тело начинало верить в собственную ложь, а это самое опасное место для любого манипулятора: когда ты сам покупаешься на свои же приемы.

Я шагнул ближе, и расстояние между нами сократилось до ладони. Запах её духов, знакомый по чужой памяти, смешивался с ночным холодом и запахом факельного дыма, и я видел, как по её шее прошла лёгкая дрожь, когда моё дыхание коснулось её кожи. Она подняла лицо, губы чуть приоткрылись, и в этот момент Алиса Волкова была по-настоящему красива — той опасной, расчётливой красотой, которая сгубила больше мужских жизней, чем все войны Империи вместе взятые.

— Я бы действительно этого хотел… — сказал я, и мой голос звучал именно так, как она хотела его слышать: низко, хрипло, с надломом человека, который вот-вот сдастся. Наши губы разделяли считанные сантиметры, и я почувствовал, как она задержала дыхание.

— Только… — я не договорил, и между нами повисла пауза.

— Только что? — прошептала она голосом, полным победного предвкушения.

— Только не здесь, и точно не с тобой.

Я отстранился. Спокойно, без спешки, с ленивой небрежностью человека, который посмотрел меню и решил, что ничего интересного в этом ресторане не подают.

Несколько секунд она просто стояла с приоткрытыми губами и расширенными зрачками, всё ещё настроенная на поцелуй, который никогда не состоится, и выглядела точь-в-точь как кошка, которая прыгнула за птицей, а птица оказалась нарисованной на стене.

Потом до неё дошло. Я видел, как это произошло: глаза на мгновение стали пустыми, будто кто-то выдернул штепсель из розетки, потом в них мелькнуло понимание, а следом накатила такая тихая ярость, от которой у Алисы мгновенно заострились скулы.

— Что за… — начала она, и голос дрогнул, впервые за весь вечер потеряв ту бархатную выверенность, которой она так гордилась.

— Ты действительно думала, что я на это поведусь? — Я облокотился на перила, засунул руки в карманы и посмотрел на неё с искренним интересом, как смотрят на карточного шулера, у которого туз выпал из рукава на глазах у всего стола. — Ей-богу, Алиса, ты меня разочаровываешь. В столице ты хотя бы старалась, а сейчас совсем за идиота держишь. «Помнишь бал у Салтыковых, не хотел бы ты всё вернуть…» Серьёзно? Это все, на что ты способна?

Она молчала, и я видел, как за зелёными глазами лихорадочно перебираются варианты ответа, но я не собирался давать ей возможность перехватить инициативу.

— Но хуже другое, Алиса. До этого вечера ты была для меня просто прошлым, которое случилось и закончилось, как заканчивается скучный разговор. Я не держал на тебя зла за произошедшее на церемонии, не строил планов мести и не вспоминал перед сном. Ты просто была, и всё. А сейчас ты показала мне кое-что другое. Ты помолвлена с Феликсом, приехала сюда с ним, и при этом стоишь здесь, на балконе, и разыгрываешь передо мной сцену неоконченной любви. И знаешь, о чём я сейчас думаю?

Румянец тронул её скулы, но она держалась. И, отдаю должное, держалась хорошо.

— Я думаю о Феликсе. О том, что он молодой дурак, который пока ещё верит, что люди рядом с ним находятся по любви, а не по расчёту. У нас с ним хватает проблем, но он мой брат, и он точно не заслуживает женщины, которая при первой возможности проверяет, нельзя ли пересесть на другой стул.

Алиса усмехнулась, и в этой усмешке было столько снисходительного удивления, что на секунду она стала похожа на учительницу, которой ученик сморозил что-то невероятно глупое.

— Ты его защищаешь? — спросила она с неподдельным изумлением. — Серьёзно, Артём? Феликс тебя ненавидит. Он при каждом удобном случае рассказывает в столице, какой позор ты нанёс вашему роду, и если бы мог стереть тебя из семейного древа, сделал бы это не задумываясь. И ты его защищаешь?

— Защищаю, — сказал я. — Потому что Феликс пока ещё щенок, который лает на всех, до кого дотягивается, и не понимает, что мир не обязан прогибаться под его обиды. Он перебесится и вырастет, или я ему помогу, но это будет разговор между братьями. И тебя это точно касается меньше всего.

Я помолчал и посмотрел ей в глаза так, чтобы она запомнила следующие слова надолго.

— У моей семьи хватает проблем, Алиса. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Но это проблемы только мои и моего рода, и я решу их сам. А вот если ты попробуешь использовать Феликса как инструмент, или причинить боль ему, или моей матери, или кому-то ещё из Морнов… — я чуть наклонился к ней, — … то я тебя уничтожу.

Вот теперь тишина на балконе стала по-настоящему плотной. Алиса стояла неподвижно, и впервые за весь вечер в её зелёных глазах мелькнуло то, что она прятала глубже всего остального, глубже расчёта, глубже амбиций, глубже привычки контролировать каждый миллиметр собственного лица. Это был страх.

— Ты не знаешь, чего он заслуживает, — сказала она наконец. — Ты не знаешь ничего ни о нём, ни обо мне, ни о том, что происходит в столице. Ты сидишь здесь, на краю мира, играешь в свои маленькие игры с ходоками и торговцами и думаешь, что всё понял.

— Я достаточно понял.

— Нет, Артём. — Она повернулась ко мне, и маска окончательно упала. — Ты не понял ровным счётом ничего. Ты думаешь, что отказал мне? Что одержал маленькую победу? Что сейчас уйдёшь с этого балкона, гордый и довольный собой?

Она сделала шаг ближе, и её совершенно сухие и совершенно холодные глаза оказались в ладони от моих.

— Знаешь, что говорил твой отец на ужинах в столице, когда заходила речь о тебе? Он говорил: «Торгаш остаётся торгашом, какой титул ему ни повесь». И все кивали, Артём. Все до одного. Потому что ранг Е — это не позор на один вечер. Это приговор на всю жизнь. И ни два баронства, ни сотня ходоков, ни эта твоя… — она чуть помедлила, и в паузе было больше яда, чем в любом слове, — … остроухая подруга этого не изменят.

Слово «подруга» она произнесла так, как произносят «дворняжка» или «прислуга», с брезгливой вежливостью, от которой хочется вымыть уши. И по тому, как легко это у неё вышло, я понял, что Алиса думала о Серафиме задолго до этого вечера, и думала именно так: ссыльная девка с уродливыми ушами, которая посмела занять её место рядом с наследником Морнов. Какая из неё соперница?

— Ты останешься здесь, Артём, — продолжила она тем же ядовитым тоном. — В этом городе, на этой границе, с этими людьми. Будешь играть в свои игры, пока столица о тебе не забудет окончательно. А она забудет, поверь. Она уже забывает…

Она развернулась и пошла к двери, и каблуки стучали по камню ровно и чётко, с достоинством женщины, которая сказала всё, что хотела, и не собирается оглядываться.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Алиса? — сказал я ей в спину.

Каблуки замерли.

— Ты так отчаянно мечтаешь стать королевой этого столичного гадюшника, что искренне не понимаешь, как кто-то может хотеть чего-то другого. Для тебя Сечь — край мира, ссылка, приговор. А я за один месяц в этом грязном пограничном городишке увидел больше настоящего, чем за семнадцать лет в ваших мраморных залах. Здесь люди говорят то, что думают, а не шепчут гадости за спиной, улыбаясь в глаза. И мне с ними куда интереснее, чем с теми, кого ты так мечтаешь впечатлить.

Она не обернулась. Дверь открылась и закрылась, и на балконе стало тихо.

Ну что ж. Прогулка на свежий воздух оказалась куда насыщеннее, чем я рассчитывал. Это было даже весело.

Но теперь пора возвращаться обратно и проверить, не натворил ли чего там Сизый…

Кабан, судя по размерам, и при жизни был личностью выдающейся, а на блюде так и вовсе выглядел триумфально. Зажаренный целиком, до хрустящей корки, которая при каждом прикосновении ножа хрустела так аппетитно, что даже Сизый на дальнем конце стола замирал с набитым клювом и прислушивался.

Покоилась эта красота на блюде размером с небольшой обеденный стол, и судя по количеству рук, одновременно тянувшихся к нему с вилками, кабан вполне мог спровоцировать дипломатический конфликт посерьёзнее того, что почти устроил мой пернатый товарищ во время встречи архимага.

Рассадка, впрочем, тоже заслуживала отдельного слова, потому что свести за одним столом этих людей могла только судьба с очень специфическим чувством юмора.

Меня, например, посадили между Серафимой и пожилой дамой, которая вроде как являлась женой какого-то мелкого чиновника из канцелярии. За весь вечер она не произнесла ни единого слова, зато общалась с содержимым своей тарелки так самозабвенно, будто вела с жареной уткой интимную беседу. Да ещё и локтями при этом орудовала с точностью, которой позавидовал бы любой боец на арене.

Дважды она едва не снесла мне бокал, и оба раза это выглядело как случайность, хотя меткость попадания наводила на некоторые подозрения.

Напротив сидели Феликс и Алиса — парочка, которая делала этот вечер особенно напряженным.

Феликс выглядел так, будто его усадили не за праздничный стол, а на раскалённую сковородку. К общим блюдам он не прикасался, терпеливо выжидая, пока от них уберутся чужие руки, а когда сосед слева случайно задел его локтем, отстранился с такой брезгливостью, что стало ясно — парень всю жизнь провёл в столичных салонах, среди людей, которые знают, какой вилкой есть рыбу. А тут его посадили за стол, где мужики рвут кабана руками и вытирают пальцы о рукав, и для Феликса это было примерно как жрать из одного корыта со свиньями.

Алиса наверняка чувствовала то же самое, но эта девочка играла в другой лиге. Она так тепло улыбалась соседу слева, что бедняга уже расправил плечи и приосанился, всерьёз решив, что понравился девушке из влиятельного рода. Только вот весь этот спектакль был поставлен не для него, а для меня. Каждый смешок, каждое кокетливое прикосновение к чужому рукаву, каждый поворот головы — всё это кричало: «Смотри, я прекрасно провожу время, и мне абсолютно плевать на тебя и на твой отказ!»

Детский сад. Вот вроде бы умная, хитрая и коварная девушка, а приёмы всё равно какие-то школьные. Теряешь форму, Алиса. Такими темпами, глядишь, и Феликс наконец поймёт, что им манипулируют в полный рост.

Впрочем, этим вечером совсем не Алиса была моей главной головной болью. На дальнем конце стола подозрительно затих Сизый, и вот это пугало меня куда больше любой бывшей невесты, потому что тихим мой пернатый друг бывает только тогда, когда что-то замышляет.

И причину его молчания я понял достаточно быстро…

Сегодня его внимание привлекли музыканты — четверо мужиков с хронически усталыми лицами, которые выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что в столице это, может, и сошло бы за утончённость, а здесь, в Сечи, вызывало единственное желание — уснуть мордой в салате.

Сизый с трудом терпел эту музыкальную пытку. Морщился при каждом такте, склонял голову набок и шевелил клювом, будто пережёвывал каждую ноту и выплёвывал как невкусную, а когти при этом всё нетерпеливее скребли по скатерти. Я ждал, что он вот-вот сорвётся, но нет — он только бросал на меня полные немого укора взгляды и оставался на месте.

Но стоило отвлечься на пару минут, как из дальнего конца зала донёсся голос, который невозможно было спутать ни с одним другим голосом в Империи.

— Мужики! — Сизый стоял перед музыкантами, уперев когтистые руки в бока с той позой праведного негодования, которую обычно принимают люди, поймавшие соседа за воровством яблок из своего сада. Только вот сад тут был чужой, яблоки тоже чужие, а Сизый вообще не разбирался ни в садоводстве, ни в музыке, что, впрочем, никогда не мешало ему иметь мнение по обоим вопросам. — Мужики, вы чё играете⁈ У меня от вашей музыки перья в трубочку сворачиваются! Это ж приём, а не похороны!

Тощий скрипач, замученный жизнью настолько, что даже смычок в его руках выглядел как орудие пытки, поднял глаза от нот и обнаружил перед собой полтора метра серо-сизых перьев и абсолютной уверенности в собственной правоте. От этого зрелища виолончелист за его спиной перестал водить смычком и прижал инструмент к груди, как мать прижимает ребёнка при виде надвигающегося урагана, а флейтист, самый молодой из четвёрки, побледнел и на всякий случай отступил на шаг.

— Вот в Нижнем городе, у Хромого… вот там мужики играют! — Сизый расправил плечи и задрал клюв, и стало ясно, что сейчас последует лекция, которую никто не заказывал, но которую все получат бесплатно и в полном объёме. — Вот это музыка, братан! От неё кровь кипит и ноги сами несут в пляс! А от вашего нытья хочется поскорее сдохнуть, чтоб больше не мучиться!

— Молодой человек… — начал было скрипач…

— Какой я тебе молодой человек⁈ — Сизый аж подпрыгнул, и когти скрежетнули по паркету с таким звуком, что виолончелист вздрогнул и прижал инструмент ещё крепче. — Я химера-голубь боевого назначения и личный телохранитель наследника Великого Дома! И я, между прочим, в музыке шарю побольше вашего! У меня голос от природы поставлен!

Люди в зале начали оборачиваться. Кто-то из гостей привстал, кто-то потянулся за бокалом, предвкушая зрелище, а трое ходоков у дальней стены, которые до этого клевали носами, разом проснулись и уставились на Сизого с одобрением людей, чьё мнение о музыке полностью совпадало с мнением пернатого критика, только они были слишком трезвы, чтобы высказать его вслух.

Я двинулся к эпицентру катастрофы, лавируя между столами, потому что Сизый уже тянулся к стойке с нотами, а по его физиономии было видно, что он планирует наглядную демонстрацию, после которой музыканты потребуют себе боевую надбавку, а комендатура пришлёт счёт за порчу казённого имущества.

— Вот тут, — Сизый ткнул когтем в ноты, хотя я был абсолютно уверен, что читать их он не умел, потому что даже обычные буквы давались ему с боем, а нотная грамота в его представлении была чем-то вроде чёрной магии, только бесполезнее, — вот эта закорючка, она же мёртвая! Надо вот так!

И запел.

Вернее, издал звук, который в его представлении был пением, а в представлении всех остальных находился где-то между клёкотом простуженного петуха и скрежетом несмазанной тележной оси на булыжной мостовой, причём телега при этом ехала в гору, а петух сидел на ней и страдал.

Скрипач отшатнулся так резко, что чуть не сел на колени виолончелисту, который к тому моменту уже закрыл собой инструмент целиком, загородив его корпусом от звуковой волны, как солдат загораживает товарища от стрелы. Флейтист же просто стоял с вытаращенными глазами, беззвучно открывая и закрывая рот, будто пытался сообразить, что именно сейчас произошло с его представлениями о музыке.

— Слышите⁈ — Сизый обвёл музыкантов торжествующим взглядом существа, которое только что совершило величайшее открытие в истории искусства и искренне не понимает, почему публика не рукоплещет. — Слышите разницу⁈ Вот это энергия! Вот это жизнь!

Он размахнулся, чтобы показать какой-то особенно выразительный жест, из тех, которые дирижёры используют в кульминациях симфоний, только у дирижёров при этом нет когтей по три сантиметра, и локтем снёс стойку с нотами.

Бумаги разлетелись по полу, стойка с жалобным грохотом приземлилась под ноги виолончелисту, а скрипач, глядя на этот разгром, издал стон, в котором смешались боль за казённое имущество и тоска по тихой карьере в столичном оркестре, где самой большой опасностью был сквозняк из приоткрытого окна.

Атаманы у дальней стены ржали в голос и стучали кулаками по столу, явно считая Сизого лучшим развлечением за весь вечер, а вот аристократическая часть зала смотрела на происходящее так, будто кто-то привёл на званый ужин бешеную собаку и забыл её привязать.

Я же не торопясь двигался к Сизому, потому что бежать — значит показать всему залу, что не контролируешь собственную химеру. А я контролировал. Просто иногда с небольшой задержкой…

— Сизый.

— Братан! Ты слышал⁈ Они тут играют такое, что хоть вешайся! А я им показал, как надо, а они даже…

— Извинись.

— За что⁈ Это они перед залом извиняться должны за эту тоску смертную!

Я молча посмотрел на него тем взглядом, от которого в прошлой жизни затыкались бойцы вдвое тяжелее и втрое злее. Сизый продержался секунды три, потом покосился на скрипача, который ползал на четвереньках, собирая бумаги с видом человека, пережившего стихийное бедствие, и мрачно сдулся.

— Ладно… За бумажки извиняюсь. Но за правду — хрен. Правда, братан, она как кулак в морду: обидно, больно, зато потом голова на место встаёт.

Я оттащил его к столу с закусками и сунул в когти кусок кабана побольше, потому что Сизый с набитым клювом был куда безопаснее голодного Сизого. А пока он жевал, я оглянулся на музыкантов, которые угрюмо собирали бумаги с пола, и поймал себя на мысли, что пернатый паразит, при всей невыносимости его методов, конкретно в этой ситуации был чертовски прав.

Музыка действительно была паршивой.

Нет, серьёзно. До выходки Сизого эти музыканты битый час выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что зал от этих звуков медленно впадал в коллективную кому. Гости разговаривали всё тише, не потому что слушали, а потому что мелодия высасывала из воздуха последние остатки жизни. От этой тоски половина атаманов у дальней стены уже клевала носами, чиновники застыли с бокалами в руках и одинаковыми стеклянными глазами, а дама из канцелярии, моя соседка по столу, и вовсе откровенно спала на плече мужа, который держался из последних сил только благодаря высокому воротнику мундира, подпиравшему ему подбородок.

Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.

Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.

— Спокойно, — сказал я. — Я с миром.

Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.

— Послушайте, — я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. — Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?

Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.

— Ваше благородие, — скрипач опустил смычок, — мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…

— Программу, одобренную комендантом, — повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. — Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?

— Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, — с энтузиазмом произнес флейтист. — Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…

— Можем подхватить любую мелодию с пары нот, — добавил скрипач, и в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Хоть насвистите, хоть напойте. Мы в Сечи пятый год играем, нас ничем не удивишь.

И тут в голове всплыла мелодия из моей молодости. Заводная, ритмичная, из тех, что прилипают намертво и не отпускают, пока не начнёшь притопывать. От неё бы весь зал сейчас поднялся на ноги, вот только для этого её надо было как-то объяснить четырём мужикам, которые никогда в жизни её не слышали.

