ДЖИН ПЛЕЙДИ

БРЕМЯ КОРОНЫ

Но нет покоя голове в венце.

ШЕКСПИР, «ГЕНРИХ IV», ЧАСТЬ 2

В тот туманный сентябрьский день 1486 года во дворце Уинчестер царил великий переполох: у королевы, которой предстояло разрешиться от бремени лишь через месяц, начались схватки.

Случилось неслыханное: со дня свадьбы минуло всего восемь месяцев. Все радовались, что королева подает надежды на столь скорое потомство, и роди она спустя девять месяцев, это стало бы добрым знамением. Однако роды на восьмом месяце внушали тревогу, хотя никто и помыслить не смел, что причина тому иная, нежели преждевременное появление дитя на свет.

Королева Елизавета смирно сидела с сестрами — семнадцатилетней Сесилией и Анной, которой едва исполнилось одиннадцать, — и вышивала алтарный покров. Мать короля, внушавшая им немалый трепет, решила, что это самое достойное занятие для девиц в час, когда так нужна милость Небес. Даже Анна понимала — об этом твердили беспрестанно, — как важно, чтобы королева родила здорового мальчика.

Королева и её сестры пережили тяжкие времена и не забыли о них. Когда-то их баловал и лелеял могущественный отец, но они познали и лишения, скрываясь в Убежище в Вестминстере в страхе за свои жизни. Если жизнь и преподала им урок, то лишь один: всё зыбко, и судьба может перемениться в одночасье.

Наконец Елизавета обвенчалась с королём. И хотя поначалу всех терзали сомнения, сдержит ли Генрих Тюдор свои клятвы, теперь они чувствовали себя в относительной безопасности. Если родится здоровый мальчик, их шансы на удачное замужество, безбедную жизнь — да и просто на выживание — несказанно возрастут.

Сесилия, прокладывая по подолу одеяния Мадонны стежки изысканно-голубого шелка, гадала, когда же придет её черед идти под венец. Она надеялась, что мужем станет кто-то из придворных короля: уезжать из дома ей не хотелось. Одно время она думала, что её отправят в Шотландию, но, как часто бывало с подобными планами, всё расстроилось. Саму Елизавету некогда прочили в жены дофину Франции, и мать долгое время требовала называть её «мадам дофина». Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Кто бы мог подумать, что Елизавета, пережив унизительный отказ дофина, станет королевой Англии, выйдя за Генриха Тюдора?

Хоть теперь об этом и молчали, королем должен был стать их брат Эдуард. Но где он? Что стряслось с ним и их братом Ричардом? Шептались, будто обоих убили в Тауэре. Должно быть, так оно и есть, иначе королем Англии был бы Эдуард Пятый или Ричард Четвертый, а вовсе не Генрих Седьмой.

Их мать говорила:

— Об этом лучше не рассуждать. Мы должны беречь покой королевы, она сейчас в таком хрупком положении.

И всё же странно — не говорить о родных братьях. О чем же тогда вести беседу? О погоде? О том, коронуют ли Елизавету после родов? О крестинах?

— Не говорите слишком много о младенце, — предупреждала мать. — Это дурная примета.

О чем же тогда говорить?

Сесилию избавил от мучительного поиска темы внезапный испуг Елизаветы. Королева побледнела, схватилась за живот и прошептала:

— Кажется, началось. Бегите скорее к матушке.

Сесилия выронила шитье и бросилась прочь, а Анна в ужасе уставилась на сестру.

***

Вдовствующая королева Елизавета Вудвилл была одна в своих покоях. Она страстно желала, чтобы следующий месяц поскорее миновал и она смогла бы прижать к груди здорового внука.

Она не сомневалась: будет мальчик. А если нет, Елизавета должна тотчас понести снова. Вдовствующая королева верила, что дочь унаследовала её плодовитость.

Она поздравляла себя с возвращением благополучия. Ей и её семье довелось пережить черные дни, когда она, казалось, стояла на краю гибели. Король Ричард её не жаловал; он всегда порицал брак брата с женщиной, как он выражался, низкого происхождения. Конечно, при жизни Эдуарда он не смел открыто выступать против неё, а после смерти брата хранил верность его памяти. Даже когда её уличили в сговоре с Джейн Шор, он проявил снисходительность. Теперь всё изменилось. Ричард мертв — пал на Босвортском поле, а новый король стал её зятем.

Жаль только, что мать Генриха тоже здесь. Графиня Ричмонд с её маской спокойного превосходства раздражала Елизавету Вудвилл. Да, в жилах Маргарет Бофорт текла королевская кровь, но, как часто напоминала себе Елизавета, текла она с незаконной стороны. О, всем известно, что Джон Гонт узаконил Бофортов, но это не отменяет того факта, что род их начался с бастардов. А те, чьи права сомнительны, всегда заявляют о них громче всех. Она и сама была из таких: с тех пор как король Эдуард, безумно влюбившись, женился на ней и вознес на головокружительную высоту, ей приходилось заставлять всех помнить о почтении к своей особе.

Так же вела себя и Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд. Теперь, когда её сын стал королем, она ставила себя выше матери королевы. Хотя, размышляла Елизавета, никто не усомнится, что у юной королевы, дочери покойного Эдуарда Четвертого, прав на корону больше, чем у Генриха Тюдора, взявшего власть мечом, а не наследием.

Впрочем, не стоит об этом думать. Генрих крепко держит корону и выполнил обещание объединить дома Йорков и Ланкастеров, женившись на старшей дочери Эдуарда Четвертого.

«В какое время мы живем!» — часто с грустью думала Вдовствующая королева, вспоминая дни былой славы, когда пылкий молодой король впервые увидел её в лесу Уиттлбери и добивался с такой страстью, что поднял из безвестности и сделал своей королевой.

Пока он был жив, она чувствовала себя в безопасности на троне Англии, окруженная родней, которую осыпала благами. Но увы, он скоропостижно скончался в сорок четыре года, хотя до того казался полным сил. А затем последовал самый страшный удар — сокрушительное известие о том, что Эдуард был женат на Элеоноре Батлер, которая была жива во время его венчания с Елизаветой. Это превратило её брак в фикцию, а детей — в незаконнорожденных.

А её милые мальчики — юный Эдуард, успевший недолго побыть Эдуардом Пятым, и маленький герцог Йоркский... где они теперь? Они словно канули в небытие. Ходили слухи, что их дядя, Ричард Третий, убил их в Тауэре. Но зачем? Он ведь объявил их бастардами. К чему ему убийство? Что бы с ними ни случилось, они потеряны для неё... её крошки. Она глубоко скорбела о них, ибо, будучи женщиной тщеславной и эгоистичной, матерью она была хорошей и нежно любила своих детей. Повсюду тайны. Ей вспомнились долгие тоскливые дни и холодные бессонные ночи в Убежище в Вестминстере, когда она не знала, доживет ли с семьей до рассвета.

Со временем Ричард сменил гнев на милость. Поговаривали даже, что он женится на юной Елизавете. Пустые сплетни, конечно. Как дядя может жениться на племяннице? Однако именно юной Елизавете суждено было стать спасительницей семьи: теперь Генрих, новый король, взял её в жены. Значит, он не считает её незаконнорожденной... Но если она законна, то законны и юные принцы. И если они живы... по какому праву Генрих занимает трон?

Всё это было слишком запутанно, слишком страшно, чтобы предаваться тяжким думам. Ей до́лжно отринуть прошлое. Она должна твердить себе: «Мы прошли такой путь и теперь находимся в безопасности — насколько вообще можно быть в безопасности в этом грозном, изменчивом мире. Моя дочь — королева Англии. Мои маленькие мальчики потеряны для меня навсегда». Возможно, слухи не лгут, и Ричард действительно убил их в Тауэре, но зачем ему это понадобилось после того, как он объявил их бастардами, она никак не могла взять в толк.

Слишком много тайн; слишком много страданий; но теперь они движутся к светлым временам. Она должна забыть прошлое.

Если родится мальчик, в страну придет умиротворение. Новая династия Тюдоров укрепится, а дитя станет тем живым звеном, что свяжет дома Йорков и Ланкастеров и навсегда положит конец их распрям.

Самое важное сейчас — заботиться о юной королеве и помочь этому драгоценному младенцу появиться на свет. Ждать оставалось целый месяц, а ожидание так утомительно.

В комнату ворвалась Сесилия. Вдовствующая королева уже собиралась отчитать дочь, напомнив ей, что она должна помнить о своем положении не только сестры правящей королевы, но и дочери великого короля Эдуарда, о котором подданные до сих пор скорбят с такой любовью...

Но сейчас было не до лекций о манерах. Сесилия задыхалась от бега.

— Государыня... идемте скорее... моя сестра... У нее боли.

Страх ледяной хваткой сжал сердце Вдовствующей королевы.

— Нет... Не может быть...

Она выбежала из комнаты и помчалась со всех ног в покои дочери.

Одного взгляда на Елизавету было достаточно.

— Зовите повитуху! — крикнула она.

Затем с помощью своих прислужниц она отвела королеву в родильные покои, которые, по счастью, уже были для нее приготовлены.

***

Когда Маргарет, графиня Ричмонд, услышала, что у королевы начались роды, она тотчас направилась в родильные покои. Она сама их готовила, а потому знала, что всё готово и устроено именно так, как должно быть.

Никаких недоразумений быть не должно. Это важнейшее событие, какое только знала страна с момента коронации нового короля.

По приказу матери короля родильная палата, которую она милостиво позволила будущей матери выбрать самой, была увешана богатыми ткаными коврами, закрывавшими даже потолок. Гобелены завешивали окна, не пропуская свет. Так подобает для королевских родов, заявила графиня, и поскольку король принимал её слово во всех подобных вопросах как закон, так тому и быть. Во время родов с королевой должны находиться только женщины, и графиня назначила представительниц своего пола даже на должности дворецкого и пажей, обычно занимаемые мужчинами.

Она знала, что Елизавета Вудвилл хотела бы отменить её приказы, но не смела. Король не питал любви к теще, и та знала, что остается при дворе лишь из милости, поскольку он не мог совсем игнорировать мать своей жены; и всё же ей придется уяснить, что она должна полностью подчиняться его желаниям, если хочет сохранить свое место при дворе, а значит, и желаниям его матери.

Графиня Ричмонд была женщиной весьма решительной. В юности она слыла красавицей — не такой ослепительной, как Елизавета Вудвилл, но всё же женщиной весьма привлекательной. Черты её лица были правильными, безмятежными и настолько строгими, что могли показаться холодными. Она умела держать свои мысли при себе, но в одном можно было не сомневаться — в её полной преданности сыну.

Ей не исполнилось и четырнадцати, когда родился Генрих; к тому времени она уже овдовела, ибо её муж Эдмунд Тюдор умер в ноябре, а сын появился на свет в январе следующего года. Растерянная мать была рада удалиться в замок Пембрук, где деверь Джаспер предложил ей кров. Именно Джаспер стал опекуном младенца и провел его через множество опасностей к нынешнему положению.

Тюдоры были убежденными ланкастерцами, и Маргарет следила за ходом Войны Алой и Белой розы то со страхом, то с надеждой. Смерть Генриха Шестого и его сына расчистила путь для Генриха. Как она надеялась и молилась за его успех, и, разумеется, сама не гнушалась интриг; и вот, наконец, её казавшаяся несбыточной мечта стала явью. Её Генрих — чьи права на трон даже она вынуждена была признать несколько шаткими — высадился в Милфорд-Хейвене и оттуда двинулся к Босвортскому полю, где ему выпала удача положить конец правлению Плантагенетов и начать эру Тюдоров.

Это было драматично; такова военная удача, и Маргарет сыграла в этом свою роль. Генрих не забыл этого и во всем считался с ней. И она была этому рада. Он был серьезным молодым человеком, её Генрих; она была убеждена, что из него выйдет хороший король. Разумеется, выйдет. Ведь он всегда готов прислушаться к матери.

Она критически оглядела другую мать. Она никогда не одобряла Елизавету Вудвилл и всегда полагала, что королю Эдуарду изменил рассудок, когда он женился на ней. Конечно, все знали, что он был сластолюбцем. Тем удивительнее, что он вступил в брак с этой женщиной. Впрочем, это дела давно минувших дней, а Эдуард и его королева подарили стране нынешнюю королеву, очаровательную девушку, которая исполнит свой долг и с которой, Маргарет была уверена, не возникнет хлопот. Более того, этот брак объединил дома Ланкастеров и Йорков, тем самым заставив замолчать ярых йоркистов, желающих свергнуть ланкастерца Генриха с престола. Всё сложилось как нельзя лучше, думала Маргарет.

Но Елизавете Вудвилл придется уяснить, что мать короля управляет королевским двором, а поскольку сейчас важнейшая его часть — это родильные покои, Маргарет будет здесь полновластной хозяйкой.

— Хорошо, — сказала она, — что мы прибыли в Уинчестер заранее, ибо король желает, чтобы дитя родилось именно здесь.

— Я бы предпочла Виндзор, — заметила Елизавета Вудвилл.

— Разумеется, в таких вопросах воля короля — закон. Великий король Артур построил этот замок.

— Как говорят, построил, — перебила Елизавета.

— Король Артур — предок короля.

— О, моя дорогая графиня, так многие приписывают себе родство с Артуром.

— Возможно, но король действительно происходит от него. Он всегда восхищался королем Артуром. Мальчиком он постоянно зачитывался историями о его подвигах и подвигах его рыцарей; а узнав, что скоро станет отцом, сказал: «Я хочу, чтобы мой сын родился в замке Артура». Именно поэтому королева здесь.

— Будем надеяться, что это сын. Никогда нельзя знать наверняка.

— Ваша дочь будет плодовита, я не сомневаюсь. Вы и сами таковой были.

Елизавета самодовольно улыбнулась. В этом она чувствовала превосходство над графиней. Ибо хотя у Маргарет было три мужа, она родила лишь одного ребенка. Правда, этот ребенок стал королем Англии, но ведь и трагический маленький Эдуард Пятый, сын Елизаветы, тоже был им — пусть всего лишь несколько месяцев, прежде чем кануть в таинственную безвестность.

— В родильной палате должно быть хоть немного света, — сказала она.

— Одно окно закрыто не полностью. Этого света ей вполне хватит, — возразила графиня.

Елизавета была раздражена. Учитывая, сколько раз она рожала, она полагала, что смыслит в этом больше, чем мать короля.

— Когда я вспоминаю своего маленького сына... рожденного в Убежище...

— Знаю, но сын короля скоро родится в замке Уинчестер, и именно об этом нам следует думать.

— Миледи, не дурная ли примета говорить о поле ребенка с такой уверенностью?

— Не думаю. Я уверена, что королева носит мальчика. Маленького мальчика... которому так не терпится появиться на свет, что он не может дождаться срока.

— Надеюсь, с Елизаветой всё будет хорошо. Я не люблю преждевременные роды. Мне бы почти хотелось, чтобы они не были преждевременными... чтобы...

Графиня воззрилась на нее с ужасом.

— Неужели вы хотите сказать, что король мог предвосхитить брачные клятвы?.. Вы же не имеете в виду?..

— О нет... нет... Я уверена, он бы никогда так не поступил. Но если дитя родится раньше срока, не будет ли оно слишком... слабым?

— Порой так бывает, но Елизавета — здоровая девушка. Не сомневаюсь: даже если мальчик родится слабым, мы быстро его выходим.

— Что ж, она молода. Будем надеяться, это лишь первый из многих.

Так беседовали две женщины, ожидая первого крика младенца. Елизавета Вудвилл скрывала тревогу. Её дочь недавно перенесла лихорадку, и преждевременные роды беспокоили мать сильнее, чем она готова была признать. Если Елизавета умрет... Нет, об этом нельзя думать. Слишком много несчастий выпало на долю её любимых детей. Елизавета выживет. Она — надежда дома Йорков. Если она умрет, а с ней и дитя, неужели распря вспыхнет вновь? Йоркисты будут готовы согнать ланкастерца с трона. Она знала, что в некоторых кругах Генриха называют «самозванцем», и лишь брак с дочерью дома Йорков делал его власть законной в глазах людей. Стоит родиться ребенку — и дай Бог, чтобы это был мальчик, — один этот факт скрепит союз.

— Елизавета, любимая моя дочь, — молилась она, — живи... живи и подари нам здорового мальчика... ради страны, ради всех нас.

Графиня Ричмонд была уверена в успехе меньше, чем показывала. Преждевременные роды опасны, а это не могло быть ничем иным. Елизавета никогда не завела бы любовника, а Генрих никогда не нарушил бы целомудрия до брака. Нет... нет... дитя идет на месяц раньше срока. Такое случалось и раньше. Главное, чтобы младенец выжил, а Елизавета продолжила рожать детей для страны. Вражда между Йорками и Ланкастерами должна закончиться. Тридцать лет — то затихая, то разгораясь — шли эти войны. Сила короля Эдуарда Четвертого сдерживала их, но стоило ему умереть, как стало ясно, сколь легко они вспыхивают вновь. А теперь... Ланкастеры у власти, но и йоркисты довольны, ибо, хоть король и ланкастерец, королева — из дома Йорков. Идеальное решение, но оно должно устоять. Королева должна оставаться королевой, и должен быть наследник.

Все казалось таким надежным, пока у королевы не начались преждевременные роды.

«Если она умрет, — думала графиня, — и если умрет дитя... что тогда?»

Она наблюдала за Сесилией. Девушка была хороша собой — все дочери Эдуарда Четвертого были красавицами, унаследовавшими от матери великолепные золотые волосы. Вряд ли они могли быть иными, рожденные родителями, которых все признавали самой красивой парой в королевстве.

Если Елизавета умрет, сможет ли Генрих жениться на Сесилии?.. Это будет непросто, но графиня привыкла быть готовой к любому исходу.

***

Тем временем королева ждала рождения ребенка. Схватки теперь накатывали с перерывами. Она чувствовала себя очень плохо и гадала, не суждено ли ей умереть. Она оказалась не готова, когда признаки скорого появления дитя стали очевидны, и теперь была сильно напугана. Еще рано. Срок только через месяц. Её привели в эту темную комнату, и она жаждала света, но это противоречило королевскому этикету, как сказала её свекровь, — а правила в этом доме устанавливала графиня.

Король слушался графиню, а Елизавета должна была слушаться короля. Она не была уверена, любит ли мужа. Он оказался не таким, каким она его представляла. Когда зашла речь о браке, она воображала его романтическим героем. Он должен был прийти, чтобы защитить её от дяди Ричарда — не то чтобы она когда-то сильно боялась дядю. Она помнила, как он навещал отца при жизни и какая привязанность была меж ними, хотя дядя Ричард совсем не походил на её крупного, жизнерадостного и пышущего энергией отца. Тихий, замкнутый, неразговорчивый, предельно серьезный — таков был дядя Ричард. И все же Анна Невилл любила его, а Анна была ей доброй подругой.

По правде сказать, она трепетала перед мужем. Он проявлял к ней нежность и подчеркивал, что рад их браку, но в нем было что-то непостижимое, что-то скрытное... отчужденное. В глубине этих глаз таились секреты, которые ей никогда не узнать. Возможно, думала она, оно и к лучшему.

Она до безумия боялась не родить здорового мальчика, ведь в этом заключался её долг. Оглядываясь назад, она понимала: кажется, именно для этого она и была рождена. Всю жизнь судьба швыряла её то туда, то сюда... Сначала важен был один брак... потом другой. Одно время её прочили сыну Маргариты Анжуйской. Из этого ничего не вышло, потому что он был обручен с Анной Невилл, когда отец Анны, граф Уорик по прозвищу «Делатель королей», переметнулся на сторону врага и перешел к Маргарите Анжуйской, предав своего старого друга и союзника, отца Елизаветы. Позже её суженым стал дофин Франции. Как же высоко она тогда себя ставила! Как и её мать, настаивавшая, чтобы при дворе её называли «мадам дофина».

А потом король Франции решил женить сына на другой, и говорили, что это так подкосило Эдуарда Четвертого, что свело его в могилу. Но в конце концов она здесь... королева Англии.

По крайней мере, эта сторона её жизни устроилась. Теперь ей хотелось жить тихо... в мире... растить множество детей, чтобы заполнить ими свои дни. Этого она желала, и на этот раз её желание совпадало с чаяниями большинства, так что, быть может, у неё есть шанс.

Возможно, она зря боялась своего мужа с холодным взглядом. Возможно, это чувство возникало оттого, что, прожив рядом с таким отцом, как Эдуард Четвертый, она ожидала увидеть мужа под стать ему — веселого, смешливого, красивого, роскошно одетого, очаровывающего всех улыбками и удачными речами. Она вспомнила случай, когда двор посетил лорд Грутхусе и отец пожелал оказать ему честь. Устраивалось множество развлечений, и на одном из балов отец вывел её в круг и танцевал с ней. Должно быть, она казалась крошечной рядом с его огромной фигурой, но какой возвышенной она себя чувствовала — особенно когда танец закончился, и он поднял её на руки у всех на виду и поцеловал. Наверное, это был один из самых счастливых моментов в её жизни. Она помнила свою мать, столь прекрасную, словно существо из иного мира; та наблюдала за этой сценой и ласково улыбалась — о да, самой счастливой девочке при дворе... а может, и во всем мире. Но человек быстро узнает, что счастье мимолетно... вот оно здесь... и нет его... но оно оставляет след... воспоминание, которое можно изредка достать и насладиться его сиянием.

Теперь, лежа в постели в этой темной комнате, окруженная множеством людей, слушая шепот голосов и ожидая нового приступа боли, она не могла отогнать образы прошлого.

Она думала о рождении своего юного брата Эдуарда, что случилось в хмурый ноябрьский день в Убежище в Вестминстере, где она с матерью и сестрами укрывалась от врагов. Ей никогда не забыть того ликования, когда стало известно, что новорожденный — мальчик. Мать тогда сказала: «Это лучшая весть для короля. Теперь он вернет свой трон». Она помнила крещение малыша в том мрачном месте. Не было пышных церемоний, и все же этот мальчик был сыном короля, наследником престола.

Маленький Эдуард, думала она. Где ты теперь? Где мой брат Ричард? Маленький Эдуард, истинный король Англии, что сталось с тобой?

— Нельзя думать о мальчиках, — говорила мать. — Должно быть, они умерли... Это единственное объяснение.

Конечно, это единственное объяснение. Ведь если они живы и не являются незаконнорожденными, как объявил её дядя Ричард, то у Генриха нет прав на трон, а она — ненастоящая королева. А он обязан признать их законными, ибо как король Англии может жениться на бастарде? А она должна быть таковой, если таковыми были её братья.

О таких вещах точно не стоит думать, особенно когда собираешься произвести на свет дитя.

Но мысли продолжали вторгаться... ужасные мысли. Ходил слух, когда её тетка, королева Анна Невилл, жена дяди Ричарда, была при смерти, что она, Елизавета, и Король сговорились отравить её. Это чудовищно. Это нелепо. Дядя Ричард всегда выказывал жене лишь преданность, и никогда, никогда она, Елизавета, не помышляла о браке с ним. С родным дядей! Это преступно. И всё ради того, чтобы стать королевой Англии!

Должно быть, он испытывал тот же ужас, ибо когда королева умерла, он отослал её от двора. Она была почти пленницей в его замке Шериф-Хаттон на севере, так как он знал о тайной помолвке с Генрихом Тюдором.

Такова была её жизнь — её швыряло из одной крайности в другую. Никто не спрашивал её желаний. С ней поступали так, как было удобно им. Сегодня принимают при дворе, балуют и лелеют, а завтра — изгоняют в ссылку, мало чем отличающуюся от тюрьмы.

В Шериф-Хаттоне она много времени проводила с кузеном Эдуардом Уориком, сыном герцога Кларенса — того самого брата её отца, что погиб в лондонском Тауэре, утопленный в бочке мальвазии. Бедный Эдуард, печальна его доля. Ему было всего три года, когда умер отец; мать уже скончалась, и бедный сиротка был счастлив какое-то время под опекой тетки Анны, тогда герцогини Глостер, вскоре ставшей королевой Англии. Было время после смерти сына короля Ричарда, когда Ричард думал сделать юного Эдуарда своим наследником, но мальчик остался в Шериф-Хаттоне. Когда туда прибыла Елизавета, он уже жил там, и между ними завязалась дружба.

Там они были вместе во время роковой битвы при Босворте, изменившей жизни столь многих, в том числе и этих двоих, бывших фактически узниками в Шериф-Хаттоне.

Елизавета прибыла ко двору, чтобы выйти замуж за нового короля; а юного графа Уорика лишь по той причине, что он угрожал положению нового короля, привезли в Лондон и заточили в Тауэр.

Елизавета тревожилась за него; она хотела бы навестить его, спросить мужа — или мать мужа — по какой причине её юный кузен Эдуард заперт в Тауэре. Что он сделал — кроме того, что был сыном герцога Кларенса и, можно сказать, имел права на престол?

Когда она заговорила об этом с Генрихом, в его глазах появилось то холодное, скрытное выражение, которое она начинала узнавать слишком хорошо.

— Ему там лучше всего, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Как сказала графиня Ричмонд: «Король знает, как лучше поступить».

Но это неправильно... неправильно... думала она... держать его в тюрьме только потому, что...

Она гнала эти мысли, но они возвращались: только потому, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора... После сыновей Эдуарда Четвертого идет сын его брата Джорджа, герцога Кларенса... Но где сыновья Эдуарда Четвертого? Где мои маленькие братья Эдуард и Ричард?

Удивительно, как мысли снова и снова возвращались к этому вопросу.

Но схватки возобновились, и она больше ни о чем не могла думать.

***

Король был на охоте, когда до него дошла тревожная весть, что ребенок вот-вот родится. Он встревожился. Слишком рано. Это должен быть не просто мальчик — он должен выжить. Генрих был уверен: если это случится, его трон устоит.

Это значило для него всё. Он верил, что обладает всеми дарами, необходимыми для правления. Верил, что знает, что нужно Англии, чтобы стать великой страной, и способен этого достичь. Он ненавидел войну, уверенный, что она приносит мало пользы всем участникам. Он видел, что Столетняя война и Война Алой и Белой розы сделали с Англией. Он хотел мира. Хотел торговли. Эдуард Четвертый понимал в этом толк, и было очевидно, что при нем страна процветала. Он хотел поощрять искусства, ибо чувствовал, что они обогащают нацию; хотел копить богатства, ибо полная казна делает страну неуязвимой, а деньги можно пустить на развитие торговли и открытий, что создаст новые рынки. Он мог бы обогатить страну архитектурой и знаниями; налоги, взимаемые с народа, должны идти на процветание, а не растрачиваться на бесполезные войны и прочее тщетное мотовство.

Он знал, чего хочет страна, и знал, что может это дать. Знал он и то, что получил трон благодаря удаче. Битва при Босворте легко могла обернуться иначе и, вероятно, обернулась бы, если бы не предательство брата его отчима, сэра Уильяма Стэнли. И своей матери он был обязан очень многим. Она всегда должна быть рядом... любимая, почитаемая. Что ж, он здесь и намерен остаться; но нельзя забывать, что его положение шатко, ибо омрачено происхождением от бастардов. Многие скажут, что его дед Оуэн Тюдор никогда не был женат на Екатерине Валуа, и потому их дети — бастарды, пусть и наполовину королевской крови. Да и его мать, дочь Джона Бофорта, первого графа Сомерсета, и его единственная наследница, ведущая род от Джона Гонта, не была полностью свободна от пятна незаконнорожденности. Он первым бы признал, что его права на престол весьма призрачны, и именно поэтому он должен быть предельно осторожен и бдителен, дабы те, чьи права весомее, не могли восстать против него.

Его беспокоил Эдуард Уорик, но тот надежно укрыт в Тауэре и там должен оставаться. Какая удача, что единственный законный сын Ричарда Третьего умер. Йоркисты скажут, что наследница трона — Елизавета Йоркская. Что ж, она его жена. Это был единственный возможный брак для него, и он благодарил судьбу, что сумел его устроить. Елизавета не только имела права на трон, но и была хорошей женой. Его мать говорила: «Она принесет тебе много радости и мало хлопот». Это то, что ему нужно. Так у него появилась кроткая Елизавета, законная дочь Эдуарда Четвертого, уже доказавшая свою плодовитость.

Но здесь и крылась причина его тревог. Если законна она, то законны и её братья.

Он не хотел думать о тех мальчиках, что сидели в Тауэре. Он твердил себе, что больше не стоит о них беспокоиться. Ричард сглупил, убрав их с глаз долой после слухов об их смерти. Он совершил пару ошибок за свою жизнь — этот рассудительный Ричард. Доверие к Стэнли было одной из них — и стоило ему короны; а сокрытие принцев во мраке неизвестности стоило ему репутации.

«Я не жесток по натуре, — размышлял Король. — Я не прирожденный убийца. Но порой то, что кажется злодейством, необходимо для блага многих. Тогда оно перестает быть злом. И что такое жизни двух маленьких мальчиков по сравнению с процветанием, благополучием и, возможно, жизнями целого королевства?»

Нужно отбросить неприятные мысли. Это было бы легко, если бы не постоянный страх, что призраки прошлого могут восстать и предстать перед человеком, когда он меньше всего этого ждет; а если этот человек — король, последствия могут быть катастрофическими. Но глупо искать беду там, где она еще не подняла голову. Этим можно заняться, когда настанет час опасности.

Над троном нависла одна серьезная угроза, и исходить она могла от сына Кларенса. Враги Генриха могли решить нанести удар, используя мальчика как знамя. Всегда найдутся те, кто помнит, что Генрих — ланкастерец, а граф Уорик — йоркистский наследник престола, если, конечно, юных сыновей Эдуарда Четвертого и вправду больше нет в живых. Но пока в том нет крайней нужды, мальчик должен жить. Смертей не должно быть слишком много.

Это были тревожные мысли, но думы короля редко бывают иными, и он всегда был к этому готов. Жизнь никогда не была гладкой. Сколько раз он считал, что ей пришел конец? И как же он должен быть благодарен теперь, когда получил шанс исполнить свое предназначение!

Его добрый друг Джон Мортон, епископ Илийский, уверял его, что он — избранник Божий. Мортон должен получить архиепископство Кентерберийское. Он это заслужил, и Генрих собирался пожаловать ему этот сан в следующем месяце. Он был обязан Мортону жизнью и никогда этого не забудет. Он дал себе слово быть беспощадным к врагам, но каждый, кто выказал ему дружбу, должен получить его благодарность.

Дядя Джаспер и Мортон были лучшими друзьями, какие у него когда-либо были — не считая матери, разумеется, но полная преданность для матери естественна... пожалуй, для дяди тоже. Мортон же, не связанный узами крови, стал его величайшим другом.

Впрочем, он многим был обязан своему дяде Джасперу Тюдору. Джаспер хранил верность делу Ланкастеров даже тогда, когда удача вовсе отвернулась от них. Мать рассказывала ему, в какой тревоге она была, оставшись одна с младенцем на руках, и не могла представить, что с ними сталось бы, если бы не дядя Джаспер.

— Я помню день, когда он пришел ко мне, — говорила она сыну. — Он обнял меня. Он сказал, что смотрит на тебя как на священный долг. Тюдоры всегда держались друг друга, и раз ты потерял отца, он сделает для тебя всё, что должен делать отец. Я никогда этого не забывала. И он сделал, Генрих. Он сдержал слово. Никогда не забывай, чем ты обязан дяде Джасперу.

Нет, он никогда не забудет Джаспера. Едва придя к власти, он пожаловал ему титул герцога Бедфорда и сделал членом Тайного совета; он вернул ему графство Пембрук и назначил верховным судьей Южного Уэльса. Нет, он никогда не забудет Джаспера.

Дядя надзирал за его обучением и предоставил ему лучших наставников.

— У нас растет мальчик, — говорил Джаспер, — который любит учение. Грех не дать ему самое лучшее.

Мать полностью разделяла эти чувства, и он с головой ушел в уроки, особенно в истории о королях Артуре и Кадвалладре, которых называл своими предками. Он быстро осознал зыбкость жизни, ибо дядя Джаспер постоянно участвовал в битвах, пока бушевала война: сегодня побеждали Ланкастеры, а завтра — Йорки. После одного тяжелого поражения, когда Генриху было всего пять лет, Джаспер был вынужден бежать в Шотландию; мальчика забрали из замка Пембрук в крепость Харлех, где он оставался в руках ланкастерцев до девяти лет.

Это было страшное время. Генрих возненавидел войну. И будет ненавидеть её всю жизнь. Он не собирался становиться королем-воином, подобно Генриху Пятому или Эдуардам — Первому и Третьему, которые, как ему казалось, искали войны даже тогда, когда в ней не было нужды, и когда для них и их стран было бы куда лучше жить в мире. Того же он не мог сказать о заклятом враге своей семьи, Эдуарде Четвертом, ибо тот сражался лишь тогда, когда война была ему навязана, когда ему приходилось воевать под страхом потери короны. Генрих понимал, что корона — это то, за что стоит сражаться.

Когда ему исполнилось девять, пришел Уильям Герберт и захватил замок Харлех для йоркистов — а с ним и юного Генриха. Так у Генриха появился новый опекун, и он с удивлением обнаружил, что быстро привязался к Гербертам, особенно к леди Герберт, которая обращалась с ним так, как никто прежде, — как с ребенком. Как ни странно, ему это нравилось. Она бранила его, заботилась о его удобствах и была к нему так ласкова, словно он был её родным сыном. Лорду Герберту даровали титул графа Пембрука, отобранный у Джаспера. Генрих и юная Мод Герберт вместе учили уроки, вместе ездили верхом, ссорились и, по правде говоря, находили общество друг друга весьма приятным. Леди Герберт, наблюдая за ними, думала, что однажды их могут связать еще более тесные узы. Затем в войне случился новый поворот. Фортуна переменилась. Новоиспеченный граф Пембрук погиб в битве, Ланкастеры вернули власть, Эдуард Четвертый бежал из страны, а дядя Джаспер вернулся.

Это было очень важное время в жизни юного Генриха, ибо его привезли в Лондон и представили королю Генриху Шестому, единокровному брату его отца, который тепло принял его, похвалил за пригожесть и задумчиво, в своей несколько рассеянной манере, промолвил, что, возможно, со временем корона украсит эту голову.

Именно тогда юный Генрих впервые задумался о возможности стать королем. Он заметил почтение, оказываемое королю; он был в восторге, узнав, что состоит с ним в родстве; вернувшись в Уэльс, он всё больше читал об Артуре и Кадвалладре. Он был одним из них. Однажды он мог стать королем.

Дядя Джаспер в то время был полон больших надежд. Король был милостив к своим родственникам Тюдорам. Было ясно, что он впечатлен — насколько позволял его помутившийся рассудок — и поражен внешностью и ученостью юного Генриха.

— Если он удержится на троне, — говорил Джаспер, — тебя ждет высокое место при дворе, мой мальчик.

Но бедный безумный Генрих не удержался на троне, и вскоре могучий Эдуард вернулся, чтобы заявить права на корону и удержать ее с такой твердостью, которая в сочетании с волей народа, всегда любившего его, ясно показала: Йорк будет торжествовать до тех пор, пока великолепный Эдуард способен обеспечить это.

Эдуард был проницателен. Ему не нравилась мысль о том, что этот мальчик подрастает в Уэльсе.

— Ясно, что здесь нам небезопасно, — сказал дядя Джаспер.

И они отбыли, намереваясь попасть во Францию, но сильный ветер прибил их к берегам Бретани, где их радушно принял герцог Франциск Второй.

Стало очевидно, что это был мудрый шаг, когда Эдуард попросил герцога Бретани выдать ему юного Генриха Тюдора. «Я не намерен делать его пленником, — заявил Эдуард. — Я хотел бы устроить его брак с одной из моих дочерей».

Джаспер рассмеялся в голос, услышав это, и решил, что они останутся в Бретани до тех пор, пока в Англии не воцарится, как он выразился, более здоровый климат.

Генрих часто думал, что одна из самых печальных вещей, какая может случиться с человеком, — это изгнание из родной страны. Дай Бог, чтобы с ним этого больше никогда не случилось.

Его бы не было здесь сегодня, если бы не Джон Мортон. Каким верным другом он оказался — готовым трудиться ради общего дела и рисковать жизнью! Джону Мортону довелось пережить нелегкие времена. Несмотря на приверженность Ланкастерам, он сумел завоевать доверие короля Эдуарда. Какими же глупцами бывают люди — даже великие люди. И Эдуард, и Ричард, которых он готов был признать мудрыми во многих отношениях, оказались глупцами. Они, казалось, никогда не сомневались в верности своего окружения; достаточно было человеку заявить о дружбе, чтобы эти короли поверили ему на слово. Король Генрих Седьмой никогда не попадется на эту удочку. Он не доверится никому, кто не доказал свою преданность, — да и тогда не до конца. Матери он доверил бы жизнь; и Мортону, пожалуй, тоже, но даже ему — не полностью. Он всегда будет помнить о доверии Ричарда к Стэнли. Как можно было быть таким глупцом! Этот безрассудный поступок лишил его короны — или, по крайней мере, способствовал этому.

Итак, Эдуард доверял Мортону и сделал его своим душеприказчиком, и как епископ Илийский Мортон занимал прочное положение, когда Эдуард скончался. И все же Ричард подозревал его. Разве не его арестовали на том знаменитом совете в Тауэре, когда Гастингс лишился головы? Но что сделал Ричард? Передал епископа под надзор Бекингема. Как Ричард мог так долго доверять Бекингему!

Чем чаще он оглядывался в прошлое, тем яснее видел: король должен быть настороже; он должен подозревать всех и не ослаблять бдительности, неуклонно следуя своей цели, а те, кто стоит между ним и троном, должны быть в свое время устранены. Не только ради Генриха Тюдора, но ради мира и процветания страны.

Будь бдителен даже с такими добрыми друзьями, как Мортон, который однажды спас ему жизнь. Он никогда этого не забудет, он вознаградит Мортона, но будет осторожен со всеми.

Да, даже с Мортоном, хотя именно он предупредил его, когда Ричард задумал схватить его в Бретани, и тем самым позволил вовремя бежать во Францию. Он был обязан Мортону жизнью. Из-под надзора Бекингема Мортон бежал в Или, а оттуда во Фландрию, где присоединился к Генриху с планами высадки — того завоевания, которое должно было принести Генриху королевство.

И вот он здесь... женат на Елизавете, наследнице Йорков, в ожидании рождения сына.

Кто знает, быть может, в это самое мгновение дитя уже появилось на свет.

Он пришпорил коня и во весь опор помчался в Уинчестер.

***

Королева откинулась на подушки, измученная и торжествующая. Всё закончилось. Она услышала крик своего ребенка, и графиня Ричмонд стояла у её ложа, держа младенца.

— Мальчик! — воскликнула она. — Достаточно здоровый... хоть и маленький, чего и следовало ожидать, раз он появился на месяц раньше срока.

— Мальчик, — повторила Королева, протягивая руки.

— Лишь на пару мгновений, милая, — сказала графиня. — Тебе нельзя утомляться. Мы должны поставить тебя на ноги как можно скорее. Таков будет приказ короля.

— Где Король?

— Он скоро будет здесь. Мне не терпится увидеть его лицо, когда он узнает, что у нас мальчик.

Королева увидела мать, стоящую рядом, и улыбнулась ей.

— Дражайшая матушка, — произнесла она.

Вдовствующая королева опустилась на колени у кровати.

— У нас есть мальчик, родная моя, — сказала она. — Чудесный малыш. Мы должны назвать его Эдуардом в честь твоего отца. И помолимся, чтобы он стал таким же, как его дед.

Королева кивнула и взглянула на ребенка. Но свекровь уже уносила его.

— Королеве следует побыть с ребенком, — вмешалась Елизавета Вудвилл. — Он станет для нее утешением.

— Королева уже утешена знанием того, что у нее есть сын. Сейчас она истощена, и ей лучше поспать.

Графиня подала знак няне:

— Забери ребенка. — И тут же добавила: — Я слышу шум приезда. Король здесь.

Она поспешила прочь из комнаты встречать его. Ей хотелось сообщить ему первой.

Он был там, полный нетерпения и тревоги. Она склонилась в поклоне. Она никогда не забывала о почтении, причитающемся королю. Елизавета Вудвилл говорила, что та при любой возможности напоминала себе и остальным, что он — Король, и предостерегала всех не забывать об этом.

Он смотрел на нее с ожиданием.

— Всё хорошо, — сказала она. — У нас дитя... — Она не удержалась и повременила с главным известием, возможно, чувствуя, что несколько мгновений тревоги сделают новость еще более радостной.

— Здоровое, — продолжила она, — сильное, совершенное во всех отношениях, — всё еще продлевая ожидание. И наконец, выдохнула: — Мальчик. Сын мой, у нас мальчик.

Его переполнили радость и облегчение.

— И с ним всё благополучно?

— Он мал... ведь это восьмимесячное дитя. Но мы скоро это исправим.

— Мальчик, — проговорил он. — Мы назовем его Артуром.

— Достойное имя. Мать королевы уже предлагала Эдуарда.

Король покачал головой. Эдуард? Ни за что Эдуард. Напоминать всем о том великом статном короле, которого они любят теперь, после смерти, еще сильнее, чем при жизни, хотя и тогда они его обожали! Эдуард — чтобы напоминать им о том маленьком принце, что сгинул в Тауэре?!

Никогда.

— Я должен увидеть мальчика, — сказал он.

— Идем.

Она повела его наверх, в родильные покои. К её досаде, ребенок был на руках у королевы. Эта Вудвилл, должно быть, отменила её приказы, как только она спустилась встречать короля. С этим придется что-то делать, но сейчас не время.

Король подошел к ложу и с изумлением посмотрел на ребенка.

Королева улыбалась ему. Он улыбнулся ей.

— Я счастлив, — сказал он.

— Это чудесно, — тихо ответила Королева. — Я не смела надеяться на такую радость.

— У нас есть мальчик... наш первенец. Теперь вы должны поскорее поправиться.

Это прозвучало почти так: «Нам скоро понадобится еще один, так что не теряйте времени на выздоровление».

Глаза его были холодны. Её, выросшую в любящей семье, где проявления нежности были привычны, отталкивала холодность мужа. Даже в такой момент он полностью владел своими чувствами. Он был рад, что она благополучно разрешилась и у них родился сын, но лишь потому, что было бы крайне неудобно, если бы она умерла; разумеется, сын и живая жена-йоркистка — вот что ему требовалось для полного укрепления своей власти.

Она сказала:

— Разве он не прекрасен? В нем есть черты моего отца.

Король покачал головой. Как это краснолицее сморщенное создание могло хоть сколько-нибудь походить на великолепного Эдуарда?

— Нам стоит назвать его Эдуардом, — сказала Елизавета Вудвилл. — Хорошее имя для сына короля.

— Нет, он будет Артуром, — ответил Генрих. — Он рожден в замке Артура. Я веду свой род от Артура. Так будут звать моего сына. Артур.

— Я так и думала, — сказала графиня. — Идем, маленький Артур. Твоей матери нужно отдохнуть.

Бросив торжествующий взгляд на Вдовствующую королеву, графиня забрала ребенка из рук матери и передала его няне.

Всё сложилось весьма удачно. У них есть сын. Страна будет ликовать, а Елизавета Вудвилл и её дочь в очередной раз усвоили, что должны подчиняться желаниям и приказам короля и его матери.

Пробираясь по улицам Оксфорда, Ричард Саймон часто останавливался у пекарни, чтобы понаблюдать за грациозным мальчиком, помогавшим там отцу. Ричард Саймон, скромный священник, недовольный жизнью, в душе с горечью сетующий на злой рок, часто гадал, как бы ему улучшить свое положение. Поначалу у него были великие мечты. Так много священников достигали величия. Конечно, нужно влияние; или же великая удача, и если бы только ему удалось поймать её за хвост, его возможности стали бы безграничны. Епископские митры могли бы оказаться в его руках, и, ступив на первую ступень лестницы к славе, он бы вознесся, он знал это.

У него были изобретательность и воображение; у него была смелость... всё, что нужно мужчине для возвышения; но шли годы, а он так и не мог сделать этот первый шаг, становясь с каждым днем всё более озлобленным и разочарованным.

По правде говоря, он впадал в отчаяние. Если удача не идет к нему, он должен сам найти её. Вот он — видный и умный. Он часто думал, что из него вышел бы отличный архиепископ Кентерберийский. Бывают люди, отмеченные печатью благородства, даже если прозябают в нищете.

Взять, к примеру, того мальчика в пекарне. Он двигался с природным достоинством. Он завораживал Ричарда Саймона. Как такой мальчик оказался помощником в пекарне? Он смотрелся бы совершенно естественно в доме вельможи.

Он зашел в жилище к своему собрату-священнику, и они сидели за флягой вина в комнате, затемненной, ибо единственный свет проникал сквозь свинцовые переплеты окон. Его собственный дом был точной копией этого. Крыша, укрытие, не более того.

Они толковали о делах страны, о новом Короле, о браке Йорка и Ланкастера, о новорожденном Принце.

— Похоже, удача улыбается королю Генриху, — заметил спутник Ричарда Саймона.

— Некоторым везет. Посмотри, как он пришел в Англию. Он победил короля Ричарда. Затем женился на дочери короля Эдуарда, и через восемь месяцев — заметь, восемь — у него рождается дитя, и это мальчик. Разве это не похоже на улыбку фортуны? Да что там, само Провидение даже сократило срок ожидания и даровало ему сына за восемь месяцев вместо положенных девяти.

Губы Ричарда Саймона скривились в горькой усмешке. Больше всего на свете он желал бы увидеть, как удача отвернется от Генриха Седьмого... Он хотел бы видеть его низвергнутым... потерявшим всё, что обрел. Не то чтобы его волновало, какой король на троне. Он просто ненавидел удачливых, потому что сам был неудачником.

Его спутник признал, что, несомненно, кажется, будто Бог улыбается королю Генриху.

— Он из тех, кто сметает все препятствия на своем пути, — сказал он.

Глаза Ричарда Саймона сузились.

— Как король Ричард... маленькие Принцы...

— Король Ричард был убит в честном бою, и именно Ричард избавился от Принцев в Тауэре. Они были убиты давным-давно.

— Это были слухи. Зачем Ричарду убивать их? Они не представляли для него угрозы. А если они были бастардами, как утверждал Ричард, разве это не делает саму королеву бастардом, раз она происходит из того же гнезда?

— Ты говоришь опрометчиво, Ричард, друг мой.

— Я говорю то, что вижу. Интересно, что сталось с теми мальчиками...

— Ходит молва, что они сбежали из Тауэра и живут где-то... в безвестности.

— Да... Я слышал это... — Ричард прищурился. — Это может быть правдой. Они должны быть где-то... Я помню ту историю о жене короля Ричарда, леди Анне Невилл... Кларенс хотел избавиться от нее, и разве она не работала где-то на кухне? Она, высокородная леди, — и кухонная судомойка. В эту историю трудно поверить.

— Да, это чистая правда. В то время об этом все знали, так мне рассказывал отец.

— Вот видишь, в жизни нет ничего невозможного.

Ричард Саймон встал и сказал, что у него дела. Он вернулся к пекарне. Мальчик обслуживал покупателя. Можно было подумать, что он выслушивает просителя, подумал Ричард Саймон. В нем была вся грация королевской особы.

Он вошел в лавку. Пекарь вышел, потирая руки и улыбаясь священнику.

Тот сказал, что пришел за кобом.

— Ламберт, — позвал пекарь. — Подай джентльмену коб.

Он наблюдал за Ламбертом. Как грациозно двигался мальчик, как деликатно он взял хлеб и завернул его. В нем чувствовались и застенчивость, и великое достоинство.

— Спасибо, мой мальчик, — сказал Ричард.

Ламберт склонил голову. Где он научился таким манерам? Ричарду хотелось задержаться, расспросить. Он едва сдержался, чтобы не спросить пекаря: «Как ты умудрился произвести на свет такого мальчика?»

— Я слышал, ваш хлеб — лучший в округе, — сказал он пекарю.

Пекарь широко улыбался; он потер руки.

— Вы не первый, кто это слышал, святой отец. У меня здесь добрая слава. Вы когда-нибудь пробовали мои симнели?

— Нет, не доводилось.

— Тогда вы обязаны попробовать. Вы просто обязаны. — Пекарь подался вперед, расплываясь в улыбке. — Я так ими знаменит, что меня прозвали в их честь.

— О... что вы имеете в виду? — Слушая болтовню отца, он не сводил глаз с мальчика.

— Меня знают как Пекаря Симнела. Это в честь моих кексов, как полагаете?

— Полагаю, так и есть. И ваш мальчик вам, уверен, большая подмога.

— О, он еще мал... скоро одиннадцать. Но он будет полезен, когда станет на год-другой старше.

Нельзя же провести весь день, болтая над одним кобом. Неохотно Ричард Саймон покинул лавку.

Он задумчиво брел к своему жилищу.

Мальчик не давал ему покоя. Что, если это правда, и Принцы вовсе не были убиты, что они сбежали... или, возможно, их увезли и спрятали где-то... и где лучшее место, чтобы спрятать принца? Там, где его меньше всего будут искать. Кларенс сделал Анну Невилл кухонной судомойкой. Её бы никогда не нашли, если бы не решимость короля Ричарда. Представим на миг, что этот мальчик, Ламберт Симнел, — либо король Эдуард Пятый, либо герцог Йоркский. И представим, что он, Ричард Саймон, скромный священник, нашел его. Представим, что он вернул его на трон. Удача короля Генриха Седьмого тогда переменится, не так ли, как и удача Ричарда Саймона.

Это стало наваждением. Он заходил в пекарню при любой возможности, где заводил разговор с юным Ламбертом. Мальчик не говорил как королевский принц — стоило ему открыть рот, становилось ясно, что он сын пекаря. Но речь — это то, что можно изменить. Как долго он был у пекаря? Три года? Мальчик может сильно перемениться за это время. Он уже готов был расспросить пекаря, но это было бы безумием. Несомненно, пекарю хорошо заплатили, чтобы он взял мальчика, но он никогда в этом не признается; более того — и, возможно, это была истинная причина его нерешительности — пекарь мог счесть его сумасшедшим и доказать без тени сомнения, что мальчик Ламберт — его сын. Мечта была бы разбита. Ричард Саймон не мог вынести этой мысли. С тех пор как дикие планы закружились у него в голове, он чувствовал себя счастливее, чем за долгое время до этого. Возможно, он верил в них лишь наполовину. Это было неважно. Они были здесь; они были бальзамом для его горечи. Он видел, как его милостиво принимает Король, которого он вернул на трон. Был ли это Эдуард Пятый или Ричард Четвертый, он не был уверен. Это не имело значения. Король был там; выскочка Генрих Седьмой был свергнут.

— Я всем обязан моему новоназначенному архиепископу Кентерберийскому, — слышал он слова нового Короля.

— То, что я сделал, милорд, сделал бы любой из ваших верных подданных, если бы Бог даровал им удачу узреть истину.

Он видел, как въезжает в Кентербери, архиепископ, спасший трон для законного короля и избавивший страну от самозванца.

Но это были лишь мечты — приятные, чтобы предаваться им какое-то время, но призрачные. Когда-нибудь нужно действовать.

Он часто навещал своего друга и нередко был на грани того, чтобы рассказать ему о своем открытии, но сдерживался. Он боялся вытаскивать свои теории на свет божий, ибо очень опасался, что они тотчас испарятся.

Вместо этого он говорил о событиях дней великого Эдуарда и воцарении Ричарда.

— У Тюдора весьма шаткие права на трон, — настаивал он.

Его друг всегда украдкой оглядывался через плечо, когда он так говорил. Это был робкий человек.

— Нас это мало касается, — говорил он. — Какая разница для жизни скромного священника, какой король на троне?

— Я люблю, когда торжествует справедливость, — благочестиво произнес Ричард.

— Мы все любим, пока это не приносит нам вреда. Мы знаем, что всё могло сложиться иначе. Как ты говоришь, Ричард мог и не погибнуть при Босворте. Он мог бы выжить и завести сыновей. Или могли быть другие претенденты на трон. Есть юный Эдуард Уорик и его сестра Маргарита. Они дети, я знаю. Но есть Джон де ла Поль, граф Линкольн. Говорят, Ричард сделал его наследником трона... на случай, если у него не будет собственных детей... из-за того, что граф Уорик был всего лишь мальчиком.

— Король держит юного Уорика под замком в Тауэре, что доказывает: он боится его. Что сделал этот мальчик... мальчик лет десяти или около того, чтобы заслужить тюрьму? Ведь он невинен, как... как...

Образ юного Ламберта Симнела возник в его сознании. Должно быть, он того же возраста, что и заключенный граф Уорик.

— Интересно, — продолжал он, — почему никто из них не восстанет и, гм... не сделает что-нибудь по этому поводу.

— О, Генрих Тюдор надежно сидит на троне, особенно теперь, когда он женился на Елизавете Йоркской... объединив дома... и раз у них есть сын... юный Артур... что ж, теперь он в безопасности.

— Но я полагаю, некоторые люди недовольны этим. Полагаю, граф Линкольн, например...

Он был взбудоражен. Ему хотелось скрыться от всех и подумать. Следовало мыслить трезво. На что мог надеяться нищий безвестный священник, затевая мятеж? Почему он раньше не сообразил, что ему нужна помощь? Делить славу не хотелось, но лучше уж поделить её, чем остаться вовсе ни с чем.

А что, если пойти к графу Линкольну? Примет ли могущественный граф скромного священника? Впрочем, возможно, он захочет выслушать священника, уверенного, что тот совершил великое открытие.

И тут ему почудилось знамение Небес.

Новость сообщил друг. Ричард как раз размышлял, как ему найти графа Линкольна, когда его собрат-священник сказал:

— Ты слышал последние вести? Говорят, юный граф Уорик бежал из Тауэра.

Сердце Ричарда бешено заколотилось. Бежал из Тауэра! Когда? Должно быть, уже давно, ведь такие вести расходятся медленно.

Юному графу Уорику около десяти лет. Должно быть, он похож на того мальчика из пекарни.

Медлить нельзя. Жребий брошен.

***

Добиться аудиенции у великого графа Линкольна было непросто, но когда Ричарду Саймону это наконец удалось, его слова завладели полным вниманием графа.

Джону де ла Полю было около двадцати трех лет. Он был глубоко возмущен тем, что называл узурпацией Тюдора. По его мнению, Ричард III был бесспорным королем, а дети Эдуарда IV — незаконнорожденными, что делало графа Уорика наследником престола. Никто не хотел видеть на троне ребенка; нет ничего хуже для спокойствия страны; следовательно, корону должен носить сам граф Линкольн. Его матерью была Елизавета, сестра Эдуарда IV, и потому он считал свои права неоспоримыми. Ричард III думал так же, ибо назвал его своим наследником.

— Меня поразила внешность этого мальчика, Ламберта Симнела, едва я его увидел, — сказал Ричард. — Совершенно очевидно, что жизнь его началась не в пекарне.

— Но вы не знаете, как выглядит граф Уорик.

— Верно, милорд, и поначалу я подумал, что передо мной один из Принцев... сын Эдуарда IV.

— Они незаконнорожденные. У них нет таких прав на престол, как у графа Уорика.

— А теперь, когда мы узнали, что он бежал из Тауэра...

Граф кивнул.

— У него внешность графа? Манеры?

— Вне всякого сомнения, милорд.

— А вы говорили с ним?

Ричард замялся.

— Его речь немного грубовата... как у лондонских подмастерьев.

— Не как у графа... да еще и королевской крови. Разумеется, речь — дело наживное, и если он долго пробыл в пекарне, естественно, что он перенял тамошний говор.

— Я подумал так же.

— Народ не примет его, если он не будет безупречен во всем. Найдутся те, кто назовет его самозванцем, даже если будет неопровержимо доказано, что он граф Уорик.