В кино из прошлой жизни это выглядело просто: герой небрежно напевал пару нот, музыканты переглядывались, кто-нибудь пробовал на инструменте, остальные подхватывали, и через десять секунд весь оркестр в полном составе наяривал правильный ритм. Красиво, элегантно и абсолютно неправдоподобно, особенно если учесть, что петь я не умел ни в той жизни, ни в этой.

— С пары нот, говорите? — переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. — Ловлю на слове.

Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:

— Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…

В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.

Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.

Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование — вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.

Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…

— Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?

Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.

— Ваше благородие, это ж кабацкие песни, — скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. — А тут архимаг Длани Императора сидит, люди из столицы, чиновники… Нам же потом голову оторвут.

— Архимаг — нормальный мужик, — сказал я. — Поверь мне, он тоже хочет повеселиться, а не слушать ваши похоронные марши. А если кто-то начнёт возмущаться, валите всё на меня. Скажете, наследник Морнов совсем крышей поехал, пригрозил и заставил вас играть эту безвкусицу.

Музыканты переглянулись. По лицам было видно, что перспектива свалить вину на сумасшедшего аристократа их не то чтобы успокоила, скорее добавила новых поводов для беспокойства, но желание наконец-то сыграть по-настоящему оказалось сильнее страха. Скрипач кивнул флейтисту, флейтист кивнул виолончелисту, и с первых же нот стало ясно, что эти четверо всю жизнь играли совсем не ту заунывную тягомотину, которую заставляла их играть Гнедич.

Мужики умели играть. И, судя по первым нотам, ещё и соскучились по нормальной музыке не меньше, чем весь этот зал, потому что мелодия ворвалась в помещение так, как свора гончих врывается в комнату, где три часа заседали чиновники: шумно, нагло, с полным пренебрежением к протоколу. Задорная, хулиганская, с таким ритмом, который не просил, а требовал, чтобы ему подчинились.

Первая пара ног затопала через пять секунд, вторая через десять, а через полминуту по залу прошла волна, от которой люди распрямились, улыбнулись и вспомнили, что у них есть тела, которые умеют не только стоять с бокалами и медленно деревенеть.

Атаманы у дальней стены проснулись окончательно и начали отбивать ритм кулаками по столу так, что подпрыгивала посуда. Чиновники со стеклянными глазами моргнули, переглянулись и начали неуверенно покачивать головами, будто их тела вспоминали давно забытые движения. Даже моя соседка из канцелярии подняла голову с мужнего плеча, огляделась так, будто заснула на похоронах и проснулась на свадьбе, и потянулась за бокалом.

— Твоя химера совершенно права насчёт музыки, — раздался рядом знакомый низкий голос, от которого рёбра привычно завибрировали. — До этого было действительно паршиво.

Я обернулся. Громобой стоял в двух шагах с бокалом, который в его ладони смотрелся как напёрсток в руке кузнеца.

— Правда, способ донесения оставляет желать лучшего, — он кивнул в сторону Сизого. — Твоя попытка спеть, впрочем, тоже.

— Зато зал теперь танцует. А значит, своей цели я в итоге достиг. Разве не это главное?

Громобой хмыкнул и двинулся дальше.

Зал тем временем ожил. Пары выходили на расчищенное пространство, и вечер из официального приёма постепенно превращался в то, чем приёмы в Сечи, судя по всему, всегда заканчивались: в попойку с танцами, только в чуть более дорогих декорациях и с чуть менее разбитой мебелью. Хотя второе, учитывая присутствие Сизого, было вопросом времени.

Я отошёл от музыкантов и направился к Серафиме. Она стояла у колонны с пустым бокалом и следила за танцующими. Со стороны могло показаться, что ей всё равно, но я уже знал её достаточно, чтобы не покупаться на эту ледяную маску. Она хотела танцевать. Просто за три года в Сечи её ни разу никто не приглашал. Ну или приглашали, но совсем не те, кого она хотела бы видеть в качестве своей пары.

— Потанцуем?

Она подняла бровь, и в этом коротком движении уместилось столько всего, что хватило бы на целый разговор: «ты серьёзно?», «ты вообще умеешь?», «если наступишь мне на ногу, я заморожу тебе самое дорогое…». Но меня не обманешь. Под всей этой бронёй прятался простой, до смешного человеческий вопрос — «пожалуйста, скажи, что ты сейчас серьёзно».

— Ты танцуешь? — невинно поинтересовалась она.

— А ты сомневаешься? — я протянул руку.

Её пальцы легли в мою руку, и я краем глаза поймал усмешку Алисы на другом конце зала. Знакомая такая усмешечка, снисходительная, из разряда «ох сейчас кто-то опозорится…».

Оно и понятно — прежний Артём, судя по обрывкам памяти, танцевал примерно так же, как дрался, то есть отвратительно. Бальные залы мелькали в его воспоминаниях часто, но радости от этих вечеров у него практически не было, потому что каждый из них заканчивался отдавленными чужими ногами и вежливыми улыбками партнёрш, за которыми прятались мольбы о спасении. Бывшая невеста это прекрасно помнила и уже предвкушала зрелище.

Жаль её разочаровывать… но, кажется, придётся.

Танцевать я научился ещё в первые месяцы в этом теле, потому что понимал простую вещь: рано или поздно мне придётся играть в аристократические игры, а аристократ, который не умеет танцевать, выглядит примерно так же убедительно, как боец, который не умеет стоять в стойке. Манеры, осанка, танец — это всё часть доспеха, который нужен при дворе не меньше, чем стальной на поле боя. Так что пока прежний Артём спотыкался на каждом шагу, я потратил немало вечеров, вбивая в это тело то, что оно должно было уметь от рождения, но почему-то не удосужилось выучить.

Мы вышли в центр зала, музыка подхватила, и ноги пошли сами — уверенно, точно, будто тело только и ждало этого момента, чтобы наконец показать, на что способно. Рука на талии вела так, как должна вести, а повороты шли гладко, будто я занимался этим всю жизнь.

Мне оставалось только получать удовольствие, которое, надо признать, было двойным: от танца с красивой девушкой и от того, как медленно, по миллиметру, сползала усмешка с лица Алисы на другом конце зала. Вот это зрелище я бы с удовольствием поставил на паузу и пересматривал снова и снова.

Серафима первые такты была зажата, и я чувствовал это рукой на её талии: мышцы под тканью платья напряжены, шаги осторожные, короткие. Оно и понятно — девушка, которая привыкла контролировать всё вокруг себя, теперь должна была довериться кому-то другому, а для Серафимы Озёровой это было примерно тем же, чем для ходока оставить оружие у входа в Мёртвые земли.

Но на втором круге что-то отпустило. Её шаг стал шире, пальцы на моём плече разжались, и она наконец позволила мне вести по-настоящему, а не бороться с ней за каждый поворот.

Краем глаза я заметил, как Алиса вытащила Феликса в центр зала и встала в пару прямо напротив нас. Оба двигались уверенно, со столичным лоском, который вбивается в тело годами частных уроков и бальных вечеров. Вызов был настолько откровенным, что его считал даже Сизый с набитым клювом на дальнем конце зала. Бывшая невеста решила устроить маленький спектакль… показать залу, что настоящая пара — вот она, а старший Морн со своей ледяной ведьмой просто заполняет пустое место на паркете.

Что ж, Алиса. Давай поиграем.

Я ускорил шаг, и Серафима, не задумываясь, подстроилась. Вот что значит ранг В и рефлексы, отточенные годами тренировок — её тело реагировало на каждое моё движение быстрее, чем голова успевала включиться. Поворот, ещё один, быстрее, резче, и она не просто следовала, а летела, будто мы репетировали это месяцами. Фиолетовые глаза блеснули азартом.

Но надо отдать должное и Алисе с Феликсом — танцевали они действительно хорошо. Столичная школа чувствовалась в каждом движении, выверенные шаги, отточенные повороты, всё как по учебнику. Но «по учебнику» — это их потолок, а мы с Серафимой танцевали так, будто сами этот учебник и написали.

Музыканты почуяли азарт и начали разгоняться, подкручивая темп с каждым куплетом. Мы с Серафимой разгонялись вместе с ними, и чем быстрее неслась мелодия, тем отчётливее становилась разница между нами и парой напротив. Феликс держался достойно, но на очередном ускорении сбился на полшага, потом ещё на полшага, и по лицу Алисы я видел, как бывшая невеста медленно осознаёт, что затеянный ею спектакль пошёл совсем не по сценарию.

Когда музыканты вломили на полную, они окончательно сбились с ритма. Алиса что-то процедила Феликсу сквозь зубы, тот побледнел, и через секунду они уже уходили с паркета. Быстро, молча, не оглядываясь. Красиво проигрывать бывшая невеста никогда не умела…

Мы с Серафимой остались одни, и последний куплет отработали под нарастающий рёв зала. На финальном такте я крутанул её в быстром развороте, перехватил за талию и остановил ровно в тот момент, когда смычок скрипача замер на последней ноте. Она выдохнула, фиолетовые глаза блеснули совсем близко, и на долю секунды весь этот зал, все эти люди, вся эта Сечь перестали существовать.

А в следующее мгновение зал взорвался. Не вежливыми хлопками, а настоящими, грубыми, с рёвом и свистом, потому что в Сечи умели ценить зрелище, будь то хороший бой или хороший танец. Атаманы колотили кулаками по столам так, что подпрыгивали бокалы, кто-то заорал «давай ещё!», а музыканты, красные и мокрые от пота, переглядывались с ошалелыми улыбками людей, которым впервые за долгое время дали сыграть по-настоящему.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала Серафима, тихо, с лёгким удивлением.

— У меня хорошая партнёрша.

Она чуть сжала пальцы на моём плече и ничего не ответила. Я не сразу убрал руку с её талии, а она не сразу отступила. Взгляд у неё был такой, что будь мы сейчас одни, от этого зала остались бы одни головешки. И судя по тому, как участилось её дыхание, она думала примерно о том же.

— Неплохо, молодой Морн, — раздался за спиной голос. — Очень неплохо.

Я обернулся. Громобой стоял рядом с Мирой, и физиономия у архимага была такая, какая бывает у старого бойца, когда он смотрит на молодняк и думает «ладно, щенки, теперь папка покажет, как это делается по-настоящему». Мира стояла рядом с ним, грациозная и спокойная, как кошка перед прыжком.

— Позволите? — она кивнула на паркет.

Мы отступили. Громобой протянул Мире руку, она приняла её, и музыканты, будто почуяв, что происходит что-то особенное, заиграли совсем другую мелодию — глубокую, тягучую, с басовой нотой виолончели, которая забралась под рёбра и загудела где-то внутри.

Зал резко затих…

А потом эта парочка начала танцевать, и я понял, что никогда в жизни, ни в этой, ни в предыдущей, не видел ничего подобного…

Я уже видел, как двигаются люди, превратившие собственное тело в инструмент запредельной точности. Чемпионы мира, олимпийцы, бойцы, которых я тренировал или с которыми стоял в одном ринге. Тысячи часов работы превращали каждое движение в рефлекс, и каждый шаг, каждый поворот, каждый перенос веса выглядел единственно возможным, будто другого варианта не существовало в природе.

Так вот, эти двое были на три головы выше всего, что я видел за обе жизни. Талант и тренировки тут ни при чём, потому что никакие тренировки не объясняли то, что сейчас творилось на паркете комендантской резиденции.

Громобой шагнул, и пол под его ногой просел, образовав углубление точно по форме подошвы. Потом мягко вытолкнул стопу обратно, как пружина, и следующий шаг получился невесомым, парящим, физически невозможным для полутора центнеров мышц и костей.

Бурые линии земляной печати на его лице разгорелись, и я впервые увидел их не как татуировку, а как-то, чем они были на самом деле: карту силы, которая уходила вниз через паркет, через камень фундамента, в саму породу холма, на котором стояла резиденция. Порода отвечала, и я чувствовал это подошвами ног, позвоночником, затылком, как вибрацию, от которой хотелось посмотреть вниз и проверить, не расходится ли пол у тебя под ногами.

Свечи в канделябрах разом дёрнулись, будто кто-то невидимый дунул на весь зал. Вино в бокалах пошло рябью, я машинально придержал свой, потому что под резиденцией будто проснулось что-то большое, недовольное, и начало ворочаться в такт музыке. По залу прокатился общий вздох, когда десятки людей разом осознали, что камень под ними перестал быть надёжной опорой.

Первые такты они шли медленно, почти церемониально. Громобой вёл, каждый его шаг вминался в пол с тяжестью, от которой вибрировали столы. Мира отвечала, скользя ему навстречу так, будто паркет сам нёс её. Они кружили, не торопясь, привыкая друг к другу, как два клинка, которые пробуют чужую сталь перед настоящим боем.

Виолончель задала новый ритм, и они ускорились.

Громобой перестал шагать и начал танцевать по-настоящему. Пол проседал под ним с каждым тактом, выталкивал обратно пружиной, и архимаг отлетал в следующее движение с лёгкостью, от которой хотелось протереть глаза. Я видел, как работает его опорная нога: колено, стопа, бедро двигались с идеальной биомеханикой, усиленной магией до уровня, на котором собственный вес переставал что-либо значить.

Мира мгновенно подхватила новый темп, и я просто залюбовался тем, как она двигается. Потому что каждый разворот перетекал в следующий без паузы, без того микроскопического зазора, в котором обычный боец перестраивается, а противник бьёт. У гепарды этого зазора просто не существовало, будто тело химеры собрали из чего-то более совершенного, чем человеческие мышцы и кости.

Скрипач вцепился в смычок, мелодия рванула вперёд, и эти двое рванули вместе с ней.

Громобой крутил Миру на вытянутой руке, пол трещал под его опорной ногой, а она в каждом развороте выгибалась по траекториям, которые человеческий скелет в принципе бы не пережил. Проходила через положения тела, после которых обычную женщину пришлось бы собирать по частям, и выходила из них так плавно и естественно, будто её тело вообще не знало понятия «предел». Золотистые волосы летели за ней, окутанные тонким свечением, которое разгоралось ярче с каждым новым поворотом.

Я наконец понял, что именно видел перед собой. Это был не танец, а… спарринг. Два ядра запредельной мощности, работающие в абсолютной гармонии, читающие друг друга без слов, без пауз, без единого сбоя. За тридцать лет тренерской карьеры я встречал такую синхронность дважды: оба раза это были пары, которые тренировались вместе больше десяти лет. А эти двое знали друг друга от силы пару часов.

Ну ничего себе…

Мелодия понеслась к финалу, и Громобой подбросил Миру одной рукой, будто она весила не больше перчатки. Она взлетела, развернулась в воздухе вокруг оси, которой не существовало, со звериной лёгкостью, на которую способно только тело химеры. На мгновение мелькнули её глаза: вертикальный зрачок, золотое свечение радужки, взгляд хищника, который наслаждается каждой секундой полёта.

Потом она опустилась в руки Громобою, он прижал её к себе, музыка оборвалась. Зал перестал дышать.

Я оглянулся. Открытые рты, остекленевшие глаза, забытые бокалы, из которых вино капало на пол. Жилин подался вперёд, на его обычно непроницаемом лице застыло искреннее, почти детское изумление.

Серафима сжала мой локоть. Пальцы были холодными, но не от магии, а от того, что кровь отхлынула от рук. Она видела не просто красивый танец, а два ядра, работающих в унисон, и для девушки, которая месяцами билась с собственной силой, пытаясь обуздать то, что жило в ней своей жизнью, это зрелище было тем же, чем для молодого бойца первый чемпионский бой вживую. Ты видишь вершину, понимаешь, куда идти, и одновременно осознаёшь, какая пропасть тебя от неё отделяет.

— Вот, — выдохнула Серафима. — Вот к чему надо стремиться…

Моя подруга была абсолютно права. Вот так выглядит настоящая сила, когда её хозяевам не нужно ничего доказывать и они просто делают то, что умеют. До этого уровня мне расти годы, может быть десятилетия, но впервые за обе жизни я точно видел, куда именно двигаться, а это уже полдороги.

Работаем, Артём. Работаем.

— Парень, если это какая-то игра… — Жилин окинул зал ленивым взглядом и не нашёл ничего, что вызывало подозрения. — То мне она совершенно не нравится.

Но я уже не слушал, потому что дар, работающий фоном на всех, кто попадал в поле зрения, выдал кое-что поинтереснее жилинского красноречия.

Все четверо двигались. Одновременно, из разных концов зала, по траекториям, которые выглядели совершенно не случайными. Парень с грязными бокалами от колонны. Девушка с кувшином от дальней стены. Мужик с закусками, лавировавший между гостями. Тот первый, с подносом, который прошёл мимо нас и теперь возвращался.

Четыре вектора… четыре направления… одна точка пересечения…

Мира.

Гепарда стояла у колонны, чуть в стороне от танцующих, с бокалом вина и расслабленной полуулыбкой. Громобой ушёл к столу, оставив её одну, и химера наблюдала за залом с ленивым вниманием кошки, которая вроде бы дремлет на подоконнике, но на самом деле считает всех воробьёв в радиусе прыжка. Видит ли она этих четверых? Понимает ли, что они движутся к ней? Я понятия не имел, а времени выяснять это не было.

Я сорвался с места. Жилин что-то бросил мне вслед, но слова потерялись за первым же шагом, потому что всё моё внимание уже переключилось на ближайшего к Мире официанта. Того самого, с подносом бокалов, который прошёл мимо нас с вежливой пустой улыбкой. Он двигался к ней слева, неторопливо, на вид просто разносил выпивку, но его правая рука уже начала меняться.

Сначала пальцы. Они вытянулись, срослись, побурели, будто кожу залили воском, который мгновенно затвердел. Потом запястье выгнулось под углом, от которого у нормального человека лопнули бы связки, а из того места, где секунду назад была ладонь, полезло наружу что-то длинное, сегментированное, с мокрым блеском хитина.

Я когда-то видел, как чемпион мира по кикбоксингу сломал голень прямо на ринге. Кость проткнула кожу, а боец ещё секунду стоял на ней, не понимая, почему нога перестала слушаться. Эта трансформация вызывала ту же тошноту, только рука не ломалась, а собиралась во что-то новое, росла из плоти, как нож выдвигается из рукояти.

Это было жало. Длинное, чуть загнутое, с блестящим кончиком, на котором выступила маслянистая тёмная капля. Скорпионий хвост вместо руки, уже нацеленный на Миру, которая всё ещё стояла с бокалом, повернувшись к нему спиной.

Он был в пяти шагах от неё, я в восьми, и единственное, что попалось мне по дороге, это тяжёлое серебряное блюдо с остатками нарезки на краю ближайшего стола. Я подхватил его на бегу, сбросив еду на скатерть, перехватил обеими руками, как щит, и оказался между Мирой и официантом в тот момент, когда жало уже пошло вперёд.

Удар пришёлся в поднос с таким звуком, будто кто-то забил железный лом в деревянную стену. Хитиновое остриё прошило металл насквозь, выдавив на моей стороне бугор размером с кулак, и кончик жала проткнул серебро в сантиметрах от моего лица. Руки онемели от вибрации, как от удара бейсбольной битой о бетонный столб, а маслянистая капля с кончика жала скатилась по серебру, и металл под ней зашипел, пошёл чёрными разводами.

Яд. Ну замечательно просто…

Я развернулся к Мире, чтобы предупредить об остальных, но там уже никого не оказалось. За спиной остался только бокал с вином, аккуратно поставленный на пол у колонны, будто его хозяйка ненадолго отлучилась в уборную, а не исчезла из-под удара за долю секунды.

Она обнаружилась метрах в пяти правее, и зрелище того стоило. Один из нападавших лежал лицом в паркет, второй висел в воздухе, перебирая ногами, потому что длинный пятнистый хвост обвил его шею и приподнял над полом с небрежной лёгкостью, с какой кошка поднимает пойманную мышь.

Трансформирующаяся рука парня заканчивалась аккуратным обрубком чуть ниже локтя, а побуревшая кисть с проступающим хитином валялась на паркете в метре от хозяина и ещё подёргивалась, пытаясь закончить превращение сама по себе. Мира стояла между ними в своём чёрном вечернем платье, с когтями, на которых поблёскивало что-то тёмное, и выглядела так, будто просто вышла поправить макияж и по дороге решила навести порядок.

Гепарда поймала мой взгляд и коротко кивнула. «Спасибо» и «я в порядке» уместились в одном движении подбородка, а объяснения могли подождать, потому что в зале оставались ещё двое.

Зал наконец начал понимать, что происходит. Кто-то закричал. Стул с грохотом отлетел к стене, когда ходок у дальнего стола вскочил на ноги, опрокинув соседа. Атаманы тянулись к оружию, которого на приёме ни у кого не должно было быть, но которое каким-то чудом оказалось у каждого второго, потому что в Сечи выйти из дома без ножа считалось примерно таким же извращением, как есть суп вилкой.

Девушка с кувшином сбросила маскировку первой. Кувшин полетел в ближайшего гостя, а обе её руки начали трансформацию одновременно, покрываясь хитиновыми пластинами от кончиков пальцев до плеч. Из предплечий выдвинулись те же жала, по два на каждую руку, и она рванулась через зал к Мире с такой скоростью, что двое гостей, оказавшихся на пути, просто отлетели в стороны.

Четвёртый, мужик с закусками, отбросил поднос и бросился следом. Хитин покрыл его тело до шеи, превратив бывшего официанта в нечто, что я бы принял за костюм из фильма про пришельцев, только этот костюм не снимался и очень хотел убить одну конкретную химеру.

Но до Миры они не добежали.

Пол загудел, как натянутая струна, и две каменные плиты под ногами нападавших одновременно выстрелили вверх. Обе твари впечатались в потолок с хрустом, от которого по лепнине разбежались трещины, и рухнули обратно на паркет мешками. Громобой стоял посреди зала с бокалом в левой руке, который даже не расплескал, а правая ладонь была направлена в пол, будто он только что прихлопнул пару надоедливых мух.

Собственно, примерно так это и выглядело со стороны…

Громобой обвёл зал взглядом, и бурые линии на его лице, которые только начали тускнеть, вспыхнули заново.

— Это ещё не всё, — сказал он негромко, но голос разнёсся по залу так, будто архимаг стоял у каждого над ухом. — Всем приготовиться.

Зал на секунду замер. Гости, которые только начали приходить в себя после первой атаки, снова перестали дышать, а атаманы, уже стоявшие с ножами наготове, перехватили оружие поудобнее. Тишина легла на зал, как одеяло на клетку с канарейкой, и в этой тишине стало слышно, как где-то за стенами, во дворе резиденции, быстро и слаженно двигаются десятки ног.

Потом три окна разом влетели внутрь.

Стекло брызнуло по залу вместе с осколками рам и кусками штукатурки, а через проёмы полезли фигуры, одна за другой, быстро и молча, с профессиональной слаженностью, которую вбивают годами муштры. Тёмная одежда, закрытые лица, и у каждого тело уже шло трансформацией: кто-то обрастал хитином, у кого-то руки вытягивались в когтистые лапы, а один здоровый ублюдок в первом ряду покрывался бурой шерстью прямо на бегу. Разные твари, разные формы, но направление у всех было одно и то же.

Все они бежали к Мире.

Откуда, мать его, здесь столько зверолюдов и что им такого сделала гепарда⁈

Зал взорвался. Атаманы опрокинули столы, выстроив баррикады, и ближайший к окну, здоровый лысый мужик с бородой до груди, встретил первого нападавшего ударом табурета в голову с такой силой, что тварь улетела обратно в окно, откуда пришла.

Кондрат Туров, которого я весь вечер видел тихо сидящим в углу с кружкой пива, оказался на ногах раньше всех, будто ждал именно этого момента, и его кулак, обросший каменной коркой по локоть, впечатался в ближайшего нападавшего с таким звуком, будто кто-то уронил наковальню на черепицу.

Серафима выставила ледяной барьер перед группой гостей, которые сбились в кучу у дальней стены. Феликс, к моему удивлению, не побежал прятаться, а встал перед Алисой, выставив ладонь, с которой сорвалась веерная струя огня, опалившая морду твари, сунувшейся к ним через перевёрнутый стол. Алиса вцепилась ему в плечо, бледная, с глазами в пол-лица, и впервые за весь вечер на ней не было никакой маски.

Сизый, мой героический пернатый идиот, прыгнул на спину одной из тварей и вцепился когтями ей в загривок с боевым воплем, от которого у меня заложило левое ухо.

Но полноценной драки не получалось. Зал был набит людьми, половина из которых не умела ничего, кроме как падать в обморок и путаться под ногами. Атаманы больше оттаскивали гостей в стороны, чем дрались, Серафима держала барьер, прикрывая беззащитных, а нападавшие пёрли через окна, не обращая внимания на потери, будто каждый из них был куском одной большой тупой машины, у которой заклинило единственную кнопку.

Я окинул зал взглядом. Хаос, крики, грохот, летящая мебель. Но в целом ситуация была под контролем, потому что Громобой и Мира стоили всей этой толпы вместе взятой, и нападавшие дохли быстрее, чем успевали добраться до цели. Пол трещал и выбрасывал каменные шипы под ногами тварей, Мира скользила между ними, оставляя за собой тела, и всё это выглядело настолько односторонним побоищем, что возникал закономерный вопрос: какого хрена они продолжают сюда лезть?

Смертники не боятся смерти. Это понятно. Но смертники, которые лезут на архимага и боевую химеру, это уже даже не смертники, а расходный материал. Отвлекающий манёвр. Мясо, которое бросили в мясорубку, чтобы она была занята, пока что-то настоящее происходит в другом месте.

Дар работал фоном, считывая всех, кто попадал в поле зрения. Та же каша, те же сбоящие строчки, то же выжженное УБИТЬ в каждой голове. Одинаковые, как патроны в обойме.

Все, кроме одного.

Парень у дальней стены, неприметный, в той же тёмной одежде, что и остальные, но в отличие от них он не рвался к Мире. Он двигался к боковой двери, быстро и тихо, пока все смотрели на побоище в центре зала. Дар зацепил его на автомате и выдал мешанину: строчки плыли, данные скакали, но чётко читаемого УБИТЬ среди них не было. Этот парень не собирался никого убивать. Он собирался уйти.

А люди, которые собираются уйти с места провалившегося покушения, обычно несут в голове что-то поценнее приказа «убить». Имена. Явки. Имя заказчика. Что-нибудь, ради чего стоит пустить полсотни тварей на убой.

— Серафима! Сизый! — я ткнул рукой в сторону боковой двери, в которую уже проскальзывал неприметный парень. — За ним!

Серафима моментально среагировала. Барьер перед гостями загустел, уплотнился и через секунду стоял сам по себе, без её поддержки, а она уже неслась к двери.

Сизый прикончил своего противника ударом когтей по горлу, развернулся на мой крик и рванул через зал так, как умели двигаться только химеры: оттолкнулся от перевёрнутого стола, перемахнул через голову присевшего чиновника, приземлился на спинку опрокинутого стула, оттуда на плечо какому-то атаману, который даже не успел возмутиться, и вылетел в дверной проём.

Я бросился следом. Боковая дверь вела в коридор, коридор в хозяйственное крыло, а оттуда на задний двор резиденции. Планировку я выучил ещё до приёма, и сейчас это решало, потому что парень бежал быстро, петляя по тёмным поворотам, а Серафима и Сизый, не знавшие здания, держались за мной.

Со стороны это выглядело как обычная погоня за обычным человеком.

Потом он влетел в хозяйственный двор, залитый лунным светом, и его тело начало меняться. Ноги срослись, позвоночник удлинился с мерзким хрустом, одежда лопнула по швам, и вместо бегущего человека по брусчатке заскользило что-то длинное, безногое, покрытое чешуёй, которая отливала в лунном свете тусклым металлическим блеском.

Змея. Здоровенная, метра четыре, с башкой размером с хороший арбуз и телом толщиной в бедро взрослого мужика. Она скользила по камню быстрее, чем человек мог бежать, и через пару секунд была бы у стены, а за стеной начинались переулки Верхнего города, в которых можно раствориться за минуту.

Да как так-то! Похоже, накаркал… Когда я шутил про Жилина и удава, вселенная, видимо, приняла это за вызов.

Сизый обогнал нас обоих. Выскочив во двор, он оттолкнулся от бочки у стены, запрыгнул на навес, с навеса на крышу хозяйственной пристройки и оттуда спикировал на змею, растопырив крылья для разгона и вцепившись когтями в чешую за головой. Тварь дёрнулась, башка метнулась назад, клыки щёлкнули в сантиметре от сизого хвоста, но голубь держался, как клещ на собаке, и орал при этом что-то дико нецензурное.

Серафима ударила льдом. Полоса инея прошла по брусчатке, схватила хвост змеи ледяной коркой и пригвоздила к камню. Тварь рванулась, лёд захрустел, но выдержал, и змея закрутилась на месте, пытаясь одновременно скинуть Сизого с загривка и вырвать хвост из ледяного захвата.

Серафима добавила ещё один слой, потом ещё, и через несколько секунд зверолюд был прибит к брусчатке от хвоста до середины тела, дёргаясь в ледяном коконе и шипя так, что слюна испарялась на морозном воздухе вокруг неё. Сизый спрыгнул с загривка, отряхнулся и встал рядом, выставив когти на всякий случай.

Вблизи она выглядела паршиво. Чешуя бугрилась неровными наростами, будто тело не до конца определилось с формой, а морда застряла где-то между человеческим лицом и змеиной башкой. Глаза остались почти людскими, только зрачки сузились в вертикальные щели, и в них плескалось что-то, похожее на злость, замешанную на тупом животном упрямстве.

— Кто тебя послал? — спросил я, присев на корточки перед мордой так, чтобы она видела моё лицо.

Тварь оскалилась, обнажив два ряда зубов, в которых клыки перемежались с нормальными человеческими резцами, и этот оскал выглядел бы страшно, если бы его обладатель не был примотан льдом к земле, как муха к липкой ленте.

— Морн… — прошипел он, и в шипении проступили слоги, расплывчатые, будто человеческая речь давалась этой глотке с трудом. — Не сссуетиссь… до тебя тоже дойдёт очередь… Ссскоро…

Сизый дёрнулся вперёд, когти скрежетнули по брусчатке, и по его позе было видно, что ещё одно слово в мою сторону и змеиная морда останется без половины зубов.

— Сизый, стой, — бросил я, не оборачиваясь.

— Братан, он тебе угрожает! — Сизый аж подпрыгнул от возмущения. — Дай я ему рожу раскрою, чтоб знал, на кого шипеть!

Серафима ничего не сказала, но лёд на чешуе пополз дальше, к шее, медленно и неотвратимо. Тварь забилась, почуяв, что ледяной кокон подбирается к горлу.

До меня дойдёт очередь… Тварь знала кто перед ней, а значит кто-то позаботился составить список целей, и Мира в нём шла первым номером, а я где-то следом. Лестно, конечно, но хотелось бы ещё узнать, кому именно я так не угодил.

— Тащим его обратно, — сказал я, выпрямляясь. — Громобой вытрясет из него больше, чем мы.

Серафима кивнула, а Сизый нехотя убрал когти от змеиной морды и потянулся к хвосту, чтобы помочь с транспортировкой. И в этот момент из-за построек, из теней, из каждого тёмного угла хозяйственного двора начали выходить фигуры.

Дар считал их на автомате и выдавал знакомую мешанину двоящихся профилей. Все двенадцать были зверолюдами, и каждый из них имел четкое указание «УБИТЬ».

Змей за моей спиной забулькал, засипел, и до меня не сразу дошло, что эта тварь смеётся.

— Сссюрприз… — прошипел он. — Вы дажжже предссставить ссебе не можжжете, сс кем ссвязалиссь… детишшшки…

Серафима медленно отпустила змея и развернулась к полукругу, выставив перед собой ладони, от которых потянуло морозным воздухом. Сизый встал рядом, распушив перья и выпустив когти, отчего стал похож на очень злую и очень сизую подушку для булавок. Я перехватил нож поудобнее и прикинул расклад. Тринадцать зверолюдов, двор без укрытий, помощь в зале и понятия не имеет, куда мы побежали.

Ну что ж, Артёмка. Хотел интересный вечер? Получите и распишитесь…

Дар работал на автомате, считывая тех, кто выходил из теней, и выдавал знакомую кашу двоящихся профилей. Все зверолюды, все с выжженным УБИТЬ в голове и все одинаково заточенные на одну задачу.

Первый выглядел так, будто кто-то взял шкаф, набил его мясом, а потом ещё и приделал к нему ноги. Из породы людей, рядом с которыми дверные проёмы начинают выглядеть архитектурной ошибкой. Он покрывался бурой шерстью от шеи до пояса, а пальцы сплющивались и темнели, превращаясь в копыта, обросшие мясистыми буграми. Тур. Под двести кило живого веса, и если эта туша разгонится, я бы не хотел стоять у неё на дороге.

За ним двое поджарых, с вытянувшимися челюстями и жёлтыми глазами, которые смотрели на нас так, как голодная собака смотрит на кусок сочного мяса. Волки, мать их…

Правее, у стены хозяйственной пристройки, торчал какой-то кошмар энтомолога: худой и длинный, как жердь, с руками, которые уже вытянулись ниже колен и заканчивались пятью суставчатыми пальцами, каждый длиной с мой кинжал. То ли паук, то ли богомол, то ли чудище из ночных кошмаров.

Ещё четверо сливались в полумраке, и дар выхватывал обрывки: хитиновая броня на одном, перепончатые крылья у другого, третий покрывался чешуёй, а четвёртый обрастал иглами, как дикобраз, которого какой-то больной ублюдок скрестил с человеком.

Оставшиеся трое держались позади. Не суетились, не рвались вперёд, просто стояли и ждали, пока мясо впереди сделает свою работу. Коренастый, с бритым затылком и шеей толщиной с моё бедро, стоял на полшага впереди остальных двоих. Лидер. Глаза спокойные и пустые, как у человека, для которого убийство давно стало рутиной.

Двенадцать рыл. Подготовленных, слаженных, с промытыми мозгами и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Против одного криоманта ранга В, одной говорливой химеры и одного молодого мага, с бесполезным даром оценщика.

Ну что ж, Артёмка. Бывало и хуже. Наверное.

Серафима встала слева, ладони подняты, от пальцев тянуло холодом, а на брусчатке под её ногами уже расползался иней. Бледная, собранная, с тем выражением лица, которое у неё появлялось, когда она готовилась к настоящему бою.

Сизый оказался справа, перья дыбом, когти выпущены, лапы подрагивают от нетерпения. Жёлтые глаза метались от одной твари к другой, и я видел, как он уже прикидывает, в кого врезаться первым. Этот даже слишком готов, того и гляди рванёт вперёд и всё испортит.

— Серафима, держи левый фланг, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Стену льда от стены до бочек, плотную, но не толстую, тебе нужно сэкономить силы. Сизый, ты со мной, сначала разберёмся с теми, что справа. Не лезь в одиночку, слышишь? Держись рядом.

— Братан, да я…

— Держись. Рядом, — повторил я, и Сизый, к моему удивлению, заткнулся и кивнул.

Змей за спиной забулькал и просипел:

— Кончайте ужже с ними… надоели…

Лидер даже не посмотрел в его сторону. Просто поднял руку, махнул и коротко произнёс:

— Прикончите их.

Волки рванулись синхронно, двумя серыми тенями, один в лоб, второй по дуге, отрезая путь к отступлению. Тур попёр по центру, набирая разгон, и брусчатка под его копытами лопалась, как скорлупа, выбрасывая крошку из-под каждого шага.

Серафима мгновенно среагировала. Ледяная стена выросла слева за полсекунды, перекрыв проход между пристройкой и стеной двора, и первый волк на полном ходу влетел в неё мордой. Хруст, визг, брызги крови на белом льду. Стена выдержала, волк отлетел назад с разодранной скулой, мотая башкой и роняя на камни тёмные капли.

Второй уже обогнул стену и нёсся на Серафиму. Она развернулась, ледяной снаряд сорвался с ладони, но зверолюд оказался быстрее: распластался по земле, пропустив лёд над собой, и когтистая лапа рванула к её ноге, целя в сухожилие.

Я топнул правой ногой, вложив в удар энергию земли. Брусчатка перед Серафимой вздыбилась каменным зубом сантиметров в двадцать, и волк налетел на него грудью на полном ходу. Рёбра хрустнули, зверолюда подбросило и швырнуло на камни, а Серафима добила его раньше, чем он успел подняться. Ледяной шип пробил бок и пригвоздил его к брусчатке, и через секунду волк перестал дёргаться.

— Спасибо, — бросила она, не оборачиваясь.

— Не за что. Тур!

Предупреждение было лишним, потому что она уже видела эту тушу, которая неслась на нас по центру двора, оставляя в брусчатке борозды от копыт. Тур был огромен, наверное, метра два в холке, с башкой, закованной в костяной гребень, который выглядел так, будто природа решила приделать к нему персональный таран.

Серафима выставила обе ладони, и лёд хлынул навстречу туру потоком, застывая на брусчатке гладкой коркой, по которой копыта поехали в разные стороны. Тварь заревела, пытаясь удержать равновесие, передние ноги разъехались, задние заскользили, и двести с лишним килограммов мяса и ярости рухнули на лёд с грохотом, от которого задребезжали стёкла в окнах пристройки.