Граф Линкольн задумался. Затем он продолжил:

— Многие поддержат графа Уорика против Тюдора.

— Мне это хорошо известно, милорд. Многие ропщут против Генриха Тюдора. На улицах слышен шепот.

— Поддержку нашему делу следует искать среди людей знатных. Когда она будет у нас, уличная толпа сама стечется под наши знамена.

— Милорд, я сделаю всё, что в моих силах, дабы исправить эту несправедливость.

Граф кивнул.

— Ирландцы всегда поддерживали дом Йорков, — сказал он. — Им не по нраву приход Валлийца. Моя тетка, сестра короля Эдуарда, герцогиня Бургундская, поможет нам, я знаю. И у меня такое чувство, что Вдовствующая королева не слишком счастлива, хотя Генрих Тюдор и сделал её дочь королевой. Я покину Англию и узнаю настроения этих людей. А пока вам следует добиться аудиенции у Вдовствующей королевы, разведать, что у неё на уме. Она может стать отличным союзником в самом сердце двора.

Сердце Ричарда распирало от гордости. Его самые смелые мечты становились явью. Ему — получить аудиенцию у Вдовствующей королевы! В это невозможно поверить. Но он сделает это. Он добьется своего. Архиепископство Кентерберийское уже не за горами.

— Затем, — продолжал граф Линкольн, — вы должны забрать мальчика и привезти его в Ирландию. Там мы позаботимся о том, чтобы он не забыл ни единого обычая и оборота речи, подобающего графу Уорику.

***

Елизавету Вудвилл невыносимо раздражало то, что графиня Ричмонд препятствует ей на каждом шагу. Ей хотелось крикнуть ей в лицо: «Я — королева. А ты кто? Графиня! Твой муж был сыном бастарда, да и сама ты происходишь из бастардов Бофортов. Я — королева, говорю тебе. Я царствовала вместе с Эдуардом. Он был моим преданным мужем до самого дня смерти. Моя дочь теперь королева Англии. Как ты смеешь обращаться со мной столь снисходительно!»

С рождением младенца стало только хуже. В детской распоряжалась графиня Ричмонд. Да что она смыслит в воспитании детей? Ей было тринадцать, когда родился её сын... к тому же единственный; и когда Елизавета вспоминала свой собственный выводок — по большей части здоровый, — она диву давалась, откуда у Маргарет Бофорт столько наглости, чтобы указывать ей, что делать.

Маленький Артур не отличался крепостью. Чего еще ожидать от восьмимесячного дитя? Ему требовался особый уход. Его нужно было немного нежить. Но графиня и слышать об этом не желала. Она хотела, чтобы он рос крепким и сильным.

— А я, — парировала Елизавета Вудвилл, — хочу, чтобы он просто вырос!

Это было невыносимо, а королева, казалось, трепетала и перед мужем, и перед свекровью. Как всё переменилось с тех пор, как был жив Эдуард и она умела добиваться своего, что он охотно позволял, пока она не вмешивалась в его любовные похождения. Не то чтобы она пыталась — втайне она радовалась, что находятся другие женщины, готовые удовлетворять его ненасытную похоть. То были добрые времена. И как всё было бы иначе, не будь здесь графини Ричмонд! Тогда она, Елизавета, могла бы занять подобающее ей место бабушки наследника престола. Милое дитя. Она была уверена, что в нем проглядывает Эдуард. Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Артур! Что за имя для короля. Его постоянно будут сравнивать с легендарным Артуром, и вряд ли это пойдет ему на пользу. Стоит чему-то пойти не так, как тут же припомнят это магическое имя. О нет, Артуру придется несладко с таким именем; было великой ошибкой наградить его им.

Если бы они только послушали её совета...

Но они никогда этого не сделают.

Она пребывала в крайне дурном расположении духа, когда узнала, что некий священник просит у неё аудиенции. Он явился по рекомендации графа Линкольна.

Граф Линкольн был твердым приверженцем Ричарда, и она не знала, как он относится к ней. Одним из самых страшных потрясений в её жизни стала весть о том, что Ричард объявил её детей незаконнорожденными. Он воскресил ту нелепую историю о браке Эдуарда с Элеонорой Батлер, а поскольку Элеонора Батлер была жива, когда он женился на ней, Елизавете, это означало, что их брак недействителен, а дети — бастарды.

«Вздор! Вздор!» — хотелось кричать ей; но это приняли как факт, и Ричард стал королем; он вел себя так, словно двух её сыновей, юного Эдуарда и Ричарда, вовсе не существовало как претендентов на трон. Своим наследником он поначалу считал сына Кларенса, юного графа Уорика, но поскольку тот был всего лишь мальчиком, а стране требовалась сильная рука, он назвал преемником Линкольна.

Она могла представить, что чувствует сейчас Линкольн... готовый к мятежу против Тюдора, в этом она не сомневалась.

Что ж, это их объединяло, ибо она чувствовала то же самое.

Потому она была готова принять священника, протеже Линкольна.

Ричард Саймон трепетал. Елизавета Вудвилл умела быть истинной королевой, когда желала этого; но было ясно, что ей не терпится услышать то, что он должен сказать.

Он сразу перешел к делу и сообщил ей, что видел мальчика, которого у него есть основания считать графом Уориком. В данный момент тот работает в пекарне. Священник доложил о своем открытии графу Линкольну, который, как ей известно, и предложил посвятить её в это дело. Граф отбыл на континент. Он направился к герцогине Бургундской, ибо был твердо убежден, что от этого дела нельзя просто отмахнуться.

В этот миг священника сковал леденящий страх. В глазах Вдовствующей королевы стоял холодный блеск. Каким же он был глупцом, что пришел! Правда, она принадлежала к дому Йорков, будучи женой великого короля-йоркиста, — но ведь её дочь теперь жена Генриха Тюдора. Станет ли она действовать против собственной дочери?

На несколько мгновений он представил, как его хватают, тащат в темницу, пытают, чтобы выведать то, чего он не знает. Глупец... какой же он глупец, что сам сунул голову в пасть льву.

Но он ошибался. Елизавета Вудвилл всегда упивалась интригами с тех самых пор, как они с матерью сговорились заманить Эдуарда в лес Уиттлбери. Она была в ярости от графини Ричмонд, которая обращалась с ней как с пустым местом. Да и с её дочерью, самой королевой Елизаветой, эти Тюдоры обращались как с марионеткой.

Конечно, Генрих — самозванец. А что с её собственными маленькими мальчиками? Где они? Порой они снились ей по ночам. Они тянули к ней руки, звали её. Она всё время думала о том, как в последний раз видела младшего, маленького Ричарда, которого забрали у неё, чтобы воссоединить с братом в Тауэре. «Мне не следовало его отпускать». Сколько раз она это повторяла?

И где они теперь? Она никогда не упоминала их при сестрах. Королева не хотела говорить о них. На них лежало то ужасное клеймо незаконнорожденности, которым их запятнал король Ричард и которое Генрих проигнорировал. А если он его проигнорировал... тогда истинный король — маленький Эдуард Пятый. Но где он? И где его брат?

Вспоминая своих мальчиков, она думала о Генрихе Тюдоре и о том, что у него нет прав на трон. Будь он скромен, хоть немного благодарен за то, что она позволила дочери выйти за него, она чувствовала бы иначе.

Но каждый день графиня Ричмонд давала понять, что правят здесь Король и его мать, а Королева и её мать должны лишь повиноваться.

Невыносимое положение, и если она может доставить неприятности Генриху Тюдору — неважно, какой ценой, — она готова это сделать. Более того, жизнь нынче стала скучна; она с тоской вспоминала интриги тех дней, когда была женой Короля и управляла им во многом, о чем он и не подозревал.

Так что теперь она была готова к небольшому развлечению. Оно пришлось бы весьма кстати.

— И как же вы нашли этого мальчика? — спросила она.

— Как ни странно, миледи, я зашел в пекарню купить коб. Я сразу заметил его грацию, его достоинство. Это было безошибочно.

— Вы говорили с ним об этом? Вы говорили с пекарем?

— Миледи, я говорил только с графом Линкольном. Он убежден, что этот мальчик — граф Уорик. Он очень хотел заручиться вашим одобрением, прежде чем действовать. Это опасно, сказал он. Я знаю, если бы мы пошли к Королю и изложили это дело ему, нас бы бросили в темницу, и больше о нас никто бы не услышал.

— Весьма вероятно, — произнесла Королева, и Ричард Саймон начал дышать свободнее.

— Поэтому граф предложил обратиться к вам.

— Какой помощи он ждет от меня?

— Он жаждет вашего одобрения, миледи. Он хочет знать, сочтете ли вы разумным дать ход этому делу.

— Он спрашивает меня?

— Он помнит вашу рассудительность... в те времена, когда вы могли её проявить. Он помнит, какой опорой вы были нашему великому королю Эдуарду.

— Ах, — вздохнула она. — Вот это был король. Мы никогда больше не увидим подобного ему.

— Это правда, миледи, но мы должны довольствоваться тем, что нам осталось. Граф желал знать, считаете ли вы разумным, если мы возьмем этого мальчика под опеку, чтобы узнать о нем больше. И если он действительно окажется графом Уориком, попытаемся вернуть его туда, где ему место.

Королева медленно кивнула.

— Дом Йорков снова воцарится. Дом Ланкастеров никогда не приносил блага этой стране.

— Миледи. — Он поднял глаза на её лицо, и в них, конечно же, читалось восхищение её красотой. Елизавета Вудвилл привыкла к таким взглядам за всю свою жизнь — хотя теперь они встречались реже. Она никогда не уставала от них и никогда не устанет. — Я приступлю к делу с легким сердцем. Мой план — увезти мальчика в Ирландию.

— Ирландцы всегда были друзьями Йорков.

— Так говорил и милорд Линкольн. Он сейчас на пути в Бургундию.

К сестре Эдуарда Маргарите, разумеется, к этой властной герцогине. Она всегда была твердой сторонницей дома Йорков и, как и вся семья, боготворила своего великолепного брата Эдуарда. Естественно, она захочет увидеть члена своей семьи, собственного племянника, на троне; она ненавидела узурпатора Тюдора.

— Держите меня в курсе, — сказала она.

— Непременно, миледи. А вы будете здесь, при дворе. Вы сможете присматривать за тем, что здесь происходит. Граф очень беспокоился о том, чтобы получить ваше одобрение. Думаю, без него он не захотел бы идти дальше в этом опасном деле.

Она была в восторге. Она будет держать ухо востро. Она будет наблюдать, и любое открытие передаст графу Линкольну или своей золовке в Бургундию.

Священник покинул её. Она чувствовала себя так, словно снова ожила. Что-то назревало, и в случае успеха она получит огромную благодарность. Земли, возможно... богатство... и, прежде всего, возможность показать графине Ричмонд, что та вовсе не так важна, как возомнила, и что на самом деле теперь она должна подчиняться своему заклятому врагу Елизавете Вудвилл.

***

Следующим шагом было заполучить мальчика. Ричард Саймон прогулочным шагом направился к пекарне. Пекарь Симнел сразу узнал в нем священника, который время от времени заходил за кобом.

— Вот и он, святой отец, — сказал он. — Ждет вас. Не стой как истукан, Ламберт. Заверни для его преподобия.

Ричард наблюдал, как Ламберт заворачивает хлеб. Затем он повернулся к пекарю.

— Я бы хотел перекинуться с вами словечком. Нет ли у вас места, где мы могли бы поговорить наедине?

Пекарь встревожился. Он тут же начал перебирать в памяти, не сказал ли или не сделал чего такого, что могло быть использовано против него. Священник уже некоторое время проявлял странный интерес к его лавке.

— О да... да... — засуетился он. — Сюда, пожалуйста. Присмотри за лавкой, Ламберт. И позови меня, если понадоблюсь.

Ричард последовал за ним в темную каморку в задней части дома, где стояли две табуретки. Ричард занял одну, пекарь — другую.

— У меня для вас добрая весть, друг мой, — сказал священник. — Она касается вашего мальчика.

— Ламберта? С чего бы, святой отец? Что он натворил?

— Он не сделал ничего предосудительного. Он необычный мальчик.

— Он неплохой парень, знаете ли. Не такой смышленый, как иные, можно сказать, но он исправится, не сомневаюсь. В лавке у него уже неплохо получается.

— Он удивительно красив.

— О да, мальчик видный. В мать пошел. Жаль, что она ушла...

— Ушла?

Пекарь поднял глаза.

— Господь прибрал её семь лет назад. Это случилось, когда родился наш второй мальчик.

— Значит, у вас есть еще сын.

— Смышленый малый... посмышленее Ламберта будет... Он подрастает.

— Рад это слышать, потому что я собираюсь просить вас отдать Ламберта мне в услужение.

— В услужение... но для чего?

— В нем есть благородство, которое подкупает. Думаю, его можно подготовить к служению Церкви.

— К служению Церкви? Моего Ламберта? Да ведь он не... ну... вы не знаете, святой отец, да и откуда вам... но Ламберт, как у нас говорят, умом не вышел.

— Вы хотите сказать, что он отличается от остальных. Я это заметил.

Пекарь постучал себя по лбу.

— Хороший мальчик, заметьте... но, скажем так, немного простоват.

— Полагаю, немного учения это исправит. В любом случае, если вы согласны, я возьму мальчика к себе в дом и дам ему образование. Вскоре я отправляюсь в Ирландию и хотел бы, чтобы мальчик поехал со мной. Обязанности у него будут небольшие, но если он проявит хоть малейшие способности, то сможет далеко пойти.

Пекарь был сбит с толку. Будь этот человек кем угодно, только не священником, он бы заподозрил неладное. Конечно, бывало, что юный подмастерье попадался на глаза вельможе, и тот брал его к себе на службу. Почему бы этому не случиться с Ламбертом?

— Позовите мальчика, — сказал священник.

Пекарь заколебался.

— А впрочем, — продолжал Ричард, — давайте сначала обсудим дело. Обдумаем план. Потом представим его мальчику, и если он согласится, мы приступим.

— Ламберт сделает так, как я скажу.

— Тем лучше, ибо я вижу, что вы мудрый человек. Вы знаете, что лучше для мальчика, и позвольте напомнить: такая возможность больше не представится ни ему, ни вам, пока вы живы. Я обещаю этому мальчику хорошее будущее, если он готов учиться.

— Думаю, будь у него возможность учиться, он бы учился.

— Вот и славно. Его ждет хорошее будущее. Он может стать состоятельным, опорой отцу в старости.

— Расскажите мне подробнее.

— Я хотел бы взять его на испытательный срок. Он переедет ко мне, и вскоре мы отплывем в Ирландию. Его научат читать, писать и говорить, как подобает джентльмену. Тогда он будет готов обучаться профессии.

— Вы выбрали для этого Ламберта? Ламберта, который немного... простоват, вы же понимаете. Мой другой сын...

— Нет, или Ламберт, или никто.

— Признаю, в мальчике что-то есть. Я порой дивлюсь, откуда он у нас с матерью взялся... — Пекарь смущенно рассмеялся. — Хотя она была видной женщиной, чего уж там...

— Ну так что скажете?

— Ламберт поедет с вами.

— Хорошо. Я зайду за ним сегодня... когда лавка закроется. Никому ни слова об этом. В наши дни ходит столько слухов.

Пекарь поклялся хранить тайну, и позже в тот же день Ламберт Симнел покинул отцовский дом в сопровождении Ричарда Саймона.

***

Ричард Саймон быстро понял, что не мог бы выбрать лучшего кандидата для своей цели. Он не ошибся в Ламберте. У мальчика было природное достоинство, грациозная осанка, и, одетый в подобающее платье, он действительно мог сойти за отпрыска знатного рода. Ричард Саймон немедленно взялся за его речь, которая была нескладной и выдавала уличное просторечие.

Саймон был уверен, что это поправимо. Ламберт и впрямь был простоват, но это само по себе оказалось преимуществом. Он не задавал лишних вопросов. Саймон поражался тому, с каким спокойствием тот воспринял переход из отцовского дома в дом священника. Словно он считал, что это самое обычное дело на свете — когда сыновей пекарей вырывают из привычной среды, чтобы они стали кем-то другим.

У него был природный дар к подражанию, и за считанные дни его речь улучшилась. Граф Линкольн снабдил Ричарда Саймона средствами, и Ламберта облачили в бархатный камзол, доходивший почти до пят, со свисающими рукавами с замысловатыми разрезами, сквозь которые виднелась элегантная белая рубашка; на нем были серые чулки, остроносые туфли и шапочка с пером. Он был в восторге от своего внешнего вида и от удовольствия двигался и ступал с еще большей грацией.

Первые несколько дней Ричард Саймон посвятил обучению речи. Это было важнее всего. Также мальчику следовало научиться немного читать и писать. Многого от него в этом отношении не требовалось, но, разумеется, он должен был обладать некоторыми навыками в этих искусствах.

Спустя несколько дней Саймон был восхищен результатами, и чем больше он общался с мальчиком, тем больше его радовала простота Ламберта.

Обычному мальчишке было бы невозможно внушить, что он не тот, кто есть на самом деле. С Ламбертом было иначе. То, что его отец называл простотой, означало податливость ума.

Саймон понял это, как только испытал его.

— Ты не родился в пекарне, — сказал он мальчику.

Ламберт широко раскрыл глаза.

— Нет. Ты родился в благородном дворце... в замке... и твой отец был не скромным пекарем. Он был великим герцогом.

Ламберт продолжал таращить глаза. О да, лепить из него будет нетрудно.

— Великим герцогом Кларенсом. Когда тебе было три года, твой отец умер. Его утопили в бочке мальвазии, когда он был узником в Тауэре.

— Тауэр. — Он знал Тауэр. Как и другие жители столицы, он часто видел его серые стены. К крепости относились со смесью трепета, страха и гордости. Это была одна из достопримечательностей Лондона. Он знал, что там творятся ужасные вещи. Где-то в лабиринтах своей памяти он припомнил, что слышал что-то о герцоге, которого утопили в бочке мальвазии.

— Да, твоим отцом был герцог Кларенс. Твоей матерью была леди Изабелла. Она была дочерью графа Уорика, прозванного Делателем королей. Твоя мать умерла раньше отца... Так что, видишь ли, ты рано стал сиротой.

Он всё еще слушал, широко раскрыв глаза, впитывая каждое слово и не подвергая сомнению рассказ священника. Священники часто рассказывали о чудесных событиях... о воскресении... о сошествии Святого Духа на апостолов... и по сравнению с этим тот факт, что он на самом деле граф Уорик, казался не таким уж странным. У него был бархатный камзол; он носил остроносые туфли. Это доказывало, что он особенный.

— Человек, сидящий ныне на троне, — узурпатор. Это значит, что он взял то, что ему не принадлежит, а когда речь идет о троне, все честные и верные люди хотят отнять у него украденное и вернуть туда, где ему место.

Мальчик кивнул.

— Мой дорогой маленький лорд, корона должна быть на твоей голове, а не на голове злого Тюдора, который носит её сейчас. Ты понимаешь?

Мальчик неуверенно кивнул.

— Что ж, — продолжал Саймон, — пока что... не нужно ничего делать. Нам предстоит много работы. Мы готовы отплыть в Ирландию. Ты должен работать над своими словами. Ты должен избавиться от выговора, который перенял, работая в пекарне, куда тебя поместил злой Тюдор.

Ламберт не мог припомнить, чтобы злой Тюдор сажал его в отцовскую лавку. Ему казалось, что он был там всегда, но раз священник говорит, что нет, значит, так оно и есть. Священники всегда говорят правду. Мальчик должен слушать их и повиноваться, иначе не попадет в Рай.

Так что еще до прибытия в Ирландию Ламберт заговорил с достоинством, под стать своей осанке, и уже верил, что был узником Лондонского Тауэра, откуда злой Тюдор забрал его и поместил в пекарню.

Всё шло так гладко, что Ричард Саймон уверился: Бог на его стороне. Архиепископство Кентерберийское было уже совсем близко.

***

Король был встревожен. Это было самое нелепое утверждение, какое ему доводилось слышать, и всё же оно вызывало у него сильное беспокойство. Он не сомневался, что быстро справится с этой неприятностью, но это было предупреждение. Он был уверен, что всю жизнь его будут преследовать подобные напасти.

Всегда найдутся те, кто попытается восстать против него, ибо так бывает неизбежно, когда ты не прямой наследник престола. Он первым бы признал, что ему недостает личного обаяния, харизмы, того ореола царственности — или чем бы это ни было, — которым с избытком обладал Эдуард IV. Генрих V, Эдуард I и Эдуард III обладали им. Было ли это связано с ведением войн? Вполне возможно. Но дело было в чем-то большем. В способности заставлять людей идти за тобой. Чем бы это ни было, он был этого лишен.

Он гордился тем, что смотрит фактам в лицо. Он знал, что будет хорошим королем... если страна ему позволит. И вот, спустя всего несколько лет, первый мятеж.

Это было глупое предположение. Граф Уорик скрывается под именем Ламберта Симнела, сына пекаря! Ах, но слухи твердили, что он вовсе не сын пекаря. Сын герцога Кларенса и дочери великого графа Уорика... следующий в очереди на престол.

Вздор. Мальчишка лет одиннадцати. Более того, прямо сейчас он в Тауэре... узник.

И все же... люди, стоявшие за этим мятежом, тревожили его. Там был граф Линкольн, которого Ричард III назвал наследником престола; была Маргарита Бургундская, грозная женщина, располагающая огромными силами; был Фрэнсис Ловелл, бывший сторонник Ричарда III. Но как они могут утверждать, что граф Уорик у них, когда настоящий граф сидит в Тауэре... его пленник?

Но молва умеет лгать. Даже если он докажет им, что держит графа Уорика в Тауэре, даже если покажет мальчика народу, все равно найдутся те, кто скажет, что этот Ламберт Симнел — настоящий граф, а мальчик, которого Король являет миру — подставная кукла, посаженная на его место.

К нему пришла мать. Она знала о его тревогах. Она всегда держала ухо востро, как сама говорила, и была неизменно бдительна.

— Ты беспокоишься из-за этого Ламберта Симнела, — сказала она. — Это же сущая нелепица. Юный Уорик у тебя в Тауэре. Как у них хватает наглости утверждать, что он с ними?

— Это так. Я должен провести юного Уорика по улицам.

— Это решит дело раз и навсегда.

— Нет, матушка, не совсем так. Некоторое время назад прошел слух, что юный Уорик сбежал. Вот увидите, этому поверят. Скажут, что мальчик, которого я проведу по улицам, — подменыш. Я знаю, что это вздор... но найдутся те, кто поверит. Мои враги выжмут из этого все возможное.

— Им это не удастся.

— Им не должно это удастся. Представьте, если бы у них получилось. Этого сына пекаря возвели бы на престол как короля... о, разумеется, лишь как пешку... но страной правил бы Линкольн... и можно представить, как Маргарита Бургундская диктовала бы свою волю. Такие люди, как Ловелл, поддержат их. Нет, матушка, это вздор. Я согласен с вами, и я справлюсь с этим, но пока мне это не по душе.

— Кому же по душе такие волнения? Я слышала, все это затеял никому не известный священник — некий Ричард Саймон.

— Именно так. Но, полагаю, теперь дело вышло из его рук. Они осмелились короновать этого Ламберта Симнела в Дублине.

— Это невозможно.

— Увы, это правда. Их поддерживает Маргарита Бургундская, и с ними две тысячи немецких солдат. Немцы — хорошие вояки.

— И что они намерены делать?

— Вы можете себе представить. Они высадятся здесь, и нам придется дать бой. Я думал, с Войной Роз покончено.

— С ней покончено. С ней должно быть покончено. Ты и Елизавета соединили Йорк и Ланкастер. Войн больше не будет.

— Такова моя горячая надежда. Но мы должны всегда остерегаться смутьянов вроде этого священника-выскочки.

— Ричард Саймон... да ведь он приезжал сюда однажды!

— Сюда?!

— Ну да, повидать Вдовствующую королеву.

Мать и сын пристально посмотрели друг на друга.

— Значит, Елизавета Вудвилл замешана в этом, — пробормотал Генрих. — Мать Королевы! Невероятно.

— От этой женщины я готова ждать чего угодно. Ты столько ей дал, но она совершенно неблагодарна. Я уверена, она пытается заправлять всем в покоях Королевы, а поскольку ей это не удается, она настроит Королеву против тебя.

— Я не боюсь, что не смогу повлиять на Королеву.

— Елизавета — доброе создание, признаю. На нее я не жалуюсь. Она будет покорной женой, она восхищается тобой и, конечно, благодарна за все, что ты ей дал. Но я никогда не любила Елизавету Вудвилл, эту выскочку с самого начала. Я хотела бы, чтобы ее удалили от двора.

— Если она хоть немного замешана в деле сына пекаря, ее непременно удалят от двора.

— Сын мой, предоставь это мне. Я все выясню, а когда выясню, попрошу привилегии самой разобраться с этой женщиной. Ты знаешь, мне можно доверять.

— Ни в чем я не был так уверен, — ответил Король. — Я передаю дело Вдовствующей королевы в ваши руки.

***

Графиня нашла Вдовствующую королеву в ее покоях в окружении фрейлин. Одна из них читала вслух, пока остальные трудились над гобеленом.

Графиня сказала:

— Я желаю поговорить с Вдовствующей королевой наедине.

Женщины тут же поднялись и, кланяясь, начали удаляться.

— Постойте, — сказала Елизавета своим самым властным тоном. — Я уверена: то, что графиня хочет мне сказать, можно произнести и при вас.

— Не думаю, что вам это понравится, миледи, — мрачно заметила графиня, и Елизавета почувствовала холодок страха. Она знала, что на континенте идут приготовления, что Ламберт Симнел коронован в Дублине, что Маргарита Бургундская решила поддержать мальчика, которого называла сыном своего любимого брата Кларенса, и что Линкольну удалось собрать армию немцев для войны с Тюдором. Дела продвигались успешно, но все же она надеялась, что Генрих не узнал слишком многого, ибо он мог прибегнуть к самым решительным мерам, если бы знал, как далеко зашел заговор против него.

Она не стала удерживать женщин, а когда те вышли, сказала с сильным негодованием в голосе:

— Графиня, приказы моим слугам отдаю я.

— Полагаю, они недолго останутся вашими слугами.

— Я не понимаю. Вы хотите сказать, что будете выбирать мне прислугу?

— Я хочу сказать, что вы, возможно, недолго останетесь при дворе.

Елизавета рассмеялась.

— Уверена, моя дочь, Королева, не пожелает, чтобы я покинула ее.

— Думаю, пожелает, когда узнает, чем вы занимались.

— Вам лучше объясниться, графиня.

— Напротив, объясняться следует вам. О чем говорил с вами священник Ричард Саймон, когда приходил к вам по поручению графа Линкольна?

Елизавета побледнела. Значит, они знают. Это было неизбежно. У Короля шпионы повсюду. Впрочем, важно ли это? Скоро он все узнает, когда войска высадятся.

Елизавета решила держаться дерзко. Она мать Королевы, они не посмеют причинить ей вред.

Графиня говорила:

— Бесполезно отрицать, что Саймон был здесь. Сейчас он в Ирландии с тем глупым сыном пекаря, которого они имели наглость короновать в Дублине.

— Вы имеете в виду графа Уорика.

— Вы знаете, что граф Уорик в Тауэре.

— Знаю, что он был там, бедное дитя. Посажен туда, как и мои собственные сыновья, из-за их прав на престол.

— Вы говорите государственную измену, Елизавета Вудвилл.

— Я говорю правду, Маргарет Бофорт.

— У Короля и у меня есть способ расправляться с предателями.

— Я знаю, что у вас есть способ расправляться с теми, чьи права на престол весомее, чем у Тюдора.

Елизавета чувствовала безрассудство, что с ней бывало редко. Но она верила, что Генрих Тюдор не воин, и в стране много тех, кто его не жалует; его приняли, желая конца войны, но никто не скажет, что его права на трон сильны.

Пришло время выбрать сторону.

— Вы признаете, что замешаны в этом нелепом заговоре?

— Я признаю, что священник приходил сюда. Я признаю, что знаю: граф Уорик сбежал из темницы, в которую его посадил ваш сын — бедное дитя, почти младенец, чья единственная вина в том, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора.

— Вы заходите слишком далеко, Елизавета Вудвилл.

— Что ж, и что теперь? Тауэр? Думаете, Королева допустит это? И что, по-вашему, скажут люди, узнав, что мать Королевы отправлена в тюрьму лишь за слова о том, что права Тюдора на престол весьма шатки? Если вы будете сажать в тюрьму людей за такие слова, вам придется пленить всю страну.

— Молчать! — крикнула графиня. — Вы отправляетесь в монастырь в Бермондси немедленно.

— Монастырь! Я к этому не готова.

— У вас будет выбор. Либо монастырь, либо Тауэр. Если отправитесь в монастырь, можно будет сказать, что вы удалились туда ради поправления здоровья. Король и я даем вам этот шанс.

— Вы с Королем не желаете, чтобы страна узнала: я верю, что мальчик Ламберт — истинный граф.

— Этот вопрос скоро будет решен. Готовьтесь к отъезду в монастырь.

— Сначала я увижусь с дочерью.

Графиня пожала плечами.

— Вы должны быть готовы к отъезду до конца дня.

***

Оставшись одна, Елизавета почувствовала себя опустошенной. Победа осталась за ними, но она была уверена, что это временно. Власть сейчас в их руках. Правда, они могли отправить ее в Тауэр, а народ не так уж ее любит, чтобы сильно беспокоиться о ее судьбе.

Быть отправленной в Тауэр, брошенной в темную, унылую камеру — в эти проклятые места, где узник проводит долгие дни и ночи, забытый всеми, и вспоминают о нем лишь тогда, когда его уже нет в живых, и никто не знает, как он умер, и никому нет до этого дела.

«Где вы, мои маленькие мальчики? — гадала она. — Бродят ли ваши призраки по Тауэру ночами?»

А что с графом Уориком? В самом ли деле он сбежал? Или повторил судьбу маленьких Принцев? Кто знает?

Пришла Королева. Она выглядела встревоженной. Значит, графиня сообщила ей о своих планах.

Она подошла к дочери и обняла ее, но Королева держалась несколько отстраненно. Вдовствующая королева никогда не отличалась бурным проявлением чувств... не то что король Эдуард, а стать такой именно сейчас, когда того требовал момент, было невозможно. Фальшь сразу бросилась бы в глаза.

— Меня просят уехать в Бермондси, — сказала она.

— Я знаю. Вы замешаны в этом глупом восстании... если дело дойдет до восстания. Как вы могли!

— Как я могла? Потому что у того мальчика в Ирландии, которого они короновали, больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора.

— Как вы можете говорить такие глупости! Генрих — мой муж. Я — Королева. Наш брак положил конец Войне Алой и Белой розы. Йорк в этом браке почитаем так же, как и Ланкастер.

— Разве? Ты — марионетка Короля. Ты делаешь то, что он велит. Со мной обращаются как с пустым местом. Ланкастеры на коне. Где теперь Йорки?

— Мой сын принадлежит к обоим домам — и Йорков, и Ланкастеров. Генрих сделает эту страну великой. Он знает, как это сделать, но ему нужен мир. Нам не нужны эти глупые смуты... а эта — особенно глупая. Я удивлена, что вы приняли этого священника. Думаю, Генрих проявил большую снисходительность, отправив вас в Бермондси.

Елизавета пала духом. Они отобрали у нее дочь. Они сделали ее одной из них. Возможно, она и правда сглупила, ввязавшись в это дело. В конце концов, стало бы ей лучше, если бы на троне сидел мальчишка, в то время как ее родная дочь — королева Генриха? Но Елизавета была слишком кроткой. Она уже стала одной из них. Она была на их стороне против собственной матери.

Елизавета Вудвилл начинала понимать, что ей повезло отделаться лишь ссылкой в Бермондси.

***

Толпы на улицах Лондона глазели на мальчика на белой лошади. Ему было около двенадцати, он был очень бледен, ибо с момента воцарения Короля был узником Тауэра, а до этого жил в некоем заточении в Шериф-Хаттоне.

Теперь он был немного растерян и оглядывался вокруг с неким ошеломленным изумлением, пока люди теснились, чтобы взглянуть на него. Он направлялся в собор Святого Павла, чтобы отслушать мессу и исповедаться в грехах, что не заняло бы много времени, ибо мало какие грехи мог совершить двенадцатилетний узник.

Люди пристально разглядывали его. Был ли он настоящим графом Уориком, как утверждал Король? Или подставным лицом? Кто мог сказать наверняка? Важные и влиятельные люди говорили, что настоящий граф сейчас в Ирландии... и идет в Англию, чтобы заявить права на престол.

Кому ведома истина?

Король и Королева присутствовали здесь же, и граф ехал сразу за ними. Мальчик и Королева обменялись узнавающими взглядами; их связывали воспоминания о Шериф-Хаттоне, где обоих держали под надзором перед битвой при Босворте. Обоих швыряла судьба, и все лишь из-за того, кем они были рождены.

Юный граф знал, почему он в Тауэре. Его отец умер в Тауэре, убитый, как говорили, по приказу собственного брата, великого короля Эдуарда, для которого Кларенс был угрозой. В том-то и беда: все они были угрозой, если стояли в линии наследования... кроме Елизаветы. У нее было иное предназначение. Она была принцессой, и ее брак соединил дома Йорков и Ланкастеров.

Мальчик посмотрел на нее с мольбой. Она поняла. Он говорил: «Я хочу снова быть свободным. Хочу уехать в деревню, кататься верхом, вдыхать запах травы и деревьев. Свобода — самый важный дар в мире, который не ценишь, пока не потеряешь».

В нем жила надежда. Елизавета была добра, и теперь она Королева. Она вспомнит их дружбу в Шериф-Хаттоне. Возможно, она сможет убедить Короля отпустить его. Если бы его только освободили, он обещал бы никогда не пытаться захватить трон. Он променял бы все свои права... на свободу.

Так он ехал по улицам, где глашатаи объявляли его — граф Уорик, сын Кларенса... жив и здоров и содержится в Тауэре.

Народ видел его. Теперь они должны знать, что мальчик, которого предатели грозятся привести в Англию, — самозванец.

«По крайней мере, — подумал юный граф, — благодаря ему у меня был один день свободы».

Из собора Святого Павла он вернулся в свою тюрьму в Тауэре.

***

Елизавета Вудвилл была в Бермондси, юный граф Уорик вернулся в Тауэр, но на этом дело не кончилось. Всё зашло слишком далеко, и в центре событий оказалось слишком много влиятельных людей.

Граф Линкольн присоединился к весьма внушительной армии, собранной в Ирландии, и они были готовы пересечь море и предъявить свои права.

Юный Ламберт почти забыл те дни, когда работал в отцовской пекарне. Он был графом, а теперь стал королем. Люди кланялись ему, говорили с почтением, а ему оставалось лишь улыбаться и слушаться своего доброго друга Ричарда Саймона. Он всегда немного пугался, когда Ричарда Саймона не было рядом. Граф Линкольн и сэр Фрэнсис Ловелл относились к нему с большим уважением, но они пугали его.

— Не бойся, — говорил ему Ричард. — Я буду рядом. Все, что тебе нужно, — говорить так, как тебя учили, и делать в точности то, что они велят. Тогда ты сможешь оставить себе красивую корону, которую надели тебе на голову.

Он научился держаться в седле и ехал во главе всех солдат. Граф Линкольн был по одну руку, сэр Фрэнсис — по другую. Он немного нервничал, потому что Ричард Саймон ехал поодаль позади.

Так они погрузились на корабли и переправились в Англию со всеми людьми в их великолепных мундирах и прекрасными лошадьми. Они высадились близ Фернесса в Ланкашире и двинулись в поход.

— Люди стекутся под наши знамена, — говорил граф Линкольн. — Они устали от Тюдора и знают, что у него нет прав на трон.

Но к тому времени, как они достигли города Йорка, стало ясно, что народ совершенно равнодушен к их делу. Может, права Тюдора и зыбки, но войны с них хватит. Они полагали, что королевский брак положил этому конец, а теперь какой-то дальний родственник дома Йорков пытается начать всё заново.

Оптимизма у графа Линкольна поубавилось, особенно когда дошла весть, что королевские войска уже на марше.

Враждующие армии встретились при Стоуке, и завязалась битва. Немцы сражались доблестно и, будучи профессиональными солдатами, были близки к победе; но королевские силы превосходили их числом, и постепенно им пришлось признать поражение.

Граф Линкольн был убит; Ловеллу удалось бежать, а Ламберт Симнел и священник Саймон, не участвовавшие в сражении, были застигнуты врасплох в палатке и взяты в плен.

— Всё кончено, — обреченно произнес Ричард Саймон. Теперь ему никогда не стать архиепископом Кентерберийским. Он зримо представлял ужасную участь, обычно уготованную предателям, и впервые Ламберт увидел его лишенным надежды. Мальчик был напуган. Он не совсем понимал, что произошло, но знал: стряслось что-то ужасное.

Его посадили на лошадь, и он поехал в Лондон. Ричард ехал рядом на другом коне. Ламберт полагал, что теперь его отправят обратно в отцовскую пекарню. Прежняя жизнь казалась ему сейчас более реальной, чем все то, что случилось с момента прихода солдат в их палатку.

***

Король изъявил желание видеть священника-предателя и мальчика, осмелившегося выдавать себя за графа Уорика, и их доставили во дворец Шин, стоящий у кромки реки, где в то время пребывал Король. Они предстали перед Генрихом Тюдором — дрожащий от страха священник, чьи амбиции оказались непомерны, и сбитый с толку мальчик, который даже сейчас не вполне осознавал суть происходящего.

Генрих холодно оглядел их.

— Итак, господин священник, ты замыслил заменить меня этим мальчишкой? — спросил Король.

Ричард Саймон упал на колени. Он не мог говорить, лишь бессвязно лепетал. Мальчик смотрел на него с недоумением. Он протянул руку, чтобы коснуться его, пытаясь хоть как-то утешить. Он меньше трепетал перед этим человеком с холодными глазами, наблюдавшим за ним столь пристально, чем священник. Это было оттого, что он не ведал масштаба случившегося и своей роли в этом. А может быть, потому, что Король выглядел не так великолепно, как граф Линкольн при их первой встрече. Возможно, он уже привык видеть важных господ. Но Король отнюдь не казался самым внушительным из них.

— Что скажешь, мальчик? — спросил Король.

Ламберт посмотрел на него, не зная, что ответить. Ему всегда говорили, что говорить. Теперь подсказать было некому.

— Говори же, — приказал Король.

Тогда заговорил священник:

— Государь, мальчик не виноват. Он делал то, что ему велели.

— Я так и думал, — сказал Король. — Тебя забрали из пекарни, а, парень? Они сделали из тебя свою марионетку. Вот и всё. Я знал это. Ты признаешь это, а?

Мальчик всё еще выглядел ошеломленным.

— Он простофиля, — сказал Король. — Какая глупость! Линкольн мертв. Мне жаль. Я бы хотел спросить его, какое безумие заставило его выдавать это слабоумное создание за графа Уорика. Уведите их... обоих.

Так они ожидали своего приговора. Король улыбался, что случалось с ним крайне редко.

Он не жалел о случившемся. Он покажет народу, как умеет поддерживать порядок. Да, случилось восстание... с недовольным графом и мальчишкой из пекарни. Он быстро подавил его. Он показал им, как расправляется с подобными самозванцами.

Зачинщики были мертвы или в бегах, и ему осталось разобраться лишь со священником и полоумным мальчишкой.

Их обоих должна ждать казнь предателя. Нет. Они недостаточно важны для этого. Он проявит милосердие к обоим. Священника следует заключить в тюрьму пожизненно, ибо он злоумышлял против Короля и в свою мошенническую голову может вбить идею повторить это. А мальчик... что ж, он очень молод; к тому же он придурковат. Как можно наказывать такого мальчика? Бедное слабоумное создание ни в чем не виновато. Его выдернули из отцовской пекарни из-за смазливой внешности, которая, как признал Король, была его единственным достоинством.

Ему место на королевской кухне. Это подойдет ему лучше всего.

— Пусть этот Ламберт Симнел станет одним из наших судомойщиков, — сказал Король. — Не сомневаюсь, там он скоро забудет о своих великих притязаниях.

Так Ричард Саймон, поздравляя себя с тем, что избежал варварской казни предателя, доживал дни в тюрьме — разительный контраст с дворцом архиепископа, о котором он мечтал; что до Ламберта, он был счастлив на королевской кухне. Его товарищи по работе смеялись над ним, но беззлобно, и Ламберт смеялся вместе с ними; работал он усердно и хорошо. Там он был счастливее, чем сидя на неудобном, хоть и очень величественном кресле с короной на голове.

На улицах потешались над историей Ламберта Симнела — и именно на это, как сказал Король своей матери, он и рассчитывал.

Хотя люди смеялись при мысли о предводителе восстания, ныне работающем судомойщиком на собственной кухне Короля, сам Генрих не относился к этому так легко. Он обсудил дело с молодым человеком, которого недавно сделал одним из членов Тайного совета и к которому чувствовал особое расположение. Это был Эдмунд Дадли, юрист лет двадцати с небольшим, проявлявший черты характера, весьма схожие с королевскими.

Генрих хотел собрать вокруг себя людей по собственному выбору. Ни один король не должен наследовать государственных мужей, ибо те непременно станут сравнивать нынешнего хозяина с предыдущим, а так как ушедшие всегда вырастают в глазах живущих, такие сравнения не в пользу живых.

Ранние годы Генриха сделали его подозрительным и осторожным, и восшествие на престол не ослабило этих черт. Эдмунд Дадли, изучавший право в «Грейс-Инн» и ставший позже шерифом Сассекса, был человеком, с которым он сразу почувствовал духовное родство; к тому же у Дадли был соратник, Ричард Эмпсон, другой юрист, получивший адвокатское образование и уже показавший себя проницательным законником. Именно такие острые умы нужны были Генриху в окружении; и он уже выказал благосклонность им обоим.

И вот теперь, когда они прогуливались к кромке реки в парке его любимого дворца Шин и толковали о восстании Ламберта Симнела, Дадли заметил, что отрезвляет сама мысль о том, скольких людей Линкольн сумел собрать под свои знамена.

— И о чем, по-твоему, это говорит? — спросил Король.

Перехватив взгляд, которым обменялись Дадли и Эмпсон, Генрих понял, что они уже обсуждали этот вопрос между собой.

— Ну же, говори. Правда меня не обидит.

— Сир, — сказал Дадли, — народ одобряет ваш брак и объединение Йорка и Ланкастера, но поговаривают, что Йорк не получает должного.

— Что они имеют в виду?

— Что Ланкастер берет верх.

— Так и должно быть, раз Король — я.

Дадли замешкался, и Эмпсон кивнул ему.

— Милорд, — сказал он, — вы заняли трон, у вас есть наследник в лице принца Артура, вы коронованы как король Англии, но Королева еще не коронована.

— А, — протянул Король. — Вы полагаете, коронация порадует народ?

— Коронации всегда служат источником радости для людей, сир, — ответил Эмпсон. — Вино рекой на улицах... празднества по всей стране... Они любят церемонии. Но мы думали о йоркистах, у которых могут быть причины для недовольства.

Король кивнул, одобрительно глядя на двух своих советников. На них можно положиться: они всегда предложат дельное решение.

— Возможно, пришло время для коронации Королевы, — сказал он. — Её мать — источник раздражения. Я никогда не доверял этой женщине. Говорят, она опутала покойного короля колдовством.

— Она обладает выдающейся красотой, — заметил Дадли. Он снова взглянул на Эмпсона. — И, смею заверить, еще не слишком стара для брака.

Генрих насторожился.

— Уж не думаешь ли ты о короле Шотландии?

— Он как раз лишился своей Королевы.

Генрих улыбнулся одной из своих редких улыбок.

— Нет ничего, чего бы я желал больше, чем отправить мою тещу за границу.

— Это, несомненно, избавит нас от неприятной необходимости держать её под надзором, что является еще одной причиной недовольства йоркистов, — заметил Дадли.

— Я отправлю посла в Шотландию без промедления, — сказал Генрих.

— Возможно, нам следует также уведомить Вдовствующую королеву о сем намерении?

Генрих помолчал.

— Боюсь, она упрямая дама.

— Милорд, несомненно, она весьма благосклонно отнесется к обмену темницы на корону.

— В Бермондси едва ли темница. Клянусь, моя леди теща каждый час напоминает им о своем сане, и обращаются с ней там с величайшим почтением.

— Тем не менее, устроить этот брак без её согласия едва ли удастся.

Генрих согласился, и решение по двум важным вопросам было принято. Елизавету Вудвилл следовало предложить в жены королю Шотландии, а Королеву — короновать.

***

Правда, в Бермондси Елизавету Вудвилл никто не притеснял. У неё были собственные покои и слуги, и, если не считать оторванности от света, она жила словно в своем дворце. Конечно, быть отрезанной от мира утомительно; но не менее досадно, чем при дворе, где постоянное вмешательство матери Короля так раздражало её.

Узнав, что её дочери предстоит коронация, она заметила, что давно пора; а затем огорчилась, что сама не сможет там присутствовать. Это чудовищно. Мать Королевы — и фактически под замком по милости этого выскочки Тюдора!

Если бы только Эдуард был жив. Если бы её прекрасноликие сыновья были с ней! Именно в такие минуты она вспоминала о них и снова гадала, что же сталось с ними в Тауэре. Ей нестерпимо хотелось увидеть маленького внука. Милый Артур. Хотя что за нелепое имя! Разумеется, его следовало назвать Эдуардом. Впрочем, она радовалась, что не Генрихом.

Ей хотелось повидать своих девочек. Не то чтобы у Елизаветы теперь находилось много времени для матери; она была полностью порабощена этими Тюдорами. Разумеется, женщине подобает держаться мужа, но когда этот муж выказывает себя врагом матери, оберегавшей её все эти трудные годы... это жестоко и противоестественно.

В милой Сесилии было больше огня, чем в Елизавете. Ей чудилось, что Сесилия неравнодушна к лорду Джону Уэллсу. Она перехватывала взгляды, которыми они обменивались. В свое время это её несколько тревожило, ибо, хоть Джон Уэллс и был достойным человеком и пользовался благосклонностью Короля, мужем для Сесилии он был неподходящим. Начать с того, что он был вдвое старше её.

Из этого ничего не выйдет. Можно выбросить это из головы. Но она помнила некую дерзость в Сесилии, которой была лишена её старшая сестра.

Она часто задавалась вопросом, почему Генрих до сих пор не подыскал мужа для Сесилии. Одно время она подозревала, что он решил испытать Елизавету, и если та не произведет на свет наследника... или умрет... он попытал бы счастья с Сесилией. Она подозревала Генриха во всевозможных коварных кознях. Можно было не сомневаться: за каждым его поступком кроется умысел.

Один из слуг сообщил, что её желает видеть вельможа, прибывший от имени Короля.

«Ага, — подумала она, — он приехал сообщить, что меня освободят ради коронации. Он понимает, что народ заметит моё отсутствие. Ибо присутствие матери Королевы на таком событии — единственно правильное и подобающее решение».

Вельможу ввели. Он поклонился со всем должным почтением.

— Прошу вас, садитесь, — сказала она. — Вы от Короля?

— Да, миледи. Он желает знать ваше мнение по одному весьма важному делу.

— Почтена, что Король ищет моего мнения, — ответила она с оттенком сарказма.

— Миледи, это касается вас самым непосредственным образом, и вот почему. Король Шотландии недавно овдовел. Он намерен жениться вновь. Король полагает, что, если вы будете не против, можно начать переговоры о заключении союза.

— Между мной и королем Шотландии? Да ведь он вдвое моложе меня!

— Всегда говорят, миледи, что вы выглядите вдвое моложе своих лет.

Ей было приятно. Она ничего не могла с собой поделать. Сама она о замужестве не помышляла. От мужчин она никогда не хотела ничего, кроме власти. Именно поэтому её брак с Эдуардом был столь успешен. Она никогда не выказывала ревности к его бесчисленным любовницам; никогда не пыталась ограничивать его утехи с ними; по этой причине он любил её и восхищался ею, а ей удавалось сохранять над ним власть. Но король Шотландии! Что ж, снова стать королевой... правящей королевой — это весомый довод. И сменить это... ну, скажем так, убежище... на дворцы и замки. Мысль была довольно приятная.

— Вижу, эта идея вам не противна, миледи.

— Подобные брачные предложения часто ничем не заканчиваются, — заметила она. — Моя дочь должна была выйти замуж в Шотландию. Как странно, что теперь это предложение делают мне.

— Король уверен, что Яков Шотландский будет в восторге от такой перспективы.

— Посмотрим, — произнесла Вдовствующая королева и милостиво кивнула, давая понять, что аудиенция окончена.

Ей хотелось побыть одной и обдумать предложение. Она ведь ничем себя не связала. Она всегда может отказаться от этой затеи, если пожелает. В данный момент это придавало жизни некую остроту. Королева Шотландии! Ей было забавно представить, сколько хлопот она могла бы доставить королю Англии, окажись она в этом положении.

***

Королева Елизавета въезжала в Лондон вместе с сестрами, Сесилией и Анной. Все они были взволнованы, ведь Елизавету вот-вот должны были короновать.

— Королева — не настоящая королева, пока не коронована, — сказала Анна. — Теперь ты станешь настоящей королевой, Елизавета.

— Интересно, почему с этим так долго тянули, — добавила Сесилия.

— У Короля свои причины, — безмятежно ответила Королева.

«Вот ответ, которому научила её свекровь, — подумала Сесилия, — и он применяется всякий раз, когда поведение Короля вызывает вопросы. После замужества Елизавета стала тенью Короля и его матери. Я никогда не позволю, чтобы такое случилось со мной».

Нет, уж конечно не позволит. Она думала о Джоне Уэллсе. Она знала, что он значительно старше её, но ей было все равно. В его обществе она чувствувала душевный подъем и в то же время умиротворение; она ощущала довольство жизнью и огромное желание быть рядом с ним. Была ли это любовь? Она верила, что да. Она открыла ему свои чувства, и он ответил взаимностью. Более того, с ней он чувствовал то же умиротворение.

Она знала, что он — тот муж, которого она хочет. Мать часто говорила, что Король скоро выдаст её замуж, и она не удивится, если Сесилии в скором времени навяжут какой-нибудь союз, который Король сочтет выгодным для себя. «Я не соглашусь, — думала Сесилия. — Елизавета вышла за него. Этого достаточно. Елизавета не против быть замужем за ним. Она готова согласиться, что всё, что он делает, — правильно. И ладно; она исполнила семейный долг перед ним. Я выйду за того, за кого пожелаю».

Она содрогнулась при мысли, что сейчас могла бы находиться за много миль от Джона Уэллса. Она могла бы быть в Шотландии, ведь когда-то её хотели выдать за маленького принца Якова Шотландского. И вот теперь прошел слух, что её мать предлагают отцу того самого маленького принца. «Нами перебрасываются, словно тюками с товаром, не думая о наших чувствах, — думала она. — Мы не важны... Что ж, некоторые из нас. Они узнают, что принцесса Сесилия — совсем другая».

Сперва они должны были остановиться в Госпитале Святой Марии в Бишопсгейте, откуда, как сказала им Королева, они будут наблюдать за въездом Короля в столицу.

— Это будет триумфальное шествие, — сказала Анна, — ведь Король победил мальчика-судомойщика. Как думаешь, Елизавета, мы его когда-нибудь увидим? Я бы очень хотела на него взглянуть.

— Вряд ли, — ответила Королева. — А если и увидишь, то обнаружишь, что он выглядит точь-в-точь как любой другой маленький поваренок.

— Думаю, он должен выглядеть несколько иначе, — возразила Сесилия. — В конце концов, в нем должно было быть что-то особенное, раз они решили использовать его в своих целях.

— Давайте не будем обсуждать этого глупого мальчишку, — сказала Королева. — Мне всё это крайне неприятно. Король выказал ему свое презрение, и разве не было с его стороны благородством отпустить его на свободу?

Сесилия промолчала. Она думала: «Я выйду за Джона. Что тогда скажет Король? Что бы он ни сказал, Елизавета скажет мне, что он прав. А мне будет все равно, даже если нас изгонят. Уверена, Джону тоже».

— После коронации, — сказала Елизавета, — я буду чаще находиться в обществе Короля.

— Став достойной этого благодаря коронации, — добавила Сесилия. — И все же ты дочь Короля, тогда как он...

— Он происходит от великих королей Артура и Кадвалладра. Не забывай об этом.

«Милая Елизавета, — подумала Сесилия. — Она словно в тумане. И клянусь, вовсе не от любви к Королю. А от любви к покою. От желания, чтобы вокруг всё шло гладко. Этого вполне достаточно, когда у тебя есть всё, чего хочешь. Возможно, и я стану такой, когда выйду замуж за Джона».

— Я слышала шепотки, — говорила Анна, — что к дому Йорков относятся не с тем же почтением, что к дому Ланкастеров.

— Тебе не следует слушать шепотки, — сказала ей Королева.

Жители Лондона всё громче приветствовали Елизавету. Она представляла собой очаровательное зрелище верхом рядом с двумя сестрами, такими же хорошенькими, как и она сама, и приветственные крики не смолкали. Королева поразительно походила на своего покойного отца. Ее длинные золотистые волосы рассыпались по плечам, что выгодно подчеркивало их красоту; овальное лицо было чуть полноватым, что в сочетании с бело-розовой кожей придавало ей вид цветущего здоровья; лоб был высоким, как у отца; и если она не была столь же красива, как ее мать, то была лишена высокомерия Елизаветы Вудвилл, а ее мягкая, скорее застенчивая улыбка привлекала людей. В ней было больше тепла, чем ее муж когда-либо мог им явить. По правде говоря, народ был доволен Елизаветой Йоркской. «Да здравствует Королева!» — кричали они.

Им нравились и ее сестры — обе красавицы, с такими же высокими лбами и длинными струящимися золотыми волосами. Их любимый король Эдуард и впрямь передал свою привлекательность потомству. Оставалось надеяться, что дети этой благородной леди пойдут в ее родню, а не в породу Тюдора.

Не то чтобы они были против своего Короля. Вовсе нет. Он казался сильным, а они знали, что стране нужен сильный король. Он подавил это злосчастное восстание Ламберта Симнела и позабавил их, сделав предводителя мятежа судомойщиком на своей кухне. По сути, эта история вызывала смех всякий раз, когда о ней упоминали. Просто им больше нравилась румяная красота Йорков, нежели суровость Ланкастеров. И это было великое событие. Коронация их Королевы.

Сидя у окна Госпиталя Святой Марии, Королева с двумя сестрами наблюдала за въездом Короля в город. Он прибыл как победитель в битве при Стоуке, где уничтожил мятежников, и его триумфальное шествие по столице должно было сказать народу, что они могут надеяться на мир в его правление. Он будет сильным правителем; он положит конец войнам; и хотя эта последняя стычка была жалкой попыткой нарушить мир, он быстро подавил ее. Более того, он не жаждал мести. Он будет сильным, но милосердным королем; они поймут это, вспомнив, как он поступил с Ламбертом Симнелом.

— Печально, что нашей матушки здесь нет, — прошептала Анна. — Интересно, о чем она думает в Бермондси.

— Что сглупила, замыслив заговор против Короля, не сомневаюсь, — сказала Елизавета.

Сесилия подумала: «Она больше не похожа на нашу сестру. Она стала всего лишь женой Короля. Им никогда не вылепить из меня того же, что из нее. Я буду поступать так, как мне угодно. Я выйду за Джона».

— Король отобрал у нее поместья, — сказала она. — Она будет так печальна, ведь они много для нее значили. А ведь лордства и маноры были пожалованы ей только в прошлом году.

Анна тихо пробормотала:

— Уолтем, Магна, Бадью, Мэшбери...

— Данмоу, Ли и Фарнхэм, — закончила Сесилия. — Помню, как она ликовала, когда их пожаловали ей. Она повторяла их названия снова и снова, словно заучивая наизусть... как и мы.