Но тур оказался крепче, чем я рассчитывал. Копыта пробили ледяную корку, нашли камень, и зверолюд начал подниматься, медленно, тяжело и с яростным рёвом, от которого у меня завибрировала грудная клетка.

Разбираться с ним было некогда, потому что правый фланг уже полыхал.

Тип с длинными пальцами-клинками оказался намного быстрее, чем я думал. Он не бежал, а скользил, перетекая из одного движения в другое, как тень по стене, и каждый шаг сопровождался тихим костяным щёлканьем суставчатых пальцев, которые рассекали воздух с тонким свистом.

Сизый перехватил его на полпути. Взрывное ускорение швырнуло химеру вперёд серо-сизой молнией, когти вспороли воздух, целя в горло, но богомол отклонился с той текучей грацией, которая бывает только у тех, чьи суставы не ограничены нормальной человеческой анатомией, и два длинных пальца полоснули Сизого по боку, вспоров перья и кожу.

Сизый взвизгнул, но не отступил, а крутанулся на месте, подставив когтистые лапы, и поймал следующий удар, отведя суставчатый палец в сторону. Коготь скрежетнул по хитину, высекая искры, которые рассыпались в темноте оранжевыми брызгами.

Я был рядом через секунду. Нож в правой руке, левая свободна, и когда богомол отдёрнул руку для нового удара, я толкнул воздух с кончиков пальцев коротким жёстким импульсом. Зверолюда развернуло боком, обнажив незащищённую полоску кожи между хитиновыми пластинами, и Сизый не упустил момент, всадив когти между рёбрами. Богомол захрипел, согнулся, и мой нож вошёл ему в шею.

С этим закончили.

Но на его место уже лезли двое: дикобраз с иглами и тварь в хитиновой броне, которая выглядела так, будто кто-то облил человека расплавленным пластиком, а потом забыл его снять.

Дикобраз метнул иглы веером, и мне пришлось толкнуть воздух уже серьёзнее, плотной стеной, которая перехватила шипы на полпути и раскидала их по брусчатке с дробным стуком, как горсть гвоздей по жестяной крыше. По резерву ощутимо шаркнуло, но считать потери посреди драки — верный способ откинуть копыта. Так что оставим это на потом.

Сизый рванулся к дикобразу, я принял хитинового на себя, и дальше мир сузился до двух метров вокруг меня, до звона металла, хруста хитина и тяжёлого дыхания зверолюда, который пёр вперёд с тупым упрямством бульдозера, не обращая внимания на порезы.

Хитиновая броня держала нож, как бетон держит зубочистку. Лезвие скользило, не находя щелей, а кулаки зверолюда, обросшие бугристой коркой, летели с такой частотой, что мне приходилось работать на одних рефлексах, уклоняясь и отшагивая, потому что принять хоть один удар значило распрощаться с парой рёбер минимум.

Я дождался момента, когда зверолюд замахнулся правой для размашистого удара, нырнул под руку, оказался у него за спиной и левой ладонью направил язычок пламени прямо в стык между хитиновыми пластинами на шее. Огонь вошёл в щель, как отвёртка в паз, хитин зашипел, затрещал, и бронированный ублюдок взвыл, дёрнувшись всем телом. Брешь расширилась, обнажив бурую плоть, и нож нашёл цель со второй попытки, войдя по рукоять.

Хитиновый рухнул, забрызгав мне руку чем-то горячим и тёмным, и я развернулся к Сизому, который гонял дикобраза по двору, уворачиваясь от игл с виртуозностью, которая вызывала бы восхищение, если бы не сопровождалась непрерывным потоком нецензурщины.

— Братан! — заорал он, уклоняясь от очередной порции шипов. — Этот ёж-переросток кидается быстрее, чем я уворачиваюсь!

Я топнул ногой, земля под дикобразом дрогнула и поехала влево, сбив тварь с ритма ровно на ту секунду, которая нужна была Сизому, чтобы зайти сбоку и вцепиться когтями в загривок. Дикобраз дёрнулся, иглы встали торчком, но Сизый уже сидел между ними, прижимаясь к телу, где шипов не было, и методично рвал когтями шею, пока зверолюд не перестал дёргаться.

С троими справились. Осталось ещё девять, не считая тура, которого Серафима держала на льду.

Я бросил взгляд влево. Первый волк, оправившийся от удара о стену, больше не лез в драку, а хромал прочь, оставляя на камне мокрый красный след. Тур лежал на боку, вмороженный по рёбра, ревел и дёргался, но ледяной кокон пока держал, хотя трещины по нему расходились с каждым рывком всё шире.

Только вот Серафима слишком быстро теряла силы. Иней на пальцах потускнел, движения замедлились, а на лбу выступила испарина, которой на таком холоде быть не должно. Она тратила слишком много, удерживая тура и одновременно отбиваясь от волка, и я понимал, что ещё минута в таком темпе, и от её магического резерва ничерта не останется.

Оставшиеся пятеро, видимо, тоже это поняли, потому что ударили разом, со всех сторон. Чешуйчатый и перепончатокрылый рванули слева, заходя Серафиме в тыл, а лидер и его двое пошли по центру и справа, на меня и Сизого, который только что слез с дикобраза и даже не успел перевести дух.

Дар зацепил лидера: пульс ровный, решимость сто процентов, ни намёка на суету. Этот не бросался в бой, как остальные, а спокойно присматривал цель и остановился на Сизом, потому что пернатый выглядел самым потрёпанным из нас троих.

Двое подручных работали в паре: широкий, с руками в роговых наростах, давил на меня в лоб, оттесняя к стене, а длинный, гибкий, с когтями на ногах, как у гигантской птицы, заходил справа, отрезая путь.

Я выдохнул и перестал экономить энергию. Пламя сорвалось с пальцев правой руки плотным, концентрированным потоком, который ударил широкого в грудь и опрокинул назад. Роговые наросты на руках затрещали, задымились, и зверолюд покатился по брусчатке, хлопая себя по груди и пытаясь сбить огонь.

Левая нога, земля. Брусчатка перед когтистым вздыбилась каменным зубом, как я уже делал для Серафимы, но выше и острее, и тварь, набравшая скорость, напоролась на камень бедром. Хрустнуло, она завалилась набок, и Сизый, которого я краем глаза видел метрах в пяти от меня, развернулся, рванул к ней на Взрывном ускорении и прикончил когтями прежде, чем та успела подняться.

Молодец… запомнил, что врагов надо добивать, пока есть такая возможность.

В этот момент я обернулся и увидел, как чешуйчатый прорвался через ледяной барьер Серафимы, просто пройдя сквозь него — лёд соскальзывал с чешуи, не находя сцепления, как вода с жирной сковороды. А перепончатокрылый обошёл стену сверху, перемахнув через неё одним прыжком на тех уродливых перепонках, которые не давали ему летать, но позволяли планировать на короткие расстояния.

Серафима отступила, ударила льдом в чешуйчатого, снаряд скользнул по чешуе и ушёл в стену, выбив крошку. Перепончатокрылый упал на неё сверху, растопырив когтистые лапы, она метнулась в сторону, споткнулась о собственный лёд, упала на колено, и чешуйчатый уже замахивался, целя когтистой лапой ей в голову.

Я рванулся к ней, но чешуйчатый был ближе, и времени на точечную работу не осталось. Я ударил воздухом обеими руками, со всей силы, вложив столько энергии, сколько мог собрать за долю секунды, и порыв отшвырнул зверолюда от Серафимы, прокатив по брусчатке метра на два. Она уже поднималась на ноги, ладони выставлены, пальцы дрожат, и по тому, как тускло мерцала печать на её руке, я понимал, что резерва у неё осталось на пару заклинаний, не больше.

— За меня! — бросил я ей, и она впервые не стала спорить, просто отступила за мою спину.

Перепончатокрылый спикировал сверху. Я поднял правую руку, и пламя, на этот раз тонкое, как лезвие, полоснуло его по перепонке. Ткань вспыхнула мгновенно, крылатый заверещал, завертелся в воздухе, теряя высоту, и рухнул на крышу пристройки, откуда покатился вниз, оставляя за собой дымный след.

Чешуйчатый уже поднимался, тряся башкой. Крепкий сукин сын, его так просто было не уложить, чешуя гасила и лёд, и ветер, как хорошая броня гасит стрелы. Но огонь…

Я собрал пламя в правой ладони, концентрируя его до белого ядра, как делал Грач на арене, только слабее. Хватило и этого. Сгусток с белым центром и рыжей короной вокруг ударил чешуйчатого в морду, чешуя затрещала, лопнула, и зверолюд завыл, хватаясь за лицо обеими руками.

Стоявшая за спиной Серафима, молча выдвинулась вбок и добила его ледяным шипом в незащищённую шею.

Из пятерых остался только главный, но радоваться было рано. Лёд Серафимы слабел на глазах, тур ворочался в коконе, выламывая трещины с каждым рывком, а змей уже наполовину выскользнул из подтаявших оков, извиваясь мокрым чешуйчатым телом по брусчатке. Из тени у ворот вынырнул выживший волк, который почти не хромал, и его жёлтые глаза были злее, чем до ранения.

Трое освободившихся, плюс главный, который всё это время стоял в стороне и наблюдал, как его людей убивают. Не вмешивался, не помогал, просто смотрел, оценивал, запоминал, как мы двигаемся и чем бьём. Ну а теперь, когда мы выдохлись, потратили резервы и перебили его расходный материал, он решил, что пора поработать самому.

Его тело пошло трансформацией. Кожа на руках потемнела, натянулась и пошла продольными полосами, пальцы удлинились, выпустив загнутые когти, каждый длиной с ладонь. Плечи раздались, рубаха лопнула по швам, обнажив мускулатуру, перевитую бурыми жилами, которые пульсировали под кожей, как живые. Лицо вытянулось вперёд, челюсть выдвинулась, обнажив клыки, и он двинулся на полусогнутых ногах, мягко, бесшумно, с той ленивой, экономной грацией, которую я видел только у одного зверя.

Тигр. Или что-то настолько близкое к тигру, насколько человеческое тело способно к нему приблизиться, не развалившись на части.

Целью он выбрал Сизого, который и без того был зажат у дальней стены двора, между бочками и каменной кладкой. Волк подтянулся справа, отрезая последний выход, и пернатый оказался в углу, один против двоих.

Сизый где-то успел подобрать шипы дикобраза и орудовал ими, как парой кинжалов, полосуя воздух перед собой, держа обоих на расстоянии. Шипы были длинные, острые, в его когтистых руках смотрелись как влитые, и первые пару секунд это даже работало, потому что волк отпрянул, получив рассечение поперёк морды.

Но тигр двигался совсем иначе. Мягко, расчётливо, перекрывая каждый путь к отступлению. Шаг влево, шаг вправо, и каждый раз, когда Сизый пытался проскользнуть мимо, тигр оказывался на полшага впереди, быстрее, точнее, будто заранее знал, куда пернатый дёрнется. Волк заходил сбоку, скаля окровавленные зубы, и вдвоём они сжимали пространство вокруг Сизого, как тиски.

Пернатый огрызался, шипы скрежетали по хитину, перья летели во все стороны, но он уставал, и я видел это по тому, как замедлялись его движения, как тяжелее становилось дыхание, как рывки Взрывного ускорения, обычно мгновенные и точные, начинали запаздывать на ту долю секунды, которая в бою стоит жизни.

Я рванулся к нему, но змей наконец выдрался изо льда и метнулся мне наперерез, хлестнув хвостом по ногам. Брусчатка ушла из-под ступней, я покатился по камню, успев сгруппироваться, вскочил, а четыре метра чешуи уже разворачивались для нового удара, перекрывая мне дорогу к Сизому.

Зверолюд шипел, раскачивая плоской башкой, и в вертикальных зрачках плескалось тупое злорадство. Он не нападал, а просто стоял между мной и пернатым, выигрывая драгоценные секунды для своего лидера.

За спиной лопнул с треском ледяной кокон, и я понял, что случилось, ещё до того, как обернулся, потому что земля под ногами вздрогнула от тяжёлых ударов копыт. Тур вырвался на свободу и набирал разгон прямо на Серафиму, которая стояла ко мне лицом, прикрывая спину, и понятия не имела, что двести кило ярости уже несутся на неё, опустив рогатую башку.

Я крикнул, она обернулась, но тур уже летел, нацеливая костяной гребень ей в грудь. Змей хлестнул хвостом, целя мне по ногам, но я перепрыгнул через чешуйчатое тело, вложил остатки воздуха в короткий импульс, отшвырнувший тварь в сторону, и в последнюю секунду влетел между Серафимой и туром, оттолкнув её плечом в сторону и поймав удар костяного гребня левым боком. Хотя «поймав» — это слишком мягко сказано. Тур прошёл сквозь меня, как поезд через бумажную стену.

Мир кувыркнулся, земля стала небом, небо землёй, в этом калейдоскопе мелькнули звёзды, крыша пристройки, камни двора, и только потом пришла боль, от которой темнеет в глазах и мозг на секунду забывает, как дышать.

А спустя мгновение я впечатался спиной в стену и сполз по ней на землю. Минимум два ребра слева, а скорее три, отозвались тупой, глубокой болью, от которой каждый вдох давался со скрипом. Рот наполнился кровью, перед глазами плыло, а левый бок горел так, будто кто-то приложил к нему раскалённый утюг.

Ну чтоб тебя, Артёмка! Опять рёбра! Мы с ними в этой жизни определённо не ладим.

Тур развернулся, роя копытом брусчатку. Тупая скотина даже не замедлилась после удара, просто описала дугу по двору и опустила рогатую башку, готовясь добить то, что не додавила с первого раза.

Серафима оказалась между нами раньше, чем я успел подняться. Ладони подняты, и из последних сил, из того огрызка резерва, который у неё ещё оставался, она выпустила ледяной поток прямо в морду. Лёд заковал башку от рогов до ноздрей, залепил глаза, забил ноздри, и зверолюд заревел глухо, из-под ледяной маски, замотал головой и врезался в стену рядом со мной, промахнувшись на полкорпуса.

И тут я услышал крик Сизого. Короткий, хриплый, обрывающийся на полузвуке, совсем непохожий на привычный ор и ругань, от которых обычно закладывало уши.

Я повернул голову и увидел, что тигр держал Сизого за горло, приподняв над землёй одной рукой. Пернатый дёргался, руки скребли по хитиновому предплечью, перья стояли дыбом, жёлтые глаза выпучены, а клюв раскрыт в беззвучном крике, потому что воздуха в лёгких уже не было.

Волк стоял рядом, облизывая окровавленную морду, и ждал, когда хозяин закончит.

Между мной и Сизым было пятнадцать шагов и ни одной секунды в запасе, потому что тигр уже заносил свободную руку, чтобы оборвать жизнь моей химеры и… друга.

Я не раздумывая рванул вперёд и попытался ударить огнём, но с пальцев сорвался жалкий язычок пламени, который волк принял на себя, даже не дрогнув. Резерв выжат досуха, а нож против тигра-зверолюда — примерно как зубочистка против медведя. Но я всё равно бежал.

Когти пошли вниз… я понимал, что не успеваю и… в следующее мгновение двор неожиданно залило огнём.

Поток пламени хлестнул из темноты за хозяйственной пристройкой и ударил тигра в бок с такой силой, что зверолюда оторвало от земли и швырнуло в стену. Пальцы разжались, Сизый рухнул на брусчатку, хрипя и судорожно хватая воздух разинутым клювом, а огонь продолжал хлестать, заливая угол двора жаром, от которого воздух дрожал и плыл волнами. Волк метнулся в сторону с дымящейся шерстью, и я поднял взгляд, пытаясь понять, откуда бьёт пламя.

На крыше пристройки, расставив лапы, стоял маленький чёрный кот. Шерсть дыбом, золотые глаза горели в темноте, как два раскалённых угля, а из раскрытой пасти рвалось концентрированное пламя, заливавшее угол двора сплошным потоком.

Себастьян… Как же ты вовремя, родной!

Тигр повернул голову на кота, и я увидел, как по его изуродованной морде прошло что-то, отдалённо напоминающее удивление, если допустить, что зверолюды вообще способны удивляться. Волк оскалился, шерсть на загривке поднялась дыбом, а из горла полез низкий, утробный рык, от которого вибрировал воздух.

Себастьян же сидел на крыше пристройки, аккуратно обвив хвостом передние лапы, и смотрел на них сверху вниз с тем выражением, которое бывает у котов, когда они видят что-то мелкое, суетливое и не стоящее усилий. Пламя из его пасти погасло, но золотые глаза продолжали гореть в темноте, как два раскалённых угля.

Тигр зарычал, глухо, с присвистом, и в этом рыке было столько привычной уверенности в собственном превосходстве, что любое другое животное уже давно забилось бы в какую-нибудь в щель. Но Себастьян даже ухом не повёл.

Волк шагнул ближе к пристройке, задрал морду и гавкнул, коротко и хрипло, как дворовый кобель, который считает, что раз он больше, значит и сильнее.

— Убью… — прохрипел тигр, глядя на Себастьяна. — Сожррру…

— Глупо, полосатый выродок… — раздался голос из темноты за пристройкой. — Очень глупо угрожать чужому фамильяру в присутствии хозяина.

Тигр развернулся на голос, волк припал к земле и оскалился в сторону пристройки, а из тени шагнул Грач. Печать на правой руке горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы, а воздух вокруг него дрожал и плыл, как над раскалённой сковородой.

Зверолюд оскалил клыки, оценил вошедшего быстрым звериным взглядом и, видимо, решил, что сильно расклад не изменился.

— Ещё один, — прохрипел он. — Смеррртник…

Вместо ответа Грач щёлкнул пальцами, и огненный хлыст развернулся в воздухе, перечеркнул двор наискосок и достал волка поперёк груди, вспоров шкуру от плеча и опалив рёбра прежде, чем зверолюд успел отпрыгнуть. Волк взвыл, крутанулся на месте и бросился на Грача, но ходок как будто ждал этого, поэтому тут же встретил его вторым ударом точно в морду, обвил огненной плетью челюсть, дёрнул на себя и опрокинул на брусчатку.

Зверолюд заскрёб когтями по камню, рванулся, разбрызгивая горящую слюну, попытался подняться, но третий удар рассёк его от плеча до бедра. От раны повалил жирный дым, потому что огонь прижёг плоть раньше, чем успела хлынуть кровь. Волк дёрнулся ещё раз и затих.

Грач перешагнул через дымящуюся тушу, окинул взглядом двор, задержался на мне, на Серафиме у стены, на Сизом, и уголок рта у него дёрнулся.

— Неплохо тебя потрепали, парень, — ходок окинул меня взглядом, задержался на рёбрах, на разбитом лице, на руке, которой я придерживал бок, и хмыкнул. — На арене ты выглядел… посвежее.

— На арене мне не приходилось драться против толпы отмороженных зверолюдов, — ответил я. — Тебя Кондрат послал?

— Нет, — Грач мотнул головой. — Когда в резиденции началось, все наши рванули внутрь, а Себастьян вдруг развернулся и побежал вдоль стены, в обход. Я крикнул ему, куда несёшься, но он уже скрылся за углом. А я давно усвоил: если этот мохнатый засранец куда-то бежит, значит, он унюхал то, чего я пока не вижу. — Грач кивнул на тигра. — Полосатого я беру на себя. Остальные ваши.

Грач пошёл к тигру, а тигр двинулся навстречу. Они сближались медленно, как будто у обоих впереди была целая вечность. А когда между ними осталось шага четыре, тигр сорвался, покрыл расстояние за один вдох и выбросил когти длиной с мою ладонь Грачу в горло.

Ходок встретил его огнём.

Хлыст хлестнул навстречу, обвился вокруг выставленного предплечья зверолюда, прожёг шерсть и вгрызся в плоть, но тигр даже не замедлился, просто продолжал переть вперёд, волоча за собой горящий хлыст, и в его пустых глазах не было ничего, кроме тупой, выжженной потребности убивать, которая не оставляла места ни для боли, ни для инстинкта самосохранения.

Я смотрел на этот бой глазами тренера, который тридцать лет ставил людям технику, и видел разницу между собой и Грачом так же отчётливо, как разницу между снайперской винтовкой и кувалдой. Я работал экономно, точечно, выискивая щели для атаки, а Грач работал на мощности, которая позволяла ему плевать на поиск слабых мест, потому что при таком запасе энергии слабым местом становилось всё, куда попадали его огненные заклинания.

Огонь свистел, рассекая воздух, оставляя дымные полосы, каждый удар вырывал из тигра куски шерсти и обожжённой плоти, а жар от Грача пробивал даже на расстоянии, так что у меня пересохли губы и защипало глаза.

Грубо, зато эффективно. Мне бы такой резерв, я бы тоже не заморачивался с настолько ювелирной работой. Наверное…

Себастьян ввалился в драку откуда-то сбоку, вынырнул из темноты как маленькая чёрная молния, впечатал огненный плевок тигру в колено и исчез прежде, чем тот успел повернуть голову. Через секунду прилетело с другой стороны, потом сверху, и я понял, что кот работает в связке с хозяином так, как только фамильяр умеет работать с магом, которого знает годами, находя такие углы атаки, до которых нормальный боец никогда бы не додумался.

Но тигр не падал.

Ублюдок горел, хрипел, истекал тёмной дымящейся кровью и всё равно пёр вперёд, потому что в его выжженной башке сидела одна-единственная команда, и она явно не предусматривала варианта «лечь и сдохнуть». Когти полосовали воздух в сантиметрах от лица Грача, ходок отступал, контратаковал, но тигр продавливал огненную защиту на чистом упрямстве и звериной живучести.

Грач понял, что так он его не завалит.

Я увидел это по тому, как изменился цвет хлыста, из оранжево-красного он полыхнул белым, температура во дворе подскочила так резко, что у меня обожгло щёку на расстоянии десяти шагов, а печать на руке Грача разгорелась ярче, чем за весь бой. Ходок вложил в следующий удар всё, что у него оставалось. Всё до капли.

Мой внутренний тренер поморщился, потому что вкладывать весь резерв в один удар это либо гениальный расчёт, либо отчаяние, и по лицу Грача было не разобрать, чем именно он руководствовался в данный момент.

Белый хлыст обвился вокруг шеи тигра, затянулся петлёй, и зверолюд наконец остановился. Шея горела, хитин трещал, плоть под ним чернела и обугливалась, и никакая программа в выжженных мозгах не могла заставить тело работать, когда ему отжигали голову от туловища.

Тигр рухнул на колено. Когти скребли по брусчатке, высекая искры, челюсти щёлкали в воздухе, пытаясь дотянуться до Грача, но белый огонь ел его быстрее, чем тело успевало сопротивляться, и с каждой секундой движения становились всё слабее и слабее.

Но за секунду до своего конца зверолюд сделал то, чего от него никто не ожидал. Последним рывком, который вытряс из умирающего тела всё до последней капли, он метнул правую лапу вперёд и достал таки Грача когтями по левому боку. Три борозды распороли рубаху и кожу под ней от рёбер до бедра. Грач дёрнулся, но хлыст не отпустил, потому что ходок знал то же, что знал я: если добиваешь, добивай до конца, или следующим добьют тебя.

Петля сжалась. Белый огонь вспыхнул в последний раз, ослепительно, на грани с болью для глаз, и голова тигра отделилась от тела. Туша рухнула на брусчатку, разбрызгав вокруг себя дымящуюся черноту, больше похожую на горячую смолу, чем на кровь.

Грач покачнулся, и его огненная магия тут же развеялась дымом, как будто огонь, из которого она была соткана, израсходовал себя до последней искры. Печать на руке мигнула, потускнела, вспыхнула снова, но уже еле-еле, как догорающий фитиль.

Он прижал ладонь к левому боку, где сквозь разорванную ткань проступала кровь, осмотрел рану, кивнул сам себе и молча сел у стены, а Себастьян спрыгнул с крыши и приземлился рядом, мазнув хвостом по сапогу хозяина. Грач потрепал кота по загривку, и в этом жесте было столько привычной, годами отработанной нежности, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

Но только ненадолго, потому что грохот из дальнего конца двора вернул меня обратно. Это тур бился о стену, слепой от ледяной маски, которую Серафима влепила ему в морду, и с каждым ударом от стены отлетали куски штукатурки, а змей извивался где-то правее, мотая плоской башкой из стороны в сторону.

Двое из целой стаи, и оба вполне живые, что меня категорически не устраивало, потому что резерв у меня был на донышке, рёбра ныли, а тур в одиночку весил больше, чем всё, что я убил за сегодняшний вечер, вместе взятое.

Я посмотрел на Себастьяна. Кот сидел рядом с Грачом и смотрел на меня в ответ, спокойно, внимательно, чуть наклонив голову, как будто ждал, что я скажу.

— Поможешь?

Себастьян зевнул, медленно и с достоинством, потом перевёл взгляд на зверолюдов, обратно на меня, и кивнул.

Мы двинулись к туру, но не успели пройти и половины двора, как ледяная маска на его морде лопнула с хрустом, разлетевшись осколками по брусчатке, и тур заревел уже в полную глотку — злой, зрячий и готовый топтать всё, что движется. Змей, будто дождавшись этого сигнала, тоже рванул в нашу сторону.

Себастьян метнулся наперерез змею, огненный плевок ударил тварь в морду, змей шарахнулся влево, зашипел, а кот уже заходил с другой стороны, кусал огнём и отскакивал, держа чешуйчатую сволочь на себе.

Тур тем временем опустил рогатую башку и попёр на меня. А когда между нами осталось шага три, я оттолкнулся от брусчатки, ушёл вверх и вбок, перекатился через бурую спину, а нож в развороте чиркнул по задней ноге, вспарывая сухожилие.

Зверолюд пролетел подо мной, заднюю ногу повело, копыта заскребли по камню, и вся эта громада завалилась на бок через пять шагов, тяжело, с грохотом, от которого по двору разлетелась каменная крошка. Я приземлился, в два шага догнал тушу, которая ещё пыталась перевернуться на живот, и вогнал нож между хребтовыми позвонками по рукоять, после чего двести с лишним кило мяса обмякли разом, как будто из них выдернули всё, что заставляло их двигаться.

Со змеём Себастьян разобрался без меня, загнал его в угол двора, обжёг в трёх местах, и когда я подошёл, тварь уже прижималась к стене, мотая плоской башкой из стороны в сторону и понимая, что следующий огненный плевок может стать для него последним.

Я присел перед ним на корточки и ткнул кончиком ножа под подбородок, несильно, но достаточно, чтобы вертикальные зрачки сфокусировались на мне, а не на путях к отступлению.

— Попробуешь дёрнуться, и этот кот сожжёт тебя до костей. Ты меня понял?

Змей прошипел что-то длинное, злое, с присвистом, и хотя половину я не разобрал, общий посыл был предельно ясен и касался преимущественно моей матери, моего кота и того, что нам обоим следует сделать с собой при первой возможности.

Но Себастьян, сидевший в паре шагов, выбрал именно этот момент, чтобы чихнуть, по-кошачьи, коротко, только вот из пасти вместе с чихом вылетел аккуратный язычок пламени, который лизнул брусчатку в полуметре от змеиной морды.

Змей взвизгнул, тут же вжался в стену и забормотал:

— Понял, понял, понял, всё понял…

Во дворе наконец-то стало тихо…

Я стоял посреди этого бардака, тяжело дыша, и рёбра при каждом вдохе напоминали, что мы с ними в этой жизни так и не подружились, хотя, казалось бы, пора уже, столько всего вместе пережили. Нож в руке был липким от крови, вокруг на брусчатке валялось всё, чему на брусчатке валяться не положено, а воздух пах палёным мясом так густо, что хотелось дышать пореже и неглубоко.

Серафима сидела у стены, обхватив колени руками, бледная, с прищуренными глазами и печатью на руке, которая мерцала так тускло, что от неё нельзя было бы прикурить, даже если бы очень захотелось. Резерва у неё осталось примерно на то, чтобы остудить кружку с чаем, но она была цела, и это было самое главное.

Сизый лежал на боку, хрипло дыша. На шее наливался бурый след от пальцев тигра, перья на боку слиплись от крови, а когти медленно скребли по камню с тем бессмысленным упрямством, которое бывает, когда тело ещё трясёт от адреналина, а мозг потихоньку догоняет и начинает понимать, как близко всё это было к тому, чтобы закончиться совсем по-другому.

— Братан… — прохрипел он. — Я это… живой, что ли?

— Живой. Лежи пока.

— Офигеть… — Он уронил голову на камни и закрыл глаза, и на его клюве медленно расползалась улыбка.

Грач сидел у стены, привалившись спиной к камню, и выглядел так, будто только что пробежал марафон в полном снаряжении, а потом ещё и подрался на финише. Печать на его руке мерцала рвано, неровными вспышками, которые гасли быстрее, чем разгорались, и промежутки между ними становились всё длиннее.

Я скользнул по нему даром и… замер, потому что дар показал больше, чем обычно. Причём, намного больше.

Раньше я считывал людей как заметки на полях: общий ранг, потенциал, настроение, пара строчек об ошибках в тренировках. А сейчас передо мной развернулась целая страница, подробная, глубокая, с деталями, которых я раньше просто не видел, как будто кто-то взял мутное стекло, через которое я смотрел на мир, и протёр его до прозрачности.

Резерв Грача висел на четырёх процентах, регенерация была близка к нулю, и дар впервые показал мне то, чего раньше я просто не мог разглядеть: три старых травмы магических каналов, которые ходок компенсировал годами, надрывая здоровые, и короткую формулировку в строке физического состояния, от которой мне стало не по себе — «необратимая деградация энергоструктуры».

Я не знал, что именно это означает на практике, но слово «необратимая» мне не нравилось ни в каком контексте, а в этом особенно. И ещё меня занимал вопрос, какого чёрта мой дар стал показывать столько всего, потому что ещё час назад он работал куда скромнее, но разбираться с собственными сюрпризами посреди двора, заваленного трупами, было не время и не место.

Грач, впрочем, и сам всё прекрасно понимал. По тому, как он посмотрел на собственную руку, на мерцающую печать, которая двадцать минут назад горела уверенным оранжевым, а сейчас напоминала догорающую свечу в сквозняке, было ясно, что ходок давно ждал этого момента и удивлён был разве что тем, что он наступил именно сегодня, а не месяцем раньше.

Эмоций он не показал. Просто расстегнул подсумок на поясе и начал доставать склянки, потому что руки старого солдата сами знают, что делать после боя, даже если сил на это практически не осталось.

— Что для тебя сделать? — спросил я, присев рядом.

Грач молча вытащил из подсумка тёмную склянку, свинтил крышку зубами, выпил одним глотком, поморщился и прикрыл глаза на пару секунд, пока зелье делало своё дело. Потом открыл, посмотрел на меня и спокойно сказал:

— Жить буду, — сказал он, помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что зелье делает у него внутри, а потом полез в подсумок и протянул мне две склянки. — Зелёная для кровотечений, бурая для переломов. Бурую не пей залпом, если не хочешь, чтобы рёбра срослись криво. Маленькими глотками, через каждые десять минут. И скажи этому, — он кивнул в сторону Сизого, — что зелёная горькая, пусть не выплёвывает.

Я кивнул, затем сделал глоток, и по рёбрам тут же разлилось странное тепло, как будто кто-то изнутри прижал к сломанным костям горячую ладонь, а потом тепло стало горячее, ещё горячее, и на пару секунд я перестал дышать, потому что внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось, встало на место с ощущением, от которого резко захотелось материться.

Боль никуда не делась, но превратилась из той, от которой темнеет в глазах, в ту, с которой можно ходить, дышать и даже думать о чём-то кроме собственных рёбер. Я убрал склянку за пояс, мысленно поблагодарил того алхимика, который это сварил, и пошёл к Сизому, который уже приподнялся на локте и щупал собственное горло с таким видом, будто проверял, на месте ли голова.

— Пей. Будет горько.

Сизый понюхал склянку, и его клюв сморщился так, что стал похож на старый кожаный кошелёк.

— Братан, это зелье или кто-то в этой бутылке носки постирал? Я серьёзно спрашиваю, потому что пахнет один в один как портянки Кузьмича после трёхдневного перехода, а от них, если помнишь, даже мухи дохли на подлёте.

— Сизый, твою мать. Мне сейчас не до шуток.

— Пью, пью, не ори, горло и так… — он влил содержимое в клюв, замер, и глаза у него стали такие круглые и выпученные, как будто он только что проглотил живую жабу. — Ы-ы-ы-ы… братан… это… — он задышал ртом, часто и мелко, распушив перья во все стороны, отчего стал похож на воробья, который пережил стирку. — Это хуже, чем портянки Кузьмича. Это хуже, чем всё, что я пробовал в жизни!!!

— Зато работает.

Сизый ощупал собственное горло, подвигал головой туда-сюда, прислушиваясь к чему-то внутри, и на морде у него медленно проступило выражение обиженного удивления.

— Живём, — просипел он и криво ухмыльнулся. — Братан, мне бы посидеть минут пять, а то башка гудит и в глазах что-то двоится. Ты же не против?

— Сиди, — сказал я, и Сизый привалился к бочкам, закрыл глаза и затих.

Серафима сидела у стены, обхватив колени, и когда я подошёл и присел рядом, она даже не пошевелилась, только подняла на меня глаза, и в них было написано всё, что нужно было знать, потому что так выглядит человек, который выжал из себя всё до капли и теперь ждёт, пока тело и мир вокруг перестанут качаться.

— Ты цела?

— Цела, — сказала она тихо. — Только резерв пустой… чувствую себя ужасно…

Она достала откуда-то из складок одежды маленький бутылёк со снежно-голубой жидкостью, из тех, что криоманты таскают с собой на случай полного истощения, свинтила крышку, выпила одним глотком и прикрыла глаза, давая понять, что ей тоже нужно время, чтобы перевести дух.

Я оставил её в покое, поднялся и подошёл к Грачу.

Ходок сидел у стены, привалившись спиной к камню, и левый бок у него был перетянут полоской ткани, оторванной от собственной рубахи. Ткань уже потемнела, пропитавшись насквозь, но Грач не обращал на это внимания, потому что раны на теле были куда менее опасны, чем-то, что происходило с его магическим ядром.

Себастьян лежал рядом, прижавшись боком к его сапогу. Кончик хвоста подрагивал в такт мерцанию печати на руке хозяина, и я понимал, что кот чувствует то же, что показывал мне дар, только без цифр и формулировок, напрямую, как боль, с которой ничего нельзя сделать.

Я сел рядом на перевёрнутый ящик, который взрывной волной откинуло от стены пристройки, и какое-то время мы молчали.

— Как ты? — спросил я наконец, хотя дар уже ответил на этот вопрос.

— Честно? — Грач посмотрел на собственную руку, на печать, которая мигнула в последний раз и замерла тусклой неподвижной линией, похожей на старый шрам. — Ядро гаснет.

— Насовсем?

— Похоже на то. Давно шло к этому, после каждого серьёзного боя восстановление занимало всё больше времени, резерв возвращался всё медленнее, а потолок опускался с каждым сезоном. Мужики в ватаге думали, что я берегусь, а я просто больше не мог тратить, как раньше. Потому и согласился на тот чёртов бой на Арене три месяца назад. Хотел заработать напоследок, чтобы не отходить от дел с голой задницей. Но бой оказался грязным, и после него стало ещё хуже.

— Ты выживешь?

Грач посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает глупость, но глупость простительную.

— Выживу, Морн. Не первый раз меня по стенке размазывают. Раны затянутся, кости срастутся, через месяц буду ходить как новый. Только вот магия… — он пошевелил пальцами, и на кончиках тускло, еле заметно, мелькнул и тут же погас рыжий огонёк. — Может, на свечку хватит. Или костёр разжечь, если повезёт. Но ходоком я больше не буду, это точно.

Себастьян поднял голову и посмотрел на хозяина. Каждое затухание печати на руке Грача отзывалось мелкой дрожью в кончике кошачьего хвоста, и кот вжимался в сапог хозяина всё плотнее, как будто физический контакт мог удержать то, что утекало.

Грач опустил ладонь на голову кота и коротко почесал за ухом.

— Через пару недель связь оборвётся сама, — сказал он тихо. — Ядро перестанет держать канал, а фамильяр без привязки… медленно угасает. Вроде бы здоров, а смысл жизни полностью теряется.

Он снова замолк, и на этот раз молчание было другим, тяжелее, как будто слова, которые шли следом, стоили ему больше, чем весь сегодняшний бой.

— Ещё тогда, на арене, он ослушался меня впервые за годы нашей работы, — сказал Грач, глядя на кота. — Ударил моего же союзника, потому что решил, что бой нечестный. А сегодня рванул через весь двор к тебе, несмотря на отсутствие моего приказа. — Грач усмехнулся, коротко, одним уголком рта. — Фамильяры не ошибаются в людях, Морн. У них нет амбиций, нет корысти, нет всей той дряни, из-за которой мы выбираем не тех. И если такое благородное создание выбрало именно тебя, значит… — он выдохнул, — значит для этого есть веская причина.