— С ее стороны было очень неразумно принимать того священника, — сурово сказала Королева. — Король скрепя сердце решил, что ей нужно преподать урок.

— Я почти готова поверить, — сказала Сесилия, — что там сидит графиня Ричмонд, а не наша сестра.

Королева нетерпеливо пожала плечами. Приближалось время прибытия Короля, и она уже слышала шум на улицах неподалеку.

Король въехал в Бишопсгейт и, поравнявшись с Госпиталем Святой Марии, остановился и взглянул на окно, где сидела Королева с сестрами.

Он одарил Елизавету одной из своих редких улыбок, и она ответила ему взглядом, полным искренней любви, что привело толпу в восторг. Он мог быть уверен: Елизавета сделает именно то, чего от нее ждут.

Толпа ревела, выражая одобрение. Генрих ответил на приветствия и двинулся дальше.

Он думал, что Эмпсон и Дадли были правы. Коронация Королевы — это то, чего хотел народ. Теперь они это получат. Более того, если ему удастся устроить этот брак Елизаветы Вудвилл с королем Шотландии, он избавится от этой несносной женщины.

***

Король проводил Королеву в Гринвичский дворец, оставив ее там, а сам вернулся в Лондонский Тауэр. Согласно традиции, она должна прибыть в столицу на церемонию коронации без него, а он должен находиться в Лондонском Тауэре, ожидая, чтобы приветствовать ее по прибытии.

Она должна была проплыть по реке с величайшей пышностью, какую только можно придумать. Это повлечет расходы, как сказал Эмпсон, который, не меньше Короля, оплакивал траты; но бывали случаи, когда правилами экономии следовало поступиться и выложить разумные суммы, если трата денег принесет желаемый результат.

Стоял туманный ноябрьский день, когда Королева покинула Гринвич, но погода, казалось, никого не волновала. Люди были полны решимости повеселиться и принялись за дело с удовольствием, ибо здесь была их прекрасная Королева в центре одного из тех красочных зрелищ, к которым они привыкли в правление несравненного монарха короля Эдуарда IV.

Елизавета восседала в своей барке с сестрами и фрейлинами; в тот день на реке были суда всех мастей; к тому же люди толпились на берегах, чтобы наблюдать за ходом процессии, плывущей по Темзе. Все городские гильдии вывели свои барки на реку, но особую радость Королеве доставило присутствие студентов «Линкольнс-Инн» на Барке Холостяков, ибо они решили оказать честь дому Тюдоров, и Елизавета понимала, как это порадует Короля. Ему всегда льстили подобные жесты, хотя он и не подавал виду. Но случались редкие моменты, когда народ казался действительно рад приветствовать Тюдора; и именно это делали сейчас Холостяки, ибо они воздвигли на своей барке красного дракона, на боку которого была надпись, гласящая, что это Красный Дракон Кадвалладра. Генрих, конечно же, гордился своим происхождением от Кадвалладра, так что это могло быть истолковано лишь как особая дань уважения ему. Народ по достоинству оценил дракона и ревел от восторга, когда из его пасти вырывался огонь и падал в реку. Более того, когда Барка Холостяков проплывала рядом с баркой Королевы, несколько студентов бренчали на лютнях, а другие пели песни Уэльса.

— Король увидит это, когда мы приблизимся к Тауэру, — сказала Королева Сесилии. — Это приведет его в доброе расположение духа.

— Он и так должен быть в нем, — заметила Анна. — Ему должно быть приятно, ведь наконец-то состоится коронация его Королевы.

«Бедняжка Анна немного расстроена, потому что нашей матушки здесь нет», — подумала Елизавета. — «Но она была бы здесь, если бы не разгневала Короля встречей с тем глупым священником. Графиня права, она и впрямь слишком много вмешивается. И это делает нас всех несчастными, потому что она, по сути, под замком. Будет лучше для всех, если этот шотландский брак состоится».

Но ей было немного грустно при мысли о том, что, возможно, придется попрощаться с матерью. Их семья всегда была дружной, и трудно было постоянно помнить о том, что она не должна позволять матери руководить собой, когда для этого есть превосходная графиня.

Ей нельзя предаваться грустным мыслям в день своей коронации, поэтому нужно помнить: если её мать оказалась в нынешнем положении, то лишь по собственной вине.

Вот уже показались серые стены Тауэра. Скоро ее встретит Король. Она заночует в Тауэре, а оттуда отправится в Вестминстер на церемонию коронации.

Сестры были с ней, когда её облачали в наряды для путешествия из Тауэра в Вестминстерский дворец, где ей предстояло провести ночь, чтобы на следующий день отправиться в аббатство.

Она была прекрасна и удивительно похожа на мать в этом же возрасте, разве что в ней было смирение, которым Елизавета Вудвилл никогда не обладала, даже до того, как взошла на трон.

На улицах уже собирались толпы. Жители Лондона жаждали увидеть её. Они ворчали, полагая, что, хотя она и Королева, Король намеренно скрывает её от народа. Но, похоже, они ошибались. Она забеременела сразу после свадьбы, а дамы часто не желают показываться на людях в таком положении, и это тем более верно для столь скромной особы, каковой, очевидно, была Королева. С тех пор как родился маленький Артур, прошло совсем немного времени, и теперь она вышла в свет. Отныне они будут часто видеть её с Королем; сегодня они будут наблюдать процессию к Вестминстерскому дворцу, а на следующий день — саму коронацию.

И вот она предстала перед ними в платье из белой золотой парчи и мантии из той же материи, отороченной королевским горностаем; ее прекрасные золотистые волосы были собраны в золотую сетку, а чело украшал простой золотой венец.

Пусть у неё и не было безупречных черт лица матери, зато в ней была теплота, которой не доставало той высокомерной леди. К тому же ей удавалось одновременно напоминать и своего царственного отца, и этого было достаточно, чтобы народ полюбил её.

Когда она покидала Тауэр, шлейф её несла сестра Сесилия, которая, как поговаривали, была даже красивее Королевы; она, безусловно, обладала той же золотистой внешностью и великолепными длинными струящимися волосами. Рядом с Королевой шел дядя Короля, Джаспер Тюдор, которого Генрих назначил Великим стюардом, так сильно он желал оказать ему честь; здесь же был лорд Стэнли, муж свекрови Королевы, ныне пожалованный титулом графа Дерби, чей брат, сэр Уильям Стэнли, сыграл решающую роль в битве при Босворте, переметнувшись на другую сторону в самый ответственный миг. Поступок не слишком благородный, но он принес мир, а именно мира жители Лондона жаждали сейчас больше всего на свете.

Может, здесь и было много убежденных ланкастерцев, но и Йорк был представлен тоже. Король не был настолько глуп, чтобы оставить их в стороне; там присутствовала даже герцогиня Саффолк, что служило доказательством милосердия Короля, ибо именно её сын, Джон де ла Поль, граф Линкольн, пытался посадить на трон Ламберта Симнела и был убит при Стоуке.

Остаток пути Королева должна была проделать в носилках, которые подали вперед. Она сидела в них под балдахином, который несли четыре рыцаря Бани, недавно посвященные Генрихом, и улыбалась людям, проезжая по улицам.

Елизавету утешало то, как тепло принимал её народ. Люди вывесили из окон яркие ткани; они наклонялись, чтобы бросать на её пути листья и душистые травы; и время от времени процессия останавливалась, пока хоры детей выходили вперед, чтобы воспеть ей хвалу.

Это было очень приятно; и, уставшая, но окрыленная, она достигла Вестминстерского дворца.

Там она могла провести спокойную ночь, готовясь к завтрашнему испытанию.

***

Сесилия была с ней, когда её одевали.

— Ты выглядишь очень величественно, — сказала она. — Больше не похожа на нашу сестру.

— Под этими роскошными одеждами я всё та же, Сесилия.

«Не совсем, — подумала Сесилия. — Теперь ты жена Короля».

Помнит ли еще Елизавета те тоскливые дни в Убежище, когда Ричард захватил корону, когда они не знали, что принесет им завтрашний день? Забыла ли она, как даже их отцу приходилось сражаться, чтобы удержать корону... и что сражался он всегда против Ланкастеров? Теперь она одна из них. Конечно, так должно было случиться, и брак между двумя домами лучше войны. Но казалось, Елизавета перешла на другую сторону. По правде говоря, она не видела никакой другой точки зрения, кроме королевской. Было ли это как-то связано с таинством брачного ложа?

«Я узнаю, — сказала себе Сесилия. — И я выйду за Джона... тайно, разумеется, ибо объявить о моих намерениях открыто означало бы наверняка их разрушить».

Как красива была Елизавета в платье из пурпурного бархата, отороченном горностаем, с великолепными распущенными волосами, струящимися из-под золотого венца, усыпанного жемчугом и разноцветными камнями, который возложили ей на голову.

«Она выглядит такой безмятежной, — подумала Сесилия, — словно коронации для неё — дело привычное. У неё теперь нет своей воли, только воля мужа и свекрови. Они решили, что она должна делать, и Елизавета кротко исполняет это. Возможно, это счастливое состояние. Елизавета, безусловно, выглядит счастливой. Думает ли она о чем-нибудь, кроме как угодить мужу, покоряясь его объятиям, чтобы исполнить свой долг и производить на свет одного ребенка за другим — ибо так оно и будет, в этом Сесилия была уверена».

Они вошли в Вестминстер-холл, чтобы дождаться момента, когда процессия двинется в аббатство. Путь от Холла до аббатства был устлан полосатой тканью, которую народ считал своей законной добычей, ибо после того, как по ней проходила Королева, они имели право отрезать куски себе на память.

Люди так жаждали заполучить лоскуты материи, что не успела Королева со свитой, несущей шлейф, пройти по ней, как они ринулись вперед и принялись резать ткань. Дамы, следовавшие позади, пришли в ужас, оказавшись в окружении беснующейся толпы, где люди кричали, бранились и даже топтали тех, кто упал под ноги. К счастью, некоторые лорды, увидев происходящее, бросились спасать дам, и успели как раз вовремя.

Сесилия, шедшая впереди вместе с Королевой, оглянулась и к своему ужасу увидела, что творится. Елизавета поняла, что происходит нечто неладное, но безмятежно продолжала путь. Ничто не должно омрачить этот день. Король ожидал, что она сыграет свою роль как истинная королева.

Сесилия была глубоко встревожена; она знала, что никогда не забудет этот краткий миг, когда люди набросились на ткань, словно стая диких зверей.

Вся материя исчезла в мгновение ока, а тех, кто пострадал в свалке, пришлось уносить как можно незаметнее, пока в аббатстве продолжалась церемония. Король с матерью наблюдали за действом из закрытой ложи, расположенной между алтарем и кафедрой. Он заявил, что желает видеть церемонию, но ни в коем случае не хочет отвлекать внимание от Королевы.

Так была коронована королевой Англии Елизавета Йоркская, и так, по словам многих, дома Йорков и Ланкастеров соединились навеки.

Затем общество вернулось в Вестминстер-холл, где должен был состояться банкет. Король и его мать не сели за стол с Королевой, но, как и в аббатстве, наблюдали за происходящим из закрытой ложи.

Это, подумала Сесилия, уже чересчур. Подразумевалось ли, что люди будут настолько подавлены его присутствием, что забудут о Королеве? Вряд ли. На самом деле казалось очевидным, что, хотя Короля и приняли, популярность Королевы была выше. Возможно, именно поэтому он пожелал скрыться.

С Королем никогда нельзя быть уверенным.

Она утвердилась в мысли, что должна выйти замуж за Джона, прежде чем Король узнает об этом, ибо кто знает, к каким коварным методам он прибегнет, чтобы помешать этому, если узнает заранее.

***

Она убедила Джона, что если они хотят пожениться, то должны сделать это втайне.

— Не думаю, что я представляю такой уж большой интерес для Короля теперь, когда сестра родила ему сына, — настаивала она.

Лорд Уэллс был глубоко влюблен в юную принцессу и несколько удивлен, что она испытывает к нему те же чувства. Он был уже не молод, но Сесилия была девушкой серьезной и твердо решила сама выбрать себе мужа.

Король благоволил ему, поскольку его семья всегда ревностно поддерживала дело Ланкастеров. Его отец погиб с армией Ланкастеров при Таутоне, и в то время его поместья были конфискованы Эдуардом. Старший брат Джона, Ричард, был убит во время восстания Уорика, оставив Джона наследником поместий, если бы их вернули. Эдуард славился снисходительностью к врагам, и Джон каким-то образом вошел в милость в мирные годы. Он присутствовал на коронации Ричарда III, но никогда не жаловал этого монарха и был твердым сторонником Генриха, ибо имел родственные связи с графиней Ричмонд.

Генрих не забыл его заслуг, взойдя на престол, и пожаловал ему два замка и даровал несколько маноров; более того, семейные владения были ему возвращены; он получил титул виконта, и Король явно доверял ему.

По этой причине он полагал, что Генрих, возможно, не станет слишком сильно хмуриться на этот брак, когда тот уже свершится, хотя, как говорила Сесилия, если бы они испросили дозволения, то, скорее всего, получили бы отказ, и тогда о браке не могло бы быть и речи.

Так Сесилия и он поженились тайно и предались радости быть вместе; но, разумеется, брак не мог оставаться секретом, и Сесилия решила, что расскажет сестре и попросит её передать новость Королю.

Елизавета пребывала в очень счастливом расположении духа. Коронация прошла с большим успехом; она нашла Короля менее грозным, чем он казался поначалу. Казалось, он начинает проникаться к ней нежностью. Она обожала своего маленького Артура, хотя видела его очень редко; она меньше беспокоилась о матери теперь, когда той предложили партию, и вокруг неё царила атмосфера мира и безмятежности.

К ней пришла Сесилия. В ней произошла перемена. Она казалась очень счастливой чем-то, и в то же время немного встревоженной.

— Я хотела поговорить с тобой... как с сестрой, — сказала она.

— Дорогая Сесилия, — ответила Королева, — разве я не всегда тебе добрая сестра?

— Ты выглядишь очень счастливой сегодня.

— Так и есть. Генрих остался так доволен коронацией... не считая тех людей, которых задавили насмерть.

— Подумать только, рисковать жизнью ради куска ткани!

— Полагаю, для них это значило нечто большее. Сесилия, Генрих был так щедр ко мне. Он пожаловал мне семь лордств и маноров.

— Семь. Да ведь именно семь он забрал у нашей матушки.

— Наша матушка утратила право...

— Знаю. Знаю.

Сесилия пристально посмотрела на сестру.

— Он отдал тебе Уолтем... так ведь?

Елизавета кивнула.

— Уолтем, Магна, Бадью, Мэшбери. Данмоу, Ли и Фарнхэм.

Сесилия рассмеялась.

— Он отдал тебе те, что забрал у нашей матери.

— А почему бы и нет? Они были свободны.

— Никаких причин. Но всё это так ловко. И остается в семье.

— Думаю, это очень мило со стороны Короля.

— Забрать их у нашей матери?

— Нашей матери повезло. Её могли обвинить в измене. Я считаю, он был весьма щедр... к нам обеим.

Сесилия подумала: «Осторожнее. Не отталкивай её. Тебе нужна её помощь».

— Елизавета, — сказала она. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Елизавета улыбнулась. «Она и правда милое и великодушное создание, — подумала Сесилия. — Мне следует помнить об этом, когда я её критикую».

— Если это возможно... — начала Сесилия.

— Говори.

— Я... хочу, чтобы ты поговорила с Королем от моего имени.

В прелестных глазах зажглись огоньки тревоги; в них уже не было прежней безмятежности.

— О, сестра, что ты натворила?

— Я вышла замуж.

— Сесилия!

— Да, ты вправе выглядеть потрясенной. Я была полна решимости выйти за того, кого хочу, и я это сделала.

— Но...

— Знаю, как сестра Королевы... невестка Короля... я должна была получить его согласие. Что ж, у меня его не было, Елизавета.

— Но почему?..

— Справедливый вопрос. По той простой причине, что я боялась: если мы попросим согласия, нам его не дадут.

— Кто это?

— Лорд Уэллс.

Елизавета выглядела слегка успокоенной.

— Король о нем хорошего мнения.

— И так и должно быть. Его семья годами твердо поддерживала Ланкастеров. Елизавета, пожалуйста, поговоришь с Королем за меня? Замолвишь за нас словечко? Скажи ему, что мы любим друг друга, что никто другой нам не нужен, и что он должен одобрить то, что мы сделали.

Елизавете стало не по себе. Королю это не понравится, и именно ей придется сообщить ему об этом. Как Сесилия могла? Почему она не подождала? Она всегда была так тверда в своих суждениях; сдвинуть её с места было невозможно — по крайней мере, для Елизаветы.

Елизавета жалела сестру. Она любила свою семью. Они были очень дружны. В глубине души она тревожилась о матери. Она горячо желала, чтобы люди жили в мире друг с другом и не совершали поступков, служащих источником раздражения для других. Ей приходилось скрывать свои тревоги о матери... а теперь вот Сесилия. Она не знала, как Король поступит в этом деле. Она боялась разгневать его — хотя никогда не видела его в гневе. Она помнила неистовые вспышки ярости отца. Они случались нечасто и быстро проходили, но в нем было с лихвой того, что называли старым нравом Плантагенетов. В Генрихе этого не было. Он всегда был спокоен, почти холоден. Ей часто казалось, что он тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его.

Она не была уверена, как он относится к Сесилии. У неё было ощущение, что он не горит желанием выдавать её замуж. Он ни разу не заговаривал о муже для неё с момента их собственной свадьбы; и она замечала, что для Сесилии никогда не было особого места на торжествах.

Сесилия смотрела на неё с тревогой. Елизавета понимала, что придется идти с этим делом к Королю, и будет лучше, если он узнает всё спокойно от неё, а не из какого-либо другого источника, ибо долго хранить такое в тайне будет непросто.

— Я скажу ему, Сесилия, — произнесла она.

Сесилия взяла её за руку и серьезно посмотрела на неё.

— И ты объяснишь, что мы любим друг друга... что Джон хотел просить Короля, но я не позволила. Это я подумала, что если мы сначала поженимся, нас уже поздно будет останавливать.

— Я скажу ему это, Сесилия. Я попытаюсь объяснить.

— Спасибо, сестра.

Сесилия поцеловала Королеву в лоб.

Она сказала:

— Словно мы снова маленькие. Мы с тобой всегда были добрыми друзьями, Елизавета. Помнишь... как мы считали остальных такими малышами? — Елизавета кивнула. — А теперь ты Королева. Странно, но мы всегда думали, что Эдуард...

Елизавета вздрогнула. Было глупо упоминать их юных братьев сейчас. Пожалуй, в любое время. Никто не хотел думать о них теперь. Их исчезновение должно оставаться тайной. Попытка разгадать её могла бы выявить улики, которые определенные люди сочли бы неудобными.

Сесилия продолжила:

— Я знаю, Король выслушает тебя. Уверена, он должен нежно любить тебя.

— Любит, — твердо сказала Елизавета.

В другое время Сесилия могла бы сказать, что он любит тот союз, который им удалось заключить между двумя домами, но не сейчас. Сейчас было не время.

***

Казалось, только в опочивальне Королева могла остаться наедине с Королем.

Фрейлины Елизаветы удалились. Она была в длинной белой ночной сорочке, золотые волосы заплетены в две длинные косы, что придавало ей детский вид. Скоро войдет Король, и она готовилась к тому, что скажет ему.

Когда он вошел, на его бледном лице играла та несколько натянутая улыбка. Он всегда был мягок и добр; ей казалось, что он благодарен за удачу, сделавшую его Королем, но всегда настороже, как бы кто не отнял у него корону. Он был привязан к ней. В редкие моменты откровения с самой собой она гадала, насколько глубока его привязанность, и не относится ли она к тому, что она олицетворяет, а не к ней самой.

Она ничего не просила для себя. Ей не нужны были ни драгоценности, ни пышные зрелища. Более того, она знала, что Генрих никогда бы их не дал. Он объяснил ей, что казна находится в плачевном состоянии. Её отец был расточителен, но благодаря пансиону, который он несколько лет получал от короля Франции, страна процветала. Но выплата пансиона прекратилась еще до его смерти. За его кончиной последовали смутные времена; бесконечные волнения, завершившиеся битвой при Босворте, разорили страну. Он был полон решимости искоренить расточительность, и ей бы и в голову не пришло просить о ненужной роскоши.

Но ей хотелось бы попросить вернуть мать ко двору, хотя она и признавала, что это невозможно, ведь её мать действительно совершила государственную измену.

А теперь еще это дело с замужеством Сесилии.

Он подошел к ней с улыбкой. Сейчас он поведет её к ложу, и они предпримут новые попытки зачать еще одного ребенка. Таков был ритуал, когда они оставались наедине. Она полагала, что Генрих любит это действо не больше, чем она сама, ибо оба чувствовали некое облегчение, когда всё заканчивалось, хотя оно и приносило чувство исполненного долга, за которым, как они надеялись, последует награда и некоторая передышка. Порой она вспоминала отца и всех его любовниц. Как же он, должно быть, отличался от Генриха!

— Генрих, — сказала она, — я должна тебе кое-что сообщить. Надеюсь, это тебя не рассердит.

Он встревожился. Она скорее почувствовала это, чем увидела. Он никогда не выказывал своих чувств, но она знала, что заставила его беспокоиться.

Она быстро добавила:

— Дело в моей сестре, Сесилии. Боюсь, она поступила весьма глупо.

— Как именно? — спросил он.

— Она вышла замуж.

Он выглядел озадаченным. Но она не могла понять, сердится он или нет.

— За лорда Уэллса, — поспешно уточнила она.

Он молчал несколько секунд. Сесилия замужем за Уэллсом! Он вовсе не был расстроен. Он присматривал за Сесилией. У него была мысль, что, возможно, ему придется поставить её на место Елизаветы. Он был человеком, просчитывающим все возможности. Жизнь заставила его поступать так в прошлом, а привычка, однажды сформировавшись, обычно оставалась с ним. Более того, сейчас это было так же необходимо, как и всегда. Он представлял себе, как Елизавета умирает родами, как многие женщины, и, возможно, дитя вместе с ней. Тогда не осталось бы иного выбора, кроме брака с сестрой Елизаветы, Сесилией. Сесилия подходила. Остальные были слишком молоды. Поэтому он держал Сесилию в тени. Он позаботился о том, чтобы её не предлагали на брачном рынке. Он смотрел на нее как на запасной вариант. А теперь... она вышла за Джона Уэллса.

Уэллс происходил из семьи, всегда сохранявшей верность ему. Ему нравился Джон Уэллс.

— Ты молчишь, — сказала Елизавета, со страхом глядя на него.

— Я застигнут врасплох.

— Конечно, с их стороны это было очень дурно.

— Но, полагаю, естественно. Мы привыкли считать Сесилию ребенком. Она показала нам, что это не так.

— О Генрих... ты?..

Он ответил:

— Что сделано, то сделано.

Он думал: «Теперь я в безопасности. У меня есть Артур. Пока у меня есть наследник, наполовину Йорк, наполовину Ланкастер, всё хорошо. Жаль, что Артур не такой крепкий. Впрочем, нет смысла думать о Сесилии сейчас. Есть Анна... Пока еще очень юна. Но Елизавета всё еще здесь... и она сильна...»

Он всегда держал свои чувства под жестким контролем, и эта привычка никогда его не подводила. Ему всегда требовалось время подумать: что лучше для Генриха Тюдора? что безопасно для Генриха Тюдора? — пока его быстрый проницательный ум искал ответ. Он верил, что достиг нынешних высот именно благодаря этому.

И он произнес:

— Почему ты дрожишь, Елизавета? Не нужно бояться. Ты ведь не боишься меня, правда?

Она опустила глаза. Она не могла солгать в открытую.

— Не бойся. Ты правильно сделала, что рассказала мне. Мне бы не понравилось услышать это от кого-то другого. Но дело сделано. Я доверяю Джону Уэллсу. Он всегда верно служил нам. Возможно, я скажу ему, что он несколько поторопился. Ты можешь передать это сестре. Ну что ж, пожелаем им счастья и плодовитого брака, а?..

— Ты так добр, — сказала она со слезами на глазах. — Я никогда не забуду того мальчика-судомойщика... а теперь и Сесилия.

— Лорд и леди Уэллс вряд ли обрадовались бы сравнению с Ламбертом Симнелом, дорогая. А теперь... идем в постель.

В своем монастыре в Бермондси Елизавета Вудвилл услышала о замужестве дочери Сесилии и о том, что Король принял это известие, философски пожав плечами.

Елизавета понимала: это означало, что он чувствует себя в безопасности теперь, когда Артур подрастает и крепнет. О, почему её не пускают к внуку! Почему держат здесь? Какой конец столь блистательной судьбы! Но оглядываясь назад, она вспоминала, что не раз случались времена, когда ей приходилось быть запертой вдали от мира как единственный способ сохранить жизнь. Она устала от этого. Если Королева смогла убедить Короля принять брак Сесилии, почему она не может вернуть мать ко двору?

Ответ был прост. Первое ни на йоту не затрагивало интересы Короля; второе могло затронуть. «Генрих Тюдор всегда будет заботиться о Генрихе Тюдоре», — с горечью подумала Елизавета.

Каждый день она ждала вестей из Шотландии. Она не сомневалась, что Яков согласится. Когда-то она считалась самой красивой женщиной Англии, и такая красота не исчезает; она немного увяла — «стала более сдержанной» звучало лучше, — но она всё еще оставалась очень красивой женщиной и при наличии правильных нарядов и окружения могла бы отбросить годы, словно теннисные мячи.

В Шотландию! Она слышала, что климат там суровый, а манеры людей — не самые изысканные в мире, но это лучше, чем оставаться здесь, вдали от двора, живя в немилости и зная: Генрих Тюдор всегда будет подозревать её, вернись она ко двору, и можно быть уверенной, что его матушка всегда будет где-то поблизости.

Шотландия была лучшим, на что она могла надеяться, и почему бы ей не преуспеть в новой роли? Она не молода, но и король Шотландии тоже. Она подсчитала, что ему чуть меньше сорока. Зрелый мужчина, несомненно, будет очень рад взять в жены красивую женщину, бывшую королевой Англии.

Она постарается забыть о семье, оставшейся здесь. Елизавета, ставшая Королевой; Сесилия, вышедшая за лорда Уэллса и теперь, как она слышала, удалившаяся с ним в деревню; Анна, которой только тринадцать и которой скоро подыщут мужа; Екатерина, которой всего восемь, и Бриджит, что годом младше и предназначена для монастыря. Ей остались одни девочки, а два маленьких мальчика потеряны навсегда. Нет, она должна перестать пытаться разгадать эту тайну. Это не принесет добра. Всё это она должна забыть. Оставить прошлое позади. Думать о новой жизни в Шотландии.

Это будет нечто совершенно новое... новый мир, который предстоит завоевать. Её дух воспрянул. Она чувствовала себя почти так же, как в тот день, когда она, отчаянно бедная вдова, мать двух мальчиков от покойного Джона Грея, отправилась в лес Уиттлбери и вписала своё имя в историю.

Теперь... вот еще один шанс. Королева Шотландии. Чем больше она думала о прошлом, чем больше размышляла о перспективах будущего, тем сильнее чувствовала, что её спасение — в Шотландии.

Она читала о Шотландии; изучала историю этой страны — и какая это была бурная история! Шотландцы казались более воинственными, чем англичане, и один знатный дом вечно враждовал с другим.

Там будет, конечно, простовато. Шотландские замки так же продуваются сквозняками, как и английские, да еще и климат холоднее. Ей понадобятся меховые плащи и теплые пледы; она представляла, как в покоях замков ревут огромные камины; она могла бы привнести более изящный образ жизни этому необузданному племени.

С каждым днем ей всё сильнее хотелось уехать. Она знала, что задержка с ответом от Якова, вероятно, вызвана тем, что он сейчас воюет.

Она постарается научить их, что дипломатия действует куда эффективнее кровопролития. Она привьет двору немного культуры. К ней будут приезжать друзья из Англии.

Однажды днем в монастырь прибыла посетительница. Она была закутана в скрывающий лицо плащ, и с ней были две дамы. Вдовствующую королеву позвали вниз поприветствовать гостей, и когда одна из них шагнула вперед и откинула капюшон, Елизавета увидела, что это не кто иная, как её дочь, Королева.

Она вскрикнула от радости и бросилась обнимать её.

Юная Королева едва сдерживала слезы.

— Дорогая матушка, — произнесла она. — Я так счастлива видеть вас. Надеюсь, вы здоровы.

Вдовствующая королева ответила, что вполне здорова и, когда придет время, будет готова к путешествию.

— Дорогая матушка, — сказала Королева, — я хотела бы поговорить с вами наедине.

Она дала знак свите удалиться, и Елизавета Вудвилл увела дочь в свои покои. Там она отпустила слуг, и две королевы сели, чтобы поговорить.

Юная Елизавета, казалось, не знала, с чего начать, и её мать спросила:

— У тебя есть новости о Сесилии?

— Только то, что она здорова, счастлива и наслаждается жизнью в деревне.

— Ей повезло избежать гнева Короля. Не то что её бедной матери. Она совершила очень опрометчивый и безрассудный поступок.

— Но это никому не причинило вреда, — твердо возразила юная Королева. — Дорогая матушка, пришли вести из Шотландии, и именно поэтому я сочла должным поспешить к вам.

Вести из Шотландии. Яков ждал её. Как скоро она сможет отправиться в путь? Через неделю... Не меньше, полагала она.

— Ну же? — поторопила она, ибо дочери, казалось, было трудно продолжать.

— Яков мертв, матушка. Он убит в сражении.

— Господь и впрямь оставил меня.

— О, дорогая матушка, вы так сильно жаждали отправиться в Шотландию?

— А кто не желает сбежать из темницы?

— Но здесь у вас есть все удобства.

— Мне не хватает свободы, дочь моя.

— Так будет не всегда.

— Ты говорила с Королем?

— Он считает, что для вашего же блага вам лучше быть здесь.

— Генрих верит: то, что на пользу ему, всегда на пользу и другим.

— Вы не должны так говорить о Короле. Вы хотите услышать о печальной кончине короля Шотландии?

— Убит в битве, говоришь?

— Да... в некотором роде. Восстали феодальные дома.

— Там всегда восстания.

— Боюсь, что так. В этом участвовали могущественные люди... Ангус, Хантли, Глэмис... Они встретили королевские войска и разбили их. Он отступал с горсткой сторонников и направился к колодцу воды испить. Туда пришла женщина с ведром, и Яков не удержался и сказал ей: «Этим утром я был твоим Королем». Он сообщил ей, что ранен и хочет исповедаться священнику. Он умолял её найти кого-нибудь и прислать к нему, и она пообещала исполнить просьбу. Но вместо этого она рассказала горожанам, что Король у колодца и требует священника. В городе находились вражеские солдаты, и один из них переоделся священником. Яков ждал у колодца, когда прибыл мнимый священнослужитель. Король пал на колени и стал молить исповедать его, на что тот обнажил меч и со словами: «Я живо отпущу тебе грехи», — убил Короля. Такова эта история, матушка.

— Значит, я потеряла своего Короля, — произнесла Елизавета Вудвилл.

— Дорогая матушка, не печальтесь так. Вы никогда его не знали.

— Он должен был стать моим спасением.

— Полноте, матушка. Если вы искренне раскаетесь в содеянном, я уверена, Король простит вас. Вы счастливы здесь. Вы живете в такой же роскоши, как и при дворе. Возможно, со временем Король подыщет вам другого знатного мужа. Но теперь это будет не Шотландия.

— Прощай, Шотландия, — медленно проговорила Вдовствующая королева. — Прощай, мой Король, которого я так и не узнала.

Она обвела взглядом свои покои.

— Чувствую, здесь я и закончу свои дни, — сказала она.

***

Короля одолевала легкая меланхолия. Он только что принял членов посольства, отправленного им в Испанию; они были бодры, оптимистичны и уверены, что их усилия принесут плоды, но Генрих никогда не обманывал себя. Он знал: какие бы комплименты ни звучали и на какие бы обещания ни намекали, на деле ничего не было достигнуто. Он знал причину, и именно она так тревожила его.

Артур был средоточием его безопасности. Генрих считал себя самым удачливым человеком в Англии, когда победил Ричарда на Босвортском поле — или, по крайней мере, когда это сделали его армии. Сам Генрих не был великим полководцем. Его сила заключалась в способности управлять, а не махать мечом — что, как должны понимать здравомыслящие люди, для короля важнее. Однако они, похоже, этого не понимали, и если бы пришло время защищать королевство, ему пришлось бы блистать на полях сражений так же, как в залах совета. Именно этого он страшился.

Он никогда не был уверен, не выскочит ли кто-нибудь в следующую секунду, чтобы убить его. Каждый шорох занавески заставлял его вздрагивать; каждый раз, когда раздавался стук в дверь, он гадал, кто войдет. Станет легче, когда он почувствует себя увереннее на троне. Должно быть, так бывает со всеми, кто не стоит в прямой очереди престолонаследия.

Дело Ламберта Симнела тревожило его куда сильнее, чем он готов был признать. Не потому, что у мятежа была надежда на успех — и не потому, что сын пекаря мог быть кем-то иным, кроме как самозванцем, — а потому, что это показало, как легко вспыхивают подобные восстания и как много людей, даже по самым ничтожным поводам, готовы их поддержать.

И вот теперь — посольство из Испании. Если бы оно принесло результаты — подписанное соглашение... что-то в этом роде, — он получил бы знак, что его признают королем Англии, способным удержаться на троне. Но этого не случилось. Посольство вернулось с пустыми руками.

Дело в том, что у Фердинанда и Изабеллы Испанских были дети — один сын и четыре дочери; и младшей из дочерей была Екатерина, которая была на год старше Артура. Генрих горячо верил в союзы между могущественными странами, а брак детей правителей был лучшим залогом мира. Ему казалось, что если Фердинанд и Изабелла отдадут свою дочь Екатерину в жены его сыну Артуру, это покажет миру, что монархи Испании верят в прочность положения короля Англии. Более того, Испания и Англия станут мощными союзниками против короля Франции. Это могло привлечь Фердинанда и Изабеллу; именно на этот факт он и возлагал надежды. Но он знал, что государи не захотят заключать союз с королем, чья власть над короной далеко не прочна.

Поэтому он с мрачным вниманием слушал послов, только что вернувшихся из Медина-дель-Кампо, и никакие их рассказы о щедром испанском гостеприимстве и привезенные дары не могли развеять его тоску.

Изабелла и Фердинанд не станут связывать себя обязательствами брака между Артуром и Екатериной, пока не убедятся, что отец Артура сможет удержать трон.

— Взглянем правде в глаза, — сказал он Дадли. — Мы пустили на ветер деньги, потраченные на это посольство.

Дадли не был в этом уверен.

— На данный момент, — заметил он, — они сомневаются. Они, должно быть, наслышаны о деле Ламберта Симнела, и это пошатнуло их уверенность.

— Подумать только, и всё из-за этого мальчишки-пекаря!

— Не совсем из-за него, сир. Дело в том, что его поддержала Маргарита Бургундская... среди прочих... и в том, что это показало: есть люди, готовые восстать против вас.

Король мрачно кивнул.

— Как я и говорю, не стоило тратить деньги.

— Возможно, они не потрачены впустую. Мы посеяли семя. Вполне вероятно, что позже, когда они увидят, что вы здесь всерьез и надолго, они передумают. Дети еще так малы, так что брак не может состояться в ближайшие несколько лет. Даже за короткое время может случиться многое. И, сир, мы покажем им, что, несмотря на Ламберта Симнела и ему подобных, король Генрих Седьмой никуда не денется.

— Ты прав, конечно, милорд. Но это разочарование. Я бы хотел, чтобы Артур был обручен с Испанией.

— Это придет, сир. Ждите. Будем бдительны и терпеливы. Будем готовы к этим неприятностям, когда они возникнут. Ламберт Симнел не причинил нам настоящего вреда. Вы показали народу, что можете подавить восстание, а отправить мальчика на кухню было гениальным ходом. Нам нужно терпение. Не будем чрезмерно тревожиться из-за уклончивости испанцев. Деньги на самом деле не потрачены впустую. Мысль заронена в их умы. Нам лишь нужно показать им, что ваш трон надежен. Тогда они сами будут умолять нас о браке.

Генрих знал, что Дадли прав. Если повезет, он добьется успеха. Результат его осторожной политики скоро станет очевиден; и если у него родится еще один сын, он почувствует большую уверенность в будущем.

Поздней весной пришли добрые вести. Его усилия с Королевой были вознаграждены. Елизавета вновь понесла.

В конце октября королева Елизавета удалилась в Вестминстерский дворец, чтобы подготовиться к рождению ребенка. Срок наступал лишь через месяц, но, памятуя о преждевременном появлении на свет Артура, сочли разумным, чтобы Королева была готова заранее.

Маргарет, графиня Ричмонд, организовала всё так же, как и при рождении Артура, и на сей раз её не донимало присутствие Вдовствующей королевы Елизаветы Вудвилл, которая, к великому удовлетворению графини, всё еще оставалась в заточении в Бермондси.

Графиня составила список всего необходимого.

— Должно быть две колыбели, — сказала она Елизавете. — Парадная колыбель, украшенная золотой парчой и горностаем, и другая, в которой младенец будет спать.

Елизавета слушала с довольным видом. Она была рада, что может положиться на свекровь; а поскольку она никогда не оспаривала требований графини, между ними царило полное согласие.

— Нам нужна хорошая кормилица... это самое важное — крепкая здоровая молодая женщина, и её питание должно быть продумано тщательнейшим образом, дабы она могла дать младенцу всё необходимое пропитание. Затем нам понадобятся дневная няня, мажордомы, хлебодары и, конечно, качальщицы.

— Как и с Артуром, — сказала Королева.

— Именно так. О, моя дорогая Елизавета, если это окажется мальчик, я буду вне себя от радости. Я распорядилась, чтобы лекарь присутствовал при каждой трапезе кормилицы. Это крайне важно для здоровья дитяти.

— Как вы добры.

— Я жажду видеть тебя окруженной множеством детей... мальчиков и нескольких девочек... ибо девочкам тоже отведена важная роль в государственных делах.

— Я согласна.

— Я присмотрела одну достойную женщину. Она должна разрешиться от бремени в то же время, что и ты. Она почтенная женщина, и это не первый её ребенок. У неё отменное здоровье, и она весьма успешно выкормила других детей. Её зовут Элис Дейви. Дневной няней будет Элис Байуимбл. Это добрая женщина, и у меня есть две очень хорошие качальщицы. Я убедила Короля платить им три фунта шесть шиллингов и восемь пенсов в год. Ему показалось, что это огромные деньги для таких людей, но я внушила ему необходимость платить им больше, чем они получали бы в обычном доме, дабы они осознавали важность служения королевскому дитяти.

— И он согласился? — спросила Королева, на мгновение задумавшись, не придется ли ей принять сторону Короля против свекрови, и подумав, как это было бы неловко.

— О, я склонила его к своей точке зрения, — самодовольно произнесла графиня, давая понять, что всегда может сделать это — даже с Королем.

Елизавета испытала облегчение. Она протянула руку и взяла ладонь графини.

— Миледи, благодарю вас. Я так признательна, что вы здесь и заботитесь об этих делах.

— Моя дорогая, дорогая дочь, ты не можешь быть счастливее меня. Ты знаешь, что значит для меня мой сын... помимо того факта, что он Король и правитель всех нас, и я скажу так: хотя ты происходишь из дома, который так долго был врагом моего собственного, нет никого другого, на ком я предпочла бы женить своего сына, кроме тебя.

Елизавета была глубоко тронута.

Было так легко сохранять любящую дружбу со свекровью. Всё, о чем та просила, — это соглашаться со всем, что она делает, и, поскольку она была очень мудрой женщиной, для Елизаветы это складывалось идеально.

В Вестминстере потекли дни. Стало совершенно ясно, что новый младенец не собирается появляться преждевременно, и он прибыл в ночь на двадцать девятое ноября 1489 года, точно в срок.

Ребенок, к некоторому разочарованию, оказался девочкой. Но крепкой, здоровой девочкой — более жизнеспособной, чем был Артур.

Королева попросила назвать её в честь матери Короля, которой она была столь многим обязана, и Король милостиво изволил согласиться.

Так, в должное время, принцесса Маргарита присоединилась к своему брату Артуру в королевской детской.

***

Было приятно удалиться в Гринвич. Там она пробудет до рождения ребенка, ибо Елизавета снова пребывала в том, что люди, которым не приходится это терпеть, называют счастливым положением.

В детской теперь находились Артур, которому было пять лет, и Маргарита, которой скоро исполнялось два. Артур был кротким, серьезным ребенком, уже проявлявшим интерес к книгам. Возможно, причиной тому было его слабое здоровье. Король с тревогой наблюдал за ним. Он боялся, что с Артуром может что-то случиться, ведь тот был для него больше, чем сыном; он был одной из главных причин, по которым народ желал видеть Генриха Королем.

Малолетние наследники были угрозой. Таков был урок веков. Народ всегда хотел сильного короля, у которого были бы сын или сыновья в расцвете сил, чтобы к моменту его смерти нашелся кто-то могущественный, кто занял бы его место.

«Как же я надеюсь, что на этот раз будет мальчик», — молилась Елизавета.

Маргарита уже проявляла себя как довольно властное маленькое создание. Она всё время хотела, чтобы всё было по её, и неизменно получала желаемое, ибо переросла детскую привычку добиваться своего криком и использовала более хитрые методы, чтобы умаслить стражей детской. Единственным человеком, перед кем Маргарита, казалось, испытывала некий трепет, была её бабка, графиня Ричмонд, ибо ребенок был достаточно проницателен, чтобы распознать леди, которой следует повиноваться; и хотя она избегала подчинения, когда только могла, она знала, когда это было выгодно.

Елизавета молилась, чтобы здоровье Артура поправилось, а нрав Маргариты укротился, и размышляла о том, каким будет новый ребенок.

Ей нравилось в Гринвиче — месте, конечно, менее важном, чем Уинчестер, родина Артура, или Вестминстер, где родилась Маргарита. Но, в конце концов, это был всего лишь третий ребенок.

Здесь, среди зеленых полей, через которые извивалась река, царил покой. Она не удивлялась, что римляне, увидев это место, назвали его Греновикум, а позже саксы дали ему имя Гренауик — Зеленый город. Это место было королевской резиденцией еще со времен Эдуарда Длинноногого и с тех пор становилось всё популярнее. Генрих расширил дворец и, поскольку река подступала все ближе, возвел кирпичную стену вдоль набережной. Башню в парке начали строить много лет назад, но закончили только при Генрихе. Теперь он говорил о строительстве монастыря для Серых братьев, живших в этой округе. Казалось странным, что Генрих помышляет о трате денег на подобные вещи, ибо обычно он был так бережлив и ненавидел, когда средства, как он всегда говорил, «пускают на ветер». Но это было другое. Это приумножало богатство страны. Он говорил: «Важно, чтобы мы сохраняли наши здания».

Она была рада. Было приятно видеть старый дворец таким, каким он должен быть. Жители Гринвича тоже были довольны и восхищены тем, что она приехала сюда для родов.

В тот июнь стояла жара; в комнате было душно, но, разумеется, все окна приходилось держать закрытыми. Таковы были приказы графини Ричмонд, утверждавшей, что они всегда должны соблюдать придворный этикет.

— Предоставь всё мне, — говорила графиня. — Всё, что ты должна сделать, моя дорогая, — это родить здорового мальчика.

— Молю Бога, чтобы так и случилось, — горячо отвечала она.

В Лондоне народ косила потливая горячка, и Король очень беспокоился, чтобы она поскорее перебралась на более прохладный и свежий воздух Гринвича, так что здесь, в этом дворце с высокими окнами с импостами и чудесным терракотовым оттенком плиточных полов, она чувствовала себя уютно и безопасно. Ей оставалось лишь находиться в своих покоях в окружении фрейлин и ждать.

Утешало знание, что графиня Ричмонд рядом.

«О Господи, — продолжала молиться она, — пусть это будет мальчик».

И в жаркий июньский день её молитвы были услышаны.

Ребенок родился; крепкий, полный сил, он оповестил замок о своем появлении пронзительным криком всего через несколько минут после рождения.

Король прибыл в Гринвич. Это был счастливый день. Новорожденный оказался желанного пола и казался таким же здоровым, какой росла его сестра Маргарита. Еще одно прибавление в детской, и это мальчик! За это стоило благодарить Господа.

Его рождение, разумеется, не имело той же важности, что рождение Артура, но он был сыном Короля, и хотя при жизни Артура ему отводилось второстепенное значение, всегда было разумно иметь сыновей про запас.

Поэтому Король был доволен, и хотя празднества в честь ребенка не могли сравниться с теми, что возвестили о рождении наследника престола, они должны были соответствовать его рангу второго сына Короля.

***

Было решено крестить мальчика всего через несколько дней после рождения, что всегда было мудрым шагом, ибо так много с виду здоровых детей умирало внезапно без видимых причин. Епископ Фокс прибыл в Гринвич специально для проведения церемонии, и церковь обсервантов была по этому случаю особо украшена. Король приказал доставить купель из Кентербери, и на полу расстелили ковры — особая роскошь и диковинка для тех, кто их видел и привык к лежащему там тростнику.

Маленького мальчика осторожно освободили от одежд и поднесли к купели, в которую его окунули, и все присутствующие дивились размерам младенца и замечали, что он совершенен во всем.

Епископ Фокс объявил всем собравшимся, что нарекает мальчика Генрихом.

Генрих. Хорошее имя — имя его отца.

Лишь ребенок оставался равнодушен и, несмотря на свой крайне юный возраст, взирал на происходящее со спокойной отстраненностью.

Завернутого в белые одежды, его отнесли из церкви обратно во дворец. Музыканты шествовали перед ним, играя на трубах и барабанах, вплоть до приемного покоя Королевы, где Генрих и Елизавета — не присутствовавшие на церемонии в церкви — ждали процессию.

Ребенка поднесли к Королеве, она взяла его на руки и прошептала благословение. Затем Король взял ребенка и сделал то же самое.

Все присутствующие смотрели с улыбкой.

— Да здравствует принц Генрих, — прошептала графиня Ричмонд, и этот возглас подхватили во всем зале.

***

Жизнь Вдовствующей королевы текла не гладко с тех пор, как она потеряла короля Шотландии. Она внезапно осознала, что дни ее власти миновали. Вряд ли Король теперь найдет ей другого мужа. Она не могла смириться с тем, что проведет остаток жизни в монастыре. Но, похоже, таков был замысел Короля и его властной матери; и раз такова их воля, ей будет очень трудно этого избежать.

Большую часть дней она проводила в грезах о прошлом. Печально, когда женщина, некогда пленившая короля, доходит до такого, думала она.

Она была не так уж стара. Правда, пятидесяти ей уже не видать, но она все еще была красива, всегда помнила о своей выдающейся красоте и стремилась сохранить её. Будь ей пятьдесят пять, она точно не выглядела бы на этот возраст. И всё же в последнее время она начала чувствовать его. Появились необъяснимые мелкие боли, одышка, то тут, то там кольнет.

Старость! Как это утомительно. Если бы только она была молода, как тогда, в лесу Уиттлбери. Но нужно перестать предаваться мыслям о прошлом. Но разве могла она не думать, когда прошлое было таким захватывающим, волнующим, полным приключений... а теперь... кто она? Всё еще королева, мать королевы... но королева, ставшая орудием в руках холодного сурового человека, совершенно невосприимчивого к чарам и мудрости своей тещи.

Конечно, дело в той женщине. Разумеется, мать Королевы должна иметь такой же вес, как мать Короля... или должна была бы, учитывая, что у Королевы куда больше прав на престол, чем у Короля, который фактически получил его благодаря браку с дочерью Елизаветы Вудвилл.

Это старая история, и, возможно, не стоило прокручивать её в голове бесконечно. И всё же, как удержаться? Что еще делать в монастыре, кроме как заново переживать былое величие?

Однажды утром, проснувшись, она закашлялась, и в течение дня ей было очень трудно дышать. Служанки обложили её подушками, и это принесло небольшое облегчение, но к вечеру она почувствовала сильную слабость.

Она подумала: «Неужели это конец? Так приходит смерть?»

Она думала о короле Эдуарде, который был так силен и здоров, а потом с ним случился апоплексический удар, спровоцированный, как она была уверена, известием о том, что король Франции нарушил договор и их дочь не станет мадам дофиной. Но он оправился и казался здоровым... а вскоре после этого внезапно умер, простудившись на рыбалке.

Лучше, если смерть приходит быстро. Кто захочет пережить свою власть? Уж точно не та, кто наслаждалась ею так полно, как Елизавета Вудвилл. Но мысль о смерти отрезвляла, когда вспоминались все совершенные грехи, всё, что следовало сделать, и всё, что осталось несделанным.

Женщине нужно жить... пробиваться, особенно если после большого успеха её настигают невзгоды.

Но она пережила свою власть... и свое богатство. Ей почти ничего не осталось после того, как она обеспечивала своих девочек. Всё было бы иначе, если бы на трон взошел её сын... маленький Эдуард V. «Маленький сын, что случилось с тобой там, в Тауэре? Какая темная тайна скрыта от меня? Ты был радостью нашей жизни, когда родился в Убежище, пока твой отец был за морем, стремясь вернуться и вернуть свой трон. Ты был слаб здоровьем. Я знаю, ты страдал от боли. Я радовалась, что с тобой в Тауэре твой брат Ричард. Ты так хотел, чтобы он был с тобой. Но если бы я не отпустила его к тебе... может быть, он был бы сейчас с нами».

В глубине души она признавала, что отпустила его ради собственной свободы. Ей поставили ультиматум. А если бы она удержала Ричарда? Стал бы он Королем? Никогда. Тюдор всё равно пришел бы и захватил трон.

Если бы Эдуард был жив сегодня, что бы он подумал? Первым делом он взялся бы за оружие и изгнал Тюдора с трона. Он увидел бы красную розу, втоптанную в пыль, и торжествующую белую.

Но белая роза жила в жене Генриха, нынешней Королеве. В этом и заключалась ирония. Ланкастер и Йорк правят бок о бок, но для Йорков эта власть лишь символическая. Настоящей властью обладал Ланкастер в лице Генриха Тюдора.

Боль в груди усиливалась.

— Я хотела бы видеть своих дочерей, — сказала она.

Первой пришла Сесилия. Она опустилась на колени у кровати, встревоженная тем, каким бледным и осунувшимся стало прекрасное лицо.

— Дорогая матушка, — сказала она, — ты должна поправиться.

— Чувствую, мне уже не поправиться, дитя мое, — ответила Елизавета. — Это конец. Не смотри так печально. Всем нам когда-то приходится уходить, а я прожила хорошую жизнь. Где Королева?

— Она удалилась в родильные покои. Её срок совсем близок.

— Она исполняет свой долг перед Тюдором. Я слышала, юный Генрих процветает.

— Да, воистину. Он и Маргарита — прекрасные здоровые дети. Хотела бы я сказать то же самое об Артуре.

— Я никогда не верила в пользу этих наглухо закрытых комнат, но графиня настояла.

— Маргарита и Генрих родились в тех же условиях, — мягко напомнила ей Сесилия. — Дорогая матушка, не стоит ли тебе отдохнуть?

— Впереди меня ждет долгий отдых. Сесилия, я рада, что ты обеспечена. Лорд Уэллс — хороший муж?

— Лучший из мужей.

— Тогда тебе повезло. И ты, полагаю, ни в чем не нуждаешься. Он очень богат.

— Нам очень удобно и мы счастливы, матушка.

— Жаль, что остальные не были чуть старше, чтобы я могла увидеть их устроенными.

— Елизавета позаботится о них.

— Она должна, когда я больше не смогу этого делать. Мне почти нечего оставить, Сесилия. Ты застала меня в крайней нищете. Я становилась всё беднее и беднее.

— Но разве отец не обеспечил тебя всем необходимым?

— Когда Йорк проиграл Ланкастеру... я лишилась многого из того, что он мне оставил. Личное имущество твоего отца в руках твоей бабки. Сесилия Йоркская — одна из самых алчных старух, о каких я когда-либо слышала.

— Не думай сейчас о деньгах, дорогая матушка. Побереги голос.

Вдовствующая королева улыбнулась и кивнула.

— Сядь у моей кровати, дитя моё, — сказала она. — Возьми меня за руку. Я нежно любила всех вас... гораздо сильнее, чем выказывала это.

— Мы были так счастливы в детстве, дорогая матушка. Вы с отцом были для нас словно бог и богиня. Мы считали вас совершенством.

— Мы не были совершенны, дитя мое, но, что бы ни говорили, мы были любящими родителями.

Следом прибыла семнадцатилетняя Анна с сестрами Екатериной и Бриджит, самой младшей, приехавшей из своего монастыря в Дартфорде, чтобы быть у постели матери. Анна тревожила Вдовствующую королеву, ибо ей исполнилось семнадцать — возраст для замужества. Кто позаботится о ней теперь? Это должна сделать королева Елизавета. Екатерине было одиннадцать; у неё еще было время. Лишь будущее Бриджит было обеспечено, ибо она готовилась принять постриг.

Елизавета смотрела на них затуманенным взором. Её любимые дети. Неужели всего одиннадцать лет назад Эдуард был жив, и они радовались рождению этой дочери?

Она протянула к ним руки. Младшие девочки смотрели на неё с испугом и смятением. «Они никогда прежде не видели её такой, бедняжки, — подумала Сесилия. — Она выглядит такой больной. Кажется, это и вправду конец».

— Благословляю вас, дорогие дочери, — сказала Вдовствующая королева. — Думаю, меня не станет ещё до Троицы.

— Куда ты отправишься? — спросила Екатерина.

— Надеюсь, на Небеса, милое дитя.

Маленькие девочки заплакали, а Бриджит опустилась на колени у кровати и начала молиться, как видела это у монахинь.

— Прощайте, мои дорогие. Запомните: ничьи родители не любили своих детей сильнее, чем Король и я любили вас. На нашу долю выпали печальные события, но мы должны стойко их переносить... Ваша сестра, Королева, позаботится о вас.

Екатерина сказала:

— Дорогая матушка, думаю, мне стоит послать за священником.

На следующий день Елизавета Вудвилл скончалась.

***

Было Троицыно воскресенье, когда тело Вдовствующей королевы повезли по реке в Виндзор.

Похороны были очень скромными. Гроб встретил лишь священник колледжа, и некоторые йоркисты, пришедшие проводить в последний путь королеву великого Эдуарда, шептались меж собой, что такой катафалк впору лишь простолюдинам.

Так король Генрих чтит дом Йорков? К чему все эти разговоры о сплетении роз — объединении белой и алой, — если королеву-йоркистку хоронят не пышнее, чем самого простого купца?

В следующий вторник в Виндзор прибыли дочери Елизаветы Вудвилл — Екатерина, Анна и Бриджит. Сесилия в то время нездоровилась, но вместо неё приехал её муж, лорд Уэллс.

Само погребение провели с наименьшими затратами. Даже певчим, нанятым для исполнения заупокойных песнопений, не предоставили траурных одежд, и они явились в своем рабочем платье. Это было неслыханно для королевской особы — тем более для королевы.

Ропот стоял великий. «Королеве следовало бы обеспечить матери достойный траур, — говорили многие. — У Королевы нет власти, а Король — скряга».

Но, по крайней мере, её похоронили там, где она и желала быть — в Часовне Святого Георгия, рядом с мужем, королем Эдуардом IV.

***

Генрих испытал облегчение. Теща всегда вызывала у него беспокойство. Он никогда не доверял ей, и его подозрительный ум рисовал картины, где она становилась центром интриги с целью свергнуть его с престола. Вражда между Елизаветой Вудвилл и графиней Ричмонд была чем-то большим, чем женская перебранка. Графиня видела в этой женщине опасность, ибо её собственная жизнь, как и жизнь её сына, приучила её ждать беды.