Кот поднял голову, посмотрел на Грача долгим немигающим взглядом, потом медленно поднялся, забрался передними лапами ему на грудь и боднул головой в подбородок.

— Мне нужно, чтобы ты сделал для меня одну вещь, Морн, — Грач посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было просьбы, только тихая уверенность человека, который всё для себя решил. — Ты должен… забрать моего фамильяра…

Забрать фамильяра…

Грач смотрел на меня, и по его лицу всё было понятно, что решение он принял давно. Это произошло не сейчас и даже не месяц назад. А скорее всего ещё тогда, на арене, когда Себастьян вопреки приказу бросился меня защищать. Мне же оставалось только сказать «да» или «нет».

Я прекрасно знал это чувство по прошлой жизни.

Бывало, тренируешь бойца с восьми лет, вкладываешь в него всё, что умеешь, каждую технику, каждый приём, каждый урок, вынесенный из собственных поражений. А потом он переходит к другому тренеру, потому что у того всё на мази — нужные связи, нужные контракты, да и в целом парню хочется чего-то нового. И ты сидишь, подписываешь бумаги о переходе и улыбаешься, потому что так правильно, потому что он заслужил больше, чем ты можешь ему дать, и его будущие победы для тебя значат больше, чем собственное эго.

Кто ж виноват, что у меня всю жизнь не срасталось с промоутерами и агентами, которых я всю жизнь искренне считал паразитами.

Вот и сейчас Грач делал для Себастьяна примерно то же самое — отдавал лучшее, что у него было, потому что держать означало погубить.

— Хорошо, — сказал я. — И как это делается? Подписать контракт кровью? Или мне нужно встать на колено и поклясться в вечной верности своему фамильяру?

Себастьян опустил голову и медленно качнул ею из стороны в сторону с выражением, которое у людей означает «за что мне это».

Грач хмыкнул.

— Обойдёмся без клятв, — сказал он. — Положи одну ладонь на голову Себастьяну, другой возьми мою руку. Канал между нами ещё держится, еле-еле, на честном слове, но держится. Когда я отпущу свой конец привязки, ты почувствуешь провал, будто верёвку перерезали. В этот момент тянешь канал на себя, через ядро, и держишь, крепко, как сможешь. Если Себастьян примет тебя, канал закрепится сам. Если нет — уйдёт в пустоту, и второй попытки не будет.

Обнадёживающий инструктаж, ничего не скажешь.

— Просто потянуть на себя… — повторил я.

Я опустился на колено рядом с Себастьяном и положил ладонь ему на голову. Шерсть под пальцами оказалась жёсткой и очень тёплой. Кот даже не дёрнулся, просто чуть прикрыл глаза, когда мои пальцы легли ему на загривок. Другой рукой я взял ладонь Грача.

— Начинаю, — сказал он. — Сосредоточься…

Печать на руке Грача вспыхнула — еле-еле, но я уже включил дар и увидел то, что обычными глазами не разглядишь. Между ними тянулась ниточка, тонюсенькая, дрожащая, как паутинка в сквозняке, и по ней ещё текло что-то живое, от ядра Грача к ядру-осколку кота. Через одну ладонь я чувствовал тепло Грача, угасающее, как остывающая печка к утру, а через другую, сквозь шерсть Себастьяна, шло гудение его ядра — ровное, спокойное и на удивление стабильное.

Грач отпустил.

Ощущение было такое, будто стоишь на табуретке, а кто-то пинком выбивает её из-под ног. Ниточка оборвалась, и на месте связи открылась дыра, которая начала затягивать в себя всё подряд.

Я потянул канал на себя, всем ядром. Пустота упёрлась, как будто на том конце кто-то ещё прикидывал, стоит ли ко мне идти или лучше подождать вариант поинтереснее. А потом сопротивление схлопнулось, дёрнуло куда-то вглубь, и мир знакомо побелел…

За десять минут до взрыва. Алиса…

Серафима стояла рядом с Артёмом, и Алиса не могла перестать на неё смотреть.

Не потому что хотела. Взгляд сам возвращался, как язык к больному зубу, снова и снова, и каждый раз Алиса находила новый повод для тихого и аккуратного бешенства.

Платье. Это нелепое голубое платье, которое сидело на Озёровой как попона на борзой: дорогая ткань, приличный крой, и абсолютно никакого понимания того, как с этим обращаться. Девица стояла в нём как в чужой одежде, с прямой спиной и высоко поднятой головой, но без той лёгкости, без того невесомого владения собственным телом, которое отличает женщину, выросшую на балах, от женщины, которую на бал привели.

Серафиму вот привели. И сделал это ЕЁ Артём.

Алиса отпила из бокала. Вино было посредственным — в Сечи другого, видимо, не водилось, — но она держала бокал правильно и подносила его к губам с тем отработанным изяществом, которое не требовало усилий. В отличие от Озёровой, которая сжимала свой бокал так, будто боялась, что он вот-вот сбежит.

Страхолюдина. Алиса не произнесла бы этого слова вслух, так как это было бы невоспитанно и грубо, но вот подумать об этом ей никто не запрещал.

И пусть кто-нибудь из местных считал эту бледную моль красивой — фиолетовые глаза, тонкие черты, скулы, на которых художник средней руки мог бы сделать себе карьеру, — Алиса видела другое. Видела тёмные круги под этими глазами, нездоровую бледность, которая не имела ничего общего с благородной белизной кожи, и тёмные волосы, которые висели без укладки, без заколок и без малейшей попытки сделать с ними хоть что-нибудь.

И эти уши… Эти нелепые заострённые уши, торчавшие из волос, как у дворовой кошки, которые почему-то никто не додумался хотя бы прикрыть причёской.

Вот на это Артём смотрел весь вечер.

На ЭТО…

Алиса знала, что не имеет права злиться. Она сама расторгла помолвку, сама поставила точку — красиво, чётко, на глазах у четырёхсот человек. Решение было правильным. Логичным. Единственно возможным для девушки, которая не собиралась топить себя из-за чужого позора.

Но где-то между «логичным» и «правильным» засела заноза, и Серафима Озёрова, со своим нелепым платьем и уродливыми ушами, вгоняла эту занозу глубже с каждой минутой.

Не потому что Алиса хотела Артёма обратно. Нет… это было не так. Она хотела, чтобы он хотел её обратно, а это разные вещи, и Алиса была достаточно честна с собой, чтобы это признать, хотя и недостаточно честна, чтобы подумать о том, что это говорит о ней.

Артём что-то сказал Озёровой, и та кивнула. Коротко, без улыбки или даже слабой попытки быть женственной. Артём кивнул в ответ и двинулся через зал к дальней стене, где стоял купец Жилин.

Алиса проводила его взглядом. Прямая спина, уверенный шаг и ни тени той щенячьей восторженности, которая когда-то делала его таким удобным и предсказуемым. Этого Артёма она не узнавала, и от этого заноза болела ещё сильнее.

— Ты опять на него смотришь.

Это был Феликс. Голос ровный, лицо спокойное, ни намёка на ревность. Пятнадцатилетний мальчик, который научился прятать чувства лучше, чем большинство взрослых при дворе. Тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой сидел безупречно, ни складочки, ни пылинки, как всегда. Красивый. Правильный. Идеальная замена обесценившемуся активу.

— Я всего лишь слежу за залом, — сказала Алиса с улыбкой. — Согласись, что сегодня здесь собралась очень… необычная компания.

Феликс не стал спорить. Он никогда не спорил с ней. Это было удобно и одновременно скучно, потому что мальчик, который не спорит, — это мальчик, который ещё не вырос. Артём тоже не спорил, но по другой причине: прежний Артём соглашался от слабости, этот — от безразличия к Алисе. С Феликсом было проще. И, пожалуй, именно простота раздражала её больше всего.

Она снова посмотрела на Озёрову. Та стояла одна у колонны, с бокалом, который так и не пригубила. Девица выглядела так, будто вот-вот кого-нибудь заморозит, что, по слухам, было недалеко от истины — Озёрова морозила всех, кто имел неосторожность к ней приблизиться. Причём не потому, что не могла сдержаться, а просто из скверности своего характера.

Родство низкое, дар нестабильный, внешность на любителя. И всё-таки Артём выбрал стоять рядом с ней, а не с Алисой. И что он в ней увидел? Что он вообще мог увидеть в этой тощей отмороженной девице?

Потенциал, — шепнул холодный голос где-то в глубине, и Алиса задавила его привычным усилием воли. Потенциал — пустое слово. Озёровы, конечно, не нищие — это был довольно богатый северный род, далеко не из последних. Но если они сплавили собственную дочь в Сечь, значит поставили на ней крест. А это, в свою очередь, означает, что у ушастой нет ни связей, ни покровительства, ни дороги назад. Ничего, кроме места рядом с Артёмом, которое Алиса отдала сама.

Сама… Хватит!

Алиса отвернулась, сделала ещё глоток вина и сосредоточилась на зале. Приём шёл своим чередом: атаманы пили, торговцы вели дела, Гнедич суетился между гостями, как пчела между цветами. Обычный вечер на краю мира, ничем не примечательный, если не считать архимага с химерой, которые только что устроили танец, от которого у половины зала отвисли челюсти.

А потом всё неожиданно полетело к чертям.

Алиса не поняла, что произошло. Секунду назад зал жил обычной жизнью, а в следующую — Артём сорвался с места и побежал к Мире, на ходу хватая со стола тяжёлое блюдо. Кто-то закричал. Что-то загрохотало. Официант рядом с химерой выбросил руку, и рука эта оказалась не рукой, а чем-то бурым, сегментированным, с мокрым блеском, от которого Алису передёрнуло так, что она едва удержала бокал.

Артём врезался между тварью и химерой, выставив перед собой серебряный поднос как щит, и удар жала пришёлся в металл с таким звоном, что у Алисы заложило уши. По серебру расползлись чёрные разводы от чего-то маслянистого, стекавшего с хитинового острия, и Алиса не сразу поняла, что это яд.

Мира к тому моменту уже была в пяти метрах правее, будто никогда и не стояла у колонны с бокалом. Один из нападавших лежал лицом в паркет, второй висел в воздухе на длинном пятнистом хвосте, перебирая ногами и хрипя, а на полу валялась отрубленная кисть, покрытая хитиновой бронёй, и ещё подёргивалась, пытаясь закончить превращение сама по себе.

Алиса открыла рот, но крика не получилось — только сухой колючий вдох, застрявший где-то в горле, потому что в следующую секунду три окна разом влетели внутрь, и через проёмы полезли фигуры в тёмной одежде с закрытыми лицами, тела которых менялись прямо на бегу, обрастая хитином, когтями, бурой шерстью. Атаманы опрокидывали столы, кто-то орал, кто-то лез под скамью, и в этом хаосе Алиса на секунду потеряла Артёма из виду.

А когда нашла — он уже бежал к боковой двери, крича что-то Озёровой и своему чудаковатому голубю. Серафима бросилась следом, голубь прыгнул со стола на спинку стула, оттуда на плечо какому-то атаману и вылетел в дверной проём. Артём нырнул за ними и исчез.

Он убежал…

Просто убежал и оставил её здесь.

Мысль была глупой, неуместной и совершенно иррациональной. Артём ей давно ничего не должен, и Алиса это прекрасно знала, но знание не помогало, потому что он забрал с собой Озёрову, а Алису оставил в зале, полном тварей, под защитой жениха, которому недавно стукнуло пятнадцать лет. Заноза, терзавшая весь вечер, вошла так глубоко, что перестала быть занозой и стала чем-то горячим и очень злым.

Но злиться было некогда, потому что посреди зала стоял Громобой, и то, что делал архимаг, заставило Алису забыть обо всём остальном. Каменные плиты выстреливали из пола, впечатывая нападавших в потолок с хрустом, от которого по лепнине разбегались трещины, стены выращивали шипы навстречу тварям, лезущим через окна, и те дохли раньше, чем успевали добраться до кого-нибудь живого.

Рядом с ним работала гепарда. Она перетекала от одного противника к другому без единой паузы, и каждое движение заканчивалось тем, что кто-то падал и больше не вставал. Ни одна тварь не задерживалась рядом с ней дольше секунды.

Громобой стоял посреди зала с бокалом в левой руке. Правая ладонь была направлена в пол, бурые линии на лице светились ровно, спокойно, и пол слушался его, как послушная собака слушается хозяина: проседал под ногами тварей, выбрасывал каменные шипы, смыкался обратно, будто ничего не было. Очередной зверолюд прорвался через окно, и архимаг даже не повернул головы — просто щёлкнул пальцами, и тварь ушла в камень по пояс, а через секунду камень сомкнулся над ней, как вода над брошенным булыжником.

«Вот что такое настоящая сила,» — подумала Алиса.

Не ранг в табели, не красивая печать на руке, а вот это — спокойный мужик с бокалом вина, который хоронит чудовищ в полу, и даже не напрягается. И от этой мысли ей стало холодно, потому что между ней и этим уровнем лежала пропасть, на дне которой Алиса Волкова со своим рангом С и безупречными манерами не значила ровным счётом ничего.

— Алиса, встань за мной!

Это снова был Феликс. Ладонь выбросила плотную струю огня, и тварь, которая уже перемахнула через перевёрнутый стол, получила пламя прямо в морду, завыла и покатилась по паркету. Родовой дар Морнов работал уверенно, и Феликс направлял его так, что огонь ложился только туда, куда нужно, не задевая ни мебели, ни сбившихся в кучу гостей.

Он шагнул назад, оттесняя Алису к окну, и поднял обе ладони.

Люди вокруг визжали, падали, лезли под столы — какая-то дама в бархатном платье билась в истерике у стены, чиновник с орденами на груди полз к выходу на четвереньках, и даже атаманы, люди привычные к крови, орали и очень грязно матерились. А Феликс стоял молча, с прямой спиной и сосредоточенным лицом, на котором вместо страха было только упрямство, та самая железная дисциплина, которую он ковал годами, пока все вокруг считали его просто младшим братом. А ведь мальчику было всего пятнадцать.

Алиса вцепилась ему в плечо. Никакой маски, никакой улыбки, никакого выверенного жеста — просто перепуганная восемнадцатилетняя девчонка, которая впервые за вечер забыла, что нужно держать лицо.

Молодец, — подумала Алиса, и сама удивилась тому, какой тёплой и простой оказалась эта мысль. Без расчёта, без примеси, без привычного взвешивания на внутренних весах. Просто — молодец. Жаль только, что мальчик. Через года два, может через пять, из него вырастет кто-то, рядом с кем будет не стыдно стоять. Но пока ему было только пятнадцать…

Зал начал пустеть. Громобой и Мира выкосили большую часть нападавших, оставшиеся лезли всё реже, и атаманы уже добивали тех, кто ещё дёргался. Шум стихал, заменяясь стонами раненых и скрипом сдвигаемой мебели.

Феликс чуть опустил руки, но не расслабился и продолжал контролировать обстановку.

Потом за спиной хрустнуло стекло.

Алиса обернулась. Окно, у которого они стояли, открылось, и в проёме показалась женщина.

Первое, что Алиса увидела — серебряная маска. Филигранная, тонкой работы, закрывавшая левую половину лица. Правая половина была открыта, и в тусклом свете зала Алиса разглядела тёмный глаз, ровную скулу, линию подбородка — красивые, строгие черты женщины, которая когда-то была ослепительной и которую годы не столько состарили, сколько заточили, сделав ещё резче.

— Уходите, — быстро проговорила женщина. — Сейчас же! Я чувствую, что это ещё не конец…

Феликс выставил ладонь, готовый ударить, но женщина даже не посмотрела в его сторону. Она смотрела на Алису, и в этом взгляде из-за прорези маски было что-то, отчего у Алисы перехватило дыхание.

Это было что-то знакомое. Мучительно, до зуда под кожей знакомое в развороте скулы, в линии бровей, в том, как уголок рта подрагивал, будто женщина хотела что-то сказать и не решалась.

Когда-то в поместье Волковых висели картины с этим лицом. В кабинете отца, в малой гостиной, в коридоре второго этажа. Потом отец велел убрать их все, разом, в один день, и слуги вынесли портреты, как выносят гроб — молча и не поднимая глаз.

Но старая Глафира, нянька, которая вырастила и мать, и дочь, сунула ей маленький портрет — миниатюру размером с ладонь, в потёртой серебряной рамке. Молодая женщина с тёмными волосами, с улыбкой, от которой у маленькой Алисы каждый раз сжималось в груди. Алиса прятала его тринадцать лет, под подушкой, потом в шкатулке с двойным дном, и смотрела на него, когда никто не видел, так часто, что выучила каждую чёрточку наизусть.

Левая половина лица женщины в окне была этим портретом. Постаревшим, заострившимся, с тонкими морщинками у глаз, но всё же этим портретом. До последней линии.

Контроль, маска, выдержка, восемнадцать лет дрессировки — всё это кончилось в одну секунду, тихо и без драмы, как кончается воздух в лёгких. Казалось, только что здесь была Алиса Волкова, расчётливая, холодная и безупречная, а потом её не стало, и осталась пятилетняя девочка, которая каждую ночь три месяца подряд плакала в подушку, прижимая к груди маленький портрет в серебряной рамке.

— Мама…?

Она не узнала собственного голоса. Тихий, ломкий, с трещиной посередине, которую нельзя было спрятать ни за какими манерами. Таким голосом Алиса Волкова не говорила никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах.

Женщина в маске замерла. Протянутая рука повисла в воздухе, глаза за прорезью расширились, и Алиса увидела в них боль.

— Уходи, — слёзно попросила женщина. — Пожалуйста. Сейчас.

Она снова протянула руку.

Алиса шагнула к окну, и их пальцы почти соприкоснулись, когда посреди зала кто-то захрипел, закашлялся и засмеялся — мокрым, булькающим смехом с присвистом, будто в лёгких у того, кто смеялся, было больше крови, чем воздуха.

Она обернулась и увидела четверых зверолюдов, стоявших на коленях посреди зала в лужах собственной и чужой крови. Полностью обращённые, покрытые хитином с головы до ног, с искажёнными мордами, в которых от человеческого остались только глаза и зубы.

Они больше не пытались драться и не пытались бежать. Они просто стояли на коленях и держали в изломанных руках что-то небольшое, размером с кулак, с нитками, которые тянулись к запястьям. Артефакты наливались тусклым свечением, и свечение это разгоралось с каждой секундой.