Но теперь Елизавета Вудвилл была мертва; Королева разрешилась от бремени еще одним ребенком — девочкой, Елизаветой, на сей раз такой же хрупкой, как Артур. Король был благодарен за крепких Генриха и Маргариту, доказывающих, что они способны производить на свет здоровое потомство. Четверо — хорошее число, а Королева еще молода, и её некоторая слабость, похоже, не сказывалась на способности к деторождению.

Ему также казалось, что на континенте его начинают воспринимать как внушительную фигуру в мировой политике. Король Франции только что выказал ему здравое уважение; и Генрих был в восторге, поскольку это избавляло его от необходимости воевать.

Он был втянут в соглашение с Императором Священной Римской империи Максимилианом, а также с Изабеллой и Фердинандом. Он особенно жаждал дружбы испанских монархов, ибо видел в союзе с ними оплот против извечного врага, французов, и всё ещё надеялся на брак между их дочерью Екатериной и своим Артуром. Он ненавидел войну, считая её бессмысленной и дорогостоящей, но дошел до точки, когда отступить стало невозможно.

Дадли и Эмпсон сказали, что придется собрать деньги с народа. Странный и отрезвляющий факт: хотя люди неохотно платили налоги на развитие ремесел, они готовы были раскошелиться ради войны, и многие сквайры продавали часть своих имений, чтобы снарядиться в поход. Почему? Неужели они думали, что принесенная добыча окупит расходы, или это просто жажда битвы? Война никому не приносит добра — такова была теория Генриха; и он не мог понять, почему, когда это было так убедительно доказано веками, люди всё ещё желали предаваться ей.

Но поскольку избежать этого оказалось невозможно, он высадил армию во Франции и осадил Булонь, и хотя это не принесло особого успеха, так как город был очень хорошо укреплен, французский король запросил мира, предложив оплатить расходы Генриха и выплатить некую сумму, если тот уйдет с поля боя.

Приобретение денег всегда доставляло Генриху удовольствие, а получить их без потери людей или снаряжения казалось возможностью, ниспосланной небесами.

Находились люди, роптавшие против этого, ибо подобные операции, столь прибыльные для вождей, едва ли были выгодны тем, кто продал часть своих имений ради участия в походе, а затем вернулся с пустыми руками.

Однако Генрих был в восторге. Он принял предложение, заключил мир и вернулся в Англию.

Именно тогда, когда он поздравлял себя в компании преданных и дельных государственных мужей Дадли и Эмпсона, он получил известие, разрушившее его покой.

Какой-то молодой человек представился пэрам Ирландии, заявив, что он — Ричард, герцог Йоркский, второй сын короля Эдуарда IV, чье исчезновение вместе с братом вызвало столько толков несколько лет назад.

Его брат — который на самом деле был Эдуардом V, — заявил этот молодой человек, был убит. Но он, второй сын, спасся. Он называл себя Питер Уорбек и оставался в безвестности до тех пор, пока не настал подходящий момент занять трон.

Теперь он собирал армию — он заручился поддержкой влиятельных людей, включая герцогиню Бургундскую, — и собирался отнять трон у узурпатора Генриха Тюдора, занимающего его ныне.

Душевный покой окончательно покинул Генриха. Вот еще один. Это ложь... ложь. Никто не знал этого лучше, чем он сам.

Ричард Йоркский — второй из Принцев в Тауэре — мертв, он знал это. Но как объяснить стране, почему он в этом так уверен?

И был ли это очередной Ламберт Симнел? Нет... конечно, нет. Ламберт Симнел был обречен на провал с самого начала.

Что-то подсказывало Генриху, что это дело куда серьезнее, и он знал, что его враги готовятся нанести удар.

Ему приходилось постоянно оглядываться, ожидая, откуда прилетят удары.

Он не думал, что угроза придет от имени одного из маленьких Принцев в Тауэре.

Питеру было десять лет, когда Фрамптоны прибыли во Фландрию. Он был смышленым мальчиком, высоким и красивым, с густыми золотистыми волосами и очень живыми голубыми глазами. Его отец, Джон Уорбек, служил таможенным чиновником, а мать Катарина была женщиной неглупой. У них было несколько детей, иначе они смогли бы сделать для Питера больше; а так его определили в несколько благородных домов, чтобы там он обучился ремеслу хорошего оруженосца.

После битвы при Босворте, когда в Англии случился переворот и дом Плантагенетов, правивший с тех пор, как Генрих II взошел на трон в 1154 году, был повержен и сменен Тюдорами, среди тех, кто счел необходимым покинуть Англию, были сэр Эдуард и леди Фрамптон. Они были столь ревностными приверженцами дома Йорков, что обязались приложить все силы, дабы вернуть этому дому власть, если это будет хоть сколько-нибудь возможно.

Обосновавшись в Турне, во Фландрии, они сумели перевезти с собой большую часть своего богатства; их приняли весьма радушно, и они взяли к себе в дом несколько человек на службу.

Привлекательная внешность и удивительно приятные манеры Питера обеспечили ему место, и очень скоро он стал любимцем леди Фрамптон.

— Ты напоминаешь мне нашего великого короля Эдуарда, — говорила она ему. — Он был исключительно красив. Народ любил его. Его смерть стала величайшей трагедией, какая только могла постичь Англию. И, Питер, ты похож на него.

Питер был польщен и жаждал узнать всё, что только мог, о красивом Короле, с которым у него было столь сильное сходство.

Леди Фрамптон всегда была готова поговорить с ним. Когда она выезжала на конную прогулку, Питер сопровождал её в качестве конюха, и она часто посылала за ним в дом, чтобы побеседовать.

Ей было очень приятно иметь такого внимательного слушателя, и она была только рада поговорить о прошлом, ибо настоящее казалось совершенно безнадежным.

— Если бы только, — любила повторять она, — по какой-то счастливой случайности мы могли изгнать узурпатора Тюдора с трона.

Питер задавал множество вопросов о покойном короле Эдуарде, на которого он был так похож.

— Полагаю, — сказала леди Фрамптон, — Король бывал во Фландрии. Я готова поклясться, Питер, что он увлекся какой-нибудь фламандской девой, и ты стал результатом этого увлечения.

— Моя матушка — весьма добродетельная супруга.

— Знаю... знаю. Но иногда те, кого мы считаем своими родителями, таковыми не являются. Ты понимаешь, о чем я, Питер? Представь, что женщину, которую ты считаешь матерью, попросили позаботиться о ребенке... ребенке, который довольно таинственно появился на свет. Представь, что этот ребенок был плодом связи неких лиц, которые не смели раскрыть свои имена.

Если это и было нелепым предположением, леди Фрамптон отказывалась признавать сей факт. У Эдуарда было много бастардов, но он никогда не делал из этого тайны. Ему не перед кем было отчитываться, и даже его Королева знала о его похождениях на этом поприще и понимала, что должна закрывать на них глаза.

И всё же вести такие беседы было интересно, и мальчика очень радовала перспектива иметь отцом короля. Он хотел знать о сыновьях, которые были у Эдуарда от Королевы, и почему они не восстали и не отняли трон у этого несносного Тюдора.

— Они исчезли... Это великая тайна, ибо, насколько я слышала, никто пока не нашел ответа на этот вопрос. Ричард III объявил детей незаконнорожденными. Двух мальчиков поместили в Лондонский Тауэр. С тех пор их никто не видел.

— Король Ричард убил их?

Леди Фрамптон вознегодовала:

— Ричард был добрым королем-йоркистом — братом Эдуарда. Он никогда не убил бы собственных племянников. Это сделал Тюдор. Видишь ли, пока они были живы, они представляли для него угрозу. Старшим из мальчиков был Эдуард V; его младший брат был герцогом Йоркским. И если Эдуард умер, оставался еще Ричард Йоркский, имевший преимущество перед этим Тюдором.

— Значит, он держал их в заточении в Тауэре.

— Да... и никто не знает, что с ними сталось.

— Если бы они были живы, разве они не объявились бы?

— Возможно, однажды они так и сделают.

— И вы говорите, миледи, что я похож на них?

— Весьма похож. У них были длинные светлые волосы... точь-в-точь как у тебя. И определенная осанка...

Питер был очень горд. Он тщательно следил за своей внешностью, за своей походкой; он наблюдал за дворянами и подражал им.

Леди Фрамптон заметила сэру Эдуарду, что мальчик с каждым днем выглядит всё более царственно.

Когда Фрамптоны отбыли в Португалию, Питер поехал с ними. У него было огромное желание увидеть мир. Разговоры леди Фрамптон о его сходстве с Принцами взрастили в нем амбиции, и у него возникло чувство, что он может оказаться в центре великих событий. Он грезил о себе, и порой его мечты казались реальнее повседневной жизни.

Он пробыл в Лиссабоне недолго, когда познакомился с рыцарем по имени Питер Варц де Конья — изрядно потрепанным в боях джентльменом, потерявшим глаз, который показался юному Питеру одним из самых интересных людей, которых он когда-либо встречал. Рыцарь тоже заметил царственную внешность юного Уорбека и много говорил с ним о недавнем восстании, возглавляемом Ламбертом Симнелом.

— Ясно, что Тюдор неуютно чувствует себя на троне Англии, — сказал он. — И этому не стоит удивляться, учитывая, что прав у него на него маловато.

Питеру нравилось слушать, как Ламберта Симнела, сына пекаря, забрал из лавки отца священник Ричард Саймон, и как тот был в шаге от того, чтобы занять трон Англии.

— Сын пекаря! — вскричал Питер в ужасе. — Как же ему удалось выдать себя за графа Уорика?

— Он был так хорош собой... и умел держать себя. Говорят, он выглядел соответствующе, а когда его научили говорить... как говорит граф — что ж, он вполне мог сойти за самого графа.

— А теперь он всего лишь поваренок.

— Иные скажут, что ему повезло.

— Конечно, он мог бы преуспеть. А если бы преуспел...

— Он не мог преуспеть, потому что настоящий граф Уорик жив и находится в Тауэре как пленник Короля.

— Потому что, — сказал Питер, — у него больше прав на трон, чем у Тюдора. Я нахожу это весьма интересным.

— Не удивлен. С такой внешностью, как у тебя, ты и сам мог бы быть одним из сыновей Эдуарда.

— Разве не странно было бы, будь я им?

— Говорят, у него были дети повсюду. Такой уж он был человек.

— Я бы хотел отправиться в Англию.

— Тебе пришлось бы выучить язык.

— Я немного говорю. Кажется, это дается мне от природы, да и леди Фрамптон многому меня научила.

— Сначала тебе следует отправиться в Ирландию.

— Почему в Ирландию?

— Они всегда поддерживали йоркистов. Ты бы им приглянулся. Они бы подумали, что юный Эдуард V или его брат Йорк вернулись к жизни.

Вскоре после этого в Лиссабон прибыл бретонский купец и остановился на время в доме Питера Варца. Он сообщил им, что держит путь в Ирландию по торговым делам. При упоминании Ирландии глаза Питера Уорбека засияли.

— Это страна, которую я жажду увидеть, — сказал он.

Питер задумался. Возможно ли это? Он не видел причин для отказа. Питер Варц не стал бы стоять у него на пути. Он поведал ему о своем огромном желании увидеть Ирландию, и бретонский купец ответил, что в этом нет никакой трудности. Вскоре он отплывал в Ирландию, и на его корабле найдется место для Питера Уорбека.

Молодому человеку казалось, что во всём этом есть некий Божественный замысел. Сперва он был наделен этой чудесной внешностью; затем встретил Фрамптонов; а теперь он на пути в Ирландию.

Бретонский купец гордился интересом, который вызывал его протеже.

— Говорят, он один из сыновей Эдуарда IV, — рассказывал он людям; и вскоре Питера пригласили нанести визит лорду Десмонду.

Лорд Десмонд был влиятельным ирландским пэром, а ирландцы всегда верили, что могут ожидать лучшего обращения от йоркистов, нежели от ланкастерцев. Они хотели самоуправления, и однажды герцог Йоркский намекнул, что считает это возможным. Они были уверены, что Генрих VII никогда этого не дарует. Другое дело, если бы на троне Англии сидел король-йоркист, и они хотели бы увидеть, как это произойдет.

Они поддержали Ламберта Симнела, хотя должно было быть ясно, что он самозванец, но Ламберту удалось доставить неприятности англичанам, а именно это ирландцы любили больше всего на свете.

Граф Десмонд был в восторге от Питера Уорбека.

— Да у тебя йоркистская внешность. Я легко мог бы поверить, что ты один из сыновей Эдуарда. Расскажи мне о себе. Откуда ты родом?

— Я был в Турне с людьми, которых всегда считал своими родителями.

— А они ими не были?..

Питер провел рукой по лбу. Лорд Десмонд заметил, сколь изящны его жесты.

— Всё немного как в тумане... Помню, я был в тюрьме... с братом... Случилась какая-то беда... Я не могу вспомнить... хотя иногда вспышки памяти возвращаются ко мне.

Лорд Десмонд был взволнован.

— Я бы хотел, чтобы ты задержался здесь на время. Есть люди, с которыми я хотел бы тебя познакомить.

Питер почувствовал смесь возбуждения и тревоги. Он знал, что переступил черту, отделяющую фантазию от реальности.

***

Именно лорд Десмонд и ирландские пэры изменили его. Он прошел через великое испытание, говорил он себе. Естественно, что он чувствует себя именно так. Прошлое начинало проступать, и становилось всё труднее отличить то, что случилось на самом деле, от того, что он хотел бы, чтобы случилось.

То, что он благородного происхождения, все были готовы признать. Лорд Десмонд учил его бегло говорить по-английски с подобающим акцентом.

Ирландские пэры обсуждали юношу.

— Он не может быть сыном Кларенса, потому что тот всё еще в Тауэре, — сказал Десмонд, — где он томится с момента восшествия на престол Тюдора — разумеется, по той единственной причине, что у него больше прав на трон, чем у Генриха. Но он может быть одним из сыновей Эдуарда IV... тех самых Принцев, которых держали в Тауэре. Никто не знает, что с ними сталось.

Это казалось весьма вероятным. Мог ли он быть Эдуардом V? Достаточно ли он взрослый для этого? Казалось гораздо более вероятным, что он младший брат, Ричард, герцог Йоркский.

А если он был юным герцогом Йоркским, то фактически являлся истинным королем Англии, при условии, что его брат Эдуард V мертв.

Это был захватывающий замысел. Именно то, что искали ирландские пэры. Им нужен был претендент-йоркист на трон; они всегда были готовы к драке; и не было ничего, что нравилось бы им больше, чем доставлять неприятности английскому Королю.

Более того, если они предъявят истинного короля Англии, возглавят восстание против Тюдора и посадят юного Короля на трон, он не забудет, чем обязан Ирландии.

Лорд Десмонд постоянно находился в обществе Питера Уорбека. Они беседовали о делах Англии и Ирландии и решили, что произошло следующее: Питер (его настоящее имя было Ричард Плантагенет) был помещен в Тауэр своим дядей Ричардом III. Когда Генрих Тюдор выиграл битву при Босвортском поле, он задумал убить двух маленьких мальчиков — что он и должен был сделать, ибо собирался жениться на их сестре; чего он не мог сделать, будь она незаконнорожденной (как провозгласил их семью Ричард III), а если она не была незаконнорожденной, то и ее братья тоже; а если так, то они — истинные наследники престола. Итак, вот что, по словам Питера Уорбека, произошло.

Двух маленьких Принцев вывели из Тауэра и передали неким джентльменам, получившим приказ убить их. Приказ был исполнен в отношении старшего — короля Эдуарда V. Его брату, Ричарду, герцогу Йоркскому, повезло больше. Джентльмен, которому было поручено убить его, обнаружил, что не может совершить столь гнусное деяние, ибо был глубоко тронут бесхитростностью мальчика и не мог заставить себя погубить такую невинность. Он заплатил двум людям, чтобы те увезли мальчика, лишили его имени и дали новое. «Поклянитесь, что восемь лет вы не раскроете его историю, — было сказано им. — Только на этом условии ему сохранят жизнь».

Так мальчика увезли за границу; он скитался и в конце концов попал в дом Уорбеков, которые приняли его как сына.

История выглядела правдоподобной — по крайней мере, достаточно хорошей для начала.

Настал день, когда речь и манеры Питера стали настолько безупречны, что лорд Десмонд решил: пора действовать. Он предложил отправить послания государям Европы, объявляя о том, что младший сын Эдуарда IV, о чьей смерти — как и о смерти его брата — долгое время ходили таинственные слухи, объявился и готов заявить права на трон Англии. Его брат был убит, но чудом Ричард, герцог Йоркский, спасся. Как истинный король Англии он просил тех, в ком видел друзей и кто желал торжества справедливости, помочь ему вернуть своё и изгнать узурпатора Тюдора обратно в Уэльс, в безвестность, где ему и место.

Интерес возник мгновенно. Было известно, что положение Генриха Тюдора на троне шатко; король Франции и император Максимилиан были не прочь устроить небольшую смуту в Англии. Всегда разумно занимать королей делами у их собственного порога. Это мешало им вмешиваться в дела других.

Король Шотландии прислал Питеру теплое приглашение посетить его; но прежде чем он успел ответить, пришло другое приглашение — на сей раз от короля Франции.

Это было слишком важно, чтобы отказываться, и Питер без промедления отправился во Францию.

Именно в это время Генрих услышал о происходящем и понял, что должен узнать всё возможное об этом Питере Уорбеке, называющем себя герцогом Йоркским. Генрих прекрасно понимал, что этот человек — лжец. Он мог бы объявить миру, что тот никак не может быть герцогом Йоркским. Но как он может быть так уверен? — спросят они. В этом-то и была суть дела. Генрих был уверен, но не хотел, чтобы причина его уверенности стала известна.

Он разослал шпионов на континент, чтобы выяснить, как далеко зашло дело и кто в нем замешан.

Он помнил, как его презрительное обращение с Ламбертом Симнелом превратило мальчика в посмешище. Это показало людям, как те, кто вознамерился отнять корону у короля, могут закончить тем, что будут следить за вертелами на его кухне.

Он говорил об этом самозванце не гневно, а пренебрежительно, дав ему прозвище Перкин, которым иногда называли тех, кто носил имя Питер.

В придворных кругах и на улицах говорили о Перкине Уорбеке, и имя, данное ему Генрихом, удивительным образом умаляло его значимость.

***

Генрих начал серьезно беспокоиться, когда узнал от своих шпионов, что король Франции принял Перкина Уорбека с почестями, словно тот и впрямь был монаршей особой с визитом. Он знал, что его враги на континенте только и ждут его падения. Это был вечный кошмар. В ранние годы он боролся за трон, а когда он наконец добился его, то обнаружил, что настоящие беды только начались. Вечно следить за врагами, постоянно гадая, кто строит козни, пребывать в постоянном страхе покушения... разве об этом он мечтал все те годы в изгнании?

Но теперь он должен идти до конца. Он должен удержать трон ради своего сына, будущего короля Артура, ради дома Тюдоров.

Кто-то мог бы отмахнуться от этого нелепого самозванца, рассказать миру, что он лжец и мошенник — и назвать причину, по которой это является непреложной истиной, если потребуется.

Иногда убийство совершается в интересах мира. Генрих мог уверить себя, что лишь в таких обстоятельствах он пойдет на этот грех. Он хотел быть хорошим, сильным королем; он хотел принести процветание Англии; он хотел оставить после себя великую страну, когда умрет. Он хотел, чтобы у Артура жизнь была легче, чем у него. Разве это неправильно? Что случалось со странами, которыми правили малолетние? Всегда случалась беда. Оглядываясь на историю, этот урок был очевиден. Он пришел к трону через завоевание. У него были права. Он происходил от великих британских королей Артура и Кадвалладра; его мать происходила от Джона Гонта, а его бабка была королевой Англии и дочерью короля Франции. Разве этого недостаточно?

Со временем народ поймет, что рассудительный король, стремящийся делать то, что лучше для людей, более достоин править, чем какой-то мальчишка с милыми манерами — даже будь он истинным сыном Эдуарда IV, коим этот смехотворный юнец Перкин определенно не являлся.

Был один луч света. Французский король жаждал завершить Этапльский мирный договор, и Генрих отказался подписывать его, пока Карл не пообещает, что не окажет ни помощи, ни убежища претендентам на английский трон.

По крайней мере, это была маленькая победа.

Карл подписал договор, и в результате Перкина Уорбека с его сторонниками попросили — весьма вежливо — покинуть Францию.

Перкин так и поступил, но он уже получил приглашение посетить Маргариту, герцогиню Бургундскую.

***

Герцогиня Бургундская, сестра Эдуарда IV, была женщиной волевой и после смерти мужа стала весьма могущественной.

Она была предана своей семье. Как и все они, она обожала своего старшего брата Эдуарда, и одним из величайших огорчений в ее жизни была ссора между Эдуардом и их братом Джорджем, герцогом Кларенсом, которая закончилась тем, что Кларенса утопили в бочке с мальвазией в Тауэре. Говорили, что это был несчастный случай, так как он был горьким пьяницей, и предполагалось, что он упал в бочку во время одного из своих запоев. Маргарита не знала, верить этой истории или нет, но подозревала, что Джордж стал угрозой, и Эдуард устранил его по этой причине.

Это печалило её. Семьи должны держаться вместе. Конечно, она не могла винить Эдуарда, ибо знала, что Джордж представлял для него опасность, но она горько оплакивала его. Она переключила внимание на развитие искусств и поощрение печатника Кэкстона в его трудах, позже послав его к Эдуарду печатать книги в Англии. Она получила лицензии для англичан на вывоз волов и овец во Фландрию, а также шерсти без уплаты таможенных пошлин. Она хотела дружбы и торговли между Фландрией и Англией; и благодаря своему родству она это получила.

А затем пришел Тюдор. Он убил её брата Ричарда, и это стало концом дома Плантагенетов, что разбило ей сердце. Мысль о том, что благородный Дом, к которому она принадлежала, был отвергнут ради этого выскочки Тюдора, была невыносима. Она ненавидела Генриха Тюдора. Он был мелочным и алчным; полная противоположность её брату Эдуарду. Эдуард был великодушным, романтичным, красивым, приятным... совершенным мужчиной. А этот Тюдор — скряга, который мало о чем думал, кроме стяжательства. Он был щуплым, тогда как Эдуард с возрастом раздался в теле, но в молодости обладал фигурой бога. Она никогда не видела Генриха Тюдора и не хотела, но слышала много его описаний — бледная сухая кожа, сероватые глаза, холодные, как зимнее море, и рыжевато-каштановые волосы. Некрасивый мужчина, но способный быть безжалостным, если ему перейти дорогу.

«Я перейду ему дорогу, — подумала Маргарита. — Будь у меня шанс, я бы изгнала его с трона».

Более того, имелась и личная обида, ибо, захватив корону, Генрих конфисковал большую часть приданого, которым наделил её Эдуард, когда она выходила замуж за герцога Бургундского. Было невыносимо думать, что то, что должно принадлежать ей, находится в руках этого человека; и она весьма радушно принимала при своем дворе всех недовольных йоркистов, прибывавших из Англии. Все они ненавидели монарха-Тюдора и вечно искали способы свергнуть его, и могли быть уверены, что найдут сочувствующего слушателя в лице герцогини Бургундской.

Поэтому, когда прибыл Перкин Уорбек, она была готова к встрече.

Она нежно обняла его, затем отстранила на расстояние вытянутой руки, чтобы лучше разглядеть.

— Племянник мой, — сказала она. — Мы часто гадали, что с тобой сталось. Ты так похож на своего отца, что я плачу, глядя на тебя. Я благодарна, что ты пришел ко мне. Скоро ты получишь то, что принадлежит тебе по праву. Ты найдешь здесь друзей, которые только и ждут возможности помочь тебе.

Так при дворе герцогини с Перкином обращались так, словно он и впрямь был её племянником. Он поведал историю своих скитаний после того, как человек, выбранный для его убийства, позволил ему уйти свободным. Он говорил о Фрамптонах, которые приютили его и первыми заставили понять, что он должен что-то предпринять и спасти свою страну от правления Тюдора.

— Так и будет, — твердо сказала герцогиня. — Мы соберем армию. Ты увидишь, что у тебя много помощников.

Она держала его при себе. Всюду, куда бы она ни направлялась, она представляла его как Белую Розу, принца Англии, короля Ричарда IV. Она непрестанно говорила с ним о своем брате короле Эдуарде, о том, как он жил; она рассказывала ему всё, что знала о семье этого короля, и Перкину казалось, что жизнь Ричарда Йоркского для него реальнее, чем жизнь Перкина Уорбека из Турне. Он начал верить, что действительно был в Убежище со своей семьей; он почти мог вспомнить, как его отправили в Тауэр к брату; он видел лицо матери, искаженное горем; он чувствовал её слезы на своем лице, когда она целовала его, передавая тюремщикам.

С Маргаритой он был герцогом Йоркским. Питер Уорбек стал лишь личиной, которую он носил, ожидая момента объявить о себе.

***

Генрих, пристально следивший за событиями, тревожился всё больше и больше.

Он должен был действовать. Бесполезно просить Маргариту Бургундскую прекратить эту нелепую шараду. Она хотела сместить его с трона, он всегда это знал; и что могло подойти ей лучше, чем создать собственную марионетку?

Он мог принести неприятности Фландрии и, вопреки здравому смыслу, решил так и поступить. Он запретил все контакты между Англией и Фландрией и изгнал всех фламандцев из Англии.

Это была ошибка, и она привела жителей Лондона в ярость. Бунтов удалось избежать с большим трудом, но это научило Генриха тому, как легко можно подбить народ на восстание против него, и что любой из этих претендентов, вовсе не имеющих прав на трон, может погубить и его самого, и страну.

— Бессмысленно отмахиваться от этого Перкина, — сказал он своему лорду-камергеру сэру Уильяму Стэнли. — Он опаснее Ламберта Симнела. Легко пренебрежительно говорить о Перкине, как мы говорили о поваренке, который сейчас на кухне, но эти мелкие авантюристы создают проблемы.

— Воистину так, милорд, — ответил Стэнли, — но этот малый — никто, и большинство людей это знают.

— Мой добрый Стэнли, вы приписываете людям слишком много здравого смысла. Есть те, кто поддержит любое дело, каким бы шатким оно ни было, просто потому что находят удовольствие в раздорах. Никогда не знаешь наверняка, откуда ждать беды в следующий раз.

— Сир, вы твердо сидите на троне. Потребуется огромная сила, чтобы сдвинуть вас.

Король улыбнулся Стэнли. Он хотел бы обладать его уверенностью. Добрый Стэнли. Он многим ему обязан и недавно сделал его рыцарем ордена Подвязки. Он сомневался, был бы он там, где сейчас, если бы не Стэнли. Стэнли был в некотором роде членом семьи, ибо его брат женился на графине Ричмонд, став тем самым отчимом Генриха. Именно Стэнли на Босвортском поле покинул Ричарда III и перевел своих людей на сторону Генриха в решающий момент. Можно сказать, он помог посадить Генриха на трон, и Генриху нравилось держать таких людей при себе, поскольку его преследовал страх покушения или восстания тех, кто попытается отнять у него корону.

К ним присоединились Эмпсон и Дадли, которые так хорошо придумывали налоги, коими можно было законно обложить народ, пополняя тем самым казну.

Они улыбались. Они принесли ему добрые вести о крупных суммах, недавно поступивших в казначейство. Но Короля невозможно было вывести из меланхолического настроения.

— Нет смысла копить богатства и создавать процветающую страну, если все наши усилия будут растрачены на войны для подавления претендентов.

— Никто на самом деле не верит, что Перкин Уорбек — герцог Йоркский, — заметил Эмпсон.

— Нам это известно, друг мой, — ответил Генрих, — и моим врагам на континенте это известно не хуже нашего, но им на руку поддерживать его, снабжать тем, что ему нужно, дабы выступить против меня. У меня есть подозрение, что он не лишен друзей и в этой стране.

— Этого не может быть! — вскричал Дадли в ужасе.

— Невозможно! — эхом отозвался Стэнли.

— Я не обладаю вашей доверчивостью, друзья мои, — произнес Король. — Вокруг меня есть определенные люди, в чьей верности я уверен... кто доказал свою преданность... но за этим кругом...

Он с одобрением посмотрел на троих мужчин, которые сочувственно кивнули.

— Мы должны быть начеку, — сказал Стэнли. — Мы усилим бдительность, и позвольте заметить, милорд, что этот ваш замысел относительно принца Генриха станет ответом этим людям на континенте.

— Я тоже так подумал, — сказал Король.

— Мы постараемся, чтобы это не было слишком накладно, — заметил Эмпсон.

— В подобном случае, по моему мнению, не следует создавать впечатление скупости, — возразил Стэнли. — По правде говоря, милорд, я пришел с предложениями касательно турниров, которые непременно должны последовать. И Принцу понадобятся особые наряды.

— Мы обсудим эти вопросы, — сказал Генрих, — и когда примем решение, передадим счета нашим добрым друзьям...

Эмпсон и Дадли склонили головы и, поняв, что их присутствие при обсуждении приготовлений не требуется, испросили позволения удалиться и оставили Короля наедине с его лордом-камергером.

Позже Генрих вновь призвал своих юристов-финансистов, чтобы обсудить стоимость планируемых церемоний, и, когда они просмотрели предполагаемые расходы, снова всплыла тема Перкина Уорбека. Казалось, Король просто не мог надолго оставить её. Она явно занимала все его мысли.

— Чем больше я думаю об этом, тем больше уверяюсь, что среди нас есть враги, — сказал он. — Вполне вероятно, что они планируют помочь Перкину, когда тот попытается высадиться.

Его министры выглядели мрачными.

— Если бы мы могли узнать, кто они...

— Я намерен это сделать, — заявил Король. — Вот почему я расставляю шпионов на каждой дороге, ведущей в Дувр. Я приказал обыскивать всех путников. Таким образом мы сами получим послания, предназначенные для наших врагов.

— Великая задача, сир.

— Мы постоянно сталкиваемся с великими задачами — и эта, так уж вышло, очень важна... для всех нас. Лондонцы уже возмущены прекращением торговли с Фландрией.

И Дадли, и Эмпсон молчали. Они не считали это удачной мерой лишь для того, чтобы досадить Маргарите Бургундской. Сама Англия страдала от потери торговли, чего Король желал меньше всего. Это показывало, как глубоко он страшился этого Перкина Уорбека.

— А ваши шпионы на дороге в Дувр что-нибудь обнаружили?

— Пока нет. Но я надеюсь.

Его надежды оправдались, ибо вскоре шпионы нашли то, что искали. Когда он прочел письма, которые везли из Фландрии для лорда Фицуолтера, он пришел в ужас.

Письма были написаны сэром Робертом Клиффордом, человеком, которого он знал и которому доверился бы. Он был с армией во Франции, бегло говорил на языке и служил переводчиком. Генрих поручился бы за его верность. Страшным ударом стало открытие, что он не знает, с какой стороны ждать врагов.

Клиффорд писал: «Я вступил в контакт с Претендентом. Он так похож на покойного короля Эдуарда IV, что должен быть его сыном. У меня нет никаких сомнений, что человек, которого Генрих Тюдор презрительно именует Перкином Уорбеком, на самом деле Ричард IV».

Далее в письмах сообщалось, что планы вторжения продвигаются. Им необходимо иметь доверенных друзей в Англии, дабы высадившиеся войска знали, где искать поддержки.

Это было хуже, чем опасался Генрих. Переписка раскрывала имена в самых неожиданных кругах. Там был лорд Фицуолтер, человек, которого он сделал стюардом своего двора в первый год правления, а позже — совместным стюардом Англии вместе с Джаспером Тюдором. Он был глубоко уязвлен вероломством такого человека. Чего тот хотел? Больше почестей? Или он искренне верил, что Перкин Уорбек — Ричард Йоркский? Кто мог сказать? Таинственное исчезновение Принцев будет эхом отдаваться в веках. Если бы правда могла быть рассказана... Нет! Правду никогда нельзя рассказывать. Но его заботой в данный момент было привязать к себе друзей и навсегда отсечь врагов.

Сэр Томас Туэйтс, сэр Саймон Маунтфорд... все они предатели. Люди, близкие к нему, люди, которых он считал своими друзьями! И это было не все: в заговоре участвовали три представителя Церкви — причем весьма важных. Сам декан собора Святого Павла, приор Лэнгли, а также провинциал ордена Черных братьев.

Он похолодел от страха и ярости.

Он послал за стражей.

— Арестовать этих людей, — приказал он.

***

Итак, теперь он знал масштаб заговора. Он поступил мудро, перехватив гонцов.

Он постоянно думал о сэре Роберте Клиффорде. Он хорошо знал этого человека, помнил его по дням во Франции. Тот не относился к числу людей, отличающихся храбростью, и Королю пришло в голову, что Роберт Клиффорд может быть ему весьма полезен. Люди, чьи имена открылись, возможно, не имели большого веса. Они не были вождями заговора, и природная подозрительность Генриха заставляла его верить, что могут быть люди, близкие к нему, работающие против него. Именно их он должен попытаться поймать.

Он принял решение. Мог бы он использовать Роберта Клиффорда, чтобы тот работал на него как осведомитель, как двойной агент? Это казалось возможным. Он немедленно отправил во Фландрию одного из своих шпионов под видом купца с инструкциями разыскать Роберта Клиффорда, прощупать его, предложить помилование, предложить деньги, если тот согласится работать на Генриха, а не на этого Претендента, чьи притязания, как он должен знать, столь же ложны, как и у поваренка Ламберта Симнела.

Генрих с нетерпением ждал ответа. Тот пришел быстро. Роберт Клиффорд был готов работать на Генриха Тюдора.

Генрих был доволен. Роберту Клиффорду будет даровано полное прощение — Король дал в этом слово. Когда придет время ему вернуться в Англию, он получит пожалование в пятьсот фунтов; также будет даровано полное прощение его слуге Ричарду Уолтиру, от которого также ожидали службы Королю в деле разоблачения тех, кто действовал против него.

Это был мудрый ход. Теперь Генрих начинал осознавать, как глубоко зашло недовольство в Англии. Он был поражен тем, сколько людей готовы внимать нелепым притязаниям юного Перкина и, более того, тешить себя возможностью предать своего коронованного Короля.

В детских комнатах Элтемского дворца королевские дети играли в свои игры и корпели над уроками, не ведая, что их жизни могут круто измениться в считанные дни, если враги их отца добьются успеха.

Несмотря на то, что он был самым младшим и ему исполнилось всего три года, Генрих уже давал о себе знать. Артур, старше его на пять лет, был тихим и прилежным мальчиком, редко заявлявшим о себе и оставлявшим своей сестре Маргарите и юному Генриху сражаться друг с другом за верховенство. Пятилетняя Маргарита выказывала признаки сильного характера, под стать трехлетнему Генриху, который пускал своего бронзового коня на скрипучих колесах стрелой через всю детскую в погоню за любым, кто его обидел. Он любил этого коня, ибо на нем восседал рыцарь с копьем и щитом, и Генрих всегда видел себя этим рыцарем, бесстрашным, готовым атаковать врагов; к тому же это давало некое утешение в темноте. Маргарита много раз жаловалась Анне Оксенбридж, чьей обязанностью было присматривать за Генрихом, что брат ободрал ей ноги своим глупым старым конем.

Анна журила Генриха мягко, так что это и бранью-то не назовешь. Генрих знал: стоит только уткнуться лицом в её юбки и состроить скорбную мину, как она тут же подхватит его на руки и начнет голубить. Ему нравилось ласкаться к Анне; она была теплой, мягкой, с огромной грудью, из которой он сосал молоко во младенчестве. Её выбрали за молодость и здоровье, за широкие бедра и пышную грудь, за лицо — кровь с молоком, свидетельствовавшее о крепком здоровье. Генрих, конечно, знал, что она всего лишь няня, а его мать — королева, леди столь благородная, что ей не пристало возиться с детьми в детских. Но дети в детских вырастают, и когда это происходит, они становятся такими же важными особами, как его мать и отец.

Этого дня нужно было ждать. А пока ему приходилось править в детской. Это было бы нетрудно, если бы не соперница Маргарита, которая умела визжать так же громко, как он, лягаться и добиваться своего лестью ничуть не хуже. Об Артуре беспокоиться не приходилось. Хотя он был большим и взрослым, он никогда не слушал их ссор и не участвовал в них; он всегда был кротким и стремился лишь учить уроки.

— Твой брат Артур — хороший мальчик, — говорила Анна. — Почему бы тебе не попробовать стать больше похожим на Принца Уэльского?

— Это я должен быть Принцем Уэльским, — заявлял Генрих.

— Ну-ну, глупости. Артур старше тебя. Это его право.

— На самом деле это мое право...

— Ишь какая гордыня! — восклицала Анна, целуя его. — А теперь постарайся быть паинькой и не пускай своего коня таранить Маргариту. Ты делаешь ей очень больно.

— Я рад.

— Ну, это уж совсем дурно.

— Я дурной. Я хочу быть дурным. Я буду делать больно Маргарите своим конем. Моему рыцарю она не нравится. И Артур ему не нравится. Он считает, что Принцем Уэльским должен быть я.

— Ай-яй-яй! — качала головой Анна; но позже он слышал, как она говорила одной из горничных: «У нашего юного Генриха самомнение будь здоров. Сдается мне, он ревнует к брату. Я вечно твержу ему, что он должен быть больше похож на Артура. И благодарю Деву Марию, что это не так».

Генрих навострил уши. Женское коварство! Разве Анна не твердила ему постоянно, чтобы он был хорошим и тихим, как Артур, и учил уроки — а теперь она благодарит Деву, что он не такой! Это было интересно.

— Слабый, — шептала Анна. — Весь в мать.

— Не думаю, что он заживется на этом свете.

— Меня бы это совсем не удивило. Хорошо, что у нас есть юный Генрих.

— Вот уж где крепыш. Говорят, он пошел в деда, короля Эдуарда. Я его никогда не видела, но слышала, что он был большим, высоким и красивее всех на свете.

— Полагаю, так оно и есть, и юный Генрих станет таким же. Жаль, что он не родился первым... Какой бы из него вышел король!

— Ну... кто знает?..

— Тсс! Нельзя так говорить. Королева подумает, что мы желаем зла её первенцу.

— Боже упаси. Он славный мальчик.

— С ним легче управляться, чем с юным Генрихом, уж поверь мне.

— Ну что ж, им можно гордиться... хоть он и сущее наказание.

«Сущее наказание» удалился, размышляя над услышанным. В его сердце начала расти обида. Со стороны Бога было весьма нелюбезно не сделать его старшим — более чем нелюбезно, просто глупо, ведь ясно, что из него получился бы куда лучший король, чем из Артура.

Он быстро рос и был крупным ребенком. Втайне он радовался, понимая, что догоняет Артура. Артур был щуплым и хилым; Генрих же был не столько толстым, сколько коренастым и крепким; у него было личико херувима с кожей, словно молоко и розы, тогда как лицо Артура было худоватым и бледным. Рыжеватые волосы Генриха были густыми и пышными, волосы Артура казались куда менее живыми. Маргарита была очень похожа на Генриха. Крикливая и требовательная, она вечно создавала вокруг себя суматоху и постоянно спорила с няньками, желая сделать что-то запретное.

Генрих чувствовал, что детская была бы куда более счастливым местом без Маргариты — да и без Артура, если на то пошло. Он бы предпочел детскую, где он был бы самым старшим, а с ним, возможно, пара братьев и сестер, которые смотрели бы на него снизу вверх, словно он уже король.

Ему нравилось покидать Элтемский дворец, что случалось раз или два, когда он ездил навестить родителей в Вестминстер. Он ехал верхом на своей покойной лошадке — которую вел под уздцы сквайр — и народу он нравился. Они приветствовали его дикими криками — его больше, чем остальных, он был в этом уверен — а он улыбался им и махал рукой, и ему казалось, что отец был весьма им доволен. Он считал досадным, что им приходилось возвращаться в Элтем; это был приятный дворец, но вдали от всего особенно захватывающего. Хотя он находился всего в восьми милях от Лондона, он был отрезан от мира. Переезжая по подъемному мосту через очень глубокий ров, Генрих чувствовал, что оставляет увлекательный мир позади. Стены были такими высокими, арка такой величественной; он чувствовал себя запертым среди этих серых камней и жаждал стать старше, чтобы отправиться ко Двору и слушать, как ликует народ при его появлении.

Он сидел за столом с братом и сестрой.

Артуру постоянно твердили:

— Ну же, милорд, вы должны это съесть. Иначе никогда не вырастете большим и сильным мальчиком.

Генриха уговаривать не требовалось. Он всегда мог съесть всю говядину или баранину, которую перед ним ставили; он всегда просил наполнить его оловянную кружку элем, который им давали пить. Воды им никогда не давали; это могло быть опасно. Он любил хорошее мясо со специями куда больше, чем соленую рыбу по пятницам, и, по правде говоря, недолюбливал пятницы из-за рыбы, ибо еда значила для него очень много.

Трапезы были настоящей церемонией. Ими руководили сквайры, хорошо подходящие для этой задачи, ибо принцев надлежало учить вести себя за столом чинно и не набрасываться на еду, как хищные волки. Нельзя было выказывать слишком большого интереса к пище — так поступают лишь нуждающиеся. Они должны были мыть руки до и после еды; должны были изящно орудовать ножом и брать еду правильными пальцами. Даже омовение рук было ритуалом: один из кравчих подносил чашу, затем вставал на колени и лил воду на руки Генриха, пока другой слуга стоял наготове с полотенцем, чтобы их вытереть.

Труднее всего было выказать безразличие к еде. Этого Генрих чувствовать не мог, ибо всегда был зверски голоден.

***

Шел сентябрь, прошло около трех месяцев после третьего дня рождения Генриха, когда во Дворец прибыли гонцы. Они возвестили, что через несколько дней Король и Королева посетят Элтем.

Обитатели дворца пребывали в возбуждении, смешанном по большей части со страхом. Все они трепетали перед Королем, ибо, хотя он редко разговаривал с кем-либо из них, если он замечал что-то, что вызывало его неодобрение, следовала жалоба; и то, что она высказывалась не в присутствии виновного, делало ситуацию еще хуже, так как не было возможности оправдаться.

Королева была прекрасной, кроткой леди, но считались только с Королем.

Генрих стоял у окна детской вместе с Артуром и Маргаритой, когда кавалькада въехала в большой двор. Он видел великолепно убранных лошадей и слуг Короля в их зелено-белых ливреях, смешавшихся со слугами Королевы в пурпурном и синем. Это было захватывающе. Генрих запрыгал от восторга.

— Стой смирно, Генрих, — поучала Маргарита. — Ты ведешь себя как конюх.

Маленькие голубые глазки Генриха сузились. Он бы с удовольствием пустил своего бронзового коня с рыцарем прямо на нее. Но сейчас было не время для мести, поэтому он лишь сердито нахмурился, что её ничуть не смутило, и она рассмеялась над ним, сказав:

— Теперь ты выглядишь совсем уродливым!

Как будто он когда-либо был таким! Как будто он мог таким быть! Сколько раз он слышал, как слуги говорили, что он — копия деда Эдуарда, а тот был одним из самых красивых мужчин в Англии.

В детскую вбежала Анна Оксенбридж, окинув их всех тревожным взглядом. Здесь же был наставник Артура и другие воспитатели и слуги, потому что настало время детям спускаться и приветствовать родителей.

Артур повел их в большой зал.

Они знали, что должны делать. Им надлежало поклониться Королю и Королеве и ждать, пока к ним не обратятся.

Король разочаровал Генриха. Он не выглядел как король. Генрих хотел бы видеть отца в пурпурном бархате и горностае, с золотой короной на голове.

«Когда я стану Королем... — подумал он, и тут же бросил виноватый взгляд на Артура. — Если я буду Королем, я всегда буду выглядеть великолепно. А отец смахивает на простого сквайра или лорда, выехавшего на охоту». Королева же была прекрасна — словно картинка, довольно отстраненная, с полным, почти ничего не выражающим лицом и некой тоской в глазах, которую дети не понимали.

Король наблюдал за ними, проверяя, правильно ли они себя ведут, и когда первая церемония приветствия закончилась, все почувствовали себя немного свободнее.

Тотчас подали угощение. Артур прислуживал Королю, а затем Королеве, подавая вино и пирожные. Королева усадила Маргариту и Генриха подле себя... по одному с каждой стороны, и Генрих подумал, как она красива, и преисполнился гордости за нее. Он всё сравнивал её с Анной Оксенбридж. Анна была вовсе не так красива... но почему-то он бы возненавидел, если бы Анну отослали прочь, тогда как отъезд Королевы расстроил бы его не сильно, разве что первый день-другой, да и то лишь потому, что это означало бы конец всему веселью королевского визита.

Королева расспрашивала, чем они занимаются. Маргарита пыталась говорить без умолку, но Генрих этого не допустил. Вокруг Королевы стоял целый гомон, в отличие от того, что происходило с Королем и Артуром, которым, казалось, трудно поддерживать беседу.

Наконец и эта церемония завершилась, и Король с Королевой удалились в свои покои, а дети вернулись в детскую ожидать следующего вызова — к обеду; поскольку они должны были трапезничать с царственными родителями, наставники надеялись, что они не забудут всё, чему их учили касательно омовения рук и правильной манеры есть.

Артуру, разумеется, отдавалось предпочтение; именно он держал чашу, пока мыли руки Короля; затем он сел рядом с Королем, и вновь потек этот неловкий разговор. Бедный Артур, он лишь желал, чтобы это испытание поскорее закончилось.

Все обрадовались, когда привели акробатов, путешествовавших с Королем для его развлечения. Суровое лицо Короля смягчилось в улыбке, когда он наблюдал за ними, а юный Генрих так разволновался, что вскочил и попытался подражать им, чем вызвал всеобщее веселье и даже заставил Короля рассмеяться вслух.

Потом был королевский шут по имени Пэтч, который наговорил много такого, что всех смешило, и был на самом деле весьма непочтителен к Королю, чего Генрих понять не мог, пока позже не узнал, что это особая привилегия шутов, которых никто не воспринимает всерьез.

«Будь я королем, — подумал он, — я бы никому не позволил говорить обо мне непочтительно, шут он или нет».

С тех пор как он подслушал тот разговор, он все больше думал о том, что бы он сделал, будь он королем.

Он удивился, когда Король велел ему подойти и сесть рядом. Отец очень внимательно изучал его.

— Ты, должно быть, гадаешь, почему Королева и я приехали в Элтем.

— Чтобы увидеть меня... и Артура с Маргаритой.

— Да, это так. Но есть и особая причина, и она касается тебя, сын мой.

Глаза Генриха сияли от возбуждения; маленький рот расплылся в улыбке.

— Я окажу тебе честь, Генрих. Я дарую тебе титул. Ты должен быть достоин его.

— Я буду, милорд, — твердо сказал Генрих.

— Верю, что будешь. Ты станешь герцогом Йоркским.

— А нельзя мне быть Принцем Уэльским?

— Что ты имеешь в виду? Артур — Принц Уэльский.

— Ему не очень-то нравится быть Принцем Уэльским. А мне бы...

Улыбка Короля стала немного холодной.

— Ты не должен говорить подобные вещи. Принц Уэльский есть, и он останется Принцем Уэльским, пока не станет Королем. Тебе придется уяснить эти вещи. Ты будешь герцогом Йоркским, что по рангу и почестям следует сразу за Принцем Уэльским.

Генрих притих. Он выдал свои мечты. Это было глупо.

Хоть он и надеялся однажды стать Королем, он знал, что никому нельзя об этом рассказывать.

— Что я должен делать, милорд? — спросил он.

— Тебе скажут, и у тебя будет время выучить, что делать. Это важнейшая церемония, и я хочу, чтобы ты был достоин её.

Генрих серьезно кивнул.

— Вот так, сын мой, — сказал отец, — такова цель нашего визита... оказать тебе честь.

Это было весьма приятно, но лишь на мгновение Генрих пожелал, чтобы родители приехали просто повидать его... а не только сообщить о том, что он должен сделать, пусть это и такая честь.

Король отпустил его, и он вернулся на свое место рядом с Королевой. Маргарита смотрела с ревнивой завистью, и он не удержался и крикнул:

— Я буду герцогом Йоркским! Мне окажут честь.

Он посмотрел на мать. Повинуясь порыву, он уткнулся лицом в её юбки. Он почувствовал, как его схватили прохладные руки. Это был один из кравчих. Мать улыбалась, но не сделала попытки коснуться его. Маргарита выглядела довольной: это означало, что он повел себя совершенно неподобающе. Король притворился, что не заметил его поступка, но Король видел всё. Ему еще припомнят это.

Радость его померкла. Тогда он понял, что хотел, чтобы мать взъерошила ему волосы, как это делала Анна Оксенбридж, подхватила на руки, прижала к груди и сказала, что, несмотря на всю свою дерзость, он всего лишь малыш.

Он был рад, когда кувыркания и выходки шута прекратились, и он смог пойти в детскую. Анна ждала его. Он подбежал к ней и обхватил её колени.

— Анна, Анна, я буду герцогом Йоркским!

Его подхватили и сжали в сильных объятиях. Он зарылся лицом в её большую мягкую грудь.

— Ну-ну, — сказала она, — тебе придется следить за манерами, не так ли?

Она смеялась. Он спросил:

— Ты рада, Анна? Ты довольна?

Она некоторое время молчала. Затем произнесла:

— Нет... Думаю, я хочу, чтобы ты оставался моим малышом...

Тогда он снова положил голову ей на грудь и прижался к ней. Ему стало спокойно.

***

Стоял золотой октябрьский день, когда они пришли готовить его к великому событию. Его облачили в бархат, надели шапочку на густые рыжеватые волосы, а на шею повесили тяжелую золотую цепь; его щеки розовели сильнее обычного, ибо он был очень взволнован.

Его наставник по верховой езде испытывал некоторые сомнения. Мальчик был слишком юн для езды верхом, но считалось, что он достаточно искусен, чтобы управиться с небольшой смирной лошадкой; а народ, разумеется, будет от него в восторге. Король сказал, что пришло время показать им: есть один герцог Йоркский, и только один, и он сын Генриха Тюдора здесь, в Лондоне, а не лживый самозванец, прячущийся на континенте.

Так юный Генрих въехал верхом в Лондон, где мэр, олдермены и сановники городских гильдий ждали, чтобы поприветствовать его. Люди толпились на улицах, и, видя этого прекрасного маленького мальчика, так уверенно сидящего на лошади и отвечающего на приветствия со столь царственной серьезностью, они ревели от восторга.

В Вестминстере Король ждал сына, и, увидев его, поздравил себя с этим ходом. Мало кто мог сделать для него больше, чем этот прекрасный ребенок в столь опасный момент, когда новости с континента становились всё мрачнее и было ясно, что люди в Англии замешаны в заговоре. В глазах отца мелькнула теплота, но юный Генрих был слишком занят своей ролью, чтобы заметить это.

Последнюю неделю его постоянно муштровали, дабы он не преминул сделать то, чего от него ждали, и он всем сердцем наслаждался происходящим. Это был его день. И пусть Артур — Принц Уэльский, но самым важным сыном Короля в это время был Генрих.

Первой его задачей было участие в церемонии омовения рук Короля. Было решено, что именно он будет стоять с полотенцем. Но подавая его, он должен был опуститься на колени, и его немного качнуло. Однако Король улыбнулся ему, и мальчик поверил, что исполнил свой долг с изяществом. Теперь он мог сесть и поесть — будучи очень осторожным в манерах — и даже в такой момент аппетит ему не изменил.

Затем его отвели в небольшую комнату, где обнажили и усадили в теплую ванну, благоухающую травами. Он знал, что это церемония очищения, через которую проходят все рыцари.

Сидя в воде, он слушал наставления, которые зачитывал лорд Оксфорд, объясняя ему, чего требует рыцарское звание. Он должен хранить верность Церкви, защищать вдов и девиц, а превыше всего — любить Короля и служить ему всем сердцем.

Король опустил руку в воду и, начертав знак креста на теле юного Генриха, поцеловал это место.

После этого мальчика вынули из ванны и облачили в одеяние из грубой ткани, которая раздражала кожу. Затем ему позволили удалиться в свои покои, хотя остальные рыцари, участвовавшие в церемонии, должны были провести ночь в молитве в часовне.

Он с радостью сбросил грубое одеяние и пришел в восторг, когда на следующий день его одели в шелка, которые по сравнению с вчерашней дерюгой казались восхитительно мягкими. В часовне рыцари уже ждали, чтобы проводить его в Звездную палату, где один из них, сэр Уильям Сэндс, поднял его на руки и отнес в Королевский зал, где ожидал Король.

Король повелел двум знатнейшим пэрам королевства надеть шпоры на ноги маленького мальчика; герцог Бекингем закрепил правую, а маркиз Дорсет — левую, тогда как сам Король опоясал мальчика мечом. Теперь он был экипирован как рыцарь — пусть и совсем крошечный, но преисполненный великой гордости.

Король поцеловал его и сказал:

— Будь добрым рыцарем, сын мой.

Затем он поднял его и поставил на стол, и, когда мальчик встал там со своими новообретенными мечом и шпорами, все разразились приветственными криками.

Теперь он был Рыцарем Бани.

Но Король желал даровать ему еще более высокий титул, и на следующий день состоялась новая церемония.

Она была куда более впечатляющей, ибо Король был в парадной мантии и короне; он собственноручно одел юного Генриха в бархатную мантию темно-малинового цвета, отороченную беличьим мехом, и возложил на него венец и меч.

Теперь он стал герцогом Йоркским.

После этого наступило некоторое разочарование, ибо, хотя в честь его возвышения устраивались турниры и празднества, взрослые, казалось, забыли, что он — центр всего происходящего. Теперь, когда он исполнил свою роль, его снова воспринимали как маленького мальчика. Правда, ему позволили сидеть в королевской ложе и смотреть, как рыцари сшибаются друг с другом, но Маргарита и Артур тоже были там; и когда раздавали призы победителям, награждал их не он, а Маргарита.

Какой же самодовольной она выглядела, когда рыцари подходили по одному и преклоняли перед ней колени. Она не удержалась и оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что Генрих смотрит. Она словно говорила: «Я знаю, ты проехал верхом через город, и все тебе рукоплескали, но посмотри на меня сейчас. Все они стоят передо мной на коленях».

Это раздражало, и он сердито нахмурился, глядя на неё, но как она ни старалась, она не могла отнять у него воспоминание о всех тех людях, что улыбались и приветствовали его, явно думая о том, какая он важная персона.

Он хотел, чтобы это поклонение продолжалось, и всё больше жалел, что не родился старшим. Он был уверен, что народ предпочел бы его Артуру.

Как судьба могла быть столь слепа?

***

Сразу после Рождества в Англию прибыл сэр Роберт Клиффорд и явился к Королю во дворец в Тауэре, где тот в то время разместил свою резиденцию.

Как только Генрих узнал о его прибытии, он принял его.

Мужчина низко поклонился.

— Итак, — сказал Король, — вы вернулись.

— Милорд, я больше ничего не могу сделать на вашей службе. Я полагаю, что заговорщики узнали о моих действиях. У меня есть новости о человеке из вашего окружения, который является предателем, и я счел, что должен сообщить вам это лично, ибо бумаге такое доверить нельзя.

— Понимаю, — сказал Король. — Продолжайте.

— Я хотел бы напомнить вам, Сир, о вашем обещании.

— Да-да, полное помилование. Оно ваше.

— И пятьсот фунтов за мои услуги.

— Вы их получите. Расскажите мне об этом предателе.

— Боюсь, вы будете склонны мне не поверить, ибо это касается человека очень близкого к вам... даже родственника.

Король нетерпеливо постучал пальцами, но сэр Роберт всё ещё колебался; Генрих не был уверен, хотел ли тот придать своему разоблачению больший вес или же страшился королевского гнева из-за того, что собирался открыть.

— Ну же, ну же, Клиффорд. Говорите.

— Милорд, сэр Уильям Стэнли в сговоре с Перкином Уорбеком.

— Стэнли! Невозможно.

— Я боялся, что вы так воспримете это, милорд. Но это правда. У меня есть доказательства. Письма, написанные его рукой. Он готов предложить свою помощь самозванцу, когда тот высадится в Англии.

Генрих молчал. Он не хотел в это верить. Только не Уильям Стэнли... брат его отчима! Боже упаси, как глубоко пустила корни эта зараза! С тех пор как он услышал имя Перкина Уорбека, он едва ли спал спокойно хоть одну ночь.

— Позвольте мне, Сир, — сказал Клиффорд. — Я могу предоставить вам неопровержимые улики, и, зная, что вам будет трудно поверить в вероломство этого человека, я принес их с собой.

Король протянул руку.

Он уставился на бумагу. Почерк Стэнли. Измена Стэнли! В этом не могло быть сомнений.

Ему стало дурно от отвращения и гнева. Если бы он не увидел это собственными глазами, он бы никогда не поверил. Стэнли! Что скажет матушка? Что скажет отчим? Это ужасно. Это предательство худшего толка.

— Милорд, теперь вы мне верите?

— Я верю вам, сэр Роберт. Вы проделали хорошую работу. Жаль, что вначале вы готовы были предать меня.

— Ошибка, Сир, за которую я молю о прощении, коем вы меня уже пожаловали. Я осознал свою ошибку и пожелал исправить свои заблуждения... что, я уверен, при вашей любви к истине и справедливости, вы с готовностью признаете исполненным.

За пятьсот фунтов и помилование! Как же тревожно тому, кто носит корону! Неужели так должно быть всегда? Неужели те, кому он доверяет больше всех, должны предавать его?

— Вы хорошо потрудились, — сказал он. — Вам выплатят ваши пятьсот фунтов. Оставьте эти бумаги мне... Можете идти к моему казначею и взять от меня ордер на пятьсот фунтов, которые вам выплатят немедленно. Затем можете идти.

— Благодарю вас, милорд. Служить вам было для меня удовольствием.

— Ступайте, — холодно произнес Король.

Несколько секунд он сидел молча. Где-то в этом самом дворце сэр Уильям Стэнли готовится к вечернему увеселению, даже не подозревая, что его вероломство раскрыто. Генрих был рад, что приехал в Тауэр. Стэнли можно будет препроводить в камеру без лишнего шума.

Он послал за стражей.

— Арестуйте сэра Уильяма Стэнли, — приказал он, — и отведите его в темницу. Убедитесь, что он надежно охраняется.

Гвардейцы были поражены. Они замешкались, гадая, правильно ли расслышали.

Король произнес, и голос его был ледяным:

— Таков мой приказ. Сэра Уильяма Стэнли надлежит без промедления препроводить в темницу. Содержать его под строгим надзором.

Люди поклонились и вышли. Генрих несколько мгновений сидел, глядя в пустоту; лицо его прорезали морщины отчаянной скорби.

***

Король дал знак тюремщику открыть дверь камеры. Он вошел внутрь. Стэнли резко обернулся и вскрикнул, увидев, кто его посетитель. Он упал на колени и попытался взять Короля за руку.

— Милорд... Сир... Я не понимаю.

— Встаньте, Стэнли, — сказал Король. — Увы, я понимаю всё слишком хорошо.

— Милорд, молю вас, скажите мне, в чем меня обвиняют.

— В предательстве, Стэнли.

— Предательство? Я... Ваш верный слуга...

— Увы, мой неверный слуга. Покончим с притворством. Я знаю, что вы вели переписку с самозванцем Перкином Уорбеком. Я видел ваши письма...

Потрясенное молчание Стэнли провозгласило бы его вину, если бы в том была нужда. Но нужды не было. Генрих ничуть не сомневался. Ему всё стало совершенно ясно.

— Милорд... я думал... разузнать побольше об этом человеке...

Старая отговорка! Она никогда не срабатывала. Он собирался сказать: «Я притворялся, что я на другой стороне, ради вашей службы. Я хотел узнать, что они планируют, чтобы представить вам свои находки».

— Это бесполезно, Стэнли, я знаю всё. Неужели вы воображаете, что пока у вас там есть друзья, у меня их нет? Мои добрые слуги работали на меня, Стэнли, пока мои неверные слуги работали против меня. Поначалу я не мог в это поверить. Вы... Стэнли... Ваш брат — мой собственный отчим. Моя матушка будет глубоко огорчена. Полагаю, вашему брату будет стыдно.

Стэнли закрыл лицо руками.

— Как и мне, милорд... как и мне...

— Возможно, мне следовало подозревать вас. Вы всегда были перебежчиком.

Стэнли ответил с некоторой твердостью:

— Ах, милорд, вы кое-чем обязаны этому. Разве вы забыли Босвортское поле?

— Я не забыл, Стэнли, что вы начинали с Ричардом, а когда битва обернулась против него, сменили сторону.

— И решил исход дня в вашу пользу, милорд.

— В этом, может, что-то и есть. Но никогда нельзя доверять перебежчику. Итак, теперь вы готовы предложить свои услуги Перкину. Разве он обещал щедро заплатить вам? Я наградил вас, не так ли? Разве я не признал свой долг перед вами? Вы были моим лордом-камергером, рыцарем ордена Подвязки. Разве я не пожаловал вам поместья в Уэльсе? И всё же, и всё же...

Стэнли молчал.

Король пристально посмотрел на него.

— Я просто гадаю — почему, Стэнли. Вам, должно быть, посулили очень многое. Я знаю вашу любовь к стяжательству. Я слышал, у вас припрятано много сокровищ в замке Холт. Увы, Стэнли, вы не сможете забрать их с собой.

— Милорд...

— Вас будут судить, Стэнли. Не бойтесь — это будет честный и справедливый суд. И если вас признают виновным... а, похоже, так оно и будет... вы понесете кару, положенную предателям. Доброй ночи, Стэнли. Думаю, вам следует начать примиряться с Богом.

Король вышел. Страшная меланхолия овладела им. Он чувствовал, что больше никогда никому не доверится.

***

Сэр Уильям Стэнли предстал перед пэрами в Вестминстер-холле, где его обвинили в вероломном заговоре с целью смерти и погибели короля Генриха VII и попытке свергнуть королевство.

Тщетно он заявлял о своей невиновности. Его оклеветали, настаивал он; враги сфабриковали против него улики; но даже он понимал, что никто ему не поверит. Он был глупцом. Он заигрался. Он всегда был авантюристом. Будучи йоркистом в правление Эдуарда IV, он пользовался многими милостями; он заверял в дружбе Ричарда III, но, увидев возможность снискать благосклонность Генриха, откровенно покинул Ричарда и тем самым переломил ход битвы в пользу Генриха. Он часто поздравлял себя с тем, что перешел на другую сторону в самый подходящий момент. Генрих был благодарен, наградил его. Но, возможно, Стэнли был авантюристом по натуре; возможно, мысль об этом молодом человеке на континенте разожгла его воображение. Возможно, тот был одним из Принцев в Тауэре, ибо вопрос о том, что случилось с теми Принцами, так и не получил удовлетворительного ответа.

Впрочем, какие бы мотивы ни привели его к этому, он был здесь, и это был конец. Он знал теперь, что не будет больше никаких приключений, никаких заговоров и контрзаговоров.

Теперь он должен сказать «всё кончено» и приготовиться к своей участи.

Вердикт гласил: «Виновен в измене», и его приговорили к казни предателя.

***

Казнь предателя! Это было самое варварское действо, какое могло выпасть на долю человека. Быть проволоченным по улицам на волокуше, быть повешенным, вынутым из петли прежде, чем смерть положит милосердный конец страданиям, быть вспоротым, когда внутренности сжигают на глазах, пока человек не перестанет терпеть боль.

Каждый страшился этого. Чтобы стать предателем, требовалось величайшее мужество, и всё же... столь многие готовы были рискнуть и принять эту ужасную смерть ради того, во что верили.

Верил ли Стэнли в Перкина Уорбека? В глубине души — нет. Он знал, что Уорбек — очередной Ламберт Симнел, только более лощеный, более подготовленный. У того был пример, на котором можно было учиться.

Трудно было поверить, что он, Уильям Стэнли, дошел до такого. Он навлек позор на своего брата, но графиня защитит своего мужа от гнева Короля против их семьи. Возможно, Генрих не был тем человеком, который возлагает грехи одного на другого лишь потому, что они братья. Генрих был справедливым человеком. Он не был мстительным. Он устранял людей — хладнокровно, как полагали некоторые, но лишь потому, что считал это необходимым. Любое жестокое деяние, которое он одобрял, совершалось не в пылу гнева и не ради мести. Оно совершалось потому, что это было целесообразно.

Просить о помиловании было бесполезно, ибо Генрих рассудил бы, что даровать его неразумно. Сэр Уильям Стэнли был предателем, и Король должен преподать урок всем потенциальным изменникам.

Генрих был обеспокоен из-за Стэнли сильнее, чем готов был признать. Он полагал, что всегда найдутся люди, действующие против лидера, ибо люди завистливы по природе, и если человек возвысился, всегда найдутся те, кто захочет его низвергнуть, просто потому, что он наверху... и, возможно, потому что они считают, что у них больше прав быть там, где он. С этим он смирился. Но не с предательством близких друзей — людей, которым он доверял. Это был удар.

Он замкнулся в своей меланхолии. С кем он мог поговорить об этой тоске, овладевшей им? Не с матерью — она слишком близка к этому, и она будет особенно расстроена, ведь преступник — брат её мужа. Нет, он не мог огорчать её ещё больше, открывая свою скорбь. С королевой Елизаветой? Нет. Он никогда не говорил с Елизаветой. Она знала его как доброго и мягкого мужа, но он никогда не делился с ней государственными тайнами и не говорил о делах страны. Артур был ребенком. Он жалел, что его дети еще не выросли. Как утешительно было бы обсудить это дело с сыном. Артур был серьезным и рассудительным. Он возлагал на Артура большие надежды... но пока тому было лишь восемь лет.

Король чувствовал себя отчаянно одиноким.

Не только сэр Уильям Стэнли оказался предателем. Было много других. Тревожило, что существовали и иные, но именно Стэнли не выходил у него из головы.

Никого из них нельзя щадить. Нужны публичные казни. Народ должен полностью осознать, какая страшная участь уготована предателям.

Люди толпились на улицах. Казни были подобны народным праздникам. Толпы собирались у Ньюгейта, чтобы смотреть, как выводят заключенных и везут к месту казни. Тех, кто был рангом повыше, забирали из Тауэра, но место не имело для осужденных особого значения. Всех ждала одна судьба.

Генрих щадил одного или двух в последнюю минуту, как раз когда те готовились к топору. Это создавало драму, как и задумывал Король. В последний миг прибывал гонец, и с эшафота объявляли, что Король решил помиловать именно этого преступника, поскольку счел, что того сбили с пути злые советчики. Помилованный отправлялся обратно в тюрьму, где со временем мог заслужить свободу.

Это превращало казни почти в театральное представление. На каждой из них люди с нетерпением ждали объявления. По лицам осужденных было видно, что и они тоже ждут.

В толпе воцарялась тишина, все высматривали гонца, размахивающего королевским помилованием. Хоть это случалось редко, ожидание присутствовало всегда; и когда топор наконец опускался, толпа издавала глубокий вздох.

Генрих решил, что не может подвергнуть сэра Уильяма Стэнли позору казни предателя, и в последний момент приговор был заменен на обезглавливание; так, в мрачный февральский день сэра Уильяма вывели из Тауэра на Тауэр-Грин, и там, в присутствии большой толпы, он положил голову на плаху и поплатился за свое вероломство перед Королем.

Город теперь был украшен головами предателей, но Король не хотел позорить семью Стэнли таким образом, поэтому повелел, чтобы голову Уильяма Стэнли похоронили вместе с телом в Сайоне на Темзе.

Юный принц Генрих, герцог Йоркский, знал, что что-то происходит, и был раздосадован, потому что никто не говорил ему, что именно.

Маргарита притворялась, что знает, но он не был уверен в этом. Артур, конечно, знал, но не хотел об этом говорить. Это сводило с ума.

И это было особенно невыносимо так скоро после его возвышения, ибо во время той церемонии Генрих осознал, что он, пусть и ребенок, но очень важный, и хотел, чтобы все вокруг помнили об этом.

Анне Оксенбридж легко было называть его своим малышом. Бывали времена, когда он хотел быть именно им, но даже она должна помнить, что он также герцог Йоркский, и хотя ему, возможно, нравилось прижиматься к ее теплой и уютной груди, он все же был очень важным мальчиком, лишь немногим менее важным, чем Артур.

— Где сэр Уильям Стэнли? — спросил он Маргариту.

Он часто видел сэра Уильяма перед той великолепной церемонией, где он был центром внимания. Он хотел, чтобы сэр Уильям принес ему еще шелковых нарядов и устроил больше празднеств в его честь.

— Тебе не положено знать, — отрезала Маргарита. — Ты слишком мал.

— Я герцог Йоркский, — гордо заявил он ей.

— Тебе еще нет четырех лет.

— Исполнится в июне.

— Но сейчас еще не июнь, и тебе всего три. Подумать только, всего три года!

Генрих был в ярости. Он ненавидел Маргариту. «Будь я Королем, — подумал он, злобно глядя на нее прищуренными глазами... — Что бы он сделал с Маргаритой? Отправил бы ее в Тауэр».

Артур был добрым. Генрих спросил его. Его старший брат заколебался.

— Это неважно, — мягко сказал Артур. — Я слышал, у тебя новый волчок. Хорошо крутится?

— Я сильно его стегаю, — с удовлетворением ответил Генрих.

— Ты должен показать мне.

— Сначала я хочу знать, где сэр Уильям Стэнли.

Артур подумал: «Он все равно должен когда-нибудь узнать. Нет смысла держать это в тайне».

Он сказал:

— Он мертв. Ему отрубили голову, потому что он был предателем.

Маленькие глазки Генриха широко раскрылись, а щеки залил румянец. Он пытался представить себе сэра Уильяма Стэнли без головы.

— На континенте есть злой человек, который говорит, что он герцог Йоркский.

— Я герцог Йоркский.

— Да, но этот — фальшивый.

Артур использовал длинные слова, забывая, что другие не могут их понять, потому что Артур считался очень умным благодаря своим книгам, а Генрих не собирался признаваться, что не знает, что такое «фальшивый». Было ясно, что это что-то плохое.

— А что с ним? — с жадностью спросил Генрих.

— Он хочет отнять корону у нашего отца.

— Зачем?

— Чтобы носить ее, конечно. Ох, ты слишком мал...

— Нет, нет, Артур. Я расту с каждым днем. Я хочу быть старше. Хочу быть старше тебя.

— Тогда ты был бы Принцем Уэльским, брат.

— Тебе бы это не понравилось.

Артур снова заколебался. Он всегда колебался, взвешивая все перед ответом.

— Я бы не возражал, — медленно произнес он. — На самом деле, возможно, я был бы даже рад.

Дикое волнение охватило Генриха. Артур не хотел быть Принцем Уэльским. Возможно, они могли бы поменяться местами. Он крикнул:

— Я буду им за тебя!

Это рассмешило Артура.

— Спасибо, братишка, но это невозможно.

Братишка! Он снова выдал свою юность. Это бесило.

— Расскажи мне о сэре Уильяме, — попросил он.

— Просто он переписывался с Перкином Уорбеком, который притворяется нашим дядей, исчезнувшим в Тауэре; а если бы тот был жив, то стал бы Королем.

— Королем? Тогда наш отец...

— О, тебе еще многому нужно учиться, Генрих.

Генрих был сбит с толку, злясь на свою молодость и неопытность.

Но он все разузнает, и если это когда-нибудь станет возможным, он поменяется местами с Артуром.

Всякий раз, выезжая из Элтема к родителям в Вестминстер или Шин, он видел головы на шестах. Они завораживали его.

— Чьи это головы? — хотел знать он.

Головы предателей, отвечали ему.

Так и следовало поступать с предателями. Им нужно рубить головы и выставлять на шестах, чтобы все видели. Мысль о том, что кто-то отнимет корону у отца, пугала и злила его, ведь если отец больше не Король, Артур не будет Принцем Уэльским — как же тогда Генрих, герцог Йоркский, сможет поменяться с ним местами, когда придет время?

***

Этим летом разговоров о Перкине Уорбеке стало больше, ибо молодой человек предпринял действия, подразумевавшие, что он весьма решительно настроен завладеть троном.

Весть разнеслась по стране: флот кораблей под предводительством Претендента появился у порта Дил.

Жители того города высыпали на пляжи наблюдать за ними, опасаясь, что война неизбежна и они оказались на передовой. Где же войска Короля и сколько времени им потребуется, чтобы добраться до побережья?

Некоторые отважные члены общины Сендуича, города неподалеку на побережье, собрали боевой отряд. После всех казней, случившихся не так давно, они не собирались давать повода обвинить себя в сговоре с захватчиками.

Подойдя близко к суше, Перкин увидел собравшиеся там враждебные толпы и решил не рисковать всеми войсками. Высадиться было бы трудно, и он видел, что во время этой операции его могут атаковать, и он потеряет много людей и снаряжения.

Поэтому он решил высадить несколько человек, которые могли бы убедить людей, что пришли освободить их от того, кто не имеет прав на трон, пока он, истинный Король Ричард IV, готовится прийти и стать их добрым господином.

Но людей было не переубедить. Мэр Сендуича встретил их, когда они попытались высадиться.

— Нам тут не нужны никакие Претенденты, — заявил он. — Мы довольны тем, что имеем, и тем, что войне конец. Нам этого на нашей земле не надо.

Войска Перкина поняли, что они в невыгодном положении, и многие погребли обратно к кораблям. Остальные высадившиеся были немедленно взяты в плен, а их снаряжение захвачено.

Когда Генрих услышал о случившемся, он был в восторге от своих добрых подданных из Сендуича и Дила. Они взяли более ста шестидесяти пленных, чтобы отослать ему, а остальная часть сил вторжения в море решила оставить попытку, по крайней мере на время, и разработать иные планы высадки, которые имели бы шанс на успех.

Жители Сендуича с азартом связали пленников и отправили их в Лондон на телегах, где их приняли в Тауэр и немедленно приговорили к повешению. Чтобы страна осознала, что бывает с людьми, позволяющими себе подобные действия против Короля, их публично повесили в прибрежных районах и от Лондона вплоть до Норфолка.

К несчастью, Перкина среди них не было — он отплыл в Ирландию.

«Неужели я никогда не избавлюсь от этого Перкина Уорбека?» — гадал Король. Прошло четыре года с тех пор, как он впервые услышал это имя, и с тех пор оно преследовало его.

Когда это закончится? И, что, пожалуй, важнее: чем это закончится?

***

В том сентябре в королевских детских случилось печальное событие. Умерла маленькая принцесса Елизавета. Юный Генрих никогда особо ею не интересовался. Она была на год или около того моложе его, а значит, совсем еще младенец. Она была слабой, и за ней требовался особый уход, что ему, пышущему здоровьем, казалось немного жалким.

В Элтем приехала Королева — прекрасная и отстраненная. Она была явно очень расстроена состоянием здоровья маленькой дочери. Генрих удивлялся почему, ведь она виделась с ней очень редко. Вот Анна Оксенбридж подняла переполох, ходила с красными глазами и то и дело отворачивалась, чтобы подавить рыдания.

Смерть! Он знал, что она случается с предателями. Он видел их головы на шестах. Он пересчитывал их, когда ехал по улицам из Элтема в Вестминстер или Шин. Но чтобы смерть пришла в королевскую детскую — это было другое.

Повсюду были лекари. Его отец и мать были в детской вместе. Остальных детей выслали. Они ждали в приемной; а потом позвали Артура.

— Она умирает, — сказала Маргарита. — Теперь у нас не будет сестры.

— У меня есть одна, — сказал Генрих.

— А у меня нет, — ответила она. — Зато у меня два брата. А у тебя только один.

— Я не хочу двух братьев.

— Ты еще совсем малыш.

Как же ей нравилось дразнить его этим. Ибо она знала, что именно это он ненавидел больше всего на свете.

— И сестер я тоже никаких не хочу, — зловеще произнес Генрих.

— А я хочу только одного брата... милого Артура, он самый лучший брат. Мне не нужен глупый брат-малыш...

Генрих набросился на нее. Он уже проявлял признаки вспыльчивого нрава, что тревожило Анну Оксенбридж.

Тут вошла Анна.

— Как вам не стыдно! — сказала она. — Драться, когда ваша сестренка умирает. Что, по-вашему, сказали бы на это Король и Королева?

— Они не узнают, — лукаво ответила Маргарита.

— Господь узнает, — напомнила ей Анна.

Оба ребенка притихли, размышляя об ужасе того, что Бог наблюдает за ними.

— Так что, — продолжила Анна, добившись своего, — вам следует быть очень осторожными.

Они присмирели. Генрих прошептал молитву: «Я не нарочно, Боже. Это не моя вина. Это Маргарита. Ты же знаешь, какая она глупая девчонка».

Он твердо решил, что всегда будет делать то, что угодно Богу, ибо слышал, что королю нужны хорошие союзники, и Генрих рассудил, что Бог — лучший союзник, какого только может иметь человек.

Королева вышла из детской. Она подошла к детям и торжественно обняла их. Они знали, что это означает. Затем вышел Артур вместе с Королем, и Король сказал очень тихо:

— Дети мои, у вас больше нет сестры Елизаветы. Она отправилась жить к Богу и Его ангелам.

Елизавету похоронили в новой часовне, которую ее отец построил в Вестминстерском аббатстве.

В большом зале замка Стерлинг шотландский Король сидел за столом, а рядом с ним — его любимая фаворитка Марион Бойд. Всех клонило в сон, как это неизменно бывало после славного пира. Присутствовали несколько знатнейших вельмож страны, среди них Леннокс, Хантли, Босуэлл и Рамсей... все они сейчас друзья, подумал Яков, пока не решат восстать против меня. Ну и сброд! Им нельзя доверять ни на шаг за пределами этого зала. Единственная, на кого он действительно мог положиться, была Марион — и, возможно, ее отец Арчибальд Бойд из Боншоу... разумеется, исключительно из-за его связи с Марион.

Яков был циничен. А как иначе? Его соотечественники, должно быть, самый вздорный народ в мире — за исключением ирландцев, которые, пожалуй, еще хуже; и еще одна вещь, что их объединяла, — вечная ненависть к англичанам. Какие бы перемирия они ни заключали, сколько бы договоров ни подписывали, как бы часто ни обменивались поцелуями мира, неприязнь оставалась всегда. Она была естественна, как дыхание. Люди по ту сторону Границы считались врагами для любого шотландца, живущего по эту сторону.

Он накрутил локон Марион на палец. Она была беременна. Это радовало. Он любил детей; к тому же было приятно сознавать свою мужскую силу. У него было несколько бастардов, ибо он был мужчиной, находившим женское общество неотразимым, и так повелось с тех пор, как семь лет назад он взошел на трон пятнадцатилетним мальчиком. Он гадал, будет ребенок девочкой или мальчиком. Ему было все равно. Он гордился бы мальчиком, но к девочкам питал большую нежность.

— Может, позовем Дамиана? — заметил он.

— Чтобы он сказал нам что? — лениво спросила Марион.

Он игриво коснулся ее округлившегося живота.

— Мальчик или девочка? — сказал он.

Она взяла его руку и поцеловала.

— Поживем — увидим, — ответила она.

— Я бы хотел повидать этого малого. Он говорит, что очень скоро сможет летать.

Марион рассмеялась. Она не доверяла хитрому аббату Тонгланда, который вошел в милость к Королю, заявив, что обладает сверхъестественными силами. Яков был заинтригован. Он всегда слушал прорицателей — и, возможно, слишком полагался на них.

Марион не жаловалась. В некотором роде Яков был верен. Если, конечно, не возражать против его интрижек с другими женщинами время от времени. Он ничего не мог с собой поделать. Такова была природа Якова. Но его самая любимая фаворитка могла удержать свое место. Ни у кого из них не было причин жаловаться на его скупость, ибо он был очень щедр с теми, кто ему угождал — а прекрасная Марион это делала.

В последнее время она замечала, как его взгляд блуждает в сторону Джанет Кеннеди. Вот уж кто красавица из красавиц. Однако она была любовницей Арчибальда Дугласа, и даже Яков дважды подумал бы, прежде чем расстроить великого графа.

За столом несколько мужчин заснули — они поникли в своих креслах, некоторые храпели. Другие сидели со своими женщинами, лаская их, пожалуй, слишком интимно для благовоспитанного общества. Не то чтобы Якову было дело. Они шотландцы и ведут себя по-шотландски. Англичане, приезжавшие к шотландскому Двору, были шокированы тем, что называли грубостью здешних нравов. Что до элегантных французов, те были просто изумлены.

Пусть их. Шотландия для шотландцев, говорил Яков.

Присутствовал Джордж Гордон, граф Хантли, со своей старшей дочерью Екатериной — очень красивой девушкой, как находил Яков. Её мать была дочерью Якова I, так что имелась родственная связь. Если бы он не был так глубоко увлечен Марион — а Екатерина была не из тех девушек, с кем можно завести легкую интрижку, — он мог бы поддаться искушению. Возможно, так было лучше. В Екатерине была некая пуританская жилка — несмотря на явную молодость, — а Якова никогда не привлекали пуританки. Будучи ценителем, он обнаружил, что горячие женщины — самые подходящие партнерши.

Марион проследила за его взглядом вокруг стола и сказала:

— Бьюсь об заклад, в Вестминстере все иначе.

— Ты права, любовь моя. Генрих — весьма добродетельный человек. Я ни разу не слышал ни шепотка о том, что он неверен своей Королеве.

— Возможно, люди боятся шептаться.

— Не думаю. Они шепчутся о другом. Говорят, его сердце бьется быстрее, когда он подбивает столбец цифр и видит, какую прибыль получил, чем в самой заманчивой спальне мира.

— Я вижу, у него не ваши вкусы, Яков.

— Тебе стоит благодарить за это Небеса, мадам.

— Благодарю... благодарю. Но вы немного побаиваетесь Генриха Тюдора, не так ли?

— Дорогая Марион, мои предки боялись правителей по ту сторону Границы с начала времен. Посему смута в Англии означает ликование в Шотландии.

— И наоборот? — предположила Марион.

— Не расстраивай меня, женщина. У меня и так хлопот хватает, как ты знаешь. Интересно, сколько из тех, кто называет себя моими друзьями, кто храпит и жрет здесь за моими столами, блудит или прелюбодействует в покоях моих замков... с такой же охотой вонзили бы мне нож в спину, как преклоняют колени в знак почтения?

— Вы должны держать их в узде, мой Король.

— Одно несомненно: они всегда пойдут за мной, когда я пойду войной на англичан. Это общий враг. Мы все можем дружить, ненавидя их, но когда англичане не наступают на нас, тогда, право слово, мы должны идти друг на друга.

— Значит, в ваших интересах беречь старого врага, — легко бросила Марион.

— Я слышал, что сейчас он в панике.

— Что вас весьма радует?

— Как ты догадалась? Его трон шатается под ним, знаешь ли.

— Знаю. Этот парень на континенте... он правда герцог Йоркский, сын Эдуарда?

— Где сын Эдуарда? Где сыновья Эдуарда? Два маленьких мальчика в Тауэре, и они исчезают. Куда? Разве люди могут исчезнуть вот так?

— Запросто, если им перерезали глотки или задушили, как я слышала, поступили с этими мальчиками... задушили пуховыми подушками... бедные крошки. Это Ричард сделал, как говорят некоторые?

— Зачем ему? Он заявил, что они бастарды. Но Генрих женился на их сестре. Он не мог жениться на бастарде... коей она должна была быть, будь они таковыми. Мне это кажется разумным. Генрих тайно забирает их из Тауэра... отправляет, чтобы их убили подальше оттуда. Кто-то жалеет младшего мальчика... и вот мы получаем нашего Перкина Уорбека.

— Разумно, — признала она.

— И огромная тревога для старины Генриха. Ты можешь представить его — дрожащим на своем троне. В Европе многие готовы восстать и помочь юноше сражаться за свою корону.

— Ричард Четвертый. Будет ли Шотландия счастливее при Ричарде IV, чем при Генрихе VII?

— Шотландии нужен лишь английский король, с которым можно воевать. Как его зовут — неважно. Шотландия хочет изводить английского Короля, и если это можно сделать, заставив его сменить имя с Генриха на Ричарда, — тем лучше. Шотландия счастливее всего, когда англичане дерутся с англичанами, ибо это избавляет шотландцев от трудов сражаться с ними. Мне нравится видеть, как мой бедный старый враг Генрих теряет рассудок от страха перед этим юнцом из Фландрии.

— А напуган ли он? Кажется, он весьма крепко держит свою корону.

— Кто знает, любовь моя? Ему приходится постоянно быть начеку. Это отвлекает его мысли от мешков с деньгами. И ему не понравится тратить их содержимое на войну, не так ли?

— Яков, ты злобен.

— Воистину так, когда дело касается Генриха... но добр и любящ с друзьями, разве ты не согласна?

— С этим я соглашусь.

— Благодарен за твое одобрение. Сдается мне, в данный момент я не имею одобрения Хантли. Он гадает, стоит ли его дочери Екатерине находиться в такой компании.

— Милорд, надеюсь, ты не станешь заглядываться на Екатерину. Она не для тебя.

— Я это прекрасно знаю. Хантли незачем опасаться за свою добродетельную дочь. Мы должны подыскать ей достойного мужа. Уверяю тебя, именно по этой причине он привез ее ко Двору. А теперь, что скажешь, если мы пошлем за Дамианом?

— Если такова воля милорда, пусть будет так.

— Я пошлю за ним завтра. А сейчас меня зовет постель... и, похоже, многих наших друзей тоже.

Король встал, и все присутствующие поднялись вместе с ним.

Он пожелал всем доброй и спокойной ночи; затем вместе с Марион удалился в свою спальню.

***

На следующий день явился Дамиан. Аббат Тонгланда далеко пошел с тех пор, как привлек внимание Короля, заявив, что владеет искусством магии.

Он был астрологом, но астрологов хватало и без него. Дамиан обладал особыми дарами. Он мог сказать Королю, что должно случиться. Мог сказать, чего следует избегать. В этом отношении ему везло, и Яков, который хотел верить, был склонен закрывать глаза на ошибки Дамиана и помнить его успехи.

Марион как-то сказала: «Ты помогаешь Дамиану, когда он пытается нащупать послания и знаки из неведомого. Ты снабжаешь его крупицами сведений, которые помогают ему сделать правильную догадку».

Яков был крайне недоволен. Будучи обычно покладистым, он мог разгневаться, если кто-то пренебрежительно отзывался о том, что было так близко его сердцу, как действенность оккультизма. Марион быстро усваивала уроки. Ей следовало быть осторожной; её связь с Яковом длилась опасно долго, и она видела выражение его глаз, когда взгляд его блуждал в сторону Джанет Кеннеди — пусть та и была любовницей старого «Кота-с-Колокольчиком». Короли не прочь забрать то, что графы считают своим; и Яков в своей страстной погоне за любовницей был бы решительнее, чем в преследовании врага на войне.

Поэтому Марион больше не говорила о Дамиане и разыгрывала интерес к его работе, которого на самом деле не испытывала, и, когда прибыл Дамиан, она была с Королем.

— Дамиан... друг мой добрый, — воскликнул Король, обнимая аббата. — Я искренне рад видеть тебя здесь.

— Желание милорда для меня закон. Я всегда к вашим услугам, Сир.

— Ну что, смотрел ли ты на звезды в последнее время?

— Я изучаю их непрестанно.

— Надеюсь, ради меня.

— Король-милорд никогда не покидает моих мыслей.

— Что ж, Дамиан, ну... какого пола дитя, которое моя дорогая Марион носит с такой гордостью? Сын ли это Короля?

Марион вскрикнула:

— Яков! Как он может быть чьим-то еще!

— Невозможно, невозможно, дорогая леди. Все знают о твоей верности, к своему огорчению... по крайней мере, некоторые, я уверен. Я хотел сказать, сын ли это Короля... или дочь?

Это был вопрос из тех, что Дамиан любил меньше всего. Можно так легко... и так быстро... оказаться неправым. Если предсказываешь события, легко подкорректировать смысл, если возникнет нужда, но пол ребенка — простое «да» или «нет» — тут всё сложно.

Он возложил руки на молодую женщину. Она была крупной. То, как она носила ребенка, указывало на то, что это может быть мальчик. Прошлая была девочкой. Король хотел услышать, что это мальчик, и награда, вероятно, будет больше, если он обрадует Короля. Рисковать приходилось в любом случае, так почему бы не рискнуть ради счастья?

— Думаю, я могу с уверенностью сказать, что дитя, которое носит миледи, — мальчик... и ваш сын, милорд.

— Благослови тебя Господь, Дамиан. Добрые вести, а, Марион?

— Лучшие, милорд.

— А вырастет ли он хорошим сыном для своего отца?

— Вырастет, — сказала Марион. — Я прослежу за этим.

— Вот, Дамиан, у тебя появился соперник. Леди заглядывает в будущее и находит ответ раньше тебя.

— Леди и впрямь исполнит всё, что говорит. Я могу подтвердить это.

— Какие у меня утешители! А теперь расскажи мне о моем старом враге по ту сторону Границы. Какие беды ты можешь высмотреть для него, Дамиан?

— Он одолеваем ими. Его старший мальчик болезненный.

— Он умрет?

— Не сейчас... но позже...

— А, но есть ведь и другой. Бойкий малый, судя по всему... недавно сделанный герцогом Йоркским своим чадолюбивым отцом.

— Дабы показать, милорд, что должен быть лишь один герцог Йоркский.

— Ну, так оно и есть, а? Второй — истинный король Англии.

Перкин Уорбек. Здесь для Дамиана была опасная почва. Он всегда был хорошо осведомлен о делах и точно знал, что происходит. Это позволяло ему выносить взвешенные суждения, и снова ему везло: он оказывался прав чаще, чем ошибался.

Он обладал даром делать свои пророчества туманными. В этом и был секрет. Хороший чародей облекал свои слова в умную неопределенность, чтобы, когда случалось нечто определенное, люди говорили: «О, так вот что имел в виду Дамиан!»

Это было очень полезно.

Сейчас он произнес:

— Гость прибудет к вашим берегам, милорд.

Король насторожился. «Ждет ли он кого-то?» — подумал Дамиан. Всегда разумно сказать, что прибудет гость, ибо гости приезжают к королям часто. Дамиан знал, что французы жаждут увидеть, как Перкин Уорбек изводит короля Англии, и что Маргарита Бургундская помогает ему, и знал, что ирландцы помогали в прошлом. Было весьма вероятно, что какой-нибудь посланник прибудет в Шотландию из одного из этих источников. Так что упомянуть гостя было безопасно.

— И как мне принять этого гостя?

— Примите его хорошо. Выслушайте, что он скажет. Он попросит вашей помощи. Дайте её.

Это было мудро. Всегда хорошо выслушать, а люди обычно приходят с мольбами. Никогда не бывает плохо оказать помощь, когда о ней просят. Это было легко. Именно прямые вопросы, вроде пола ребенка, заставляли его нервничать.

В тот день аббат присоединился к придворным за обеденным столом. Все осыпали его вопросами, что забавляло Короля.

И пока они трапезничали, в зал вбежал один из слуг; лицо его было красным, и он почти лишился дара речи от желания сообщить потрясающую новость.

— У побережья Шотландии замечен флот кораблей, милорд. Говорят, это Перкин Уорбек едет к вам.

Король в волнении поднялся. Уорбек! Человек, претендующий на английский трон. Будет весьма забавно — а возможно, и выгодно — иметь такого человека под своей крышей.

Он посмотрел на Дамиана, который улыбался с удовлетворением.

— Благословение тебе, Дамиан, вот и твой гость. Ведь слова едва слетели с твоих губ...

— Я не знал, что он будет здесь так скоро, милорд, — скромно сказал Дамиан.

— Ты превзошел сам себя, Дамиан; теперь мне остается лишь ждать рождения сына. — Он повернулся к собравшимся. — Думаю, нам следует подготовиться к встрече нашего гостя, — сказал он.

***

Яков принял Перкина Уорбека в замке Стерлинг. Перкин прожил как царственная особа четыре года, и, пройдя обучение этой роли не у кого иного, как у герцогини Бургундской, он уверовал, что является сыном Эдуарда IV. Столько раз он рассказывал историю о том, как его передали человеку, который был слишком мягкосердечен, чтобы убить его, и отпустил скитаться по миру несколько лет, прежде чем раскрыть его личность, что он сам поверил в это.

Вести беседу с изяществом, принимать знаки почтения, подобающие его мнимому рангу, держаться как истинный придворный — всё это стало для него второй натурой.

Некоторые вельможи шотландского Двора готовы были посмеяться над его жеманными манерами, ибо его любезное и грациозное поведение заставляло их чувствовать себя неотесанными.

Когда он получит трон Англии, сказал он Якову, он вспомнит тех, кто помог ему в нужде. За время ожидания он приобрел много друзей, и они могут быть уверены, что он их не забудет.

Яков ответил, что ему здесь рады, и предложил резиденцию и содержание в тысячу двести фунтов в год. Дамиан сказал, что ему следует радушно принять гостя, и это, несомненно, был тот самый гость.

Из Ирландии от лорда Десмонда пришли письма, в которых сообщалось Якову, что ирландцы поддержат Ричарда IV и изгонят узурпатора Тюдора с трона. Более того, Яков проникся симпатией к Перкину. Молодой человек складно говорил и, похоже, не слишком спешил отправляться войной на Англию. Он был вполне доволен тем, что может задержаться при Дворе; он хорошо танцевал, хорошо пел; по правде говоря, он был любезным придворным, и Яков прекрасно представлял, как сильно должен беспокоиться Тюдор по ту сторону Границы. Меньше всего он хотел бы, чтобы его враг плел заговоры вместе с тем другим, вечным противником. К тому же войти в Англию через Границу было легче, чем пытаться высадиться с моря с континента. То было рискованное дело, а вот переползти через Границу, водрузить флаг на английской земле — это делалось много раз и будет сделано снова.

Но не сейчас. Они подождут, пока созреет время. Пусть придет помощь из-за моря. Пусть Тюдор поерзает в своей постели по ночам... еще немного.

Тем временем Перкин заметил прекрасную Екатерину Гордон. Это было интересно. Прелестная девушка — кузина Короля, дочь графа Хантли. Перкин метил высоко... это если он был всего лишь простым Перкином. Конечно, если он действительно истинный король Англии, это была бы отличная партия для Екатерины Гордон.

***

У Марион родился ребенок. Это был сын, и, значит, Дамиан снова угадал.

Марион была в восторге, как и Яков. Он сказал, что ребенка следует назвать Стюартом в честь отца. Александр Стюарт. С таким именем никто не усомнится, что он истинный шотландец.

Дамиан умен, согласилась Марион, воркуя над своим маленьким сыном. Он был прав насчет ребенка и гостя.

— И он сказал, что я должен приветствовать его, — заметил Яков. — Никто не скажет, что я плохой хозяин. А ты заметила, Марион, что наш галантный джентльмен заглядывается на Екатерину Гордон?

Марион заметила. Она всегда присматривала за Екатериной Гордон.

— Я не удивлюсь, — сказал Яков, — если он попросит ее руки.

— И ты дашь согласие?

— Придется спросить Хантли. Но если он и впрямь истинный король Англии, ему нужна невеста королевской крови.

— Значит, ты дашь свое согласие.

— Возможно... когда меня попросят. Интересно, что скажет Тюдор по поводу того, что его соперник породнился с Шотландией.

— Это, мой дорогой, нам предстоит увидеть, — заметила Марион.

— А ты, моя дорогая, как обычно права, — сказал Яков.

Он смеялся. Он был рад, что Перкин приехал в Шотландию. Быть может, скоро они начнут войну на Границе. Было бы приятно видеть Тюдора свергнутым, а прекрасную шотландскую девчушку — на троне Англии.

***

Перкин Уорбек был влюблен.

Она была очень красивой девушкой, эта Екатерина Гордон, дочь великого графа Хантли и кузина самого Короля.

Она была к нему благосклонна. В конце концов, он был почетным гостем при королевском Дворе. Они называли его герцогом Йоркским... наследником трона Англии... более того, законным Королем этой страны. Он проделал долгий путь из дома Уорбеков во Фландрии. На миг он вспомнил Джона и Катарину Уорбек, которых считал своими родителями, пока не узнал фантастическую историю. Что бы они сказали, если бы могли видеть своего сына — или так называемого сына — сейчас, почетным гостем при всех дворах Европы, ожидающим момента, когда он вернет свой трон.

Он не хотел слишком много думать о тех ранних днях во Фландрии; они были убраны в какой-то тихий уголок его разума — чтобы их не тревожили, чтобы они оставались там, пока не рассыплются в прах забвения. Особенно сейчас он не должен вспоминать. Что сказали бы эти люди — Король и граф Хантли — если бы подумали, что скромный авантюрист из Фландрии просит руки Екатерины Гордон?

А сама Екатерина? То, как она отвечала на его взгляды, румянец, заливавший её щеки при мягком пожатии его руки, — этого было достаточно, чтобы всё понять с такой девушкой, как Екатерина. Она была не похожа на многих женщин при Дворе Якова. По правде говоря, его грубость после элегантности Двора Бургундии шокировала Перкина. Женщины были смелыми и бесстыдными, а мужчины откровенно грубыми. Это не прельщало Перкина. Его сразу потянуло к Екатерине, потому что она отличалась от многих других.

Он ухитрялся быть рядом с ней, когда это было возможно, говорить с ней, пытаясь оценить, каковы будут её чувства, если он попросит её руки. Хантли были могущественными вельможами; они были близки к Королю. Но Король выказывал ему величайшую дружбу с тех пор, как он прибыл в Шотландию. Он мог лишь попытаться. Было бы странно, если бы, сделав так много ради амбиций, он дрогнул в любви.

В обеденном зале замка Стерлинг он ухитрился сесть рядом с ней. Он чувствовал, что с конца стола за ним наблюдает Яков, и мог поклясться, что в глазах Короля мелькает насмешка. Если бы он был против их союза, позволил бы он им проводить столько времени в обществе друг друга? Граф Хантли тоже присутствовал и не выказывал возражений.

Рядом с Королем сидела его фаворитка Марион Бойд — весьма уверенная в себе теперь, когда у нее был сын, а также дочь, и оба, без сомнения, от Короля.

Перкин осуждал подобное поведение. Королю следовало бы жениться, остепениться и сделать свой Двор респектабельным. Если уж ему необходимо иметь любовниц, пусть держит их в тайне. Перкин слышал, что идут переговоры о браке между ним и Испанией. Это показывало нечто от коварной натуры испанских Монархов, ибо подобные дипломатические миссии велись между ними и Генрихом Тюдором с той же целью. Было ясно, что Изабелла и Фердинанд стравливают одного с другим.

Если испанские Монархи помогут ему, то при поддержке Маргариты Бургундской и, возможно, короля Франции, он мог быть уверен в достижении своей цели.

Бывали моменты, когда он задавался вопросом, действительно ли это то, чего он хочет. Он пытался представить себя королем и не совсем мог справиться с этим, ибо знал, что управление королевством — это нечто большее, чем езда по улицам в пурпуре и золоте с улыбкой народу, принимая его приветствия. С речью и манерами он справлялся очень хорошо, но не был вполне уверен, как выйдет из остального. Тем временем эти ухаживания были весьма приятны, особенно теперь, когда он встретил Екатерину.

Он повернулся к ней и сказал:

— Вы должны простить меня за то, что я так пристально смотрю на вас.

— Разве? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Ах, вы так привыкли к людским взорам, что не замечаете. По правде говоря, они не могут оторвать от вас глаз, ибо все восхищаются вами, как и я.

— Благодарю вас, — прошептала она. — Вы добры, раз говорите так.

— Я говорю лишь то, что чувствую. Если бы вы только знали, что я чувствую к вам... что ж, я едва ли знаю, что бы вы сказали.

— Если бы я знала, у вас, возможно, появился бы случай это выяснить.

Она улыбалась ему, несомненно, ободряюще, но если он попросит ее выйти за него замуж, а она откажет... это будет конец. Ему хотелось пойти к Якову и сказать: «Леди Екатерина Гордон и я любим друг друга, прошу вас дать согласие на наш брак по этой причине». Но что, если она не любит? Он понял, что боится. Вот почему он не хотел, чтобы события развивались дальше. Он хотел оставаться как есть... претендентом на трон... принятым важными людьми, постоянно говорящим о дне, когда он станет королем. Он не хотел заглядывать дальше этого. Будущее разверзалось перед ним словно темная яма, и он боялся ступить в него, дабы не упасть во мрак. В данный момент он был счастлив под лучами солнца. Он хотел остаться здесь.

Он, как часто бывало, ходил вокруг да около.

— Вы выглядите столь безмятежно прекрасной; вы так молоды, и когда солнце играет в ваших волосах, они подобны золоту. Я и не чаял увидеть столь совершенное создание.

— Боюсь, вы плохо видите, если считаете меня совершенной. Я далека от этого.

— У вас есть всё. Ваша семья велика, вы богаты, вы красивы, а превыше всего — вы добры. Я был вашим рабом... с того самого мгновения, как увидел вас.

— Разве? — ответила она с улыбкой. — Я не знала.

— Вы смеетесь надо мной.

— Воистину нет, — сказала она. — Как могу я смеяться над тем, кто делает мне такие комплименты, которые любому приятно слышать?

— Я бы поговорил с вами серьезно, — произнес он, — если бы посмел.

— Я не ожидала, что вы робкого десятка, милорд герцог.

— В одном отношении... да... когда дело касается вас.

— Боитесь меня! О нет, это невозможно.

— Екатерина, вы должны знать о моем чувстве к вам. С тех пор как я увидел вас, я мало о чем другом думаю.

— Вы должны думать о возвращении своей короны.

— Я мог бы вернуть её, я знаю... если бы только исполнилось мое самое заветное желание.

— И вы просите меня исполнить его?

— Вы единственная, кто может. Я знаю, что должен вернуть корону. Знаю, что мое будущее ненадежно... Быть может, мне не следовало просить вас, пока я не держу её в руках...

— Вы несправедливы ко мне, — возразила она, — если думаете, что я сказала бы «нет», не будь короны, и «да», будь она у вас.

— Тогда вы знаете, о чем я говорю.

— Милорд, вы так долго собираетесь сказать это, что мне придется сказать за вас, ибо вы так блуждаете вокруг да около, что не оставляете мне иного выбора, кроме как гадать.

— Екатерина...

— Герцог Ричард, спросите меня... если это то, чего вы хотите.

— Вы выйдете за меня?

— Да, — ответила она.

— Не могу поверить.

— Конечно, вы прекрасно знаете...

— Теперь я знаю, что я самый счастливый человек на земле.

— Вам придется получить дозволение Короля.

— И вашего отца.

— Одно последует за другим.

— Я чувствую, что Яков будет сочувствовать влюбленным.

— Я тоже так чувствую.

— О, Екатерина, как бы я хотел, чтобы мы были одни, дабы я мог поцеловать ваши губы.

— Вы поговорите с Королем?

— При первой же возможности, которую я сейчас и буду искать. Екатерина, вы станете королевой Англии.

— Надеюсь, не будет много сражений. Я бы предпочла остаться здесь... при Дворе Якова, на все наши дни. Быть может, мы могли бы часто уезжать в деревню... и быть только вдвоем.

— Мне не терпится поговорить с ним.

— Он сейчас в добром расположении духа. Он доволен Марион, хотя, мне кажется, он слишком часто поглядывает на Джанет Кеннеди, но поговорите с ним скорее... поговорите сегодня же вечером.

— Я так и сделаю.

И он сделал. Возможность представилась в тот же вечер.

Общество танцевало, а Яков, выпивший немало вина, казался сонным. Перкин подошел к нему и попросил позволения сесть рядом, что было с готовностью даровано.

— Сир, — сказал он, — я хочу поговорить с вами о деле, которое очень важно для меня. Позволите ли?

Яков улыбнулся и кивнул.

— Хотя сначала я угадаю. Дело касается дамы.

— Вы так проницательны, Сир.

— Когда речь идет о дамах — да. И леди Екатерина — красавица. Этого не отнять.

— Мы любим друг друга, Сир.

— Вот уж действительно любовь! Прекрасное чувство. Ничего подобного нет. Чего же вы желаете, милорд герцог? Девицу вроде Екатерины в любовницы не возьмешь. Хантли держит ее при Дворе, чтобы найти ей мужа.

— Им я и хочу стать, милорд.

— А, брак с дочерью Хантли. Что ж, если вы собираетесь стать королем Англии, это будет честь, от которой даже Хантли не сможет отказаться.

— Я прошу именно вашего согласия.

— Оно у вас есть, милорд герцог. Я поговорю с ее отцом. Я укажу ему на преимущества такой партии для его дочери.

— Вы заслужили мою бесконечную благодарность. Впрочем, она и так была вашей. Я не могу передать, что значил для меня ваш добрый прием при вашем Дворе. И теперь... и теперь...

— Ну все, милорд герцог. Достаточно. Я желаю вам помочь. Не вижу причин, почему прекрасная Екатерина не должна стать вашей, и я прослежу, чтобы Хантли думал так же. А что сама леди?

— Она любит меня... так же, как я люблю ее.

— Это очаровательно. Это восхитительно. Мне нравится видеть счастливых людей вокруг себя. А теперь, милорд герцог, вы слишком надолго покинули ее. Я хочу видеть, как вы ведете ее в танце.

Когда они с Марион остались в ту ночь одни в королевской спальне, Якова одолело веселье.

— Славный оборот дела, — сказал он. — Это заставит Тюдора рвать и метать... если он вообще на это способен. Сомневаюсь. Он очень сдержанный человек, который никогда не показывает своего гнева. Но только подумай, что он скажет, когда услышит, что Перкин Уорбек женится на леди Екатерине Гордон... моей кузине... Уверяю тебя, это сведет его с ума.

— Тебя это радует, — заметила Марион.

— Дорогая моя, неужели ты только сейчас поняла: то, что бесит Генриха Тюдора, непременно доставляет мне величайшее удовольствие?

— Надеюсь, все сложится хорошо... для леди Екатерины, — сказала Марион.

***

Итак, они поженились, и, учитывая положение невесты и ожидания Перкина, им устроили королевскую свадьбу. Яков с ликующим восторгом вел себя так, словно Екатерина Гордон выходила замуж за члена королевской семьи. Она и сама была королевской крови.

— Достойная невеста, — говорил Яков, — для будущего короля Англии.

Он злорадно гадал, что происходит по ту сторону Границы.

Жених и невеста почти не думали ни о чем, кроме друг друга, и, пока летели недели, их счастье росло, ибо с каждым днем они влюблялись все сильнее. Екатерина оказалась именно такой, какой он её себе представлял: нежной, но сильной; скромной, но гордящейся своей семьей и им; покладистой и в то же время твердой; любящей веселье, но способной быть серьезной. Это были счастливейшие дни в жизни Перкина, и он хотел, чтобы они длились вечно. Мысль о том, чтобы оставить Екатерину и отправиться воевать за свой трон, приводила его в ужас. В глубине души он на самом деле не хотел трона. Он хотел прожить остаток жизни в мире с Екатериной.

Она призналась, что хочет того же. Было удивительно, как они мыслили словно один человек.

За эти недели брака он понял, что на самом деле никогда не хотел трона. Это люди вокруг него выбрали его из-за внешности и природной грации, чтобы заполнить роль, для которой искали подходящего персонажа.

Он начал понимать, что его использовали.

Но он отгонял эту вспышку прозрения. Он не мог вынести её пристального рассмотрения. Он наловчился отталкивать правду и заменять её картиной собственного сочинения — или, возможно, сочинения окружающих.

Всё, что он знал сейчас, — он хотел, чтобы так продолжалось и дальше. Он хотел устроить свой дом здесь, в Шотландии, продолжать жить под защитой Короля и могущественной семьи, с которой породнился; но в безмятежное довольство этих дней закрадывался страх, что они недолговечны. В любой момент мог прийти зов. Они соберут для него армию и пошлют добывать то, на что, как они говорили, он имеет право.

— Я не хочу короны, — сказал он Екатерине. — Я просто хочу остаться здесь с тобой.

Она крепко прижала его к себе.

— Если бы только это было возможно, — прошептала она.

— Ты хочешь быть королевой Англии?

Она покачала головой.

— Нет, если это означает твой отъезд и риск для твоей жизни. Нет... Давай надеяться, что мы сможем остаться здесь. Почему бы и нет?

Он покачал головой.

— Они никогда этого не позволят. О, как бы я хотел...

Чего он хотел? Никогда не покидать дома Джона Уорбека? Но если бы он не покинул его, то никогда не встретил бы Екатерину. Что угодно стоило того.

Но это возвращало его туда, откуда он начал. Вот он здесь... блаженно счастлив, за исключением моментов, когда вспоминает, и тогда проживает каждый день в ужасе, что внезапно придет зов.

Екатерина приумножила его блаженство, сообщив, что у них будет ребенок. Ему хотелось плакать от счастья... но это счастье быстро окрасилось страхом.

Когда придет зов, ему придется оставить еще больше... и, возможно, потерять.

Когда Генрих услышал, что Яков Шотландский позволил леди Екатерине Гордон выйти замуж за Перкина Уорбека, он был глубоко встревожен.

— Это значит, что Яков действительно признает самозванца! — вскричал он, обращаясь к Дадли и Эмпсону, которых призвал к себе, зная, что придется советоваться с ними о том, как изыскать средства на войну.

Теперь это казалось неизбежным. Яков никогда не дозволил бы такой брак, если бы не решил твердо помочь Перкину Уорбеку сражаться за корону Англии.

— Должно быть, он сошел с ума! — сказал Эмпсон. — Неужели он хочет войны?

— Он твердо намерен устроить смуту. Это шотландский обычай, — с горечью произнес Генрих. — Это означает сбор денег на армию, что является последним делом, которым я хотел бы заниматься. Меня приводит в бешенство, когда деньги тратятся впустую подобным образом.

— Придется обложить налогом всю страну, — пробормотал Дадли.

— Мы должны быть готовы к войне, — согласился Король.

— Сир, в Англию прибыли испанские эмиссары, — сообщил Эмпсон. — Они наверняка прослышали об этом браке. Это их не обрадует.

— Зато французы будут в восторге. Как полагаете, они намерены оказать ему поддержку?

— Кто знает, что на уме у французов! Они заняты своими делами.

— Но их дело — это я, Эмпсон, — возразил Король. — Если они могут сделать что-то мне во вред, будьте уверены, они сделают. Будь прокляты эти претенденты! Сначала Симнел... теперь этот. Если этот малый когда-нибудь попадет мне в руки, я покончу с этим раз и навсегда.

Дадли молча смотрел на него. Он подумал: «Возможно ли это, пока исчезновение двух маленьких Принцев в Тауэре остается тайной? Разве не всегда найдутся люди, готовые восстать и заявить: "Я Эдуард Пятый" или "Я Ричард, герцог Йоркский"?»

Через несколько дней от испанского Двора прибыл дон Педро де Айяла. У него было предложение. Его Монархи желали, чтобы Генрих присоединился к Священной лиге, дабы не пустить французов в Италию, и если он хочет иметь для этого развязанные руки, весьма важно, чтобы он не был втянут в военные действия с Шотландией.

— Инфанта Екатерина обещана моему сыну Артуру, — заметил Генрих. — Но я слышал, что Монархи предлагают одну из Инфант в жены королю Шотландии. Похоже, Испания ищет союза с Шотландией так же, как и с Англией.