— Бесссполезно… — прохрипел один из них. — Вссе здесь… сссдохнут…

Громобой стоял в пяти шагах от них. Алиса посмотрела на его лицо и вместо страха почувствовала странное спокойствие, потому что архимаг ухмылялся. Широко, лениво, с таким выражением, с каким взрослый мужик смотрит на ребёнка, пообещавшего набить ему морду. Бурые линии печати на его лице вспыхнули, залив зал коричнево-золотым светом, пол пошёл волнами, и в этот момент артефакты в руках зверолюдов полыхнули белым.

Вспышка ударила по глазам, Алиса зажмурилась, но последнее, что осталось на сетчатке, было не белое пламя артефактов, а лицо Громобоя на котором по-прежнему играла расслабленная ухмылка.

Следом прозвучал грохот, а затем… темнота.

Примерно в то же время. Столица…

Герцог Игнатий Волков мерил шагами свой кабинет. Двенадцать шагов от камина до окна, двенадцать обратно. И с каждым разворотом халат распахивался всё шире, обнажая впалую грудь с редкими седыми волосами. Пятьдесят два года. Из них тридцать — при дворе, двадцать — во главе рода. Достаточный срок, чтобы научиться не показывать своего страха.

Но сейчас он боялся. И ненавидел себя за это.

Его кабинет буквально кричал о внушительном состоянии рода Волковых. Дубовые панели, бронзовые канделябры с гербовыми волками, портреты предков в золочёных рамах… Всё здесь было подобрано с единственной целью: чтобы гость, переступив порог, сразу понимал, с кем имеет дело.

Жаль, что нынешнего гостя этим было не впечатлить.

Предки смотрели со стен строго и неодобрительно — по крайней мере, так казалось Игнатию, хотя он прекрасно понимал, что масло на холсте ничего не чувствует. Но вот убрать портреты было выше его сил. Однажды, лет десять назад, он приказал вынести деда из кабинета. Слуги не успели дойти до двери, а внутри уже скреблось такое мерзкое, тошнотворное чувство вины, что пришлось вернуть раму на место и налить себе порцию виски. Причём двойного.

И с тех пор он больше не пытался избавиться от них.

Взгляд зацепился за изображение деда — Бориса Волкова. Широкие плечи, волевой подбородок, меховая накидка… художник в полной мере отработал свой гонорар, ведь в жизни дед был на голову ниже и на тридцать килограмм тяжелее, но кого это волнует спустя столько времени?

«Что уставился, дедуля?» — подумал Игнатий с внезапной злостью. — «Сам спустил половину родового состояния на походы Александра Второго. Лошади, обозы, жалованье трём полкам из собственного кармана. А Империя даже спасибо не сказала. Зато ты теперь красиво висишь на стене, да ещё и в мехах весь. А внуку расхлёбывай! И не смей строить мне рожи за то, чем я вынужден заниматься, чтобы род не пошёл по миру!»

Дед, разумеется, не ответил. Просто продолжил смотреть с тем же выражением суровой укоризны, с которым смотрел последние тридцать лет. Даже масляные глаза, казалось, говорили: «Я-то хотя бы воевал за честь нашего рода, а не скатывался до сделок с тварями из-за Урала».

Игнатий отвернулся от портрета. Хватит. У него и без мёртвых родственников проблем хватает.

Главная из которых сидела в кресле напротив камина, закинув ногу на ногу и сплетя длинные пальцы на колене. Худое лицо с высокими скулами могло бы сойти за аристократическое, если бы не глаза. Вертикальные зрачки на жёлтой радужке. Они почти никогда не моргали, и к этому просто невозможно было привыкнуть.

В определённых кругах его называли Господином Сумраком. Пятым человеком в организации, о существовании которой большинство жителей Империи даже не догадывались. Да и Волков бы хотел не знать, если бы была такая возможность…

На тонких губах, как всегда, красовалась проклятая усмешка. За два года знакомства Волков ни разу не видел это лицо без неё. Даже когда Сумрак говорил о вещах, от которых нормального человека вывернуло бы наизнанку, уголки губ всё равно неизменно ползли вверх.

— Ты понимаешь, что будет, если с ней что-то случится? — Волков остановился и резко развернулся к гостю всем телом. Голос старался держать ровно, но на слове «что-то» всё равно сорвался на хрип. — Всем вашим договорённостям конец! Я лично прослежу…

— Герцог.

Змеелюду хватило одного слова, чтобы глава одного из двенадцати Великих Домов резко заткнулся.

— Вы уже четверть часа повторяете одно и то же.

— Потому что ты меня не слышишь!

— Прекрасно слышу. — Сумрак чуть повернул голову, и отсвет камина скользнул по жёлтой радужке. — У меня вообще нет никаких проблем со слухам. Профессиональное, знаете ли…

Волков с трудом сдержался, чтобы не врезать по этой наглой ухмыляющейся роже.

— Алиса… — выдавил он. — Моя единственная дочь. И если хоть один волос упадёт с её головы…

— С вашей дочерью, скорее всего, ничего не случится. — лениво произнёс господин Сумрак. — И если она сама не полезет останавливать наших агентов, то всё будет хорошо. Вы же сами знаете, что нашей целью является одна слишком любопытная химера, которой надо оторвать её кошачью голову.

— «Скорее всего»? — Волков вцепился в эти два слова. — И ты мне сейчас в лицо говоришь «скорее всего»?

— Я говорю то, что знаю. — Сумрак пожал плечами. — Мы не рассчитывали, что ваша дочь решит потащиться в это захолустье. Не знал и не предполагал. Зачем наследнице герцогского рода переться на край мира, это вопрос к вам, герцог, а не ко мне. Может, стоило внимательнее следить за своим ребёнком?

Волков хотел ответить, но, если честно, попросту испугался.

Господин Сумрак наблюдал за ним с привычной ленцой. Герцог Волков, глава одного из двенадцати Великих Домов, мог сколько угодно багроветь и сжимать кулаки. Для Сумрака это было примерно то же самое, что для кошки мяуканье котёнка.

— К тому же, у нас не было выбора. — Продолжил он. — Химера узнала слишком много и её нужно было убрать. А мальчишка Морн… — усмешка чуть расширилась, — бешеных собак не лечат, герцог. Их убивают. И чем раньше, тем лучше.

— Мне плевать на Морна! — взорвался Волков. — Мне плевать на твою химеру и на всех бешенных собак! Алиса…

— То, что возможно произошло с вашей дочерью, всего лишь несчастный случай. К которому ни наша организация, ни наши планы не имеют никакого отношения.

Волков хотел сказать что-то ещё, но снова побоялся ляпнуть лишнего и промолчал. Сердце бешено билось, эмоции рвались наружу, но глава Великого Дома прекрасно понимал, как просто его собеседник сможет оборвать ему жизнь.

Да, Волков нужен организации. Да, на нём держится много всего, но… Игнатий совершенно не был уверен в том, что господин Сумрак стерпит прямое оскорбление. Зверолюды вообще никогда не отличались контролем собственных эмоций.

В кабинете повисла тишина, разбавленная легким потрескиванием камина. Где-то в глубине поместья пробили часы, сигнализирующие о том, что в столице стукнуло два часа ночи.

Волков обошёл стул и тяжело опустился в кресло. Колени тут же хрустнули, да ещё и в пояснице стрельнуло. Он мысленно проклял собственный возраст. Вроде бы всего пятьдесят два, а тело как у восьмидесятилетнего старика.

И всё-таки странная штука эта магия: даже сейчас у него довольно крепкое и большое магическое ядро, способное в любую секунду заставить молчать любого мага помоложе. Но вот всё остальное сыпалось. Суставы, спина, давление… десять лет сплошных нервов и тайн, от которых не можешь нормально выспаться, делают с телом то, что не сделает ни один враг.

Волков потёр переносицу и уставился в камин.

— Если я расторгну наши договорённости… — начал он, и сам понял, как жалко звучит его голос.

Сумрак усмехнулся шире, и между тонких губ на мгновение мелькнул раздвоенный язык. Герцога тут же передёрнуло, ибо он никак не мог привыкнуть к этому омерзительному зрелищу.

— Если вы расторгнете наши договорённости, — медленно повторил Змей, — то пострадаете от этого только вы. Или вы забыли, как сильно успели замазаться в нашем деле?

Он начал загибать пальцы — длинные, с чуть заострёнными ногтями, которые он не стриг, а подпиливал.

— Работорговля через южные регионы — раз. Связи с магами из-за Урала — два. — Пальцы сгибались, и Волков непроизвольно следил за ними взглядом, как кролик следит за змеёй. — Финансирование лабораторий по созданию зверолюдов — три. Поставки генетического материала — четыре. Не мне вам объяснять, герцог, как Империя относится к подобным вопиющим нарушениям законов.

Лицо Волкова посерело. В свете камина он выглядел разбитым, усталым стариком.

— Род Волковых перестанет существовать. Конфискация, казнь, да и вассалы разбегутся в тот же день. Вашим родственникам тоже не поздоровится, за такое по головке не погладят. Напомнить, что Империя делает с теми, кто создаёт зверолюдов?

Тишина. Волков откинулся в кресле и уставился в потолок. Лепнина. Херувимы с золочёными крыльями. Один из херувимов потерял нос ещё при жизни его деда — никто не удосужился починить.

— Будь ты проклят, — пробормотал Волков.

— Оу, я уже, — Сумрак усмехнулся шире. — Но вы бы поосторожнее со словами, герцог. Я ведь могу и разозлиться.

Но Волков уже не слышал его ответа. Да и проклятие предназначалось вовсе не зверолюду. Оно предназначалось человеку, который сидел за несколько километров отсюда в своём поместье и понятия не имел, сколько жизней он испоганил одним факто своего существования.

Родион Морн. Это из-за него Волков потерял Розу. Это из-за него его дочь сейчас торчит на краю мира, в городе, который вот-вот зальют кровью. Это из-за него Волков сидит посреди ночи в халате и не может сказать ни слова поперёк твари из-за Урала, потому что влез в дела, в которые не стоило влезать. А влез он тоже из-за Родиона. Потому что деньги нужны были на то, чтобы однажды раздавить этот проклятый род.

Всё всегда упиралось в Морнов.

Девятнадцать лет назад Роза стояла перед алтарём в белом платье, и Волков не мог ею налюбоваться. Ведь самая красивая и желанная девушка Империи становилась его женой. Ни Морна, ни Салтыкова, ничья больше. Она принадлежала только ему.

Пять лет он так думал. Пять лет жил с женщиной, которая улыбалась ему за завтраком, родила ему дочь, говорила правильные слова в правильные моменты. И все пять лет он видел одно и то же: стоило кому-то при ней упомянуть имя Родиона Морна, как её лицо тут же менялось. Всего на секунду, Роза всегда умела контролировать свои эмоции, но этого было более чем достаточно, чтобы оставить в сердце герцога незаживающую рану.

Потом скандал и парная дуэль. А когда правда выползла наружу, Волков стал посмешищем на весь двор. Ну ещё бы… ведь оказалось, что это не молодые наследники попытались взять его жену силой, а это Роза позволила им облапать себя, чем спровоцировала на необдуманные действия и скорую гибель.

И даже тогда он был готов её простить. Готов был встать за неё горой, плевать на позор, плевать на шёпот за спиной. Он пришёл к ней за день до того, как всё закончилось. Сел рядом, посмотрел ей в глаза и задал всего один вопрос. Один-единственный.

«Ты всё ещё его любишь?»

И Роза замешкалась… Не сказала «нет». Не сказала «да». Просто замешкалась, но это было красноречивее любого ответа.

Именно в ту секунду эта женщина перестала существовать для Волкова. А следующей ночью она подожгла свою комнату вместе с собой.

Он не жалел. Говорил себе, что не жалел. Тринадцать лет говорил.

Но дочь…

Алиса была единственным настоящим, что осталось ему от Розы. Зелёные глаза матери, тот же упрямый подбородок, та же привычка чуть наклонять голову, когда слушает. Иногда Волков ловил себя на том, что смотрит на дочь и видит Розу. Молодую, ещё до всего произошедшего. И искренне верил, что она не пойдет по пути своей матери.

Зачем… зачем она поехала в этот проклятый город…

— Морны, — выдохнул Волков, открывая глаза. В них горела ненависть — единственное чувство, на которое у него хватало сил. — Я хочу, чтобы этот род исчез. Весь. До последнего отпрыска. Родион, его выродок в Сечи, Феликс…

— Феликс — ваш будущий зять, — напомнил Змей с лёгкой иронией.

— Феликс — глупый мальчишка! — Волков ударил кулаком по подлокотнику. — Брак с Феликсом даёт мне законное основание претендовать на земли Морнов, когда с остальными представителями рода будет покончено. Земли, титулы, торговые пути — всё перейдёт к Волковым через Алису. По закону!

Змей слушал его, подперев подбородок кулаком. Усмешка никуда не исчезала.

— Вы хотите уничтожить род Морнов и забрать их наследство через собственную дочь, — резюмировал он. — Амбициозно и очень… грязно. Пожалуй, даже по нашим меркам.

— Не тебе…

— Да-да, не мне судить, — закончил за него Змей. — Разумеется. Я просто наблюдаю. Это, знаете ли, моё любимое дело.

Волков хотел ответить — что-то резкое, ядовитое, достойное человека его положения — но не успел, так как в этот момент дверь открылась.

Не распахнулась, а именно плавно открылась. Тихо так, будто от сквозняка. Но в коридоре за ней не было ни одного окна, и сквозняков во дворце Волковых не водилось — архитектор позаботился об этом лично, получив за работу дополнительно шестьдесят золотых и подзатыльник за скрипучую ступеньку.

Фигура в плаще вошла в кабинет, и воздух мгновенно потяжелел.

Ни лица, ни силуэта — плащ скрывал всё: рост, сложение, пол, даже манеру двигаться. Капюшон свисал низко, и в его тени не было видно ничего — абсолютная чернота, словно под тканью не прятали лицо, а вырезали дыру в пространстве.

Господин Сумрак тут же поднялся.

Волков видел это впервые и на мгновение забыл обо всём. О дочери, о Морнах и даже о собственном страхе. Потому что Сумрак встал. Тот самый Сумрак, который последние полчаса смотрел на главу Великого Дома как на забавное насекомое, который усмехался и загибал свои когтистые пальцы, этот самый Сумрак поднялся из кресла, выпрямился, склонил голову и замер. И даже усмешка, эта вечная, приклеенная к змеиной морде усмешка, которую Волков за два года ни разу не видел сползающей с его лица, мгновенно исчезла.

«Вот тебе и настоящая сила,» — подумал тогда Волков. — «Какой толк с титулов и денег, если они никогда не заставят члена могущественной организации из-за Урала вот так приклонять голову».

— Как вы… — Волков привстал из кресла.

— Сядь.

Волков сел.

— И заткнись.

Волков заткнулся.

Голос из-под капюшона был изменён. Магией, артефактом, Волков не знал чем именно, да и не хотел знать. По этому голосу нельзя было определить ни пол, ни возраст, ни даже понять, человек ли вообще с ним разговаривает. Но одно Волков понимал отчётливо: когда этот голос говорит «сядь», ты садишься. Когда говорит «заткнись», ты затыкаешься. И не потому что боишься, хотя конечно боишься, причём до дрожи в коленях. А потому что просто физически не можешь сопротивляться этой ужасающей магической ауре.

Фигура прошла к окну, остановилась и посмотрела на ночную столицу. Шаги были абсолютно бесшумными, даже плащ не шуршал, хотя, по идее, должен был.

— Я знаю, что произошло в Сечи.

Господин Сумрак повернул голову, а в змеиных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Что было в принципе не свойственно конкретно этому зверолюду.

— Это невозможно… — начал Змей осторожно. — Нападение должно было начаться пол часа назад. И наши каналы связи…

— Я уже знаю, что произошло.

Змей тут же закрыл рот и склонил голову.

Фигура повернулась от окна. Плащ колыхнулся, и на мгновение в прорези капюшона блеснуло чьё-то лицо. Или Волкову это только показалось…

На самом деле, в данный момент времени герцог был настолько перепуган, что не совсем адекватно оценивал происходящее.

— Но есть проблема, — сказал изменённый голос. — Император послал в Сечь Громобоя.

Повисла тишина. Волков не сразу сообразил, в чём дело, но Сумрак понял мгновенно. Если Император отправил главу Длани за информацией, значит химера успела передать сведения об их сети наверх. И значит убивать её уже поздно.

— Он был на приёме у коменданта, когда началось нападение, — добавил голос из-под капюшона.

Сумрак медленно выдохнул, воздух вышел сквозь зубы с тихим свистом.

— Тогда наш план…

— Не сработал, — закончила фигура. — Всё, что вы подготовили для убийства этой химеры, для главы Длани это детские игрушки. Он раскидает ваших зверолюдов между первой и второй переменой блюд, если вообще встанет из-за стола.

Волков переводил взгляд с одного на другого. Фигура в плаще у окна. Сумрак с опущенной головой. Если Громобой действительно был на приёме, это меняло всё. Химеру уже не достать, информация ушла наверх, а их зверолюды сейчас бросаются на человека, который в одиночку способен сровнять Сечь с землёй.

— А Алиса? — вырвалось у него. — Если там Громобой…

Фигура даже не повернулась.

— Если там Громобой, то вашей дочери ничего не грозит. Длань защищает всех, кто находится под имперской крышей. Считайте, герцог, что вам повезло. Первый раз в жизни провал работает в вашу пользу.

Сумрак поднял голову.

— Что дальше?

— Глупый вопрос, Господин Сумрак. Нападение было всего лишь лёгкой импровизацией. А нашему плану пока что ничего не угрожает.

Впервые за всю встречу змеелюд посмотрел прямо в пустоту капюшона. Что он там увидел, Волков не знал. Но усмешка вернулась на тонкие губы, и на этот раз она была другой. Не ленивой или снисходительной, а… голодной и предвкушающей.

— Понял, — кивнул Змей.

Фигура двинулась к двери, но на полпути остановилась.

— И ещё, Волков.

Герцог вздрогнул.

— Не смей угрожать моим людям. Ни господину Сумраку, ни кому-либо ещё. Ты получишь своих Морнов, получишь их земли, получишь всё, что тебе было обещано. Но только если будешь делать то, что тебе говорят. А не скулить, жалуясь на то, как была несправедлива с тобой жизнь.

Дверь закрылась так же тихо, как открылась.

Господин Сумрак постоял у кресла, потом сел, закинул ногу на ногу и снова сплёл тонкие пальцы. Усмешка вернулась на привычное место, словно никуда и не девалась.

— Ну что, герцог, чаю?

Волков не ответил, продолжая смотреть на закрытую дверь.