— Милорд, — воскликнул дон Педро, — нет никаких намерений заключать брак между Испанией и Шотландией. Мне поручено лишь изложить вам эти предложения. У вас самого есть дочь. Не рассмотрите ли вы возможность предложить принцессу Маргариту в качестве невесты для Якова? Это стало бы способом предотвратить вражду между двумя вашими странами.

Генрих молчал. Больше всего на свете он хотел мира. И мысль о том, что придется тратить деньги на войну, приводила его в полное уныние. Он не хотел войны. Он всегда понимал её безумие. Англии нужен мир. Именно об этом он молился — о времени, когда он сможет трудиться на благо страны, обуздать расточительность, развить торговлю. Он хотел, чтобы все англичане осознали: чем усерднее они работают, чем теснее они сплочены единой целью, тем богаче станут все они. Но этой целью была не война. Этой целью был мир.

О да, Генрих жаждал мира.

Ради него он охотно отдаст Маргариту Шотландии. Почему бы и нет? Для того и существуют дочери... чтобы заключать союзы между враждебными странами и приносить им мир. Да, Маргарита может стать женой Якова IV Шотландского.

Но было еще одно условие. Перкин Уорбек должен быть выдан ему.

Пока это не будет сделано, не может быть и речи о браке между Маргаритой и Яковом — как и о мире.

***

Откладывать больше не было причин. Яков был готов и жаждал наступать на своих врагов по ту сторону Границы.

Он послал за Перкином и с ликованием сообщил ему, что скоро тот будет коронован в Вестминстере, так что Перкину не оставалось ничего иного, кроме как изобразить рвение, хотя больше всего на свете он жаждал, чтобы его оставили жить в мире с женой и новорожденной дочерью.

Но именно для этого он и приехал. Такова была цена, которую он должен заплатить за всю роскошную жизнь, за все великолепие, за все поклонение, которым он наслаждался столько лет и к которому теперь привык. Но именно в это время он отдал бы многое, чтобы жить с Екатериной в маленьком домике во Фландрии — двое скромных людей, о которых никто, кроме их близкого круга, никогда не слышал.

Екатерина знала о его чувствах. Она разделяла их. Ей трон был нужен не больше, чем ему, и она была бы совершенно счастлива в том скромном доме во Фландрии.

Он мог бы пожелать, чтобы всего этого с ним никогда не случалось, чтобы он никогда не поступил на службу к леди Фрамптон и не привлек её своей красивой внешностью — если бы не тот факт, что благодаря этому он встретил Екатерину. Он всё чаще вспоминал те ранние дни, и бывали моменты, когда он был готов во всем признаться Екатерине. Но он этого не сделал; он не мог заставить себя сделать это, даже перед ней, и теперь пришло время, когда он должен оставить её и идти маршем на Англию.

— Я пошлю за тобой, как только устроюсь, — сказал он ей.

— Я знаю. Я знаю.

— Чего я не знаю, так это как я вынесу разлуку.

— Ты будешь слишком занят, чтобы скучать по мне, — ответила она, — тогда как мне придется ждать... и молиться.

— Мне понадобятся твои молитвы, Екатерина. Моли, прошу тебя, чтобы прошло не так много времени, прежде чем ты окажешься рядом со мной.

— Именно об этом я и буду молиться.

— Я бы отдал всё, на что когда-либо надеялся, лишь бы не покидать тебя сейчас.

Она кивнула. Она понимала. Возможно, в глубине души она знала, что он никогда не был тем маленьким мальчиком в лондонском Тауэре.

Яков произвел смотр своим войскам, в Холируде он сделал подношения святым и заказал мессы за свой успех, и, когда Перкин присоединился к нему там, Король приветствовал его с радостью.

— Теперь, — сказал он, — мы увидим, как люди стекаются под ваши знамена. Они сыты по горло самозванцем Тюдором. Мы разорим пограничные города, захватим добычу и посмотрим, как это подействует на Тюдора. Тем временем мы издадим прокламацию от имени Ричарда IV, короля Англии, и когда тысячи людей будут приветствовать вас... вот тогда и настанет время идти на юг.

Тем временем они двинулись к Хаддингтону и через Ламмермур к Эллем Кирку. Они пересекли Границу и совершили набеги на несколько городов, но на прокламацию не последовало никакого ответа, и очень скоро стало ясно, что англичане пограничья не заинтересованы в том, чтобы свергать Генриха Тюдора с трона и сажать на его место Ричарда Йоркского.

Яков и Перкин осадили один или два города. Экспедиция приобретала характер одной из тех пограничных вылазок, которых за эти годы были сотни, и Якову становилось скучно. Более того, идти на юг без поддержки нового Короля народом Англии было бы безумием.

Он начал понимать, что Перкин не такой уж великий предводитель, и ему понадобится очень большая армия, если он собирается завоевать корону. Яков не имел намерения предоставлять таковую, даже несмотря на то, что Перкин наобещал ему множество уступок, когда и если добьется успеха.

Якову хотелось вернуться в Эдинбург. Он делал большие успехи с Джанет Кеннеди, невзирая на Арчибальда Дугласа. Правда, он начал уставать от Марион Бойд, хотя она была ему хорошей любовницей; но если она поймет его потребность блуждать на стороне, он не будет возражать против того, чтобы оставить её при себе и навещать время от времени. Но ему казалось, что Джанет — из тех женщин, что могут поглотить всё его внимание, и в таком случае с Марион придется попрощаться.

Кому нужна жесткая походная койка, когда можно оказаться в роскошной постели под балдахином, где тебя утешит восхитительная рыжеволосая женщина? Верно, Перкин давал великие обещания. Очень легко давать обещания, когда еще только предстоит одержать победу, прежде чем их исполнить; а потом обещания можно и забыть, ибо выполнить их может оказаться не так-то просто.

Он отправился в лагерь Перкина. Молодой человек был погружен в меланхолию.

— Вы не выглядите счастливым, друг мой, — сказал Яков. — Скучаете по теплой супружеской постели?

— Именно так, милорд.

— Ах, я и сам скучаю по своей постели. Скажу вам честно.

— Меня тревожит, что кровь, которую мы проливаем, — это кровь англичан... моих собственных подданных, — сказал Перкин. — Я не могу спать по ночам, думая об этом.

«Он не спит ночами, потому что хочет к своей Екатерине! — подумал Яков. — Он не спит ночами, так как знает, что англичане не желают короля Ричарда IV, и они останутся с Генрихом Тюдором, нежели станут сражаться. Что ж, это приятный и человечный предлог, и он поможет мне вернуться в Эдинбург».

Яков кивнул.

— В таком настроении на войну не ходят, друг мой.

— Согласен, — с готовностью ответил Перкин.

— Что ж, мы совершили наш маленький набег. Пожалуй, нам стоит подумать о возвращении в Эдинбург.

Перкин почувствовал, словно тяжелый груз свалился с его плеч.

Он едет домой к Екатерине и малышке.

***

По всей стране пошел ропот, ибо Дадли и Эмпсон пытались собрать деньги на шотландскую войну. Людей просили платить непомерные налоги, потому что некий Перкин Уорбек пытался отнять трон у Генриха Тюдора.

Для жителей Бодмина в Корнуолле это казалось делом, которое короли должны решать между собой. Какое им дело, какой король на троне? Когда они вообще его видели? Король Генрих или Король Ричард... какая Корнуоллу разница?

Юрист Томас Фламмок очень остро воспринимал этот вопрос. Он вышел на рыночную площадь и заговорил об этом с людьми. Они собрались вокруг, внимательно слушая. Там не было ни одного человека, которого не притесняли бы лишними поборами.

— Лопни мое терпенье, — проворчал кузнец Майкл Джозеф, — нам и так едва хватает хлеба, чтоб набить свой рот да накормить детишек... неужто будем стоять и платить, как безвольные дурни? Не думаете, что нам надо бы встать и сделать с этим хоть что-то?

Джозеф был сильным оратором. В своей кузнице он говорил то, что Король назвал бы крамолой, но что жителям Бодмина казалось здравым смыслом.

— Где идет война? — спросил Томас Фламмок. — Она на границе между Шотландией и Англией, вот где она. Они сражаются там сотни лет и будут сражаться еще сотню. Почему мы должны платить за их свары?

— Но что нам с этим делать, а, юрист? — крикнул голос из толпы.

— Именно это я и хочу вам предложить, — сказал Фламмок. — Мы можем пойти маршем на Лондон. Мы можем подать петицию Королю и попросить его избавиться от дурных советников. Если Король хочет вести войну, то не нам... людям Корнуолла... для которых нет никакой разницы, есть война или нет... не нам платить за нее.

Толпа громко закричала в знак одобрения.

— А кто пойдет в Лондон с этой петицией? — спросил человек, говоривший ранее.

— Мы все должны пойти, друг мой. Если пойдет один или двое... нас, скорее всего, не примут. Мы должны показать им, что тверды в своих словах. Мы должны отправиться в Лондон единым целым... дойти до Лондона маршем... показать, что мы серьезны: мы не будем платить эти налоги за драку, которая нас не касается.

— Нам понадобится тот, кто поведет нас, — сказал мужчина. Он протолкался к месту, где Фламмок стоял рядом с Джозефом. — Друзья, — крикнул он, — вот двое добрых корнуоллцев. Попросим ли мы их вести нас в Лондон к Королю?

Из толпы раздался клич.

— Юрист Фламмок и кузнец Джозеф! Наши предводители...

Воцарился дикий энтузиазм, но Фламмок поднял руку, призывая к тишине.

— Я поведу вас, — сказал он. — А ты, Майкл?

— Ага, — ответил Майкл. — Я пойду.

— Мы будем вести вас, пока не найдем кого-то более достойного стать вашим лидером.

— Нет никого достойнее тебя, юрист! — крикнул голос.

— Кто-нибудь из знати имел бы больший вес. Но мы не будем медлить. Мы выступаем на Лондон... Завтра на рассвете... соберемся здесь, и те, кто может, должны пойти с нами. Чем больше у нас людей, тем больше шансов, что к нам прислушаются. Договорились?

Толпа взревела в знак согласия. На следующее утро на рассвете Фламмок был поражен количеством людей, собравшихся на площади. Они несли луки, стрелы и гвизармы. Он немного встревожился, ибо задумывал это как мирную демонстрацию.

К тому времени, как они достигли Тонтона, их численность возросла, и Фламмок был несколько обескуражен, ибо к ним присоединились головорезы, чьей целью, как он знал, были грабеж и разбой. Это было последнее, чего желал Фламмок, и он начал гадать, не лучше ли было бы выбрать, скажем, дюжину человек, всех почтенных граждан города Бодмин, и с ними отправиться в Лондон подавать петицию.

Толпа выходила из-под контроля. Это подтвердилось, когда провост Тонтона вышел увещевать их, ибо некоторые из людей наводнили город и тащили товары из лавок.

Фламмок с ужасом увидел провоста, лежащего в луже крови. Человек был мертв.

Ему удалось быстро вывести их из города. Там он обратился к ним.

— Это был прискорбный случай, — сказал он. — Теперь на наших руках кровь человека. Убивать — не цель этого похода. Я не хочу больше подобных сцен. Мы пришли не грабить и убивать, а поговорить с Королем о суровых налогах. Больше никаких убийств. Боже, помоги нам, ибо мы убили человека, который лишь исполнял свой долг.

В Уэллсе к ним присоединился Джеймс Туше, лорд Одли. Одли был весьма недоволен Королем. Он был во Франции с Генрихом и чувствовал, что ему не воздали по заслугам. Поэтому он был крайне раздосадован, и, увидев огромное количество людей, спускающихся на Уэллс, выехал поговорить с их лидерами.

Он нашел Томаса Фламмока человеком рассудительным и образованным и согласился с ним, что невыносимо, когда Король требует столь высокие налоги с людей, которые не в состоянии их платить.

В довольно опрометчивый момент он предложил сопровождать их.

Увидев возможность переложить ответственность, Фламмок обрадовался.

— Милорд, — сказал он, — вы знатный вельможа высокого ранга. Вам надлежит принять командование нашим отрядом.

Одли увидел в этом смысл.

Так, с Одли во главе, корнуоллские повстанцы двинулись на Лондон и жарким июньским днем, усталые, но полные надежд, прибыли в Дептфорд-Стрэнд.

***

Генрих был в ярости. Это было то, чего он всегда боялся. Недовольный народ, без сомнения, подогреваемый этим самозванцем в Шотландии, теперь счел нужным восстать против него.

Кошмар стал явью.

Его войска сосредотачивались на Севере, чтобы справиться с шотландской угрозой. И вот теперь беда пришла с Запада.

Он спешно разослал гонцов к своим армиям, направлявшимся на Север. Им следовало отправить значительные силы к Границе, это верно; но ему нужны были войска и на Юге, чтобы встретить мятежных корнуоллцев.

Лорд Добени, который только выступил на Север, когда пришел вызов, повернул назад и направился к Дептфорд-Стрэнду. Корнуоллцы несколько пали духом из-за равнодушия людей, через чьи города и деревни они проходили и которые явно полагали, что начало восстания принесет им больше бед, чем уплата требуемого.

Тщетно Фламмок пытался объяснить, что он всего лишь намеревался доставить петицию в Лондон. Он начинал понимать, что невозможно предотвратить превращение такого предприятия в нечто более уродливое.

Он был обескуражен, когда королевские войска вошли в соприкосновение с некоторыми из участников марша, и корнуоллцы одержали мгновенную победу, взяв нескольких пленных. Один из них был явно высокого ранга, и при допросе выяснилось, что это не кто иной, как сам лорд Добени — командующий армией Короля.

Одли и Фламмок посовещались.

— Мы должны немедленно освободить его, — сказал Одли. — Иначе нас назовут мятежниками и обвинят в измене. Это не восстание. Это депутация с протестом против высоких налогов.

Добени привели, и Одли объяснил ему это.

Сгорая от стыда из-за того, что был пленен мятежниками, и догадываясь, как это уронит его престиж в глазах Короля, Добени скрыл ярость и смущение и притворился, что понимает.

Его немедленно отпустили вместе с другими пленниками.

Но Добени не собирался спускать такое оскорбление. Он немедленно спланировал атаку на корнуоллцев и осуществил её, застав их врасплох при Блэкхите. Со своими луками и гвизармами они не могли тягаться с обученными солдатами Короля, и битва закончилась, едва начавшись; Добени же получил удовлетворение, захватив живыми предводителей мятежников: Одли, Фламмока и Майкла Джозефа.

***

Итак, эта небольшая суматоха улеглась, подумал Генрих; за это стоило быть благодарным. Он размышлял, как лучше поступить. Ему хотелось продемонстрировать народу свое милосердие, но, с другой стороны, он должен был дать понять, что никто не может восставать против него безнаказанно.

Сами корнуоллцы — скромные ремесленники из Бодмина — получат полное помилование. Пусть возвращаются в свой далекий город и рассказывают о доброте Короля.

Но главари не должны отделаться так легко. Такие люди, как Фламмок и Джозеф, опасны. Более того, если бы не они, этого тревожного дела вовсе бы не случилось.

Народу нужно показать, что следовать за Фламмоками и Джозефами опасно. На этот раз, благодаря милосердию Короля, простых людей простили, и они избежали заслуженного наказания — но это не должно повториться.

Одли считался главным преступником. Именно такие люди представляли настоящую угрозу. Он забыл о своем положении в стране, когда встал во главе черни, и должен понести наказание. Его привели к Королю и приговорили к смерти. Поскольку он был дворянином, его следовало обезглавить, а не подвергать варварской казни, уготованной предателям низкого происхождения, но сперва его нужно было опозорить. Его облачили в бумажный плащ, демонстрируя, что он лишен рыцарского звания, так как более недостоин его, и провели из Ньюгейта на Тауэр-Хилл, где его уже ждал палач с топором.

Когда голову отделили от тела, ее насадили на пику на Лондонском мосту — в назидание всем, кто помышлял об измене.

Фламмоку и Джозефу повезло меньше. Они претерпели казнь предателя. Их отвезли в Тайберн, где повесили, выпотрошили и четвертовали, а части их тел выставили в различных районах города.

Такова была участь предателей — тех, кто в момент безумия легкомысленно брался плести заговоры против Короля.

Генрих был удовлетворен. Он разобрался с этим делом в своей обычной спокойной манере; и никто не мог сказать, что он проявил чрезмерную жестокость.

Иной король перебил бы их сотнями. Но не Генрих. Он всегда мог спокойно решить, что лучше для Генриха Тюдора, и это вовсе не означало убийство ради убийства. Он не желал этого даже ради мести. Он редко впадал в ярость по какому-либо поводу, а потому у него всегда было время рассчитать, какой способ действий принесет наибольшую выгоду.

С неохотой он решился на казнь предателя для трех зачинщиков. Он не должен создавать у кого-либо впечатления слабости. Нет. Он не слаб. Быть может, он суров, но справедлив — всегда справедлив.

Он мог поздравить себя с тем, что весьма должным образом обошелся с корнуоллскими мятежниками.

Оставался лишь Перкин Уорбек, отравляющий его дни и превращающий приятные сны в кошмары.

***

Яков начал порядком уставать от Перкина Уорбека. Поход в Англию ясно показал, что народ не собирается стекаться под его знамена, а Яков не собирался разоряться, поддерживая чужое дело — да еще и возможного короля Англии! Нет, уж конечно нет. Перкин должен вести свои битвы сам, и чем больше Яков размышлял об этом, тем очевиднее ему казалось, что Перкину лучше воевать где-нибудь в другом месте, не втягивая в это Шотландию.

Не то чтобы Яков много думал об этом. Он был склонен выкинуть это из головы, ибо в то время был глубоко увлечен самой красивой женщиной, какую когда-либо видел. Она была восхитительна, нежна, любяща, страстна, невероятно красива и обладала всеми качествами, которые он больше всего ценил в женщинах; а поскольку женщин он любил больше всего на свете и имел в этом большой опыт, это говорило о многом. Впервые в жизни — хотя ему часто казалось, что это случалось и раньше — Яков был по-настоящему влюблен.

Леди звали Маргарет Драммонд; она была дочерью Джона, первого барона Драммонда, весьма способного человека, возведенного в пэры за службу Шотландии около десяти лет назад. Он был членом Тайного совета и юстициарием Шотландии, а также комендантом замка Стерлинг, и его должности приводили его ко Двору. Вместе с ним приезжала его прекрасная дочь — факт, заставлявший Короля ликовать.

Марион Бойд, Джанет Кеннеди — обе лакомые девицы — не могли сравниться с Маргарет Драммонд.

Яков постоянно наносил визиты в замок Стерлинг, где жила Маргарет на попечении сэра Джона и леди Линдси. Ему не потребовалось много времени, чтобы завоевать Маргарет. Нежная, непорочная... слегка ошеломленная столь явной королевской милостью, она быстро подпала под чары Короля. Но, пожалуй, с горечью думал Яков, правильнее было бы сказать, что это он подпал под её чары. Он почти ни о чем другом не мог думать, так что неудивительно, что всякий раз, когда произносили имя Перкина Уорбека, он испытывал легкое раздражение.

Он не хотел, чтобы что-то мешало его ухаживаниям за Маргарет. Его мысли были всецело заняты возможностью увидеть её. Не было причин, почему они не могли быть вместе открыто. Весь Двор знал о его страсти — включая Марион и Джанет, — и легче было столкнуться лицом к лицу со всем Двором, чем с этими двумя, особенно с вспыльчивой Джанет.

Кому нужна война? Женщины куда приятнее. И пока Перкин Уорбек оставался в Шотландии, он представлял собой угрозу. Генрих требовал выдать ему молодого человека. Разумеется, Яков отказался это сделать. Перкин обещал вернуть Шотландии Берик, когда взойдет на трон, в уплату за гостеприимство Якова. Это было бы славно. Берик был одним из важнейших пограничных городов. Конечно, он хотел Берик... и все прочие уступки, обещанные Перкином.

Но обещания!.. Чего они стоят, если ради надежды на их исполнение нужно вести войны?

Нет, теперь, когда они с Маргарет нашли друг друга, ему больше ничего не было нужно.

Он заговорил с Перкином, когда они встретились в Линлитгоу.

— Мне кажется, милорд герцог, — сказал он, — что здесь вы мало чего добиваетесь. Вы не желаете сражаться с этими людьми на Севере... вашими собственными подданными, как вы говорите... людьми, которые никогда не слышали ни о Ричарде, герцоге Йоркском... ни, возможно, о Генрихе Тюдоре.

— Я не мог вынести вида пролитой крови моих собственных подданных, — сказал Перкин.

— Я это прекрасно понимаю. Стало быть, здесь вам не место. У вас есть друзья в Ирландии. Скажу вам, что я намерен сделать, милорд герцог. Я дам вам корабль. Вы сможете отплыть из Шотландии в Ирландию, взяв с собой Екатерину и ребенка. Не сомневаюсь, ирландцы поддержат ваше дело. Там у вас будет больше шансов, чем здесь, в Шотландии.

У Перкина не осталось сомнений, что это был дипломатичный способ Якова велеть ему убираться, и у него не было иного выбора, кроме как принять предложение о корабле и готовиться к отбытию.

***

Если Екатерине и было грустно покидать родную землю, она этого не показала.

— Мы вместе, — сказала она. — Это все, что имеет значение.

Перкин испытывал тревогу. Он больше не мог увиливать, и у него возникло ощущение, что легкая жизнь закончилась. Ему придется предпринять попытку отнять корону у Генриха Тюдора, и если он преуспеет, то тут-то и начнутся его трудности. В глубине души он знал, что не приспособлен править страной. Его пугала грандиозность этого дела, которое началось изначально из любви к приключениям и волнения от того, что люди замечали его царственную внешность.

И все же это привело его к Екатерине, ибо, не случись всего этого, он никогда не встретил бы её.

Стоя на палубе и глядя, как приближается береговая линия Ирландии, он мог лишь вторить её словам: «Мы вместе».

Лорд Десмонд был обескуражен. Жизнь не стоит на месте, указал он, и, несмотря на восстания, Генрих Тюдор по-прежнему крепко держит корону. Людям начинало нравиться его правление, за исключением одной вещи — непомерных налогов, и винили они в этом Эмпсона и Дадли. Эти двое были самыми непопулярными людьми в стране, и тот факт, что народ не считал самого Генриха всецело ответственным, служил признаком того, что его начинали принимать как хорошего короля.

Дело было в том, что Десмонд не хотел иметь ничего общего с восстанием. Он понимал, что спокойная мудрость Генриха неизбежно сделает того победителем.

Он сказал:

— Ирландцы — народ непредсказуемый. Они склоняются то в одну сторону, то в другую. В Корнуолле было восстание. Вот где вы найдете своих сторонников.

— Генрих подавил это восстание.

— Потому что это был просто сброд. Одли был там, чтобы придать ему некий вес, но они не были обученными солдатами. Нет. Все было бы иначе, будь они таковыми. В конце концов, они ведь сначала захватили Добени. Подумайте, что они могли бы сделать, будь у них какая-то поддержка. Нет, Западная страна — ваша надежда, милорд. Вам следует отправиться туда и собрать армию.

Было совершенно ясно, что Десмонд не желает вмешиваться.

Шотландия отвергла Перкина, а теперь и Ирландия. Так что ничего не оставалось, кроме как сесть на корабль до Корнуолла.

Там его дух воспрял.

С момента высадки в Уайтсенд-Бей Перкина тепло приветствовали, и он с триумфом въехал в Бодмин, где воспоминания о недавнем походе на Лондон были еще свежи.

— Добрый Фламмок, — говорили люди. — Его части тела выставили по всему Лондону! А ведь он всегда был таким скромным человеком. Поверить нельзя, что они могли сотворить такое с юристом Фламмоком.

— И Джозефа не забудьте. Никто не мог подковать лошадь так, как он... И подумать только о нем... Ох, даже думать тошно.

Их жгло унижение, которому подвергли этих двух достойных людей.

— Зато остальные просто вернулись. «Больше так не делайте»... вот и все, что им сказали.

— Ну, это понятно, они не могли сделать со всеми нами то, что сделали с добрым Фламмоком и Джозефом.

— Думаю, нет. Корнуолл бы этого не потерпел.

— Да, и он это знает, Король он или нет. Он не мог так поступить с нами, корнуоллцами.

И вот теперь здесь этот красивый молодой человек.

— Сдается, он мог бы преподать старому Тюдору урок...

— И преподал бы... если бы за ним стояли корнуоллцы.

Дух Перкина воспрял.

— Это отличается от нашего приема в Ирландии, — сказал он.

Мэр провозгласил его на площади «Нашим Королем Ричардом Четвертым».

Корнуоллцы были с ним. Они собирались выбрать себе короля сами, и им должен был стать этот красивый юноша, а его прекрасная жена должна царствовать рядом с ним.

— На этот раз я выиграю, — сказал Перкин, пытаясь вложить энтузиазм в улыбку.

— Я буду рядом, — сказала Екатерина.

Перкин покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности... ты и малышка.

Она воспротивилась, но он не стал слушать.

Люди стекались под его знамена. Все они хотели идти воевать с Тюдором. Это было приключение: если все пойдет хорошо, они посадят на трон нового короля, а если нет... что ж, они просто вернутся, как сделали их друзья, ходившие за Фламмоком и Джозефом в Лондон.

Под его знамена встали три тысячи человек. Это был успех. Он верил, что, когда он выступит в поход с такой поддержкой, к нему присоединится еще больше людей.

— Я должен идти, — сказал он Екатерине.

Она была в слезах. Возможно, любя его, она знала, что при всей своей доброте мужа он не был предводителем мужчин. Но правда, он казался вдохновленным. Если случится так, что он добудет трон, она должна стоять с ним рядом, править как его королева. Она горячо желала, чтобы все разрешилось счастливо и чтобы они могли уехать, жить в безвестности и оставить Генриху Тюдору его трон.

— Мне говорят, что безопаснее всего тебе будет в Сент-Майклс-Маунт, — сказал он ей.

— Это будет так далеко от тебя.

— Я не успокоюсь, пока не буду знать, что ты в безопасном месте.

— Думаешь, я смогу найти покой где угодно, пока ты не вернешься ко мне?

Он нежно поцеловал ее.

— Это ненадолго, — пообещал он.

Но она ему не поверила. Печально они расстались — она отправилась на запад с ребенком, он двинулся маршем на Эксетер.

И правда, люди присоединялись к его армии. Им нравилось, как он выглядит. Он был так красив; у него была внешность Плантагенета; он выглядел как король — куда больше, чем Генрих, который никогда не улыбался и который, как говорили, постарел на двадцать лет с тех пор, как занял трон.

Дальнейший поход оказался не так прост. Эксетер выступил против него, поэтому ему пришлось осадить город. Но он не был солдатом. Он мог быть сильным лишь перед лицом слабых. Как только он услышал, что граф Девоншир с другими девонскими вельможами выступил против него, понимая, что у него нет шансов против профессиональной армии, он отдал приказ к отступлению и отошел к Тонтону. Там его ждали вести еще хуже: лорд Добени достиг Гластонбери и шел дальше.

— Мы не можем противостоять ему, — сказал он. — У нас нет опыта, чтобы сражаться с профессиональной армией. Остается только уходить.

— А что скажут люди? — спросили его.

Он был напуган, и знал, что так будет. Это было не то, чего он хотел. Он хотел, чтобы люди говорили: «Вот Ричард Четвертый. Сделаем его нашим королем». Но сражаться за корону... он не мог. Он не хотел воевать. Все, чего он теперь хотел, — это вернуться с миром к Екатерине.

Он не мог взять с собой армию. Им бы никогда не уйти, поэтому он отобрал шестьдесят человек, и вместе они покинули Тонтон. Но даже шестидесяти всадникам передвигаться было трудно. Люди выходили в тревоге смотреть на них, и на постоялых дворах не хватало еды на шестьдесят человек.

Перкин сказал:

— Так дело не пойдет. Нас сразу схватят, если мы будем передвигаться в таком количестве.

Он выбрал троих из шестидесяти и сказал им:

— Когда стемнеет, мы ускользнем. Четверым сбежать легко. С шестьюдесятью это невозможно.

Так они вчетвером выскользнули в темноту и со временем прибыли в Бьюли в Хэмпшире, где нашли пустой дом и укрылись там.

Перкин хотел затаиться, пока не уляжется шумиха, затем пробраться обратно в Сент-Майклс-Маунт, найти корабль и забрать Екатерину с малышкой, а потом куда..? Возможно, они могли бы отправиться во Фландрию. Возможно, он смог бы найти Джона и Катарину Уорбек, тех родителей, от которых он отрекся. Тогда, быть может, они все снова зажили бы счастливо вместе.

Ему не нужна была корона. Он просто хотел жить в мире с Екатериной.

Он лежал на полу, рядом спали товарищи.

Может быть, ему стоит оставить их... улизнуть. Он мог бы переодеться бродячим торговцем... пробраться обратно к Маунту. Они с Екатериной могли бы прятаться, пока не найдут корабль во Фландрию...

Нет, еще не время. Пока это небезопасно. Он должен беречь свою жизнь, потому что он нужен Екатерине.

Где-то в темноте он услышал звук. Он приподнялся.

Стук копыт вдалеке? Возможно. Какой-то путник припозднился.

Он лег и подумал о Екатерине. Да, он найдет путь обратно к ней. Они должны спрятаться и придумать, как сбежать.

Она согласится. Ее желание совпадало с его — быть вместе.

Снова этот звук... теперь ближе... Возможно... Он посмотрел на спящих товарищей. Разбудить их? Нет. Это всего лишь путник в ночи.

А потом... шум стал ближе. Не один всадник, а много. Он встал. Его спутники уже проснулись. Они подошли к окну.

— Мы окружены, — сказал Перкин.

***

Оставалось только сдаться. Перкина и его спутников отвели обратно в Тонтон под конвоем королевской стражи, и впервые Перкин оказался лицом к лицу с человеком, чье право на трон он оспаривал, с самим Тюдором. Значит, Генрих счел дело достаточно важным, чтобы взглянуть на пленника лично.

Сначала Перкин подумал: «Боже, да он старик!» Таким он показался Перкину. Старым и седым. Поистине ему было сорок лет, но выглядел он на десять лет старше. Худощавый, с седеющими волосами, светло-серо-голубыми глазами и бледным лицом. Но в нем чувствовалась определенная сила, и невозможно было находиться в его присутствии, не ощущая этого.

Перкин трепетал перед этим бледным стареющим человеком. Если бы тот проявил гнев, он боялся бы его меньше. Именно спокойствие Тюдора выбивало его из колеи, это почти отсутствующее выражение, которое, тем не менее, казалось лишь маской, скрывающей мысли, кои он твердо решил держать при себе.

— Ты — Перкин Уорбек, — сказал Король.

Перкин начал было говорить:

— Я Король Ричард Четвертый... Меня забрали из Тауэра...

— Чепуха, — заявил Генрих Тюдор. — Я знаю, кто ты. Ты Перкин Уорбек, сын Джона Уорбека, таможенника из Турне во Фландрии.

Перкин выпрямился во весь рост. Он должен помнить, чему его учили леди Фрамптон и герцогиня Бургундская... и лорд Десмонд. Ему хотелось бы забыть тот дом во Фландрии, но как-то трудно это сделать, когда этот суровый человек с холодным лицом смотрит на него так пронзительно, словно читает его мысли.

Генрих произнес:

— Я послал за твоей женой, Перкин. Мы знали, что она в Сент-Майклс-Маунт.

— Нет... молю вас... Не причиняйте ей вреда. Она не виновата.

— Мы знаем это. Она была обманута, как и другие. Не тревожься. Я не чудовище. Я не причиняю зла невинным женщинам.

Перкин почувствовал огромное облегчение. Генрих был наблюдателен. «Ее судьба заботит его больше, чем собственные амбиции, — подумал он. — Сентиментальный малый. С ним будет нетрудно сладить».

— Итак, Перкин, — сказал Король. — Ты доставил нам немало хлопот, но я знаю, что ты всего лишь орудие в руках определенных людей... врагов моей страны. Я знаю, что ты глупый юноша из скромной семьи во Фландрии и что эти люди использовали тебя. Я не жестокий человек. У меня репутация правителя мягкого... поборника справедливости. Я виню не столько тебя, сколько тех, кто тобой воспользовался. Я не трону твою жену. Я знаю, что она леди высокого происхождения. Я распоряжусь отправить её к моей Королеве, где ей окажут почести, подобающие её сану.

Перкин закрыл лицо руками. Он плакал от облегчения.

— О, благодарю вас, милорд, благодарю всем сердцем. Она не причинила никому зла. Она верила... как и остальные...

Генрих улыбнулся. Получить признание от этого мальчика будет очень легко. Он был рад. Он ненавидел топорную работу палачей, да и сведения, добытые ими, всегда были сомнительны.

— Так что, — мягко продолжил он, — можешь быть уверен: с твоей женой и ребенком будут обращаться хорошо. Что же до тебя... ну, ты нанес нам великую обиду. Эта нелепость с твоей личностью. Ты прекрасно знаешь, кто ты, и это не Ричард Йоркский. Ведь так? Не правда ли?

Перкин молчал.

— Ну же. Перестань глупить. Я говорю тебе, твоя жена в безопасности. Ты должен быть благодарен за это. Ты благодарен?

Перкин безмолвно кивнул.

— Я понимаю. Я наслышан о твоей преданности. Видишь ли, я многое слышу о тебе, Перкин. Был тут еще один такой же, как ты, что высоко вознесся: Ламберт Симнел. Он исправно трудился на моих кухнях. Я только что повысил его, сделав одним из моих сокольничих. Он хороший слуга... очень благодарен своему Королю за то, что тот сохранил ему жизнь. Бедный простодушный мальчик. Он знает, что заслужил смерть... как и ты, Перкин, как и ты. Но я не предлагаю отправить тебя на кухню. Все, о чем я прошу, — это полное признание. Если сделаешь это, я сохраню тебе жизнь. Я послал за твоей женой. Ты должен признаться в её присутствии. И если ты это сделаешь, я отправлю тебя в лондонский Тауэр, где ты побудешь моим пленником некоторое время, но я не сомневаюсь, что если ты будешь вести себя благоразумно... что ж, я не мстительный человек, и вполне может статься, что в свое время... ты сможешь присоединиться к жене... если она все еще захочет быть женой фламандского авантюриста после того, как считала, что у неё есть королевский герцог Йоркский.

Перкин не мог говорить. Он и представить себе не мог, что все будет так.

Генрих встал.

— Я дам тебе немного времени подумать. А когда прибудет твоя жена, ты сделаешь свое первое признание... ей.

***

Перкина доставили в Эксетер, куда отправился Генрих, и вскоре его призвали пред лицо Короля.

Как только он вошел в покои, он увидел Екатерину.

Он издал радостный крик и хотел броситься к ней, но стража удержала его. Он жадно вглядывался в неё. Ей не причинили никакого вреда. Она смотрела на него растерянно, словно видела его впервые. Он не мог этого вынести.

— Екатерина... — губы его сложились в слова, и она улыбнулась ему.

— Муж мой... — прошептала она, и он понял, что она все еще любит его.

Король сказал:

— Подайте леди Екатерине Гордон стул и поставьте его здесь, рядом со мной.

Это было исполнено, и Екатерина села.

— А теперь, миледи, — сказал Генрих, — ваш муж хочет сказать вам, кто он есть на самом деле. Он все объяснит. Я счел правильным, чтобы вы узнали и услышали это из его собственных уст. Продолжай, Перкин.

Он попытался заговорить, но мог только смотреть на неё. Он хотел, чтобы она подбежала к нему; хотел обнять её; но она лишь сидела и смотрела на него этими прекрасными, молящими глазами, прося его говорить.

Он должен сказать правду, и сейчас все вспомнилось так живо.

— Моего отца зовут Джон Уорбек. Мы жили в Турне. Он был таможенным контролером.

Она смотрела на него с недоверием. Ему не следовало лгать ей. Он должен был все объяснить до того, как они поженились. Но в то время он подолгу верил, что это правда, что он — Ричард, герцог Йоркский. История о том, как он был с братом в Тауэре, как его передали человеку, который не смог его убить, казалась куда реальнее, чем отцовский дом в Турне.

Но он должен продолжать. Он должен сохранить себе жизнь. Он должен попытаться заставить Екатерину понять. Он не мог вынести, что она так на него смотрит.

Он продолжил:

— Меня отдавали в разные дома. Я служил там в разном качестве... взамен мне давали кое-какое образование. Потом во Фландрию приехали Фрамптоны. Они были сторонниками Дома Йорков и вынуждены были уехать, когда пришел Король Генрих. Они заметили мое сходство с герцогом Йоркским и убедили меня, что я один из Принцев, исчезнувших в Тауэре. Я переходил из одного дома в другой... Я был при французском Дворе и при Дворе в Бордо... Я все время учился... Ты знаешь остальное. Я выдавал себя за Ричарда, герцога Йоркского, второго сына Эдуарда IV... а значит, поскольку Эдуард V был мертв, наследника престола.

Король внимательно наблюдал за Екатериной во время этого признания. Он сказал:

— Видите, миледи, как вы были обмануты, подобно многим другим.

Она все еще молчала, глядя на Перкина с недоверием в глазах.

— Миледи, вы отправитесь к Королеве. Я попросил её позаботиться о вас и относиться к вам как к сестре. Вы поймете, я не могу освободить вашего мужа. Я не буду суров с ним, ибо прекрасно вижу, что он был орудием других. Сейчас он отправится в Лондон, а вы поедете к Королеве. Я оставлю вас на десять минут, чтобы вы могли попрощаться друг с другом и сказать то, что пожелаете.

С этими словами Генрих встал и медленно вышел из покоев.

Перкин бросился к Екатерине. Он упал на колени у её ног и уткнулся лицом в её юбки. Несколько секунд она не шевелилась; затем он почувствовал её пальцы в своих волосах и поднял лицо к ней.

— Это правда? — спросила она. — Или тебя заставили это сказать под угрозой?

Он покачал головой.

— Это правда... увы. Леди Екатерина Гордон вышла замуж за сына таможенника.

— Я вышла замуж за тебя, — сказала она.

Он поднялся и заключил её в объятия, и мгновение они стояли, прижавшись друг к другу.

— О... любовь моя... что они сделают с тобой? — спросила она.

Радость захлестнула его. В этот миг ему было все равно. Важно было лишь то, что ей не всё равно.

— Говорят, Король милосерден...

Она вспомнила истории, которые слышала о Фламмоке и Майкле Джозефе. Что они сделали? Куда меньше, чем её муж. Он поднял восстание, возглавил армию, называл себя истинным королем.

— Он отправит меня в Тауэр, — сказал он. — Но он намекнул, что со временем я могу выйти на свободу. — Он взял её лицо в ладони. — Екатерина, не думаю, что я хотел продолжать это... после того, как нашел тебя. Но если бы я не начал, я бы никогда не встретил тебя. Брак между нами был бы невозможен... но как только у меня появилась ты... и малышка... я просто хотел вернуться... вернуться в безвестность... в Турне... в маленький домик...

Она сказала:

— Я знаю.

— А что будешь делать ты?

— За меня всё решили. Я должна отправиться к Королеве.

— Екатерина... со временем...

Она произнесла:

— Будем молиться, чтобы это случилось скоро.

— О, храни тебя Господь. Ты еще чудеснее, чем я мог себе представить.

— Я любила не корону, — сказала она. — Я любила тебя.

— И любишь до сих пор?

— Я не меняюсь, — ответила она ему. — Думаю, возможно, я знала... Я никогда не могла представить тебя королем Англии, а себя — королевой... Я буду молиться, чтобы Король освободил тебя...

— А потом, Екатерина?

— Мы уедем... сразу же... туда, где нас никто не знает.

— Ты этого захочешь?

— Будем мы двое... трое... Возможно, еще дети. Мы обустроим свой дом... и над ним не будут нависать тени... ни страха ухода на войну... ни корон, которые нужно завоевывать.

— О, Екатерина... странно, но я чувствую себя счастливее, чем за долгое время.

Пришла стража. Настало время Перкину отправляться в Лондон, а леди Екатерину должны были отвезти к Королеве.

***

Генрих оказался не столь снисходителен, как намекал поначалу. Он не чувствовал мстительности по отношению к Перкину, но хотел, чтобы все узнали меру его глупости.

Поэтому Перкину пришлось проехать по улицам Лондона, чтобы горожане могли выйти из домов и поглядеть на человека, пытавшегося стать их королем. Некоторые бросали в него грязью. Он был подавлен и унижен.

— Король Ричард! — насмешливо кричали ему вслед.

После этого его поместили в Тауэр.

Прошло несколько недель, и однажды к нему пришел человек в зелено-белой ливрее королевского двора и сообщил, что он волен покинуть темницу при условии, что немедленно отправится к королевскому Двору, где некоторое время будет находиться под надзором.

Он воспрянул духом. Он был на пути к свободе. Он был уверен, что через какое-то время сможет отправиться к Екатерине.

Он прибыл ко Двору. Король наблюдал за ним с весельем, как и другие. «Человек, который хотел стать королем!» — говорили они. Что ж, им приходилось признать, что ему присуще известное изящество, его манеры и речь были безупречны. У него явно были очень хорошие наставники.

Он отчаянно пытался получить вести о Екатерине. Она была с Королевой, чье здоровье оставляло желать лучшего, а это означало, что она проводила много времени вдали от королевского Двора. В прошлом году она родила дочь. Малютка Мария была крепким и здоровым ребенком; но в следующем году родился Эдмунд, и, по общим отзывам, он был болезненным. Здоровье Королевы внушало тревогу Королю, и он позволял ей жить в некотором уединении, при условии, что она будет время от времени показываться на людях, дабы народ знал, что их королевский брак счастлив. У них было две дочери и сын Генрих — само воплощение здоровья и отрада для родительских сердец. Если Артур и Эдмунд были не так здоровы, как хотелось бы, это было печально, но, как говорили няньки, они это перерастут. Случилась смерть маленькой Елизаветы, но Генрих чувствовал уверенность в своей семье. Посему он был доволен своей Королевой, и пока она продолжала пополнять их выводок, она могла жить, как ей угодно.

Из-за этого Перкин не мог видеться с Екатериной, если только не покинет королевский Двор или она не приедет туда от Королевы. Хотя Королева относилась к ней как к сестре, она все же была ее фрейлиной, и было очевидно, что Генрих не хочет встречи мужа и жены. Возможно, он опасался, что они могут сговориться, или же люди, видя эту красивую пару вместе, могли подумать, что они прекрасно смотрелись бы на троне.

Однако они не встречались, и пришло время, когда Перкин больше не мог выносить такого положения дел.

Он собирался увидеть Екатерину, каковы бы ни были последствия.

Это было безумием, разумеется. За ним слишком пристально следили, и он не успел далеко уехать, когда понял, что за ним следят.

Он поскакал во весь опор в монастырь в Сайоне и искал там убежища, но люди Короля тут же напали на след.

Ему сказали, что он должен сдаться. Только так он мог надеяться сохранить себе жизнь после этого. Король обошелся с ним хорошо, а он нарушил свое торжественное слово никогда не покидать замок или дворец, где находился под опекой Короля, и все же он сделал это.

— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Король. — Этому человеку нельзя доверять. Отвезите его в Тауэр. Я не желаю причинять ему вреда. Он глупый малый... немного смышленее Ламберта Симнела, но все же глупец. Пусть посидит в Тауэре, пока я не решу, что нам с ним делать.

Король принял решение. Перкин пытался сбежать. С какой целью? Чтобы попытаться собрать людей для дела, столь абсурдного, что оно было проиграно еще до начала?

Нет. Народ должен осознать, что представляет собой Перкин, и лучший способ обойтись с ним — унизить его. Пусть люди посмеются над Перкином. Чем больше они глумятся, тем менее опасен он становится.

— Пусть его закуют в колодки у Вестминстер-холла, — сказал Король. — Там он повторит свое признание в обмане. Я хочу, чтобы народ выучил это наизусть. Затем пусть проделает то же самое в Чипсайде. Мы напечатаем его признание и разошлем по всей стране. Когда это будет сделано, думаю, мы подрежем ему крылья.

Так Перкин претерпел унижение народными насмешками.

После этого его отвезли обратно в Тауэр.

Он был в отчаянии. Он был уверен, что Генрих никогда больше не даст ему возможности сбежать.

***

Генрих не был серьезно обеспокоен Перкином Уорбеком, ибо доказать, что он самозванец — коим он столь очевидно являлся, — было очень легко; но это не означало, что дело не доставляло ему беспокойства. Даже Ламберт Симнел доставлял, и причина была, конечно, в том, что эти люди были порождением шаткого трона. Генрих был сильным королем; прирожденным администратором, и со временем люди поймут, что именно это нужно стране. Он мог бы сделать Англию великой, если бы только ему позволили править в мире. Эти самозванцы могли бы появляться и дальше, и причина, разумеется, крылась в том, что многие англичане противились его правлению просто потому, что не верили в его права на престол.

Сам он знал, что сыновья Эдуарда IV мертвы. Если бы только он мог сообщить об этом народу, это сильно помогло бы — но, разумеется, не в том случае, если бы им пришлось узнать и о том, как они умерли. Лучше позволить Ричарду III нести вину за это. Увы, против теории о том, что их убрал Ричард, было так много свидетельств, что дело должно было оставаться окутанным тайной. Факт оставался фактом: они мертвы. Но был еще один живой, у кого прав больше, чем у Генриха, — и это был Эдуард, граф Уорик, которого он держал в Тауэре с тех пор, как взошел на трон.

Поначалу это было не так трудно, но то было четырнадцать лет назад, когда юному графу было всего десять лет. Взять мальчика под свою опеку, как он это называл, казалось разумным шагом, и если эта опека была тюрьмой в Тауэре, никто не смел протестовать. У мальчика не было близких родственников; он был слишком молод, чтобы привлечь честолюбцев. Он был легкой добычей.

Но теперь графу было двадцать четыре года, и, должно быть, многие помнили, что он фактически является наследником престола. Его отец, брат Эдуарда IV, был признан предателем и встретил свою смерть бесславно в бочке мальвазии, но это не значило, что его сын не был следующим в очереди престолонаследия.

Генрих давно испытывал тревогу по поводу этого молодого человека. А когда он получил депеши из Испании, его мысли обратились к нему с еще большей настойчивостью.

Генрих отчаянно желал союза с Испанией. С тех пор как Монархи поженились, изгнали мавров из Испании и объединили Кастилию и Арагон, они стали воистину очень могущественны.

Если бы Генриху удалось заключить этот союз между Артуром и их дочерью Екатериной, он был бы очень счастлив. Он чувствовал бы себя на троне гораздо безопаснее; у него появились бы друзья, готовые поддержать его против Франции и всех, кто может выступить против него. Он должен заключить этот брак как можно скорее.

Но читая эти депеши, сколь бы сердечными они ни были, он был достаточно проницателен, чтобы читать между строк.

Монархи сомневались в союзе. Они не желали видеть свою дочь замужем за свергнутым королем. Они были весьма встревожены. Ламберт Симнел и Перкин Уорбек, быть может, и самозванцы, но они никогда не появились бы, будь трон прочен; и пока сохраняется эта неуверенность, другие могут восстать против короля Англии и, возможно, оказаться удачливее.

Был лишь один человек, обладавший истинными правами, и это был плененный граф Уорик. «Если от него удастся избавиться, — подумал Генрих, — не останется реального претендента, способного встать у меня на пути».

Это дело терзало его, тревожа сны, преследуя в любое время дня, делая его скрытным, настороженным к окружающим. Всякий раз, когда кто-то входил к нему, Генрих ловил себя на мысли: не прячет ли этот человек кинжал.

Он мог бы приказать убить графа. Мог бы утопить его в бочке мальвазии, велеть задушить во сне. Ему ведь не нужно было ловить графа. Тот был здесь, в Тауэре, пленник Короля. Это не должно составить труда.

Но Генрих жаждал одобрения своих подданных. Он не надеялся на их любовь; он прекрасно знал, что не из тех, кто внушает подобные чувства. Но он хотел, чтобы они видели в нем справедливого — пусть и сурового — короля, человека, решившего сделать Англию великой. В глубине души они знали это, хотя и непрестанно ворчали на высокие налоги, введенные в его правление. В этом они винили Дадли и Эмпсона больше, чем Генриха, что было неразумно, ибо те лишь исполняли повеления Короля. Королевская казна росла. Англия богатела. Он добился этого за четырнадцать лет, вытащив страну из банкротства, сделав её процветающей.

Но он не хотел прослыть убийцей тех, кто стоял у него на пути. Временами на него накатывало чувство вины, но он напоминал себе, что поступал так не только ради собственного блага — хотя приходилось признать, что и это играло роль, — но и ради блага Англии. Правление малолетних неизменно означало катастрофу. Лучше устранить малолетних, чем, позволив им жить, рисковать жизнями тысяч. Так он рассуждал, и ему всегда удавалось убедить себя, что здравый смысл на его стороне.

Что сделано, то сделано. Его насущной проблемой был граф Уорик.

Пока граф жив — вечная угроза с большими правами на корону, чем у самого Генриха, — могут быть неприятности, а Изабелла и Фердинанд не пожелают, чтобы их дочь заключила союз с Принцем, который может никогда не взойти на престол.

Ему нужно избавиться от Уорика... и скоро. Но как?

И вдруг его осенила идея.

Перкин Уорбек находился в Тауэре. Перкин Уорбек жаждал воссоединиться с женой, и несомненно, если он не увидит её в ближайшее время, то попытается добраться до неё и начнет планировать побег.

Что, если Уорбек и граф Уорик будут занимать соседние камеры — два пленника Короля, один с ложными притязаниями на трон, другой с настоящими? У них должно найтись что-то общее.

Это был шанс.

Генрих послал за констеблем Тауэра.

— Я желаю, чтобы Перкина Уорбека перевели, — сказал он. — Поместите его поближе к графу Уорику, и пусть оба молодых человека узнают, что они рядом друг с другом. Это может послужить им неким утешением. Кто ваши самые надежные стражники? Я хотел бы их видеть... не сейчас, не сейчас. В свое время...

Генрих улыбался. Он не станет торопить события. Весь смысл был в том, чтобы всё выглядело так, будто произошло само собой.

***

Перкин впадал в отчаяние. Ему начинало казаться, что он никогда не выберется из этого места. Он не получал вестей от Екатерины. Он не знал, что Король отдал приказ не передавать ему писем от жены. Генрих хотел, чтобы он отчаялся, и Генрих преуспевал в этом.

Его стражники были дружелюбны. Они часто задерживались в его камере и разговаривали с ним; они сделали его жизнь более сносной, чем она могла бы быть; еда была хорошей и хорошо поданной, и он верил, что это заслуга стражников.

Но иногда он впадал в острое отчаяние.

— Если бы только я мог выбраться, — говорил он. — Я бы уехал. Я бы покинул Англию. Я бы никогда не захотел видеть это место снова.

Двое стражников выражали сочувствие.

— Ну, вон там сидит бедный граф, — стражники неопределенно указывали на стену. — Он здесь уже почти четырнадцать лет. Подумайте только!

— По какой причине?

Один из стражников пожал плечами и, подойдя на шаг ближе, прошептал:

— Ни по какой, кроме той, что он сын своего отца.

— О... герцога Кларенса, вы имеете в виду?

— Умер на этом самом месте... Утоплен в бочке мальвазии... сам себе помог... или другие помогли хлебнуть лишку.

Перкин вздрогнул.

— И его сын находится здесь с тех самых пор, как Король взошел на трон?

Стражники перешли на доверительный тон.

— Ну, у него ведь есть право, не так ли?

— Право?

Один из них очертил круг вокруг своей головы и подмигнул.

— Негоже ему разгуливать на свободе, имея на это больше прав... как говорят некоторые. Ну, это само собой разумеется... Его нужно держать подальше... под замком, разве нет?

Перкин задумался. Всего в нескольких шагах от него находился молодой человек, имеющий реальные права на престол. Он не пытался восстать против Тюдора... и все же он был здесь... возможно, приговоренный быть узником всю свою жизнь.

Всю свою жизнь! При этой мысли Перкин похолодел. Неужели это уготовано и ему?

— У вас с графом, — сказал стражник, — нашлось бы много общего, не так ли? Если бы вы захотели написать ему записку... я бы проследил, чтобы он её получил.

— О чем мне ему писать?

Стражник пожал плечами.

— Это уж вам решать. Я подумал: двое молодых людей... здесь... так близко и не могут видеться. Полагаю, граф хотел бы получить от вас весточку... да и вы от него.

Перкин покачал головой.

Стражник вышел. Напарник ждал его.

— Не нравится ему эта затея, — сказал он. — Придется еще над ним поработать.

Но Перкину затея понравилась. Он думал об одиноком графе и чувствовал, что, если сможет излить свои мысли на бумаге, ему станет значительно легче. Ему хотелось рассказать тому, кто сможет понять, как его втянули в то, чтобы он выдавал себя за сына короля, и как легко он мог бы стать королем, если бы удача повернулась иначе. Не то чтобы он хотел быть королем; все, о чем он просил теперь, — воссоединиться с женой и ребенком. Это было всё, о чем он просил, но Король не даровал этого и держал их врозь. Если бы Екатерина могла приехать и жить с ним в Тауэре, он был уверен, что она бы так и сделала.

Он попросил у стражника бумагу и перо. Ему следовало бы отнестись с подозрением к тому, с какой поспешностью это было предоставлено.

Граф был в равной степени рад скрасить свои дни перепиской с товарищем по заключению. Он сообщил Перкину, что кое-что слышал о нем. Новости время от времени доходили до узников Тауэра — обрывки сведений... а затем долгое молчание, так что никто толком не знал истинного положения дел. Перкин рассказал ему, что с ним приключилось, и граф жаждал узнать больше. Бедный молодой человек, он так долго пробыл в Тауэре, что очень мало знал о внешнем мире.

Перкин писал о свободе, которую жаждал обрести, о Екатерине, что ждет его. Все его помыслы были о том, чтобы освободиться и уйти... Сбежать из этого страшного места, писал он. Свобода. Вот чего я жажду.

Граф тоже жаждал её. «Неужто я проведу всю жизнь узником?» — писал он.

Стражники, которые читали письма и передавали их констеблю, а тот показывал Королю, прежде чем они попадали к адресату, говорили: «Дело движется».

Они были правы. Со временем двое молодых людей начали писать о способах побега. Как его осуществить? «Стражники дружелюбны, — писал Перкин. — У меня есть мысль, что они нам помогут. В Тауэре должно быть много узников — многие из них невиновны. Возможно, удастся привлечь их к нам на помощь... Это будет свобода для них так же, как и для нас».

Граф предпочитал предоставить планирование Перкину, который успел пережить приключения в разных краях и побывал в настоящих сражениях. Что мог знать об этих делах молодой человек, бывший узником с десяти лет?

Составление планов приятно скрашивало дни. У Перкина был грандиозный замысел захвата Тауэра; они собирались привлечь стражников на свою сторону. Уорик не должен забывать, что он истинный наследник престола. У него есть право приказывать. Перкин был всего лишь скромным горожанином, но он признавал, что у него есть опыт.

Они приходили в возбуждение. Они чертили планы. Всё это происходило лишь в их воображении. Оба знали, что то, о чем они писали, невозможно осуществить на деле.

Но всё оказалось куда серьезнее, чем они полагали, и им предстояло дорого заплатить за свое развлечение.

Однажды в камеру Перкина вошли стражники. Он с надеждой поднял взгляд, думая, что они, возможно, принесли ему послание от графа.

Стражники выглядели иначе; они больше не улыбались заговорщицки, не спрашивали о последнем письме к графу Уорику.

— Перкин Уорбек, — произнес старший из стражников. — Вас будут судить в Вестминстере шестнадцатого ноября.

— Судить! Но меня уже судили.

— Это другое дело. Вас будут судить вместе с графом Уориком за измену.

Перкин не понимал.

— Заговор против особы Короля. Заговор с целью захвата Тауэра.

— Вы имеете в виду...

— На этот раз вам не отвертеться, уж поверьте мне. Там всё есть... в письмах.

— Моих письмах к графу...

— И его к вам... У вас неприятности, у вас и у благородного графа.

Тогда Перкин всё понял. Это был их план. Дружелюбные стражники оказались зловещими шпионами Короля Тюдора, и он попал в беду... более того, он втянул в это вместе с собой графа Уорика.

***

Генрих был удовлетворен. Его уловка сработала. Перкин не имел для него значения, но граф Уорик попал в его руки.

Двое мужчин писали друг другу о побеге из тюрьмы. Приговорить Уорика к смерти за это будет непросто. Люди скажут: по какой причине он сидит в тюрьме? Разве не самое естественное дело в мире — планировать побег?

Это не годилось.

Он посоветовался с лордом Оксфордом, который был Верховным констеблем Англии. Констебль знал, каковы его желания и почему. Крайне важно, чтобы брак с Испанией был заключен без дальнейших промедлений. Если пустить дело на самотек, испанские Монархи вполне могут обручить дочь с кем-то другим.

— Сдается мне, — сказал Король, — что граф Уорик планировал не просто побег. Его замысел состоял в том, чтобы собрать вокруг себя армию. Это совершенно ясно.

Это было не так. Но констебль знал, что Король приказывает ему сделать так, чтобы это стало ясно.

Генрих был прав. Оксфорд понимал это. Пока жив граф, в королевстве не будет мира. В любой момент кто-нибудь восстанет и использует его как знамя. Нужен мир. Что такое жизнь юного принца по сравнению с ужасной местью войны? Это благо страны против невиновного молодого человека.

— Это должно стать ясным, — сказал Оксфорд.

Генрих кивнул.

Граф был сбит с толку, оказавшись в центре такого волнения. До сих пор он проводил дни в тишине своей темницы. Он мало знал о мире. Смутно он помнил жизнь в Миддлхеме с герцогиней Глостерской, ставшей впоследствии королевой Анной. Она была добра к нему — она была сестрой его матери и часто рассказывала ему о своем детстве, когда она и Изабелла, его мать, были вместе в Миддлхеме с Ричардом, за которого она вышла замуж, и Джорджем, за которого вышла Изабелла. «Они были братьями, — говорила она, — а мы сестрами... дочерьми Уорика Делателя королей, вышедшими замуж за сыновей герцога Йоркского». Все это было очень интересно. Потом она умерла, а король Ричард был убит при Босворте, и тогда жизнь изменилась полностью, и он стал узником Тауэра. По какой причине — он никогда точно не знал. Теперь он начинал понимать. Потому что его отец был братом короля Эдуарда и короля Ричарда, и потому что два сына короля Эдуарда исчезли в Тауэре, а сын Ричарда умер, и остался только он один.

И из-за этого он плел заговор против Короля. Разве? Он этого не знал. Он лишь хотел быть свободным.

Граф Оксфорд навестил его.

— Да, — сказал он, — вы хотели освободиться, чтобы захватить корону.

Молодой человек выглядел озадаченным.

— Я хотел быть свободным, — ответил он.

— Вы пробыли здесь долгое время.

— Я попал сюда, когда мне было десять лет. Сейчас мне двадцать четыре. Больше половины жизни я был пленником короля Генриха.

— О... не пленником, — возразил граф Оксфорд. — Вас поместили сюда ради вашей же защиты.

— Неужели я нуждался в ней так долго?

— Король так считал. И поскольку ваш отец был герцогом Кларенсом, вы думали, что у вас больше прав на трон, чем у него.

— У меня было больше прав на трон.

Бедный невинный мальчик. Он не осознавал, что подписывает собственный смертный приговор. Обмануть его было так легко... этого простака. Каким еще он мог быть, проведя столько лет взаперти, вдали от мира?

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам, — сказал Верховный констебль Англии. — Для вас будет лучше, если вы признаетесь, что знали о своих бо́льших правах на престол, чем у Короля, и хотели свергнуть его.

— У меня больше прав на трон... — начал юноша.

— Ах, именно это я и сказал. Признайте свою вину, и Король, несомненно, простит вас, как он простил Перкина Уорбека.

— О, значит, он свободен?

— Сейчас он не свободен. Я имел в виду то, что случилось, когда его схватили и привели к Королю. Король был снисходителен к нему и поначалу простил его... но он попытался сбежать, и только тогда Король поместил его в Тауэр. Признайте свою вину, и Король вполне может проявить к вам снисхождение.

Молодого графа убедили, и констебль с триумфом отправился к Королю.

— Его следует судить и осудить немедленно. Уорбека тоже.

— Их обоих признают виновными, — повелел Король. — Уорбек неважен. Доказано, что он мошенник. Но с меня довольно этого неблагодарного малого, у него могут найтись последователи, а одного нельзя признать виновным и подвергнуть наказанию без другого.

Так Перкина и графа Уорика судили, признали виновными в измене и обоих приговорили к смерти.

Король не желал мстить ни одному из этих предателей. Они были молоды и глупы, говорил он; но они создали проблемы, и на этот раз ради блага страны он был намерен действовать. Раньше он проявлял снисходительность, но ему ответили неблагодарностью.

Перкина Уорбека следовало отвезти в Тайберн и повесить; графа Уорика следовало обезглавить на Тауэр-Хилл.

***

В своих камерах в Тауэре двое мужчин ожидали смертного приговора.

Перкин смирился. Он больше никогда не увидит Екатерину. Он гадал, какой будет её жизнь без него. Правда, они были разлучены уже некоторое время, пока он был в заключении. Но всегда оставалась надежда.

Значит, это конец — все эти грандиозные замыслы должны закончиться в Тайберне.

Теперь надежды не было. Ожидая, когда за ним придут, он задавался вопросом, был ли какой-то момент, когда он мог изменить курс, приведший его к этому дню. Он не знал, да теперь это и не имело значения.

Люди толпились на улицах, чтобы увидеть его последние минуты. Для зрителей это был праздник. Он слышал их крики, пока его везли. Ему было всё равно, что они глумятся над ним, что они пришли стать свидетелями его последнего унижения.

Когда ему на шею накидывали петлю, он шептал имя Екатерины; он надеялся, что она оправится от того горя, которое принесет ей этот день. Он молился, чтобы она смогла найти счастье после его ухода.

Значит, это конец. Он, Перкин Уорбек, дошел до конца пути.

На Тауэр-Хилл было иное зрелище. Молодой граф вышел из Тауэра и ощутил прохладный воздух на лице; над рекой стоял туман; был мрачный ноябрьский день. Но выйти за пределы этих серых стен было великим событием. Он думал о том, какой была бы его жизнь, если бы он был на свободе те четырнадцать лет, что провел в тюрьме.

Но пришло время положить голову на плаху. Он сделал это... чувствуя почти безразличие. Зачем жалеть о жизни, о которой он знал так мало?

Один быстрый удар, и всё было кончено.

Королю принесли весть: Уорик мертв.

Генрих кивнул. Теперь он был уверен, что переговоры с Испанией больше не затянутся. Он устранил единственного претендента, которого ему стоило опасаться.

Двор пребывал в Ричмонде. Принц Генрих с сестрами Маргаритой и Марией приехал накануне из Элтема; все возбужденно толковали о скором прибытии Инфанты из Испании.

Принцу Генриху исполнилось десять лет, и он как никогда остро переживал обиду от того, что не родился старшим. Слабым утешением служило то, что, когда они с Артуром ехали верхом вместе, народ приветствовал именно его, и он знал, что все взоры прикованы к нему. Когда он заметил — как ему казалось, с некоторой скромностью, — что не понимает, почему люди так на него пялятся: «Может, во мне что-то не так?» — его сестра Маргарита, обладавшая весьма острым язычком, парировала:

— Да, очень многое.

Мария же прижималась к нему и говорила, что это потому, что он куда миловиднее Артура, — именно это он и хотел услышать, хотя предпочел бы слово «красивый», а не «миловидный». Надо будет сказать Марии, что мальчики не бывают миловидными.

Мария всегда была готова учиться. Она восхищалась им и считала его самым чудесным человеком при Дворе. Маргарита, не разделявшая взглядов сестры, заявляла, что у Генриха слишком большое самомнение.

Они с Маргаритой не были добрыми друзьями; Генрих никогда не любил людей, которые его критиковали, — за исключением, пожалуй, его наставника Джона Скелтона, который постоянно посмеивался над чем-то в манере, которую нельзя было назвать вполне комплиментарной. Генрих не знал, почему не держит зла на Джона Скелтона — возможно, потому, что тот забавлял его и писал такие остроумные стихи. Но никто другой не смел его критиковать — кроме, разумеется, отца, которому он не мог этого запретить и чьи холодные взгляды сами по себе были постоянной критикой. Генрих с ранних лет знал, что отец был одним из немногих, кто предпочитал Артура. Все потому, что Артур был старшим, принцем Уэльским, будущим королем. Странно было то, что сам Артур, казалось, не слишком впечатлен своим превосходством.

Стояло позднее лето, когда они въехали в Ричмондский дворец. Генрих никогда не проезжал через ворота, не вспоминая тот день перед Рождеством три года назад, когда сгорел дворец Шин. Было девять часов вечера. Он находился в детской, которую делил с Маргаритой и Марией, когда проснулся на своем ложе от криков сестры Маргариты. Вскочив с постели, он почувствовал едкий запах дыма; тут же детей окружили взволнованные мужчины и женщины, собрали их всех вместе и отвели к родителям. Пожар начался в королевских покоях; тростник на полу вспыхнул в мгновение ока, и прежде чем удалось что-либо предпринять для спасения дворца, пламя разгорелось не на шутку. Кровати, портьеры и гобелены были уничтожены в ту ночь. Король был безутешен, думая обо всех ценных вещах, которые были утрачены, но все остались живы, что служило утешением; и отец немедленно приказал построить новый дворец на руинах старого. Так старый Шин стал Ричмондским дворцом, неизменным любимцем их всех из-за близости к Лондону — этому самому захватывающему городу — и вида на реку Темзу, открывающегося с фасада. Генриху нравилась длинная вереница зданий с круглыми и восьмиугольными башнями, увенчанными турелями, хотя Скелтон и говорил, что трубы похожи на перевернутые груши. Это была любимая резиденция отца, возможно, потому, что он переименовал ее в Ричмонд в честь одного из титулов, которые носил до того, как стал Королем. Так что бывали они там очень часто.

Генрих начинал подозревать, что отец не всегда так спокоен и самоуверен, каким пытается казаться. Генрих быстро почувствовал: хоть народ и принял его отца как своего короля, особой любви к нему не питал. Их приветствия не были такими искренними, как те, что доставались ему. Во время процессий он всегда надеялся, что отец заметит, как люди улыбаются, машут руками и выкрикивают имя принца Генриха. Он знал, как заставить их полюбить себя. Он махал, улыбался и иногда посылал воздушные поцелуи — что приводило их в восторг.

Отец сказал ему потом:

— Люди любят тебя, да, но тебе стоит помнить, что ты не принц Уэльский.

— Я знаю, милорд, что нет. Это мой брат.

— Помни об этом, — вот и все, что сказал отец.

Король был немногословен, и слова его не всегда выражали то, о чем он думал. Генрих любил наблюдать за отцом: его маленькие глазки сужались в раздумье. Генрих знал о Ламберте Симнеле и Перкине Уорбеке. Он перекинулся парой слов с Симнелом о своем соколе, ибо Симнел был хорошим сокольничим и очень радовался, когда Генрих задавал ему вопросы. Невозможно было поверить, что этот человек когда-то мнил себя королем. Перкин Уорбек был иным. Он заплатил цену за свои амбиции. Он поплатился головой, что было лучшим способом обращения с предателями. Скелтон говорил о Перкине Уорбеке. Не было такой темы, на которую нельзя было бы разговорить Скелтона. Скелтон полагал, что Уорбек, вероятно, был побочным сыном Эдуарда IV, уж очень он на него походил.

— Ваш благородный дед был во Фландрии за несколько месяцев до рождения Уорбека. И я могу сказать вам, мой юный милорд: там, где бывал Эдуард, вполне могли появляться маленькие бастарды... Он был великим человеком. Великим во всех отношениях... каким будете и вы, мой юный милорд-петушок. О да, я вижу еще одного такого же великого Эдуарда, вышагивающего передо мной.

Это были непочтительные речи. Отец бы с ними не согласился, но Генриху они нравились. Было приятно думать, что он будет похож на деда по материнской линии. Скелтон помнил покойного Короля сорокалетним мужчиной и говорил, что годы его не тяготили.

— Даже мужчины приветствовали Эдуарда, — продолжал Скелтон. — Похоже, им нравилось, что он восхищается их женами... а поскольку его восхищение носило практический характер, если вы понимаете, о чем я... — Он толкнул локтем юного Генриха, который рассмеялся от удовольствия. — Значит, вы понимаете, о чем я!

Скелтон был замечательным наставником, ибо был он умным поэтом, образованным человеком, изучившим классиков и французскую литературу; он перевел письма Цицерона. То, что он был скабрезен и невоздержан на язык, ему прощали за его достижения, и Генрих ни на кого бы его не променял. Он занимался всеми аспектами образования Генриха и привил ему вкус не только к искусствам, но и к женщинам. Иногда он разговаривал с мальчиком как со взрослым мужчиной. Генриху это нравилось. Он терпеть не мог, когда кто-то указывал на его юность.

В то время Генриха готовили к Церкви.

Ему претила эта мысль, но Скелтон смеялся над ним.

— В Церкви можно весьма неплохо провести время, милорд. Особенно человеку вашего ранга. Клянусь, вы станете архиепископом Кентерберийским, не успев состариться. Подумайте, какая у вас будет власть.

— Я не желаю идти в Церковь, — глаза Генриха сузились. Но в то же время он взглянул на небо, чтобы умилостивить гневного бога, который мог подслушивать, ибо больше всего на свете он боялся небесной карающей десницы. — По крайней мере... — добавил он. — По крайней мере... если я смогу служить своей стране иным образом. Не думаю, что я подхожу для Церкви.

— Не подходите, милорд, но мудрецы подгоняют должность под себя, а не себя под должность. И подумайте о нашем прославленном Папе Александре VI... иначе известном миру как Родриго Борджиа. Ему удается жить очень полной и разнообразной жизнью... Церковь или нет. Не говорите мне, милорд, что вы, будучи архиепископом Кентерберийским, не сможете быть столь же ловким, как Папа Римский.

Так говорил Скелтон — с усмешкой, непочтительно, сыпля анекдотами. С ним было очень увлекательно.

Скелтон радовался, что он не наставник Артура.

— С нашим принцем Уэльским не повеселишься, — говорил он. — Он очень серьезный юный джентльмен. Не то что вы, милорд Йорк... ах, милорд Йорк, мой принц Генрих, мой прилежный ученик... вот мужчина... мужчина, который был рожден стать королем.

Скелтон никогда не должен покидать его, если Генрих сможет этому воспрепятствовать.

Генрих много размышлял об отце и пришел к выводу, что тот на самом деле не получает удовольствия от королевского сана, что казалось странным, ибо для самого Генриха это представлялось высшим достижением — залогом счастья и удовлетворения.

Порой Король вел себя весьма странно. Генрих вспомнил случай, произошедший не так давно, который позволил ему заглянуть в самую суть отцовской натуры.

Это случилось на арене. Король содержал большой зверинец и очень любил зрелища с участием животных. Юный Генрих полагал, что отец постоянно пытался заставить людей полюбить его. Он демонстрировал им свою снисходительность к врагам; те всегда присутствовали на турнирах и представлениях на арене. Но сам он всегда выглядел столь суровым и редко улыбался. Улыбнись он хоть раз, заговори с кем-нибудь по-дружески — и его любили бы куда больше, ведь он и правда простил Ламберта Симнела, да и Перкина Уорбека тоже... на очень долгое время. «Будь я Королем...» — подумал Генрих. Это наблюдение приходило ему в голову постоянно.

Но в тот день на арену вывели королевского льва. Это был свирепый и великолепный зверь, и когда на него спускали собак, он неизменно выходил победителем. Звали его Рекс, что означало «Король».

В тот день против него выставили четырех мастифов. Собакам никогда прежде не удавалось одолеть Рекса, но в этот раз им повезло. Юный Генрих любил собак, и они дали великолепный бой старому Рексу. Они были потрепаны и изранены... но в конце концов собаки одержали верх, и Рекс остался лежать, умирая, в центре арены.

Первым порывом юного Генриха было закричать от восторга, но он перехватил суровый взгляд отца; мать, сидевшая рядом с Королем, тоже наблюдала за Генрихом, и в ее взоре читалась мольба сдержать свой пыл. И тогда он осознал: Король усмотрел в этом эпизоде некий знак. На Короля напали и убили его. Бедный Рекс больше не был царем зверей.

Это был символ. Обычные псы набросились на царя зверей и прикончили его. Рекс был Королем. Генрих ясно понял это, когда Джон Скелтон указал ему на сей факт.

Король покинул арену в молчании. Люди решили, что он просто любил своего льва. Но дело было не только в этом. Еще до заката тех четырех псов-победителей вывели из псарен и вздернули на виселицах прямо на арене. Их тела болтались там два дня на всеобщем обозрении.

Это был символ и предупреждение всем потенциальным изменникам. Мастифы убили царя зверей. Следовательно, они были предателями.

Генрих был несколько озадачен. Он обсудил это со Скелтоном.

— Но ведь собаки не виноваты. Их выпустили на арену драться с Рексом, — заметил он.

Скелтон ответил:

— Не обязательно быть виноватым, чтобы тебя повесили как предателя.

— Тогда как же им этого избежать?

— Никак. Юный Уорик ведь не мог этого избежать, не так ли? Он был рожден тем, кем был... а значит, был возможным предателем, если бы другой занял трон.

— Уорик хотел занять место моего отца, — сказал Генрих.

Скелтон низко поклонился.

— Ах, благородные Тюдоры. Боже упаси, я и забыл. У них есть право на трон. Ранг Ланкастеров! Конечно. Конечно. Йорк должен уступить дорогу Тюдорам.

Генрих рассмеялся, как часто бывало над словами Скелтона. Но он не стал бы повторять многое из сказанного наставником, ибо понимал: сделай он это, он лишится учителя, а тот — кто знает — возможно, и головы. Однако благодаря намекам Скелтона он точно знал, что отец очень боится, как бы кто-нибудь не восстал и не отнял у него трон.

Был и другой случай, когда Король приказал убить одного из своих лучших соколов. Это поразило юного Генриха. Он любил собственных соколов и не мог взять в толк, почему нужно уничтожать самого лучшего из всех.

Ему сказали, что сокол схватился с орлом. И одолел его. А всем известно, что орел — царь птиц, так же как лев — царь зверей.

Король тогда произнес:

— Негоже какому-либо подданному наносить такую обиду своему лорду и повелителю.

Генрих был в недоумении. За разъяснениями он обратился к Скелтону.

— Это притча, милорд. Ваш благородный отец любит притчи. Это потому, что он видит себя нашим богом. Он желает напомнить, что не потерпит предателей. Любой, кто угрожает его трону, пойдет путем мастифов и сокола. Бедные невинные создания, с которыми пришлось так печально обойтись, дабы преподать урок человеческим подданным Короля.

— Я бы никогда не уничтожил своего лучшего сокола, — заявил Генрих.

— Будем надеяться, дорогой милорд, что если вы взойдете на трон, вам никогда не придется преподавать нам всем подобные уроки.

— Я бы просто подождал, пока появятся настоящие предатели, а потом отрубил бы им головы.

— Ах, если мой Принц когда-нибудь взойдет на престол, головы покатятся, не так ли?

— Головы предателей — да.

— А предателями будут все, кто воспротивится воле моего лорда. Ах, но такие речи — измена... нашему господину Королю и принцу Уэльскому. Я должен быть осторожен, иначе окажусь висящим рядом с мастифами.

— Я бы этого не допустил, добрый Скелтон, — сказал Генрих.

Скелтон рассмеялся и, приблизившись к Генриху, прошептал ему на ухо:

— Ах, но, милорд Принц, вы ведь не Король... пока.

— Вы говорите «пока»... добрый Скелтон, так, словно... словно...

Скелтон рассмеялся.

— Жизнь полна случайностей, — сказал он. — В данный момент вы второй в очереди...

— Скелтон, вы посещали прорицателей и мудрецов?

Скелтон покачал головой.

— Мудрость исходит из этой головы, милорд. И она говорит мне, что... есть шанс... Разумеется, когда у нашего принца Уэльского появятся сыновья... тогда, милорд Йорк, ваши шансы будут таять с рождением каждого из них.

— Артур не слишком силен. Как вы думаете, он способен сделать то, что необходимо для зачатия детей?

Скелтон лукаво посмотрел на ученика.

— Есть только один, милорд, кто может ответить на этот вопрос.

— Кто? Где он? Найдите его...

— Мне не нужно его искать. Он здесь, с нами, прямо сейчас.

— Шепните мне его имя.

Скелтон приблизил губы к уху Принца и произнес:

— Отец Время.

Генрих почувствовал раздражение и удалился в дурном расположении духа, рассерженный даже на Скелтона.

Теперь он смотрел из окон — стоял унылый и туманный октябрьский день. Он любил весну — чудесную пору, когда мир, отдохнув от зимы, начинал расцветать вновь. Весну, жаркое лето... поездки по стране, чтобы принимать приветствия народа, позволять им видеть, какого прекрасного сына вырастил для них Король. «Увы, — воображал он их слова. — Ему следовало бы родиться первым».

Он нетерпеливо провел пальцем по выступу сиденья у окна. Оно было украшено розами. Розами Тюдоров, как их называли. Розы были повсюду. Разумеется, красные были самыми заметными, потому что красная роза Ланкастеров слегка превосходила белую розу Йорков. Теперь они переплелись; но ему нравилось вспоминать о белой розе. Его прославленный дед с гордостью носил её. Именно он впечатлял Генриха — а вовсе не безвестные Тюдоры. В садах еще держались некоторые розы, словно не желая уходить. Летом они представляли собой красочное зрелище. Он любил бегать по траве мимо статуй в конец сада, где располагалось строение, называемое Домами Утех.

Там можно было играть в игры, в которых он начинал преуспевать. Он достиг подлинного мастерства в теннисе и обожал эту игру. Артур никогда с ним не играл. Зато он играл с другими и почти неизменно выигрывал. Иногда он задавался вопросом, не поддаются ли ему, потому что он мог довольно сильно разозлиться в случае проигрыша. Он никогда не говорил об этом вслух, но старался больше не играть с тем, кто его победил. Скелтон это заметил — Скелтон замечал всё.

— Ненавидеть проигрыш — это прекрасно. Естественно, правильно и должно, но вот показывать свою ненависть... это уже совсем другое дело.

Бывали моменты, когда он жалел, что Скелтон столь проницателен. Иногда они играли в шахматы.

— Итак, милорд герцог, — сказал однажды Скелтон, — каково ваше настроение сегодня? Позволено ли мне будет обыграть вас? Или ваш нрав этого не вынесет?

— Скелтон, ты плут, — сказал он, — победит сильнейший.

— Ах, вот как вы желаете? Что ж, прекрасно. Я просто хотел знать, с чем мне считаться: с мастерством милорда герцога или с его нравом.

Он видел слишком многое, знал слишком много. Бывали моменты, когда Генриху казалось, что он избавился бы от этого человека, будь на то его воля. Но он знал, что никогда этого не сделает. Скелтон был слишком умен, слишком забавен.

Ему хотелось сыграть в теннис, и он был не в настроении проигрывать, поэтому выбрал одного из своих сквайров, которому не хватало мастерства, чтобы победить его, даже если бы тот не знал, что делать это неблагоразумно.

— Идем, — сказал он. — Я желаю на теннисный корт. Успеем сыграть партию до темноты.

И они пошли; а пока они играли, к речному берегу причалила баржа. Генрих бросил ракетку и побежал посмотреть, что это значит.

— Что за вести? — кричал он. — Что за новости?

— Я должен видеть Короля, — сказал гонец.

— Я герцог Йоркский, — заявил Генрих.

— Милорд, — человек поклонился. — Я должен видеть Короля как можно скорее.

Генрих насупился. Его сквайр наблюдал. Он-то думал, что гонец будет настолько впечатлен встречей с сыном Короля, что немедленно выложит свое дело. Но вышло иначе.

Один из приближенных Короля увидел приближающегося гонца и поспешил навстречу.

— У меня новости для Короля, — сказал гонец.

— Сюда.

Генрих последовал за ними. Король, осведомленный о прибытии гонца, уже был в зале. Человек приблизился к нему и упал на колени.

— Ваша Светлость. Инфанта Испании в Англии. Она прибыла в Плимут.

— Благая весть! Благая весть! — воскликнул Король. — Мы должны благодарить Бога за ее благополучное прибытие.

Он заметил стоящего рядом сына, но не поприветствовал его.

Затем он произнес: «Я пойду сообщить эту добрую весть Королеве». А гонцу: «Ступай на кухню, там тебя накормят».

Генрих смотрел вслед отцу, покидающему зал.

Он чувствовал гнев и досаду. Артура призовут. Это его невеста.

«О, почему я должен был родиться вторым сыном?» — подумал он с большей горечью, чем обычно. Ему нужна была невеста. Ему нужен был брак. Правда, ему было всего десять — но он был так развит для своих лет.

Это бесило, это расстраивало. Он подошел бы для этого случая куда лучше, чем бледный Артур.

***

Он был взволнован, когда вскоре после этого его призвали в покои отца.

Когда он пришел, его мать уже была там.

Он вышел вперед и поклонился, как его учили. Он заметил взгляд матери, устремленный на него с некой гордостью и удовлетворением, что его порадовало.

— Генрих, — сказал Король, — грядут пышные торжества. Этот брак с Испанией очень дорог моему сердцу и сердцу твоей матери.

Королева кивнула в знак согласия. Она всегда соглашалась с мужем.

— Твой брат Артур — очень удачливый молодой человек, — сказал Король.

Генрих улыбнулся почти незаметно. Артур был в Уэльсе, и Генрих гадал, как тот воспримет весть о своей удаче. Ему было уже пятнадцать, бледный и больше похожий на отца, чем на мать; он был кротким, ненавидел большие церемонии, в которых ему приходилось играть роль, и наверняка будет очень встревожен теми, что неизбежно последуют за его «удачей».

— Инфанта на наших берегах. Теперь не может быть никаких заминок. Брак, несомненно, состоится, и когда это произойдет, у нас появится могущественный союзник. Это счастливое время для всех нас.

— Генриху тоже предстоит сыграть свою роль, — сказала Королева, улыбаясь ему.

Краска прилила к щекам Генриха, сменив обычный здоровый румянец на ярко-красный цвет — цвет розы Ланкастеров. Глаза его засверкали. Он насладится этими торжествами, если сможет забыть, что они в честь свадьбы Артура, ради невесты Артура, и что Артур будет в центре всего.

— И, — продолжила Королева, все еще улыбаясь, — я уверена, он сыграет ее хорошо.

— Что я должен сделать? — с жаром спросил Генрих.

— Я решил, что ты привезешь Инфанту в Лондон. Ты будешь сопровождать её при въезде в столицу.

— О, благодарю вас, милорд.

— Ты доволен? — спросил Король.

— О да, воистину так. Хотел бы я сделать больше.

— Этого будет достаточно, — сказал отец.

Он старался не сравнивать мальчика с Артуром. Генрих был высок для своего возраста и к тому же крупен. Его кожа сияла здоровьем; он был полон сил и преуспевал в играх, стрельбе из лука, верховой езде; да и Скелтон говорил, что он хорош и в науках. Он, конечно, должен был родиться первенцем. Но у них был Артур. Король любил своего старшего сына так, как не верил, что сможет кого-то любить. Артур был так уязвим. В Артуре он видел что-то от себя самого. Давно Генрих мечтал о королевском сане. В его валлийской твердыне дядя Джаспер наставлял его, и эта мысль постоянно была с ним в изгнании: «Однажды ты станешь Королем». Это казалось конечной целью, концом пути. Теперь, когда это случилось, его терзали тревоги, он не знал, в какой день появится какой-нибудь самозванец, чтобы заявить права на корону, которую он, казалось, удерживал так слабо. Артур тоже был неспокоен. Принц Уэльский... признанный наследник... и чем дольше Генрих оставался на троне, тем тверже становилось его положение. Но он видел, что Артур боится будущего, так же как и он. Артур не хотел этого великого брака; он не хотел короны.

Будь это юный Генрих, как все было бы иначе.

— Очень хорошо, сын мой, — сказал Король, — ты должен подготовиться к этому долгу. Тебе придется проехать по улицам Лондона с Инфантой. Я знаю, что ты управляешься с лошадью не хуже наших лучших рыцарей. Но дело не только в этом. Ты должен будешь обращаться с ней с величайшей учтивостью. Помни, она Принцесса Испании, и однажды она станет Королевой Англии. Ты выкажешь ей величайшее почтение. Я еще не знаю, как ты ведешь себя с дамами.

— Я очень галантен с ними, милорд.

Губы Королевы тронула улыбка, но Король смотрел на сына сурово.

— У тебя высокое мнение о себе, Генрих.

— Нужно иметь его, милорд, ибо если у человека нет высокого мнения о себе, у кого же оно будет?

Это был чистый Скелтон. Королеву это позабавило, но Король не выказал и тени веселья.

— Потребуется нечто большее, чем галантность, — сказал Король. — Тебя научат тому, что ты должен делать. Инфанта должна прибыть из Плимута. Это долгий путь, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы научиться, как вести себя. Теперь можешь идти. У нас есть дела для обсуждения, которые не требуют твоего присутствия.

Он ушел немного удрученным, несмотря на открывающуюся перспективу.

Он отправился в детскую. Там были его сестры Маргарита и Мария. Маргарита рисовала, а Мария, наблюдая за ней, говорила, что это красиво и что Маргарита очень умная.

Мария была так юна и наивно восхищалась братом и сестрой, потому что они умели делать то, чего не умела она.

Маргарита спросила:

— Ты видел гонца?

— Я был у нашего отца, — величественно ответил Генрих.

— О, Генрих... правда? — воскликнула Мария. — О чем вы говорили?

— О грядущем браке, — важно сказал Генрих. — Инфанта в Плимуте. Её нужно встретить и привезти в Лондон. Полагаю, мне придется вести её в город.

— Маленький десятилетний мальчик! — вскричала Маргарита.

— Говорю тебе, я сделаю это. Я только что сказал нашему отцу, что сделаю.

— Она взрослая. Ей шестнадцать... она даже старше Артура. Ты будешь выглядеть младенцем рядом с ней.

Бывали моменты, когда ему хотелось ударить Маргариту. Если бы он это сделал, случилась бы ужасная беда. Это было бы совершенно против правил рыцарства. Ему могли даже запретить участвовать в свадебных торжествах, поэтому он сдержал свой гнев, что было непросто.

— Я буду выглядеть тем, кто я есть, — Принцем Англии, — сказал он.

— Ну, я думаю, ты будешь выглядеть очень глупо, — сказала Маргарита.

— Я думаю, ты будешь выглядеть красиво, — прошептала Мария, которая всегда вставала на его сторону, когда была рядом.

— Я буду выглядеть именно так, как должен выглядеть Принц, и Инфанта пожалеет, что замуж ей выходить не за меня.

Это заставило Маргариту рассмеяться еще громче.

— Ты женишься... До этого еще годы и годы. А вот я скоро выхожу замуж.

— В Шотландию. Это страна варваров.

— Я буду Королевой Шотландии.

— Я ненавижу шотландцев, — заявил Генрих.

— Тебе придется научиться любить их, когда они станут частью нашей семьи... благодаря этому браку.

— По крайней мере, — сказал Генрих, сузив глаза до щелочек, — я буду благодарен Королю Шотландии за то, что он увезет тебя отсюда.

— А я буду благодарна ему за то, что он избавит меня от твоего общества.

— Пожалуйста, не ссорьтесь. — Мария вложила свою ладошку в руку Генриха. — Это так волнительно... сначала свадьба Артура, потом Маргариты... не порти всё, Генрих, пожалуйста...

Он наклонился и поцеловал красивое личико, обращенное к нему. Мария вспыхнула от удовольствия, и хорошее настроение Генриха вернулось.

— Пойдем со мной, Мария, — сказал он. — Я расскажу тебе всё о том, что буду делать, когда Инфанта прибудет в Лондон. Я поведу её. Ты, возможно, сможешь меня увидеть. Оставим Маргариту... сядем вместе... и поговорим.

Мария кивнула. Маргарита смотрела на них, кривя губы.

— Хвастайся сколько влезет! — крикнула она. — Сколько ни хвастай, принцем Уэльским тебе не стать. Ты никогда не будешь Королем... хоть тебе этого и хочется. Ты злой. Ты желаешь смерти Артуру... да, желаешь... желаешь...

Генрих повернулся и посмотрел на нее; на этот раз его ярость была не горячей, а холодной.

— Как ты смеешь говорить такие ужасные вещи! — вскричал он.

— Я не это имела в виду, — сказала Маргарита, внезапно раскаявшись.

Говорить о смерти напрямую считалось дурной приметой. Она много раз слышала смутные комментарии слуг, намеки на то, что Артур не заживется на свете... но это было другое.

Ей не следовало упоминать о смерти Артура. Что, если Генрих расскажет родителям!

Генрих сказал:

— Идем, Мария. Оставим эту злую девчонку одну.

Маргарита, притихнув, пробормотала что-то и отвернулась, а Генрих с Марией подошли к сиденью у окна и сели.

Он начал рассказывать ей, какое это будет великолепное зрелище. Он описывал другие торжества, что ему довелось видеть, но это будет особенным, потому что он будет в центре всего.

Вдруг Мария прошептала:

— Если Артур умрет, ты женишься на Инфанте, Генрих?

— Тише, — сказал он. — Нельзя говорить о смерти.

Затем он продолжил описывать, какой, по его мнению, будет свадьба, и при этом он видел женихом не Артура, а себя, чудесным образом немного повзрослевшего, ставшего ровесником Артура... достаточно взрослым, чтобы быть женихом.

Эта картина его очень взволновала. Конечно, это была чепуха, просто сон, фантазия; но очень приятная.

И, как ни странно, он не мог выбросить это из головы.

***

Когда испанская Инфанта сошла на берег в Плимуте в сопровождении своей дуэньи, ее тепло встретили сановники Плимута. Они были предупреждены о ее прибытии и ждали его уже несколько дней, и когда корабль появился на горизонте, раздался клич: «Испанская Принцесса здесь!»

Король отдал приказ устроить ей королевский прием. Он послал лорда Брука, управляющего королевским дворцом, чтобы позаботиться о ней; от него самого нельзя было ожидать трехнедельного путешествия в Плимут, но он твердо решил, что ее примут в соответствии с ее саном, и у ее родителей не будет причин жаловаться на обращение с ней в ее новой стране.

Сама Каталина была сбита с толку. Путешествие было пугающим: хотя она выехала из Гранады в мае и погрузилась на корабль в Ла-Корунье лишь в августе, даже тогда судно, на котором она отплыла, было отброшено штормами и бурями обратно к берегам Кастилии. Она была так больна, когда сошла на берег, что не могла снова отправиться в путь до сентября. Тогда ее отец приказал предоставить в ее распоряжение лучший из своих кораблей — судно водоизмещением в триста тонн. Оно было гораздо удобнее предыдущего, но второго октября, когда показался Плимут, Каталине казалось, что она путешествует уже целые месяцы.

«Каталина, — сказала ей мать, — тебе придется выучить язык твоей новой страны, и тебя больше не будут звать Каталиной. По-английски это Екатерина. Но что такое имя? Ты останешься моей доброй Каталиной, как бы тебя ни называли».

Так ли важно сменить имя? Лишь потому, что это символ. Теперь все будет по-другому. Ей нужно учиться. Она должна быть честью для своих родителей. Ей говорили об этом достаточно часто.

Как же одиноко ей было, когда она стояла на палубе, глядя на приближающуюся зеленую землю! Только строгое воспитание удержало ее от того, чтобы повернуться к донье Эльвире Мануэль и умолять отвезти ее домой к матери.

Какая глупость! Она покинула Испанию навсегда. Что бы ей ни говорили в утешение, она знала это, и страх, что она никогда больше не увидит свою любимую мать, ранил сильнее всего.

Она давно знала — с десяти лет, а сейчас ей было шестнадцать, — что это должно случиться. Подобная участь постигла ее сестер Марию и Хуану. Они покинули Испанию — потеряны для дома навсегда. С ее старшей сестрой Изабеллой и обожаемым братом Хуаном судьба обошлась еще более необратимо, ибо их забрала Смерть.

Как часто во время этого долгого и утомительного путешествия она спрашивала себя, почему жизнь должна быть так жестока. Если бы только время могло остановиться, и они остались бы детьми, все вместе и счастливы, ведь они были такой счастливой семьей, и именно мать сделала их такими. Она нежно любила их всех, и если они — каждый из них — и трепетали перед ней, то любили её с преданностью, которая делала разлуку с ней невыносимо горестной.

Люди толпились вокруг нее. Они говорили, и она не могла понять их слов, но она знала: эти улыбающиеся, ликующие толпы говорят ей, что она им нравится и что ей рады на их берегах.

Ее отвели в небольшой особняк и проводили в покои, где она могла умыться и отдохнуть перед подачей еды. Больше всего на свете она хотела побыть одна, но знала, что не может надеяться остаться без своей дуэньи.

— Я благодарна, что мы благополучно перенесли путешествие, — сказала донья Эльвира. — Я думала, это конец для нас... но святые хранили нас, и прежде всего мы должны вознести им благодарность.

Королева Изабелла выбрала донью Эльвиру сопровождать дочь в Англию, потому что верила в ее надежность и религиозные принципы. Эльвира следила ястребиным взором, и Каталина знала: если она сделает что-то, что не соответствует строгому испанскому этикету, ее мать узнает об этом.

— Вы выглядите слишком печальной, — сказала донья Эльвира. — Вы не должны так выглядеть. Это дурные манеры. Вы должны показать этим людям, что счастливы быть здесь.

— Но я не рада, донья Эльвира. Я глубоко несчастна. Надеюсь, я не понравлюсь Принцу... и он отошлет меня домой.

Донья Эльвира раздраженно цокнула языком.

— А какое горе это причинило бы вашей милостивой матери? И ваш отец разгневался бы и лишь отправил бы вас обратно, и нам снова пришлось бы столкнуться с этими ужасными морями.

— Просто я все время думаю о прошлом... когда я была маленькой... когда мы были вместе в детской... Хуан, Мария и Хуана...

— Детство не длится вечно.

— Они все ушли, донья Эльвира... Мой дорогой, дорогой брат...

— Он со святыми...

— И Изабелла... Она не хотела возвращаться в Португалию. Она уже выходила замуж однажды по государственным соображениям. Этого должно было быть достаточно. Странно, она была так несчастна, отправляясь в Португалию, но со временем полюбила мужа. Думаю, она была привязана к обоим мужьям, хотя Афонсу любила больше всех. Но Мануэл был очень добр к ней, и она была благодарна за это.

— Так и должно быть. Так будет и с вами, миледи Каталина. Но теперь я должна называть вас Екатериной... Это не так легко произнести. Но мы все должны учиться меняться.

— Если бы это было единственное, чему нужно научиться, было бы легко. Екатерина кажется другой. Каталина была той девочкой, которая была так счастлива. Когда мы были маленькими, я так гордилась, донья Эльвира... гордилась тем, что я дочь Монархов, которые изгнали мавров и объединили Кастилию и Арагон...

— Так и должно было быть... и должно быть сейчас. Никогда не забывайте, кто вы, Каталина... Екатерина.

— Но мы быстро усвоили, что Испания важнее любой из нас. Величие Испании. Слава Испании. Вот что имело значение. Вот почему Изабелле пришлось вернуться в Португалию и выйти замуж за Мануэла...

— Который любил ее с тех пор, как она ступила на португальскую землю, чтобы выйти замуж за Афонсу, и был ей хорошим мужем.

— Но она не хотела возвращаться. Я так живо помню ее печаль. Мне было всего десять в то время... но я помню. Они отослали ее обратно, и она умерла... а теперь Мария должна ехать, чтобы выйти за Мануэла... потому что дружба с Португалией важна для Испании.

— Возможно, вам стоит отдохнуть. Вы слишком много говорите.

— Мне становится легче, когда я говорю. Я должна говорить с тобой. Эти люди здесь не говорят на нашем языке. Интересно, каким окажется Артур.

— Ему суждено стать вашим мужем. Вы полюбите его, потому что это ваш долг.

— Интересно, любит ли Хуана своего мужа.

— Довольно разговоров. Теперь вы приляжете на двадцать минут. Я разбужу вас, когда время истечет, и вы должны подготовиться к встрече с важными людьми, которых пришлет Король.

— Приедет ли сам Король?

— Разумеется, Король приедет. Он захочет показать, как он благодарен за возможность приветствовать дочь Монархов Испании.

— Надеюсь, я им понравлюсь.

— Что за глупости! Разве может не понравиться дочь короля Фердинанда и королевы Изабеллы? А теперь отдыхайте. Вы тратите время на пустую болтовню.

Она позволила снять с себя вуаль и откинулась на прохладные подушки. Она закрыла глаза и попыталась отгородиться от будущего, обратив взор в прошлое.

Любит ли Хуана своего мужа? Она не могла перестать думать о ней. Правда о Хуане открылась ей внезапно. Это случилось после одной из тех тягостных сцен в детской, когда Хуана вдруг начала дико плясать, забралась на стол и танцевала там, а когда гувернантка попыталась остановить ее, она уцепилась за гобелен, висевший на стене, и повисла на нем, раскачиваясь. Позвали мать, и она приказала схватить Хуану, но никто не мог к ней подступиться, потому что она отбивалась ногами, когда они пытались, и всё время дико смеялась.

Тогда королева Изабелла сказала:

— Хуана, послушай меня.

И это заставило Хуану прекратить смех.

— Иди сюда, — тихо продолжила Королева. — Спускайся ко мне, моя дорогая.

Тогда Хуана спустилась и бросилась в объятия матери, и ее дикий смех сменился рыданиями, столь же безудержными.

Королева тихо произнесла:

— Я отнесу Инфанту в ее покои. Принесите одно из ее снадобий.

Она увела Хуану, но, уходя, Королева заметила широко раскрытые испуганные глаза Каталины. Она ласково коснулась ее головы и прошла мимо.

Позже Королева послала за ней. Они остались наедине. Эти моменты так много значили для Каталины. Тогда королева Изабелла была не столько великой правительницей — более великой, чем Фердинанд, как говорили многие, — сколько любящей матерью.

— Иди ко мне, Каталина, — сказала она, протягивая руку, и ребенок подбежал к ней, прижавшись всем телом. Королева подняла младшую дочь к себе на колени и сказала:

— Ты испугалась, дитя мое, того, что увидела сегодня. Хуана не виновата. Она не злая. Она делает это не для того, чтобы огорчить нас. Она делает это, потому что это наваждение... ты понимаешь? Иногда в семьях есть маленькое семя, которое передается... через поколения. Всегда будь добра к Хуане. Не провоцируй ее. Хуана не такая, как мы. Моя мать страдала тем же недугом. Видишь ли, то, что случилось с Хуаной, перешло к ней через меня. Ты понимаешь, почему я хочу, чтобы мы были очень, очень добры к Хуане?

Она кивнула, счастливая прильнуть к этой великой королеве, которая была также ее дорогой мамой.

Она никогда этого не забывала. Она никогда не провоцировала Хуану и всегда старалась исполнять желание матери, чтобы Хуана была спокойна.

Но даже если Хуана отличалась от других, ей все равно приходилось играть свою роль. Безумна она или нет, она должна была выйти замуж во славу Испании; и для нее была найдена действительно великая партия — не кто иной, как наследник Габсбургов, Филипп, сын Максимилиана, — и так она объединит дома Габсбургов и Испании.

От этого брака глаза короля Фердинанда засияли, и союз стал еще крепче, когда Маргарита, дочь Максимилиана, вышла замуж за Хуана.

Дорогой, дорогой Хуан, который был так красив и так добр. Недаром о нем говорили, что он слишком хорош для долгой жизни. Ангелы хотели забрать его к себе — так слышала Каталина от кого-то. И было то ужасное время в Саламанке, когда город праздновал, встречая Хуана и Маргариту, его невесту, и пришла весть, что Хуан мертв. Казалось, причины не было... кроме той, как говорили, что ангелы захотели видеть его на Небесах.

Каталина помнила горе матери. Она подозревала, что, хотя Королева любила всех своих детей, Хуан был ее любимцем, ее обожаемым сыном, ее единственным сыном. Это было скорбное время траура. Маргарита, его новая жена, была убита горем, потому что Хуан уже успел очаровать ее, как он умел.

Донья Эльвира стояла у ее кушетки.

— Значит, пора? — спросила она.

— Я дала вам чуть больше времени, так что теперь нужно поторопиться.

Думать о прошлом было бесполезно. Она должна смотреть в лицо будущему. Каталина осталась в Испании. Екатерина была здесь... в Англии.

***

Оказалось, что на этом этапе они не встретятся с Королем и принцем Артуром, а должны без промедления отправиться в Лондон. Донья Эльвира была несколько раздосадована. Она считала, что жених, по крайней мере, должен был ждать в Плимуте, чтобы приветствовать свою невесту.

— Я не жалею, — сказала Екатерина. — Это даст мне время узнать немного эту землю... и увидеть людей...

Ей становилось лучше, так как последствия морского путешествия проходили, и она делала усилие, чтобы перестать горевать о семье и проявить интерес к новым видам, открывавшимся перед ней.

Какая зеленая трава! Как много деревьев!

— Это прекрасная зеленая страна, — сказала она Эльвире.

Ей нравились деревни, через которые они проезжали, — островерхие дома, теснившиеся вокруг церкви, деревенские лужайки.

— Всегда зеленые, — заметила она. — Это цвет Англии.

Только когда они прибыли в Эксетер, она снова увидела толпы людей. Они пришли посмотреть на нее, испанскую Принцессу, будущую Королеву.

— Она так юна, — говорили они. — Всего лишь дитя. Что ж, Артур такой же. Для него лучше иметь кого-то своего возраста.

Но они были разочарованы, потому что она была под вуалью, и они не могли ясно видеть ее лицо.

— Неужто с ней что-то не так, раз нам не дозволено видеть ее?

Ее волосы были прекрасны — длинные и густые, спадающие на спину, и в них играл рыжеватый отблеск.

В Эксетере ее ждал лорд Уиллоуби де Брок, чтобы приветствовать ее.

Он был очарователен. Король скоро будет в пути, сообщил он ей. А пока у него есть прямое повеление Короля проследить, чтобы было сделано все возможное для ее удобства.

Она поблагодарила его и сказала, что ее приняли очень радушно.

— Вы узнаете, как мы рады видеть вас у нас, — сказал он ей. — Я лорд-стюард королевского двора, и он прислал меня из Вестминстера, чтобы убедиться, что ничто не упущено. Испанские послы здесь, в Эксетере, и они, не сомневаюсь, скоро нанесут вам визит. Они захотят удостовериться, что о вас хорошо заботятся, и если есть что-то, что вам не по нраву, вы должны сказать мне, и я обещаю вам, это будет исправлено.

Екатерина заверила лорда Уиллоуби де Брока, что о ней хорошо заботятся. Он мог немного говорить на ее языке, и она была благодарна за это. Она поняла, что было бы разумнее потратить время ожидания поездки в Англию на изучение английского языка. Ей будет очень трудно понимать и быть понятой. Она гадала, почему родители не настояли на том, чтобы она выучила английский, и могла лишь предположить: отец, возможно, не был уверен, что брак состоится, и ее не отправят в какую-нибудь другую страну ради интересов Испании.

Почти сразу ей сообщили, что ее желает видеть дон Педро де Айяла.

Она была рада встретить соотечественника и попросила немедленно провести его к ней.

Дон Айяла был элегантен и галантен, а его кастильская речь так живо напомнила ей о доме. Ей было утешительно видеть его рядом.

— Король жаждет вашего прибытия в столицу как можно скорее, — сказал он. — Там без промедления состоится венчание. Король встретит вас близ Лондона, дабы вас сопроводили туда со всем почтением, подобающим Инфанте Испании.

— Я думала, Король мог бы приехать в Плимут, — заметила она.

— От Лондона сюда три недели пути, Инфанта.

— Не похоже, что он так уж жаждет встречи со мной.

— Жаждет, уверяю вас. Это счастливый день для вас, миледи, для Англии и для Испании. Этот брак — одно из самых прекрасных событий с момента изгнания мавров из нашей страны.

— Вряд ли это настолько важно. Я бы подумала, что браки моего брата и сестер важнее моего.

— Отнюдь. Нам нужна дружба этого острова. Ваш свекор — проницательный человек. Он делает Англию страной, с которой приходится считаться. Возможно, вы сочтете нужным время от времени беседовать со мной. Возможно, вы решите, что есть определенные вопросы, которые заинтересовали бы вашу матушку и вашего отца.

— Мне предстоит стать шпионкой в доме моего нового мужа?

— Вовсе нет. Лишь добрым другом Англии и, быть может, еще лучшим другом Испании.

— Не могу сказать, — ответила она холодно. — Мне еще столькому предстоит научиться.

Пока де Айяла был у нее, доложили о прибытии доктора де Пуэблы.

Лицо де Айялы скривилось от отвращения.

— Вам непременно нужно видеть этого человека, Ваше Высочество? — спросил он.

— Он посол моего отца, — ответила она.

— Я должен предостеречь вас насчет него. Он человек из народа, лишенный образования и манер. Он еврей. Кажется, он позабыл свое испанское воспитание и живет как англичанин.

— Мне говорили, что я должна стать англичанкой, — возразила она. — Возможно, доктор де Пуэбла мудр в своих привычках. Мои родители высокого мнения о нем.

— Он в хороших отношениях с королем Генрихом. В настолько хороших, что ему предложили епископство.

— От которого он отказался? Разве это не принесло бы ему хороший доход?

— Несомненно принесло бы, и у него руки чесались принять предложение. Но ваш отец запретил это. Он не хотел, чтобы тот работал всецело на короля Англии.

— Что заставляет меня верить в его здравый смысл. Я приму его, дон Педро. Было бы неучтиво отказать.

— Что ж, пусть будет так, но предупреждаю вас: будьте осторожны с этим человеком. Он низкого происхождения, и это проявляется во всем.

Ввели де Пуэблу. Он подобострастно поклонился Екатерине, и она заметила взгляды, которые он бросал на де Айялу. Враждебность между этими двумя была очевидна. Ей придется лавировать между ними, поскольку они станут ее главными советниками при дворе Англии — де Пуэбла не меньше, чем де Айяла.

Де Пуэбла заверил ее в своем восторге от встречи, в удовольствии Короля по поводу брака и в той радости, которую это принесло всем, кто любит Испанию.

— И Англию, — многозначительно добавил де Айяла.

— Миледи Принцесса, — сказал де Пуэбла, — дружба между двумя странами — горячее желание Монархов... и короля Англии... в равной степени. Клянусь, радость семьи невесты равна радости жениха.

— Я очень довольна, что вы оба здесь, чтобы служить мне. Я знаю, что мне понадобится ваша помощь.

— Оказать ее будет моим величайшим желанием, — сказал де Айяла.

— И не забывайте, что добрый доктор де Пуэбла всегда рядом и ждет ваших приказаний.

Когда они покинули Эксетер, она ехала верхом между лордом Уиллоуби де Броком и де Айялой; де Пуэбла был в ярости, так как ему пришлось ехать сзади.

Она знала, что ей придется терпеть их вражду: де Айяла продолжал жаловаться на низкородного еврейского лакея, а де Пуэбла нашептывал ей, чтобы она остерегалась де Айялы... карьериста, человека, скованного манерами и обычаями, а не здравым смыслом, фата, которого покрой камзола интересует больше, чем государственные дела.

— Я буду осторожна, — пообещала она обоим.

Именно де Пуэбла коснулся тех вопросов, которые де Айяла счел бы неподходящими для ее ушей.

Де Пуэбла обошелся без испанских иносказаний. Неопытная шестнадцатилетняя девушка, которую собирались бросить в самое сердце политики, нуждалась в прямом разговоре. Она должна, считал де Пуэбла, иметь хоть какое-то понятие о том, что происходит. Де Айяла же полагал, что она всего лишь символ. Все, что ей нужно делать, по его мнению, — это выглядеть красивой, очаровывать Короля и Принца, дать первому понять, что она не намерена вмешиваться, быть плодовитой и через несколько лет иметь полдюжины крепких мальчуганов, играющих в королевских детских.

Он сказал:

— С Артуром будет легко сладить.

— Сладить? — переспросила она.

Де Пуэбла кивнул.

— Он полюбит вас, я уверен. Ему сказали, что он должен, а Артур всегда делает то, что ему говорят. Он болезненный. Дай Бог, чтобы он жил. Но он мягок, и у вас не будет с ним проблем. Королева кротка и не вмешивается в дела, поэтому Король очень к ней привязан. У Артура есть две сестры и брат, но они не должны вас особо беспокоить. Старшая сестра, Маргарита, должна отправиться в Шотландию, чтобы выйти замуж за тамошнего Короля. Другая, Мария, еще совсем мала. Брату Генриху десять лет — довольно крепкий малый. Вы можете благодарить судьбу, что он не старший. Артур — будь он немного посильнее — был бы идеальной партией. Вам придется немного следить за его здоровьем. Он хрупок, и если он умрет, это будет не слишком хорошо для Испании. Но ваша главная забота — угодить Королю.

— Как мне это сделать?

— О, будьте послушны, рожайте детей. Берите пример с Королевы. Король никому не доверяет. Он подозревает всех. Это связано с тем, что есть и другие претенденты на трон. Недавно на сцене появились два самозванца. Их притязания были явно ложными, и он одолел их. Был и еще один... к счастью, он больше не в состоянии угрожать Королю. Но сам факт, что они могли появиться и найти последователей, напугал Короля. Он постоянно настороже и был бы очень разгневан, если бы подумал, что кто-то пытается действовать против него.

— Испания никогда бы так не поступила.

Де Пуэбла улыбнулся.

— Наши две страны — друзья, — сказал он. Он придвинулся ближе к ней и прошептал: — Но иногда необходимо остерегаться друзей.

Она понимала, что имел в виду де Айяла. В де Пуэбле было что-то отталкивающее. Но он был умен — она чувствовала это, и отец говорил ей, что она должна слушать его и делать то, о чем он просит, так же, как и посла де Айялу.

Путешествие было медленным; иногда она была очень рада ехать в конных носилках, предоставленных лордом Уиллоуби де Броком. Когда она уставала от носилок, для нее была готова смирная лошадка. Она уж точно не могла пожаловаться на недостаток внимания.

Она кое-что узнавала о людях Англии. Они были независимы и не придерживались тех церемоний, к которым она привыкла. Люди выходили посмотреть на нее, когда она проезжала мимо, и были явно удивлены тем, что она под вуалью. Им было откровенно любопытно. «Зачем, — спрашивали они, — если ей нечего скрывать в своем лице, она его прячет?»

У них не было врожденного достоинства, решила она; но ей это скорее нравилось. Они кричали друг другу, толкались и окликали ее в манере, которая, как ей казалось, была не столь почтительной, как следовало бы.

Количества съедаемой пищи казались огромными; было интересно останавливаться в особняках сквайров и рыцарей в тех местах, через которые они проезжали. Там в больших каминах горел огонь, и менестрели пели для ее удовольствия.

Так она узнавала свою новую страну, и беседы с де Айялой и де Пуэблой дали ей некоторое представление о том, чего следует ожидать.

Больше всего ей было интересно услышать об Артуре.