Где-то там, на краю Мёртвых земель, зверолюды ломились в резиденцию коменданта, химера по имени Мира дралась за свою жизнь, а мальчишка с бесполезным даром ранга Е творил такое, от чего у людей куда могущественнее Волкова начинали чесаться затылки.

А старый герцог сидел в тёплом кабинете под безносыми херувимами и не мог заставить себя встать. Потому что понял одну простую вещь: он давно уже не игрок. Он всего лишь фигура на чужой доске. И ему только что об этом напомнили.

Взрыв ударил в грудь, как грёбаная кувалда. Резиденция полыхнула белым, и в следующую долю секунды меня снесло — воздух, земля, свет сбились в один удар, от которого внутренности подскочили к горлу, а в башке что-то щёлкнуло и выключилось. Брусчатка встретила плечом, потом боком, потом ещё какой-то конечностью, после чего я просто перестал обращать на это внимание.

Дальше наступила темнота.

Не полная, нет, скорее густые серые сумерки, в которых покачивалась единственная мысль: «Рёбра. Опять, мать их, рёбра». Но нет, рёбра были на месте, болели по-старому, от перелома, а не от нового удара. Просто башка гудела так, будто внутри неё кто-то раскачивал церковный колокол, и этот кто-то явно не собирался останавливаться.

Я с трудом разлепил глаза.

Двор выглядел так, будто его перепахали. Бочки раскидало, стена пристройки треснула наискосок, с крыши посыпалась черепица, и в воздухе висела мелкая каменная пыль, от которой першило в горле. Себастьян лежал в трёх шагах от меня, прижавшись к земле, уши назад, глаза прищурены. Через связь шло ровное «жив, цел и очень зол» — коротко и по делу.

Серафима сидела у стены, зажимая уши ладонями, и часто моргала, пытаясь сфокусировать взгляд. Сизый валялся мордой вниз метрах в пяти, распластавшись, как раздавленная подушка, из которой перья торчали во все стороны. Но он шевелился, а значит ничего страшного не произошло.

— Вссссе… — прохрипел змей из своего угла. Тварь тоже приложило, ледяные оковы потрескались, но держали, и из-под них торчала плоская башка с ухмылкой, которую хотелось стереть кирпичом. — Вссссё, мальчишшшка. Говорил жжже…

Я встал, подошёл и без замаха врезал ему кулаком в основание черепа. Коротко, точно, в нервный узел за затылочной костью — один из тех ударов, которые не требуют силы, только знания, куда бить. Змей дёрнулся, глаза закатились, и плоская башка мягко легла на брусчатку.

— Задолбал своей болтовней.

И снова стало тихо. Только в ушах звенело, и где-то далеко, за стенами, кричали люди.

Я обернулся на резиденцию.

Там, где минуту назад стояло двухэтажное каменное здание, теперь горело зарево, подсвечивая низкие облака рыжим. Столб дыма поднимался в ночное небо, закручиваясь спиралью. Отсюда, из-за пристройки, не было видно, что осталось от здания, но по тому, как дрожал воздух и как несло горелым камнем и палёной алхимией, можно было догадаться, что ничего хорошего.

— Серафима. Сизый, — я повернулся к ним. — Остаётесь здесь и охраняете змея. Если очнётся — бейте, пока не уснёт обратно. Если появятся новые гости — кричите. Я к резиденции.

Серафима молча кивнула, а Сизый приподнял голову с камней, открыл клюв и набрал воздуха для чего-то, что наверняка должно было звучать героически. Но организм распорядился иначе и вместо пафосной речи из него вылетел сиплый икающий звук, от которого он сам вздрогнул, а потом закашлялся, сплюнул на брусчатку и махнул когтистой рукой.

— Иди уже, братан. Мы тут разберёмся…

Себастьян уже ждал у выхода со двора, вытянувшись в струнку, уши вперёд, хвост низко. Через связь пришло короткое: «Быстрее, господин Морн. Там может понадобиться наша помощь»

Мы побежали.

За углом пристройки начинался ад. Вырванная дверь валялась поперёк прохода, с кусками стены и петлями, которые вывернуло из кладки вместе с камнем. От неё по земле тянулся след из штукатурки и щебня, как от снаряда, который прокатился по коридору и вылетел наружу.

Дальше стена была расколота от фундамента до крыши трещиной шириной в ладонь. Камень вокруг трещины оплавился, стёк стекловидными потёками, а в местах, где раствор выгорел дотла, из кладки торчали голые булыжники. Стёкла вылетели все до единого, и через пустые рамы тянуло гарью.

Себастьян бежал впереди, огибая завалы, и через связь я чувствовал, как он сканирует пространство. Не даром, нет, чем-то своим, звериным, вбитым в инстинкты за долгие годы чужих войн. Угроз моё фамильяр пока не находил. Только людей. Причём, исключительно живых.

Кот резко остановился у бокового коридора, прижал уши и мяукнул. Коротко, требовательно, без кошачьих церемоний. Через связь толкнул образ: человек под завалом, рядом второй, маленький.

Я свернул за ним.

Мужик лежал ничком под рухнувшей балкой, которая придавила его поперёк спины. Хрипел, скрёб пальцами по камню, пытался выползти и не мог. А рядом с ним, на коленях, весь в пыли и слезах, мальчишка лет четырнадцати упирался тонкими руками в дерево и толкал. Толкал изо всех сил, до трясущихся плеч, до закушенной губы, с которой капала кровь.

Балка не сдвигалась ни на миллиметр, но пацан продолжал давить, потому что под ней лежал его отец. Это было понятно без всякого дара, по тому, как он шептал сквозь зубы одно и то же срывающееся слово:

«Пап… папа… папа…»

Первым порывом было схватиться за балку и потянуть, но я задавил его и присел рядом на корточки. Торопливость в таких делах калечит чаще, чем спасает. Балка тяжёлая, дубовая, но лежала с упором на камни по обе стороны, так что на мужика давила не вся масса, а примерно треть. Повезло. Будь иначе, ему бы уже не помогли.

— Отойди, — сказал я мальчишке.

Тот даже не посмотрел на меня и просто продолжал толкать. Руки у него уже не тряслись, а ходили ходуном, а по щекам текло, размазывая пыль грязными дорожками.

Себастьян подошёл к пацану, ткнулся носом ему в ладонь и муркнул. Тихо, спокойно, и мальчишка от неожиданности разжал пальцы и уставился на кота, как на привидение. Этого хватило. Я подсел под балку, упёрся плечом, рёбра отозвались такой болью, что в глазах потемнело, но дерево поехало, сдвинулось, и мужик выполз из-под него, кашляя и хватая воздух ртом.

— Спасибо, ваше благородие, — просипел он, щупая себя за бока. — Думал, всё уже, отбегался…

— Идти можешь?

Мужик попробовал встать. Получилось, хоть и с трудом.

— Отлично. Тогда бери пацана и двигай к выходу во двор. Там мои люди, они помогут.

Но мужик вместо этого огляделся по сторонам и покачал головой.

— Ваше благородие, может, ещё кого завалило? Я тут каждый угол знаю. Помогу. Да и сынишка мой, Петька, способный парень. Тоже поможет, чем сможет.

Петька шмыгнул носом, размазал слёзы кулаком и кивнул. Решительно, по-взрослому, хотя подбородок ещё подрагивал. Весь в отца.

Хорошие люди. Только что чуть не погибли, а уже готовы бежать помогать другим.

— Ну хорошо, помогите, если сможете. Только аккуратнее, некоторые перекрытия ещё держатся на честном слове.

Мужик кивнул, положил руку сыну на плечо, и они вдвоём осторожно двинулись дальше по коридору, переступая через обломки и заглядывая в каждый проём. Петька шёл рядом с отцом, плечо к плечу, и больше не плакал.

Себастьян уже бежал дальше. Через связь пришло: «Правее, господин Морн. Трое. На ногах, но не соображают. Оглушены, наверное…»

В соседней комнате мы нашли двух женщин и пожилого мужчину. Все в пыли, все ошарашены, но целые. Одна из женщин вцепилась в дверной косяк и не могла отпустить. Пальцы побелели, колени тряслись. Себастьян подошёл к ней, потёрся боком о лодыжку, и женщина от неожиданности посмотрела вниз, выдохнула и разжала руки. Простой приём, но сработал.

Я показал им, куда идти, и мы двинулись дальше. Кот забирал вперёд, нырял за каждый поворот, и через связь сбрасывал мне картинку раньше, чем я успевал заглянуть за угол. Чисто. Чисто. Двое, не ранены, сами выберутся. Чисто.

Коридор закончился, и мы вышли в главный зал. Точнее, в то, что от него осталось: просевшая крыша, рухнувшая стена, пол под слоем обломков, мебели, битой посуды и потолочной лепнины. И посреди всего этого сидели, лежали, стояли, ходили, кашляли и матерились десятки людей.

Живых. Абсолютно, невозможно, необъяснимо живых. Каждый, кого мы находили по дороге, каждый, кого я видел в залах и коридорах, все до единого оказались целы. Кто-то прихрамывал, кто-то зажимал ушибленную руку, у кого-то кровила ссадина на лбу, но это были мелочи, царапины, ерунда. Ни одного серьёзного ранения. Ни одного тела на полу. Ни одной лужи крови среди битого камня.

Я остановился посреди зала и огляделся, пытаясь понять, как это вообще возможно. Вот здесь рухнул потолок, и дубовая балка в два обхвата лежала в полуметре от мужика в разодранном камзоле, а тот сидел рядом и ошарашенно хлопал глазами, не понимая, почему он ещё жив. Вон там обвалилась стена, и камни легли аккуратным полукругом вокруг группы людей, как будто кто-то поставил невидимый купол, а булыжники послушно обтекли его и улеглись по бокам.

И тут до меня дошло. Камни, которые ложились в обход живых тел, как будто знали, куда падать нельзя. Балки, останавливавшиеся в сантиметрах от голов. Всё это было не случайностью и не везением. Кто-то, с чудовищной скоростью и нечеловеческой точностью, за долю секунды между вспышкой и ударной волной, накрыл каждого человека в этом здании персональным щитом. И я знал только одного человека, способного на магию такого уровня.

Взгляд сам нашёл его раньше, чем я успел подумать, где искать.

Громобой сидел на обломке колонны, как на табуретке, посреди развалин, которые он превратил в собственное кресло. Ноги расставлены, локти на коленях, в правой руке кружка эля, которую он каким-то образом раздобыл посреди этого хаоса, и из которой он пил маленькими неторопливыми глотками, глядя куда-то поверх развалин в ночное небо, с выражением человека, который задумался о чём-то далёком и не особенно приятном.

Вокруг него дымились обломки, оседала пыль, десятки людей приходили в себя после взрыва, а архимаг сидел и пил эль, как мужик на диване после рабочего дня.

Одежда на нём была чистой. Не просто целой, а именно чистой. Ни пылинки, ни пятнышка, ни единой складки. Как будто взрыв, разнёсший полздания, обошёл его стороной, да ещё и принёс извинения по дороге.

Когда я подошёл, Громобой перевёл на меня взгляд. Медленно, спокойно, как человек, который знал, что я приду, и просто ждал, пока я доберусь.

— А, молодой Морн, — сказал он и отпил из кружки. — Хорошо, что вы живы. Вас не было на территории резиденции, когда сработал заряд, и моя защита не нашла вашу ауру среди тех, кого нужно было прикрыть. Я уже начал было… беспокоиться.

Последнее слово далось ему с заметным усилием, как будто он произносил его впервые в жизни и не был уверен, что правильно его выговорил. Архимаги, видимо, не слишком часто беспокоятся.

Ради интереса я снова попытался прочитать архимага своим даром. В прошлый раз он сам открылся мне, намеренно опустил защиту, как хозяин распахивает дверь перед гостем. Тогда дар показал ранг за пределами шкалы, достигнутый потолок и спокойствие хищника на вершине пищевой цепи. Но структуру, внутреннее устройство этой чудовищной машины, я не разглядел. Броня пропустила меня ровно настолько, насколько архимаг сам захотел.

Сейчас же всё было иначе. Дар, ставший после боя и связи с Себастьяном чем-то большим, чем прежде, потянулся к Громобою сам и зацепил то, что раньше скрывалось за бронёй. Саму ткань, из которой был соткан этот человек.

Первое, что мне открылось, это ядро. У обычного мага оно было размером с кулак и сидело в районе солнечного сплетения, компактное, аккуратное, как маленькое солнце в центре груди.

У сильного мага ядро было побольше, примерно с голову, и его энергия давила на окружающих тяжёлой аурой, от которой у слабых магов начинали ныть собственные магические каналы.

А вот у Громобоя ядро заполняло всё тело целиком, от макушки до пяток. Это была одна сплошная пульсирующая сфера, которая светилась изнутри ровным густым светом, заливая каждую клетку, каждую кость и каждый сосуд. Обычный маг носил ядро в себе. Громобой, похоже, сам был сплошным магическим ядром.

Каналы тоже не имели ничего общего с тем, что я привык видеть. У нормальных магов энергетические каналы похожи на нити, тонкие, иногда хрупкие, по которым энергия сочится из ядра к печати. У Грача, они скорее походили на верёвки. У Громобоя вместо нитей по телу шли русла, широкие и мощные, и энергия двигалась по ним так, как река движется по равнине, спокойно и неостановимо.

Печать покрывала всё. Руки, грудь, шею, лицо. От кончиков пальцев до линии волос тянулся сплошной узор из геометрических фигур, угловатых рун и молний, которые жили в коже, пульсируя собственным тусклым светом, еле заметным, на грани зрения.

Какая же, мать его мощь! Полное покрытие… За всю историю Империи таких было единицы.

А ещё дар зацепил три магических контура, вшитых в тело. Древних, сложных и ни на что не похожих. Один из них ещё работал, и от него тянулся тот самый остаточный фон, который я ощущал на каждом выжившем в зале. Видимо, именно он отвечал за щит. Два других молчали, но от них тоже веяло невероятной силой. Это были не заклинания, а что-то вроде вживлённых маго-имплантов, давно ставших частью тела.

Виски заломило, и дар начал давить, недвусмысленно намекая, что пора заканчивать. Я отпустил считывание, и давление схлынуло, оставив ощущение, что я заглянул в колодец без дна и увидел только первые пару метров.

Громобой смотрел на меня. Спокойно, чуть прищурившись, и я готов был поклясться, что он почувствовал считывание, как и в прошлый раз. Но если его это и задело, то виду он не подал.

Я отвёл взгляд и осмотрел зал.

Кондрат стоял у дальней стены, здоровый, без единой царапины, и методично прикладывался к фляге, отмеряя каждый глоток ровно настолько, чтобы руки перестали трястись, и ни каплей больше. Когда он увидел меня, то молча кивнул и тут же вернулся к своему занятию, потому что ходоки давно усвоили одну простую вещь: после такого дерьма не разговаривают, а пьют. Причём, много.

Гнедич топтался посреди зала, обхватив себя руками, и вертел головой с таким видом, будто пытался понять, что произошло, но мозг отказывался складывать картинку. Камзол порван, в волосах пыль, а на лице выражение человека, который уснул в собственной кровати, а проснулся прямо в эпицентре боя.

Мира двигалась среди людей, собранно и без суеты. Наклонялась к кому-то, проверяла, цел ли, говорила пару слов, помогала подняться и шла дальше. Гибкий хвост мерно покачивался за спиной, уши поворачивались на каждый звук, а на кошачьей морде было такое сосредоточенное выражение, что хотелось не мешать и не путаться под ногами.

Бывшая невеста сидела на полу у колонны, целая, без единой царапины, спасибо щиту Громобоя, но выглядела так, будто щит прикрыл тело, а вот всё остальное разнесло вдребезги. Спина прямая, руки на коленях, глаза уставились в одну точку на стене напротив и не моргали. Как манекен, которому забыли приделать выражение лица.

Рядом стоял Феликс. Брат наклонился к ней и что-то говорил, тихо и быстро, с жестами, которые должны были выглядеть заботливо, но больше напоминали инструктаж.

Целы — уже хорошо. А их душевные терзания меня, если честно, сейчас беспокоят меньше всего.

Я повернулся обратно к Громобою.

— Знаете, молодой Морн, я за свою жизнь повидал немало странного, но столько зверолюдов в одном месте вижу впервые, — архимаг покачал кружку в руке, наблюдая, как эль плещется у стенок. — Больше двадцати голов только внутри резиденции. Похоже, кто-то вложил в это целое состояние и бросил их всех на убой, даже не моргнув глазом.

— Их было ещё больше, — сказал я. — Когда внутри началось, я бросился за одним из них и во дворе наткнулся на вторую группу. Ещё двенадцать, плюс змей, который пытался от меня сбежать. Причём делали их явно наспех, потому что большинство так и не смогло завершить обращение, а всё равно пёрли напролом и практически ничего не соображали. Все, кроме змея и их главаря.

— Здесь было то же самое, — Громобой кивнул. — Но хуже другое. Когда я попытался взять нескольких живыми, обездвижить и связать магическими путами, их же собственные сородичи кинулись к ним и перегрызли им глотки. Прямо на моих глазах. Лишь бы никто не заговорил. Так что языка взять не удалось, а я бы многое отдал за возможность спокойно побеседовать хотя бы с одним из них.

— Вот в этом вопросе я, кажется, могу помочь, — сказал я. — Один из них, змей, остался жив. Правда, минут пять назад я его вырубил, потому что слишком много болтал, но он сейчас лежит во дворе под присмотром моих людей.

Громобой остановил кружку на полпути ко рту. Смотрел на меня секунды три, потом медленно поставил её на камень и поднялся. Основательно, не торопясь, как поднимается человек, который привык, что при его вставании меняется расстановка сил в радиусе нескольких кварталов.

— Молодой Морн, — сказал он. — Знаете, а ведь Император велел мне присмотреться к вам. Я, признаться, поначалу счёл это… — он помедлил, подбирая слово, — преждевременным интересом к юноше, который ещё ничем себя не проявил. Но Его Величество, похоже, разбирается в людях значительно лучше, чем я предполагал.

Он шагнул ко мне и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Почти невесомо, но я ощутил, как от этого прикосновения по коже прошла волна тепла.

— Ну что, покажите мне вашего пленника. И… молодой Морн, я хочу, чтобы вы присутствовали при этом допросе. Потому что дальше, подозреваю, мне придётся просить вас о куда большей услуге, чем та, что вы оказали Империи сегодня.

Мы пошли через развалины. Себастьян бесшумно скользил впереди, а над Сечью медленно рассеивался дым, обнажая предрассветное небо, на котором ещё догорали последние звёзды.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.