— Кроткий мальчик, — прокомментировал де Айяла.

— Он будет в ваших руках как глина, — сказал де Пуэбла. — Тихий, как молоко, и сладкий, как мед. Он славный мальчик. Он не доставлял хлопот отцу и не доставит жене.

— Разве он не очень крепок? — спросила она.

— Он не так здоров, как его младший брат, — ответил де Айяла.

— Он это перерастет, — сказал де Пуэбла. — Дайте ему жену. Вот что ему нужно.

— Возможно, он кажется более хрупким, чем есть на самом деле, потому что его постоянно сравнивают с юным Генрихом, — заметил де Айяла.

— Тут вы говорите правду, — произнес де Пуэбла таким тоном, который означал «в кои-то веки». — Полагаю, они были бы счастливее, поменяйся они ролями. Генрих — в короли, Артур — в Церковь.

— Прошу вас воздержаться от подобных замечаний в присутствии Инфанты, — сказал де Айяла.

— Инфанта простит меня, — отозвался де Пуэбла, — особенно когда убедится в истинности моих слов. Моя дорогая леди, ваш отец поручил мне дать вам представление об английском Дворе, и именно это я должен сделать.

— Благодарю вас, — сказала Екатерина, — вы мне очень помогаете.

Де Айяла замолчал. Его всегда раздражало, когда она беседовала с де Пуэблой.

Когда они были в пятнадцати лигах от Лондона, прибыли гонцы с вестью, что Король уже в пути и намерен встретить невесту, как только прибудет.

Донья Эльвира мрачно произнесла:

— Король может приехать, но он не встретится с Инфантой до свадьбы. Вы знаете, что не в обычае жениху и его семье видеть невесту до совершения церемонии бракосочетания.

Де Айяла возразил:

— Это Король Англии. Здесь всё иначе.

— Всё так же, — отрезала донья Эльвира. — Я сочла бы себя недостойной возложенной на меня задачи, если бы допустила это.

***

Принц Артур ехал верхом на юг из Уэльса. Отец приказал ему прибыть со всей возможной поспешностью, ибо желал, чтобы они вместе приветствовали Инфанту.

Артур очень тревожился. Ему предстояло жениться. Что это будет значить? Какова его невеста? Он ужасно боялся брака. Были обязательства, которые он, возможно, не сможет выполнить. Он устал — он был уставшим столько, сколько себя помнил. От него ждали слишком многого; и когда ему удавалось ускользнуть от взоров отца и отцовских министров, он всегда испытывал облегчение.

Но всё время, что он провел в Уэльсе, этот рок висел над ним. Брак... Быть принцем Уэльским и так было достаточно тяжело, но ожидание того, что он станет еще и мужем, казалось ношей, которую почти невозможно вынести. Теперь он иногда харкал кровью. Он не хотел, чтобы отец или мать узнали об этом; это приводило мать в отчаяние, а отец начинал выглядеть столь обеспокоенным, что Артуру казалось, будто его упрекают за слабость.

«Мне не следовало быть принцем Уэльским, — часто думал он. — Насколько лучше было бы, если бы Генрих родился раньше меня». Генрих мог делать всё, что ожидалось от принца Уэльского, и, что так важно, ему это нравилось. Ничто не радовало Генриха больше, чем быть в центре событий, ловить на себе всеобщие взгляды; он наслаждался, отвечая на вопросы; он умел танцевать, ездить верхом, охотиться с соколом и псами... делать всё лучше, чем Артур. Даже в науках он преуспевал. У него был лишь один недостаток. Он не был первенцем. И он негодовал по этому поводу. Артур часто видел вспышки гнева в глазах брата, эту внезапно надутую маленькую губу, когда Артуру оказывали предпочтение, как это всегда и бывало, ибо он был принцем Уэльским; даже в три года его посвятили в Рыцари Бани, а два года спустя — в Рыцари ордена Подвязки.

Артур был лучше в науках, чем в занятиях на свежем воздухе. Это была единственная область, в которой он мог превзойти Генриха, несмотря на то что Генрих не был тупицей, и наставники высоко отзывались о его способностях к обучению. Но у Генриха, разумеется, были интересы, которых у Артура никогда быть не могло; Артур любил свои занятия, для него не было ничего лучше, чем сидеть с наставником, читать и обсуждать прочитанное и изученное. Его отец приставил к нему слепого поэта-лауреата Бернара Андре, чтобы тот учил его, и они стали большими друзьями. Другим наставником и другом был доктор Линакр, который был врачом, а также знатоком классической литературы. Артур гадал, не назначил ли отец доктора Линакра следить за его здоровьем так же, как и за его учебой. Если так, то доктор исполнял этот долг весьма деликатно. В то время ему было около сорока лет, и Артуру он казался полным мудрости, много путешествовавшим по Италии и даже получившим ученую степень в Падуе. Он считался одним из самых ученых мужей в королевстве.

Он посвятил Артуру перевод с греческого на латынь труда Прокла «Сфера», и Артур считал большой честью называть такого человека своим другом. Как ни странно, хотя он чувствовал себя неуверенно в обществе придворных щеголей, он был вполне в своей тарелке с такими людьми, как доктор Линакр и Бернар Андре. Он хотел бы и дальше делить свою жизнь с такими людьми, но у него были обязанности — как любил напоминать ему отец, — и теперь эти обязанности влекли за собой брак с испанской Принцессой. Она прибыла в Англию, и его пребывание в Уэльсе подошло к концу.

«Я еду из Шина встречать её, — гласил приказ, присланный отцом. — Было бы хорошо, если бы ты присоединился ко мне как раз перед тем, как состоится эта встреча».

И он без промедления начал путь в Лондон, и в Ист-Хэмпстеде присоединился к кавалькаде отца.

Король был в восторге от того, как всё складывалось. Наконец-то Инфанта была в Англии, и теперь пути назад не было. Дружба с Испанией была обеспечена; да и приданое пригодится. Глаза Генриха заблестели при мысли об этом. Его главной тревогой было здоровье Артура. Он был обеспокоен, услышав, что брат Инфанты умер вскоре после женитьбы. Не перенапрягся ли он? Такое случается с молодыми людьми, и если они не очень крепки, это может стать катастрофой. Трудно было представить, чтобы Артур проявлял бурную активность в этой сфере, но никогда нельзя быть уверенным. Этим жениху и невесте можно повременить некоторое время... несколько месяцев... быть может, год. Его сын, юный принц Эдмунд, недавно умер; это означало, что у него осталось только двое мальчиков. Правда, Генрих был достаточно крепок, но никогда нельзя быть уверенным, когда люди заболеют, так что они с Королевой должны завести еще детей. Больше мальчиков.

Когда он въехал в Ист-Хэмпстед, он был доволен, обнаружив там Артура.

Он смотрел, как сын приближается и преклоняет колена. Приветствие было формальным. Генриху трудно было вести себя иначе. Но его улыбка была настолько теплой, насколько можно было ожидать. Артур смотрел на него почти извиняющимся взглядом. Знает ли мальчик, как бледно он выглядит, что у него темные круги под глазами и как сильно эта бледность кожи тревожит Короля?

— Я вижу, ты в добром здравии, сын мой, — сказал он.

— Да, милорд, — ответил Артур немного слишком поспешно.

— Это хорошо. Нам предстоят кое-какие обязанности. Монархи будут ждать прекрасной свадьбы для своей дочери. Ты жаждешь встречи с невестой?

Артур снова ответил с тем нажимом, который был немного слишком твердым:

— Воистину так, милорд.

— Это хорошо, и я клянусь, она так же жаждет встречи с тобой. Мы отправимся завтра утром на рассвете... и, не сомневаюсь, скоро перехватим её.

«Возможно, мальчик будет выглядеть лучше после отдыха», — подумал Король. Конечно, он устал с дороги. Может быть, будет лучше, если брак не будет консумирован... пока что. Пусть подождут год или около того... Артур тогда станет крепче.

— Инфанта в Догмерсфилде, — сказал Король. — Завтра мы отправимся встречать её. Уверен, ты переполнен нетерпением.

— Да, милорд.

Артур говорил тихо. Он ненавидел лгать отцу, но долг требовал этого. Как он мог сказать отцу, что ненавидит эту перспективу и его самое заветное желание — жить тихой жизнью, свободной от обязательств.

— Тогда мы хорошенько отдохнем сегодня ночью, — сказал Король, — и выступим с рассветом.

Артур с благодарностью удалился. Король был очень неспокоен. Каждый раз, когда он видел Артура, ему казалось, что тот выглядит ещё немного слабее.

Когда на следующее утро они выступили в путь, пошел дождь. Тревожный взгляд Короля был устремлен на Артура. Мальчик промокнет, а врачи говорили, что это для него нехорошо; от этого у него начинался кашель.

Впереди ждали новые неприятности. Прежде чем они добрались до Епископского дворца в Догмерсфилде, где Екатерина остановилась на ночь, их встретил де Айяла со свитой.

Де Айяла подъехал к Королю, и двое мужчин сошлись лицом к лицу под дождем.

— Милорд Король, — сказал де Айяла. — Правда ли, что вы едете навестить Инфанту?

— Истинная правда, — ответил Генрих. — Мой сын жаждет поприветствовать свою невесту. Вы выглядите удивленным. Разве вы не понимаете, что мы все горим нетерпением приветствовать Инфанту на наших берегах?

— Я знаю это, милорд. Но испанский закон гласит, что никто не должен видеть Инфанту с открытым лицом до совершения бракосочетания.

— Милорд, вы же не хотите сказать мне, что мне не дозволено взглянуть на невесту моего сына?

— Именно это я и говорю, милорд, и вы должны простить меня, но таков закон в Испании.

— Но не в Англии, — мрачно произнес Король.

— Милорд, наша Инфанта — дочь Монархов Испании, и она привыкла к испанским законам и обычаям.

— Ей поневоле придется научиться принимать наши, английские, ибо, выйдя замуж, она станет одной из нас.

— Церемония еще не состоялась.

Король был ошеломлен. Он уже получил часть приданого. Это была первая мысль, поразившая его. Что такого было в Инфанте, что они боялись показать ее ему? Уродлива ли она в чем-то? Неспособна ли она выносить детей? Он не должен ее видеть! Что за нелепый обычай? Они вели себя как неверные. Конечно, их страна веками была домом для мавров. Возможно, некоторые из их обычаев сохранились в Испании. Но это Англия, и он Король, и никто из его подданных не должен перечить ему.

— Вы должны понять, дон Педро де Айяла, — сказал он, — что я не привык к тому, чтобы мне запрещали поступать по своей воле в моей собственной стране. Вы говорите, такова воля Монархов Испании. Но это уж точно не мое желание. Я поговорю со своими министрами. К счастью, они со мной, и если они согласятся, что с их помощью я устанавливаю правила в этой стране, и решат, что я должен увидеть Инфанту, то да будет так: я ее увижу.

Де Айяла поклонился.

— Это будет против воли моих Монархов.

— Посмотрим, — сказал Король.

Он повернулся и обратился к своим спутникам, рассказав им, что сказал де Айяла.

— Посему я созываю совет здесь, на том поле вон там, и там мы решим, что делать.

Это была необычайная сцена: дождь превратился в мелкую морось, и на поле, с Артуром подле него, Генрих попросил своих министров дать совет, как действовать в этих чрезвычайных обстоятельствах.

Все как один заявили, что Король — правитель в своей стране, и нелепый — можно сказать, варварский — закон Испании должен быть отброшен, если такова воля Короля. Было бы неразумно позволять Монархам думать, что они могут управлять событиями в Англии.

Так что они покинули поле и направились к де Айяле, ожидавшему на дороге.

Король сообщил ему о случившемся. Де Айяла склонил голову и сказал, что поскачет вперед в Догмерсфилд и сообщит Инфанте и ее двору о решении Короля.

Де Айяла втайне посмеивался. Его натура была такова, что он наслаждался подобными ситуациями. В душе он аплодировал решению Короля и презирал бы Генриха, если бы тот уступил, но теперь ему не терпелось увидеть, какой эффект это произведет на свиту Инфанты и особенно на донью Эльвиру, которая, как он втайне полагал уже некоторое время, начала слишком много о себе возомнить.

Когда он вернулся, свита Инфанты пришла в смятение.

— Никогда! — кричала Эльвира. — Это нарушение обычая. Королева Изабелла никогда не простит меня...

— Возможно, это дело должна решить сама Инфанта, — предположил де Айяла.

— Инфанта! Она всего лишь дитя.

— Вскоре она станет невестой, и она в центре этой бури. Я не вижу иного выхода, кроме как изложить дело ей. И это должно быть сделано со всей поспешностью, так как Король уже едет сюда, и когда он прибудет, он потребует видеть Инфанту.

Екатерина выслушала серьезно и вынесла свое решение.

— Это Англия. Их обычаи — не наши. Король объявил, что увидит меня с открытым лицом. Что ж, так тому и быть. Я приму его и Принца, как они того желают.

Эльвира бранилась.

— Что скажет ваша милостивая матушка, когда узнает?

— Она поймет, — ответила Екатерина.

Де Айяла смотрел на нее с восхищением. У этой Принцессы был характер, и что касается ее внешности, она, может, и не была очевидной красавицей, но скрывать ей уж точно было нечего.

— Мне следовало бы быть под вуалью, — причитала Эльвира. — Мне следовало бы закрыть лицо от стыда.

Екатерина пожала плечами и отвернулась. Эльвира должна понять, что, хотя она и занимает важное положение при дворе, она им не правит.

Екатерина ждала Короля, когда он прибыл, и попросила, чтобы его проводили к ней без промедления.

Генрих вошел. Он подошел к ней и встал перед ней. Затем, когда она сделала реверанс, он взял ее руки в свои и поцеловал их.

Она посмотрела на него снизу вверх и увидела худощавого мужчину, бледнокожего, с влажными рыжеватыми волосами, спадающими на плечи. Горностай на рукавах его одеяния был мокрым и потрепанным. Он не говорил по-испански, и им было трудно беседовать, но ему все же удалось донести до нее, что он рад ее видеть и что он просит прощения за то, что пренебрег законами ее страны.

Все это время он пристально изучал ее. Она выглядела сильной и здоровой. Он с облегчением увидел, что это был всего лишь обычай и что не было никакого скрытого умысла в том, чтобы держать ее лицо закрытым.

Он хотел, чтобы она знала: он в восторге от встречи с ней, ибо он одобрял ее здравый смысл, позволивший так быстро приспособиться к английским обычаям.

Он повернулся к одному из своих приближенных и сказал:

— Пришлите Принца, как только он прибудет.

Он говорил с Екатериной мягко, спокойно, и, хотя она мало понимала из сказанного им, она нашла его общество успокаивающим. Она была рада, что не отказалась открыть лицо; она могла понять, что в этой стране такой обычай казался бы очень глупым. Она была уверена, что мать согласилась бы с ней. Ее воспитали быть разумной.

Снаружи раздались фанфары, возвещающие о прибытии принца Уэльского, и вот он предстал перед ней... хрупкий мальчик, меньше ее ростом, совсем промокший после езды под дождем, глядящий на нее с опаской своими бледно-голубыми глазами.

Она улыбнулась ему, и он ответил улыбкой.

Затем, вспомнив, что от него требовалось, он взял ее руку и поцеловал ее.

«Он всего лишь мальчик, — подумала она, — моложе меня. Его нечего бояться».

Король благосклонно улыбался им. Не было сомнений, что они понравились друг другу.

«Хорошо! — подумал Король. — Но Артур пока слишком слаб для консумации».

Он поспешил завершить церемонию и пробормотал что-то сквайру Артура о том, что Принцу следует как можно скорее снять мокрую одежду, растереться и надеть сухое.

Они сидели на пиру бок о бок, сразу став добрыми друзьями; их главное притяжение заключалось в том, что каждый знал: другого бояться не стоит.

Поскольку она проживала в доме Епископа, именно она пригласила Короля и Принца в свои покои отужинать, и Епископ, подготовленный к этому, был полон решимости снискать благосклонность Короля, убедившись, что его дом предоставит такую трапезу, какую тот получил бы в одном из своих королевских дворцов. Сам Генрих не был склонен к чревоугодию и, по правде говоря, досадовал на то, сколько денег тратится впустую на еду; но он полностью осознавал впечатление, которое должно быть произведено — не столько на Принцессу, сколько на ее свиту, которая вернется в Испанию и доложит о том, как принимали Принцессу, и это будет включать описание того, что подавали к столу Епископа.

Генрих сомневался, что таких молочных поросят, цыплят, говядину, баранину, рыбу и пироги можно было превзойти при испанском Дворе, и Инфанта, конечно, казалась удивленной изобилием всего этого и огромными количествами, поглощаемыми гостями.

Принц выглядел менее уязвимым теперь, когда освободился от влажной одежды и облачился в изящное бархатное одеяние, отороченное горностаем, и в искусно вышитую сорочку. Его волосы блестели, а голубые глаза сияли от удовольствия; он был явно очарован нежностью Екатерины.

Он не говорил по-испански, но они обнаружили, что оба понимают латынь.

Она научит его испанскому, сказала она, и он ощутил воодушевление, которое всегда охватывало его при мысли об изучении нового предмета.

А он научит её английскому, пообещал он, на что она ответила, что уже выучила несколько слов.

Он расспрашивал её о семье, и она описывала ему не недавние события, а свои ранние годы, когда она была самой младшей в большом семействе. Она говорила о матери, и он заметил: «Вы горячо любите её». Она ответила, что её мать не только одна из величайших королев Европы, но и всегда находила время для своих детей. Он знал, что Изабелла была правительницей Испании — ибо, хотя Фердинанд правил вместе с ней, именно Изабелла главенствовала в их союзе, поскольку Кастилия была куда важнее Арагона, — но, по словам Екатерины, она также находила время быть лучшей матерью на свете.

— Возможно, она навестит вас здесь. Или, быть может, мы поедем в Испанию.

— Разве мы сможем?

— Мы будем Королем и Королевой. Им не нужно спрашивать дозволения.

Впервые в жизни он захотел стать королем. Он был поражен. Это сделала с ним Екатерина.

Вечер продолжался, пир подошел к концу, и настало время танцев. Менестрели были готовы, и дон Педро де Айяла шепнул Екатерине, что ей следует показать Королю некоторые из их испанских танцев.

Екатерина любила танцевать; подозвав нескольких своих фрейлин, она велела им танцевать вместе с ней. Король наблюдал за ней. Она была достаточно сильной и здоровой. Ему не на что было жаловаться, и он был рад, что показал испанцам: в Англии он не допустит никаких мавританских обычаев.

Однако он тревожился, ибо раз Инфанта танцевала, это означало, что Принцу придется сделать то же самое. Не вместе. Это было бы не вполне пристойно, пока они не обвенчаны. И хорошо. Маленькая испанка была слишком проворна для Артура.

Он подозвал леди Гилфорд, одну из дам при королевской детской, женщину с материнскими повадками, которая всегда проявляла заботу о детях.

— Пригласите Принца на танец, — сказал он. Он пристально посмотрел на неё. — Не задерживайте его слишком долго. Что-нибудь короткое и не слишком быстрое...

Она поняла.

Так они с Артуром показали испанской Принцессе английский танец. Принц был благодарен и справился бы неплохо, если бы не одышка.

Он с огромным облегчением сел, стараясь не выдать своей усталости.

Но Екатерина заметила. И это пробудило в ней глубокую нежность к нему.

***

Принц Генрих был в восторге. Хотя он и досадовал, что это не его свадьба, ему предстояло сыграть в ней важную роль. Отец выбрал его, чтобы он сопровождал испанскую Инфанту сначала при въезде в город, а позже — к алтарю.

Он счастливо улыбался, пока слуги, собравшиеся вокруг, одевали его. Он самодовольно оглядел свои стройные ноги в облегающих чулках. Его сорочка и камзол были из тончайшей ткани, но больше всего его радовало верхнее платье на подкладке из горностая и золотая цепь, которую надели ему на шею. В нем сразу признают Принца.

В таком королевском облачении он сел на коня, который был столь же великолепен, как и всадник. Даже его золотые стремена были украшены драгоценными камнями. Он выглядел величественно — старше своих десяти лет, ибо был высок и широк в плечах, и, поскольку лицо его все еще сохраняло юношескую свежесть, он несомненно должен был вызвать восхищение толпы. Его обычно розовые щеки стали пунцовыми, и когда солнце заиграло на густых рыжеватых кудрях, обрамлявших его лицо, он стал поистине прекрасен.

Отец сам сказал ему, чего от него ждут. Он предупредил, что он должен понравиться народу. Он имел в виду, конечно, что Генрих не должен слишком выставлять себя напоказ: людей будут интересовать не столько он, сколько жених и невеста. Он должен помнить о приличиях, как и подобает принцу и рыцарю.

Генрих дал понять, что прекрасно это осознает, и добавил, что отцу не придется его стыдиться.

И вот теперь он сидел верхом, ожидая приближения испанской Принцессы. Он пересёк Лондонский мост и находился на поле Святого Георгия близ Ламбетского дворца, откуда должна была появиться Екатерина.

Ему не терпелось увидеть её. Он слышал, что она красива и вовсе не уродлива, как опасались из-за того, что поначалу она не желала открывать лица. Счастливчик Артур — женится на дочери Испании! Её мать была очень богата и могущественна, и Екатерина привезла с собой из Испании множество сокровищ.

Глаза Генриха сверкнули при мысли о богатстве. Не то чтобы он хотел копить его, как, по слухам, делал отец. Будь у него деньги, он тратил бы их на грандиозные празднества, рыцарские поединки, пиры, роскошные наряды; он выезжал бы к народу, устраивая для них развлечения, турниры, травлю зверей и пышные королевские процессии, чтобы порадовать людей.

Увы, судьбе было угодно сделать его вторым сыном.

Теперь он слышал музыку, доносившуюся из Ламбетского дворца — музыку с иностранным оттенком, испанским, разумеется. Трубы приводили его в трепет; он любил музыку, чем доставлял огромное удовлетворение своим наставникам в этом предмете. Так что он слушал с удовольствием, слегка подавшись вперед в седле, жаждая поймать первый взгляд на неё.

И вот она появилась — в окружении рыцарей, сквайров и испанских дворян — девушка верхом на муле в ослепительно богатой сбруе, которая сверкала и переливалась.

Её волосы рассыпались по плечам — густые, золотисто-каштановые; он не мог толком разглядеть её лицо, ибо на ней была шляпа, напоминавшая те, что носят кардиналы.

Сердце его учащенно забилось при её приближении, и он пришпорил коня. Они оказались лицом к лицу. Он сдернул шляпу, поклонился и произнес заготовленную речь.

Она ответила, немного запинаясь, но её улыбка тут же подсказала ему, что он ей понравился.

Он был очарован. Ему показалось, что он никогда не видел никого прекраснее испанской Принцессы.

Он занял место по правую руку от неё, готовый сопровождать её в город.

Как же горд он был выступать её спутником, как остро чувствовал взгляды, которые она бросала на него украдкой! Он догадался, что она любуется им так же, как он любуется ею.

— Вы увидите, как город жаждет приветствовать вас, — сказал он.

Она пожала плечами и покачала головой. Она не понимала. Он разозлился на своих наставников за то, что те не научили его испанскому. Поймет ли она латынь? Она поняла.

— Это нам очень поможет, — сказал он и улыбнулся.

Он сумел сказать ей, что находит её прекрасной и что её шляпа его забавляет.

— Она похожа на те, что носят кардиналы, — заметил он.

Она улыбнулась ему в ответ.

На самом деле она была не так уж взросла. Она казалась почти его ровесницей.

— Я буду вашим другом, — сказал он. — Вам нечего бояться.

Она прошептала:

— Благодарю вас.

Он ликовал. «Это, — подумал он, — счастливейший миг в моей жизни». И тут же вспомнил, что она — невеста Артура, и что Артуру достанется не только она, но и корона. Его счастье тут же омрачилось; он через силу заставил губы растянуться в улыбке; неугомонный Скелтон говорил, что в гневе рот выдает его. «Этот рот отправит людей на плаху, когда... я имею в виду, если вы когда-нибудь станете королем».

Так что он улыбался и гадал, почему Скелтон часто говорил так, будто однажды он станет Королем. Если Артур умрет... но ведь Артур женится, а у женатых людей рождаются сыновья... Если у Артура родится сын, это будет конец его надеждам. И эта прекрасная девушка поможет ему заполучить сына. По сути, она — враг. Но он не мог думать о ней как о враге.

Поэтому он улыбался народу, уверенный, что он вызывает у них почти такой же интерес, как и испанская Принцесса. На улицах устраивали чудесные представления. Их приветствовали девы и святые, но больше всего Генриху понравился замок, воздвигнутый возле таверны «Сокол»; он выглядел совсем как настоящий. Ехать по Корнхиллу было невероятно увлекательно. В Чипсайде из фонтанов лилось даровое вино, которым люди угощались весьма щедро. И повсюду звучали хвалы Артуру и его невесте.

Так Генрих отвел ее во дворец епископа, рядом с собором, где она должна была отдохнуть несколько дней перед церемонией бракосочетания.

Затем снова настал черед Генриха вести ее из дворца епископа в собор Святого Павла.

Он был от нее в восторге и не мог оторвать глаз.

В ней было что-то столь странное и экзотическое, что отличало ее от любой женщины, которую он когда-либо знал. Он думал о том, как прошло ее детство в диковинных мавританских дворцах; думал обо всех богатых вещах, которые она привезла с собой в Англию. Он знал, что при мысли о них глаза отца загорались удовольствием, и тот потирал руки в предвкушении обладания ими. Дочь Монархов Испании! Как же это волнительно. Он слышал, что повозки, прибывшие с ней, полны бесценных сокровищ: ковров изысканной работы, кроватей с затейливой резьбой, тканей тончайшей выделки, не говоря уж о драгоценностях и серебряной утвари. И всё это — для Артура!

Теперь он не мог отвести от нее взгляд. На ней был чепец из белого шелка с накидкой, усыпанной золотом и разноцветными камнями. Она закрывала половину лица и значительную часть фигуры. Она сказала ему, что это называется мантилья. Платье ее было в складку и расходилось на обручах от крошечной талии. Впервые Генрих увидел этот фасон, который ему предстояло видеть еще много раз, ибо его заметили многие дамы, решившие ему подражать.

Ему доставляло удовольствие вести ее к собору, и все это время он подавлял зависть к Артуру.

А в соборе ждал Артур, облаченный в белый атлас; он выглядел красивым и чуть менее хрупким, чем обычно.

Генрих заметил, что родителей нет рядом, и старался не поднимать глаз на зарешеченную ложу, откуда, как он знал, они наблюдали.

И так Артур обвенчался с Принцессой Испании, и теперь Артур вел свою невесту к дверям собора, чтобы люди на улицах могли их увидеть.

Ликование было оглушительным. Не было сомнений, что народ доволен принцем Артуром и его испанской Принцессой.

Теперь Генрих снова вышел на передний план, ибо его задачей было проводить невесту из собора во дворец епископа, где их ждал банкет. Его тетушка Сесилия, овдовевшая после смерти мужа лорда Уэллса года три назад, была одной из тех, кто нес шлейф.

Пир начался. Роскошь должна была быть такой, чтобы впечатлить испанцев, и Король твердо решил: как бы он ни сожалел о потраченных деньгах, поводов для жалоб быть не должно.

А после пира последовала церемония укладывания в постель, которая вызывала столько тревог не только у новобрачных, но и у Короля с Королевой.

Сперва постель нужно было осмотреть на предмет спрятанного оружия — ножей и кинжалов, укрытых в перинах. Настал момент, которого так страшились и Артур, и Екатерина.

Звучали обычные скабрезности, и Артур был рад, что Екатерина не знает языка. Ложе окурили благовониями и окропили святой водой, а слово, звучавшее чаще всего, было «плодовитость». Екатерина всегда знала, что первейший долг Принцессы — рожать детей, но она боялась и очень мало знала о процессе, необходимом для их появления.

Дамы раздели Екатерину и, все еще под вуалью и в ночной сорочке, проводили ее в спальню. Ввели Артура — его точно так же разоблачили слуги, — и двое молодых людей с опаской встали друг напротив друга.

Пологи кровати отдернули. Ложе благословили, и момент настал.

Тогда к ним подошел Король и произнес тихим голосом, который мало кто слышал, кроме жениха и невесты:

— Вы еще юны. У вас впереди много времени. Вы не готовы к браку. Консуммации быть не должно... пока вы не станете немного старше.

Он с тревогой смотрел на сына. Волноваться не стоило. Артур выглядел несказанно, бесконечно обрадованным.

Екатерина тоже улыбалась.

Так их уложили в постель, где они легли бок о бок. Артур потянулся к руке Екатерины и крепко сжал ее; и они тихо беседовали на латыни... пока не уснули.

***

Празднества продолжались. Перед Вестминстер-холлом устроили ристалище. Для королевской свиты возвели ложу, задрапированную золотой парчой; а вокруг всей площадки построили помосты, чтобы народ мог сидеть и наблюдать за турниром. Это было встречено с величайшим восторгом. Люди заявляли, что никогда не видели такого развлечения и хотели бы, чтобы свадьбы играли каждую неделю. Чудесно было видеть рыцарей, сшибающихся друг с другом. Люди указывали на знаменитостей, узнавая их. Конечно, все знали Короля, Королеву и королевских детей, но такие фигуры, как маркиз Дорсет, граф Эссекс и лорд Уильям Куртене, оставались для них лишь именами, пока они не увидели их во плоти на арене.

В сумерках общество вернулось в Вестминстер-холл для пира и танцев, и Екатерина должна была раздавать призы, выигранные на турнире.

Дамы заняли места по левую руку от Короля — Екатерина с королевой Елизаветой, мать Короля графиня Ричмонд, принцессы Маргарита и Мария, а также другие члены семьи, такие как леди Уэллс. По правую руку от Короля сидели Артур, Генрих и другие вельможи, размещенные согласно их рангу.

Представления были прекрасны, и все делалось в честь бракосочетания; было много танцев и пения.

Артур, разумеется, должен был танцевать, и Король предложил, чтобы с ним выступила его тетушка Сесилия. «Всегда, — подумал Генрих, — ему приходится танцевать с пожилыми людьми. Отец боится, что молодые будут танцевать слишком быстро для него». Артур, однако, выглядел грациозно в своем белом атласе, а тетушка Сесилия явно решила не принуждать его к излишнему напряжению, ловко создавая впечатление, что делает это ради своего блага, а не ради него.

Юный Генрих ждал своего часа. Когда он настанет, он им покажет. Никому не придется сдерживать его темп. Он всегда преуспевал в танцах и собирался продемонстрировать собравшемуся обществу, насколько он лучше своего брата.

Его взгляд упал на сестру Маргариту. Они с Маргаритой никогда не были добрыми друзьями, но он восхищался тем, как она танцует. Она была так же хороша, как и он... или почти так же. Вдвоем они могли бы поразить общество.

Ему не терпелось. Он подошел к ней и взял за руку. Она тоже жаждала танцевать. Она хотела получить свою долю аплодисментов, доставшихся другим за то, что, как она знала, она умела делать гораздо лучше.

На секунду она нахмурилась, глядя на брата. Затем улыбнулась. Ей пришлось признать, что он тоже умеет хорошо танцевать, и вместе они составят идеальную пару.

И они пустились в пляс; музыканты, глядя на них, заиграли более неистово, и, мельком взглянув на Короля, Генрих увидел, что отец доволен... даже более чем доволен... скорее горд этими двумя своими яркими, здоровыми детьми.

— Быстрее, быстрее! — крикнул Генрих и, поскольку верхнее платье мешало ему, сбросил его и подбросил высоко в воздух, чтобы с большей свободой танцевать еще энергичнее. Публика аплодировала, наблюдая за юной парой, скачущей в центре зала.

Наконец музыка смолкла. Танец окончился. Аплодисменты были восторженными, и даже Король улыбался.

Генрих посмотрел на Екатерину. Она хлопала в ладоши, улыбаясь.

Генрих поклонился родителям, а затем ей.

«Я уверен, — думал Генрих, — я понравился бы Екатерине больше, чем Артур».

***

Дадли и Эмпсон принесли Королю оценку приданого Инфанты.

— Около ста тысяч крон, милорд, — с удовлетворением произнес Дадли.

— Изрядная сумма, — размышлял Король, и глаза его сверкнули удовольствием. Его пальцы шевелились так, словно уже сжимали эти предметы, чтобы добавить их стоимость к своей казне.

— Можно сказать, что эти ценности принадлежат вам, Сир, — заметил Эмпсон. — В конце концов, это приданое Принцессы.

— Но каковы были правила, установленные Монархами?

— Что товары должны оставаться во владении Инфанты до тех пор, пока не будет выплачена вторая половина приданого.

— Это произойдет через год.

— Верно, милорд, но мы могли бы найти хорошее применение этим вещам уже сейчас. Впрочем, возможно, стоит спросить совета.

— Де Айяла? — произнес Король и покачал головой. — Возможно, де Пуэбла.

— От него мы скорее добьемся желаемого. Полагаю, он жаждет угодить нам, ибо не пользуется у Монархов такой благосклонностью, как, к примеру, де Айяла.

— Нет, им не по нраву его происхождение, но, на мой взгляд, он более способный человек, чем де Айяла. Я прощупаю де Пуэблу.

— Это лучшее решение, милорд.

Генрих не стал медлить и разыскал де Пуэблу. Он не стал вызывать его официально, так как не желал, чтобы тот счел вопрос о приданом слишком важным. Однако в ходе их беседы он вдруг произнес:

— Я хотел бы получить во владение приданое.

Де Пуэбла, сложив руки, серьезно посмотрел на них.

— Постановление гласило, что оно должно оставаться собственностью принцессы Уэльской в течение года после празднования бракосочетания.

— Я знаю. Я знаю... но, учитывая тот факт, что это ее приданое... которое переходит ко мне... к Принцу, почему мы должны ждать этот год?

Де Пуэбла выглядел лукаво.

— Милорд Король, — сказал он, — вы прекрасно знаете, что я всегда стремился быть вашим другом, и это не всегда было легко.

Король кивнул.

— Что касается этого дела с приданым... Прав ли я, полагая, что вы предпочли бы сто тысяч крон драгоценностям и мебели?

— Вы правы.

— Бесполезно пытаться заставить Монархов передать эти вещи вам. Они никогда этого не сделают. Но что, если бы Принцесса носила драгоценности... пользовалась мебелью...

— Зачем ей это? У нее их и так предостаточно.

— Если бы у нее был собственный Двор, ей понадобились бы эти вещи, а драгоценности — часть ее парадного облачения.

— Что вы предлагаете, друг мой?

Де Пуэбла задумался. Он догадывался, что брак не был консумирован. Монархи разгневались бы, узнав об этом. Они так же, как и Генрих, жаждали получить наследника от этого союза. Де Пуэбла знал: как бы сильно Генрих ни хотел наследника, он смертельно боялся, что любовное усердие лишит Артура тех крох сил, что у него имелись. Де Пуэбла был озорником по натуре. Ему нравилось быть невинной стороной, которая мутит воду в пруду, создавая беспокойство, а затем убегает, отрицая всякую причастность к содеянному. Так он действовал всегда. Де Айяла презирал его; что ж, он презирал де Айялу, этого утонченного галантного дипломата. Его методами историю не делали.

Королевская чета не консумировала брак, потому что Генрих пока этого не хотел, и единственной причиной был страх за здоровье сына. «Пусть мальчик испытает судьбу, — подумал де Пуэбла, — а если занятия любовью окажутся для него непосильными, возникнут новые интересные ситуации, которые позабавят де Пуэблу». Убрать пару подальше от тревожного родительского ока... а там видно будет.

— Раз уж вы оказываете мне честь, спрашивая моего мнения, — сказал де Пуэбла, — я его выскажу. Это останется между нами, Ваше Высочество. Отошлите Принца и Принцессу к их собственному Двору... скажем, в Уэльс. Народ там любит Принца. Полюбят и Принцессу. Пусть они держат Двор, пусть Принцесса носит драгоценности... пользуется предметами приданого... а когда придет время передавать их, вы скажете, что не можете принять подержанные вещи. Мебель пострадает, аррас... гобелены немного износятся. Тогда вы сможете потребовать сто тысяч крон, первую половину приданого.

— Хм, — произнес Король. — Вы хитроумный мыслитель, милорд.

— На службе Вашего Высочества.

— И ваших Монархов?

Де Пуэбла сделал едва заметный шаг ближе к Королю.

— Милорд, я видел от вас добрую дружбу, — сказал он. — Лучшую, чем...

Он не договорил, и Король не попросил его об этом.

— Я обдумаю это дело, — сказал Король.

Несколько дней спустя было объявлено, что принц и принцесса Уэльские некоторое время будут проживать в Ладлоу.

***

Они приближались к замку — Екатерина с теми, кто остался у нее из привезенной испанской свиты во главе с доньей Эльвирой, и Артур с группой советников, выбранных Королем.

Замок был построен высоко на мысе, его фундамент врастали в серую скалу, а охранял его глубокий и широкий ров. Огромная квадратная башня времен ранних норманов и внушительные зубчатые стены придавали ему успокаивающий вид неприступности. Он располагался в живописной местности, возвышаясь над городом Ладлоу; со всех сторон его окружали зеленые просторы — леса, холмы и поля, уходящие к горизонту.

Екатерина сочла это место очень красивым; ей нравилась всеобщая зелень, которую она заметила еще по прибытии в Англию. Она думала, что будет здесь очень счастлива, ибо была счастлива с Артуром. Они были добрыми товарищами; они занимались вместе; она училась говорить по-английски и учила его испанскому. Она всегда старалась не утомлять его, и он был благодарен, потому что делала она это ненавязчиво.

Валлийцы приняли их и полюбили. Вожди наносили визиты в замок. Один из них привел своего сына в надежде, что тот выучится на сквайра при дворе Принца. Артур принял его, и Гриффит ап Рис стал другом и Артуру, и Екатерине, к великой радости отца мальчика и народа Уэльса.

Какие это были счастливые дни! Екатерина почти перестала думать об Испании, и тоска по матери стала меньше, чем она могла себе представить.

Здоровье Артура, казалось, немного улучшилось. Он мог дольше ездить верхом, и они с Екатериной разучивали вместе несколько танцев. Он был так благодарен, потому что, если он начинал задыхаться, она всегда находила предлог остановиться.

Они были идеальными спутниками, и Артур был глубоко доволен своим браком. Он мог объяснить ей, как страшится участия в церемониях, и она понимала.

— Если я когда-нибудь стану королем, я от многого избавлюсь, — говорил он ей. — Знаешь, в этом нет необходимости. Король не становится хорошим от того, что должен танцевать и произносить красивые речи...

Екатерина соглашалась с ним.

— Когда мы будем Королем и Королевой, мы будем жить в Ладлоу... о, я знаю, не все время. Но мы могли бы приезжать сюда часто, не так ли?

— Будем, — ответил Артур.

Он мог говорить с Екатериной так, как никогда раньше ни с кем не мог. Ей он доверил, что всегда считал, что должен был родиться вторым, а Генрих — первым.

— Из Генриха вышел бы такой хороший король, а мне было бы достаточно хорошо в Церкви.

— Ты бы не женился на мне, — напомнила она ему.

— Ах, — сказал Артур. — Ты права. Тогда я не желал бы ничего иного, кроме того, что есть.

Пришли вести от Двора. Ожидалось грандиозное празднество, ибо сестра Артура, Маргарита, должна была обручиться с Королем шотландцев. Эта новость нагнала некое уныние на обитателей Ладлоу. Мысль о том, что придется покинуть вновь обретенный покой ради придворных церемоний, угнетала Артура.

Екатерина утешала его, но его подавленность немного пугала ее. Разумеется, их будущая жизнь, когда Артур станет королем, будет чередой подобных событий.

Ей придется поговорить с ним об этом; она должна будет стоять рядом с ним, помогать ему преодолевать застенчивость. Она была уверена, что вместе они справятся со всем, что ждет их впереди.

А затем — добрые вести. Король счел, что принцу Уэльскому не обязательно прибывать ко Двору. Его брат Генрих сыграет свою роль в церемониях, а Артур должен остаться в Ладлоу.

Артур был переполнен радостью, и Екатерина была в восторге, видя его таким облегченным; но позже, поразмыслив над этим, она поняла: причина, по которой отец не пожелал его присутствия, заключалась в страхе, что путешествие в Ричмонд окажется для него слишком утомительным и может пагубно сказаться на здоровье.

Она очень тревожилась, когда он выглядел таким усталым, но уверяла себя, что ему стало лучше с тех пор, как они тихо зажили в Ладлоу. Всё будет хорошо. Она присмотрит за ним, проследит, чтобы он не перенапрягался, и со временем, уверяла она себя, его здоровье поправится.

Она должна благодарить судьбу. Ей повезло. Стоило лишь оглянуться совсем немного назад, чтобы вспомнить, как она страшилась замужества; и вот она здесь, с самым кротким из мужей, добрым и умным, интересным и нежным. Какое ей выпало счастье! Она напишет домой и расскажет матери, как она счастлива.

***

Еще одна церемония! Как же юный Генрих любил их — особенно такие, как эта, когда его брата не было рядом. Это придавало ему особую значимость. Он шел рядом с Королем, принимая почести, которые достались бы Артуру, будь тот здесь, и мог воображать себя принцем Уэльским — будущим королем.

Втайне он был в восторге и от причины торжества. Маргарита выходила замуж — правда, по доверенности — за Короля Шотландии. Скоро сестра уедет, и он избавится от ее раздражающего присутствия. Маргарита была слишком похожа на него самого: слишком напориста, слишком полна чувства собственного достоинства, вечно стремящаяся вырваться вперед. Более того, она была проницательна. Она слишком легко видела его насквозь и часто облекала в слова то, что у него было лишь в мыслях. Это обескураживало. Она была умна и старше его. Возможно, она жалела, что не родилась мальчиком; ведь тогда... случись что с Артуром... Монархом стала бы она.

Артур постоянно занимал его мысли — здоровье Артура, вероятность его смерти. Такие думы лучше было скрывать, и подозрение, что Маргарита догадывается о них, сильно его тревожило. Поэтому было так утешительно знать, что Маргарите уготована Шотландия. Жаль, конечно, что отец постановил, будто она еще слишком юна, чтобы покинуть Англию немедленно.

Что ж, со временем ей придется уехать, а Скелтон говорил Генриху, что по прибытии она столкнется с положением дел, для распутывания которого потребуются все её таланты.

Что он имел в виду? Подмигивания, толчки локтем и те интригующие намеки, столь свойственные Скелтону.

— Король Яков — необузданный малый, милорд. Любви в нем хоть отбавляй.

— Разве это не хорошо?

— Любви к женщинам, милорд, безрассудной любви к женщинам. Заметьте, никто не сравнится с вашим собственным прославленным дедом, как я слышал, но готов поклясться, что Яков Шотландский дышит ему в затылок.

— Но когда он женится на Маргарите...

— Ах, когда он женится на Маргарите! Брак... это время, когда мужчины каются в грехах; они уже посеяли свои дикие овсы, а теперь остепенятся, чтобы посеять немного культурных, а? Хотел бы я быть там, чтобы увидеть, как госпожа Маргарита управится с Бойдами, Кеннеди, Драммондами... О, и как они управятся с ней!

Генрих рассмеялся.

— Она будет знать, что делать, уверяю тебя.

— Уверен, на это стоит посмотреть.

— А теперь я должен отправляться в Ричмонд по этому делу... вместо брата.

— Вам это очень к лицу, милорд... место вашего брата...

Таким был Скелтон: выражение его лица сменялось с непристойного на задумчивое.

Итак, в Ричмонд, на церемонию. Отец смотрел на него с некоторой критикой, словно упрекая за слишком здоровый вид и бурную энергию. Королю это могло не нравиться, но народу нравилось, и Генрих проницательно подозревал, что одобрение народа для него важнее даже отцовского. Это не было настоящей критикой, понимал Генрих. Лишь тоскливая мысль о том, как бы он был рад, будь у Артура хоть половина здоровья Генриха.

Королева выглядела бледной, хотя и пыталась это скрыть. Скелтон — умевший узнавать подобные вещи — говорил, что аптекарь постоянно шлет ей снадобья, и она часто отправляет монахов и священников в паломничества к известным святыням страны, чтобы они молились за неё.

Маргарита сияла. У нее почти не было сомнений по поводу поездки в Шотландию. Для Маргариты была типична неспособность представить, что она может в чем-то потерпеть неудачу. Если до нее и доходили слухи о беспорядочной жизни будущего мужа, она не подавала виду. Она была уверена: как только он увидит её и осознает свою удачу, ничто другое не будет иметь для него большого значения.

Они отстояли мессу в часовне, а затем направились оттуда в большие покои Королевы, где должен был совершиться брак по доверенности.

Генрих слушал голоса.

— Я, Патрик, граф Ботвелл, доверенное лицо превосходнейшего, высочайшего и могущественного Принца Якова, милостью Божьей Короля Шотландии, моего государя, имея достаточные полномочия, власть и повеление заключить брак per verba de presenti от имени моего названного государя с тобой, Маргарита...

И так далее, и так далее... Он будет рад, когда всё закончится и начнется пир. Будут турниры... танцы, и он превзойдет всех во всем.

А теперь ее черед:

— Я, Маргарита, перворожденная дочь превосходнейших, высоких и могущественных Принца и Принцессы, Генриха, милостью Божьей короля Англии, и Елизаветы, Королевы оной...

«Милостью Божьей», — подумал Генрих. Скелтон говорил: «Милостью удачи, Госпожи Фортуны, явившейся на Босвортское поле».

— Удача — это наверняка и есть милость Божья, — спорил Генрих.

— Это вопрос спорный, — был ответ.

Он был скверным, этот Скелтон. Если бы Король знал, какие крамольные речи он произносит...

«Но он мне нравится, — подумал Генрих. — Что бы он ни говорил... и пусть он порой смеется надо мной... все же по какой-то странной причине я хочу, чтобы он был рядом».

Наконец... всё кончилось. Теперь пир. Королева вела дочь за руку к обеденному столу. Две королевы вместе. Генрих ощутил прилив гнева. Маргарита — королева. По рангу выше герцога, полагал он. Это невыносимо.

Но в турнирах и представлениях он блистал. Он был уверен, что все смотрят на него.

— Триумф, триумф, — сказал позже Скелтон. — Невеста вела себя с грацией и очарованием. И теперь, когда у нас в детской королева, мы должны следить за манерами.

— Королева! Это всего лишь брак по доверенности.

— И все же королева. Вы увидите, что отныне ее всегда будут именовать Королевой Шотландии.

— Надеюсь, ее скоро отправят в Шотландию. Может, там она не будет так важничать.

— Маргарита всегда будет Маргаритой... а Генрих — Генрихом, — заметил Скелтон.

— Со мной обращались как с принцем Уэльским.

— Как и следовало, милорд... в отсутствие самого Принца.

— Скелтон... мне интересно...

— У меня новости из Ладлоу. Принц счастлив со своей невестой. У него все еще одышка, и, полагаю, он харкает кровью, что пытается скрыть... но трудно утаить секреты спальни от усердных глаз слуг.

— Скелтон... ты что-то знаешь...

— Все, что знаю, я рассказал бы моему лорду. — Он приблизил губы к уху Генриха. — Любовь между королевской четой крепнет. Они очень нежны... и проводят много времени вместе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что если свести двух любящих людей вместе... если они муж и жена... ну, что вы хотите... природа берет свое.

— У них не должно быть ребенка, — сказал Генрих.

— Кто это сказал? Великий Гарри. И ему следует повиноваться. Но бывают времена, когда Бог глух даже к принцам. О чем мы должны молиться, мой дорогой лорд... так это об удаче... и милости Божьей.

***

Весна в Англии была прекрасна. Она казалась особенно чудесной после темных зимних дней; воздух наполнился благоуханием, и вся природа, казалось, знала о приходе весны. Когда они выезжали верхом, Артур показывал Екатерине дикие нарциссы, и сочетание белизны маргариток с золотом одуванчиков казалось ей чарующим.

Она присматривала за ним, всегда объявляя, едва заметив, что он начинает уставать, будто сама она слишком долго пробыла в седле и утомилась. Он всегда проявлял заботу, но знал, что она думает о нем, и любил ее за это.

Они касались рук, целовались; иногда он обнимал ее и прижимал к себе; но их ласки никогда не заходили дальше этого. Они были осторожны: Артур помнил наказ отца, а Екатерина, чувствуя нечто, чего она не вполне понимала, но опасаясь, что это может быть опасно для Артура, сдерживала свои чувства.

Возможно, им обоим приходило в голову, что это не может длиться вечно; возможно, именно поэтому они решили насладиться этими днями сполна.

Перемены настигли их внезапно.

Вошел один из слуг и сообщил, что в городе Ладлоу зафиксирован случай потливой горячки.

В замке тотчас поднялся переполох. Все ждали приказа от Короля. Они были уверены: как только весть дойдет до него, Артура немедленно увезут.

Но вестей не было. А потом стало слишком поздно.

Было неизбежно, что жертвой станет самый слабый из обитателей замка.

В Ладлоу воцарилось отчаяние. Екатерина молилась за жизнь своего юного мужа. Неужели Бог может быть так жесток, чтобы забрать его сейчас, когда они становились так счастливы вместе? Король пришлет лучших врачей королевства. Жизнь Артура должна быть спасена.

Но немногие выживали после ужасной потливой горячки. Артур уж точно не мог.

Ей принесли эту весть. Она смотрела на них с недоверием. Мертв! Артур. Она не могла в это поверить. Она не хотела верить.

— Это правда, миледи, — сказали они. — Бог ведает, что сделает Король, когда услышит эту скорбную весть.

Она чувствовала себя покинутой, безутешной. Жена и не жена... девственная вдова.

Если бы только брак был консумирован. Если бы только она могла понести дитя Артура. Тогда у нее было бы ради чего жить.

Теперь же... она была одна.

***

Король находился в Гринвиче, когда услышал, что из Ладлоу прибыл камергер Артура и настоятельно требует, чтобы его провели к монарху.

Генриха охватила дрожь, ибо его посетило ужасное предчувствие.

— Ведите его ко мне со всей поспешностью, — сказал он, — как только он появится.

Сердце камергера Артура было тяжело, когда он скакал в Гринвич, где пребывал Двор. Он страшился сообщить Королю трагическую новость и решил, что сначала поведает ее Совету и спросит их мнения, как лучше преподнести это известие.

Совет пришел в смятение и после некоторого совещания решил, что лучше всего будет, если об этом расскажет королевский духовник; так и условились.

Когда Генрих услышал сдержанный стук в дверь, он знал, что за ней стоит его духовник, и, ничего не подозревая, велел ему войти.

Убитый горем вид священника заставил дрожь тревоги пробежать по телу Короля, и он немедленно подумал об Артуре.

— У вас дурные вести, — сказал он.

Духовник ответил:

— Да, милорд, и вам понадобится вся сила, которую может даровать Бог.

— Это мой сын, — тихо произнес Король.

— Да, милорд.

— Он болен?

Духовник не ответил.

— Мертв! — вскричал Король. — Мертв...!

Он отвернулся. Он никогда не мог вынести, чтобы кто-то видел его чувства. Почему он полюбил этого мальчика, который был для него сплошным разочарованием? Все его надежды были связаны с Артуром, хотя тот был хрупок с рождения. Ошибкой было привязываться к другим. Он всегда знал это и старался избегать привязанностей. Почему Артур стал тем единственным, кто заставил его свернуть с пути мудрости, обрекая на постоянную тревогу — ту самую, что не отпускала его с момента рождения мальчика!

И вот теперь — последний удар.

Он повернулся к духовнику.

— Пришлите ко мне Королеву. Я должен сам сообщить ей эту весть.

— Милорд, не пожелаете ли вы сначала преклонить колени в молитве?

— Сначала я желаю видеть Королеву. Я не хочу, чтобы она услышала эту новость от кого-либо, кроме меня.

Духовник поклонился, удалился и вскоре вернулся с Королевой.

Она была встревожена. По выражению лица Генриха она поняла, что случилось нечто ужасное. Он потерял что-то дорогое ему. Свою корону... своего... сына!

— Что случилось? — спросила она. — Неужели...?

Он кивнул.

— Артур, — тихо сказал он. — Он умер от потливой горячки.

Она закрыла лицо руками. Генрих был настолько переполнен эмоциями, что не мог говорить. Она опустила руки, посмотрела на него и увидела муку на его лице; она знала, как глубоко страдает тот, чьи чувства обычно были так хорошо скрыты, и внезапно потребность утешить его стала для нее важнее всего остального.

— Наш любимый сын, — тихо сказала она. — Его здоровье всегда вызывало тревогу. Мы всегда ожидали этого. Генрих... у нас есть еще один сын. Слава Богу за него. У нас есть две прекрасные дочери.

— Это правда, — ответил Генрих. — Но Артур...

— Артур был нашим первенцем... всегда таким кротким. Таким хорошим мальчиком. Но он никогда не отличался крепким здоровьем. В лице Генриха у нас есть тот, кто займет его место. Мы должны быть благодарны за это.

— Я благодарен, — сказал он. — У нас остался один сын...

— У твоей матери был всего один сын, и посмотри же: он Король Англии, утешение своего королевства, утешение своей Королевы и своих детей.

— Елизавета, ты хорошая жена мне... и хорошая мать нашим детям.

— Смири свою скорбь, милорд. Помни, Бог желает, чтобы мы жили дальше... даже после такого горького удара. Мы еще молоды. Кто знает, может, у нас будет еще больше принцев. Но у нас есть Генрих, и он прекрасный сильный мальчик.

Король молчал.

— Ты утешаешь меня, — произнес он наконец.

И она оставила его, ибо больше не могла сдерживать горе, а добравшись до своих покоев, бросилась на постель и дала волю слезам.

Она любила Артура так же сильно, как Генрих — но нежнее, как мать. Это был ее первенец. Ее любимое дитя... любимое, должна она была признать, больше остальных. Ее горе было таково, что оно сокрушило ее, и когда женщины нашли ее, они встревожились и послали за врачом.

Тот пошел к Королю и сказал, что он должен утешить Королеву.

Тогда настал черед Генриха; он пошел к ней и тихо говорил с ней об Артуре — об Артуре-ребенке, о том, как Артур рос, как они радовались его уму и как постоянно тревожились за его здоровье.

— Каким-то образом, — сказал он, — я знал, что это случится... и вот это случилось. Дорогая Елизавета, мы должны быть храбрыми. Мы должны жить дальше. Ты говорила мне это, а теперь я говорю тебе. У нас есть наш сын Генрих. Мы заведем еще сыновей, и, быть может, со временем перестанем так горько скорбеть.

***

Три недели тело принца Уэльского было выставлено для прощания, а затем началась похоронная процессия от замка Ладлоу к собору в Вустере.

Среди скорбящих был один, кто плакал вместе с остальными, но не мог подавить яростную радость в своем сердце.

Это было то, чего он всегда жаждал. Быть первенцем. Но теперь это не имело значения. Чудесным образом он оказался на том месте, о котором мечтал.

Больше не герцог Йоркский, но принц Уэльский.

— Король Генрих, — прошептал он про себя. — Генрих Восьмой.

Он не мог удержаться и изучал своего отца, чье лицо было бледным, волосы — седыми, а глаза — потухшими. Смерть Артура сильно состарила его. Что ж, принцу Уэльскому было всего одиннадцать, и даже он понимал, что это рановато для того, чтобы становиться королем.

«Я могу немного подождать, — сказал он себе, — зная, что однажды это настанет».

Короля гнели тревоги. Он потерял старшего сына; Королева была больна; но самым тревожным было то, что его власть над короной после семнадцати лет доброго правления все еще была недостаточно твердой, чтобы даровать ему душевный покой.

В сердце его неуверенности лежал страх, что кто-то восстанет и вырвет у него трон — кто-то зрелый, сильный, способный очаровать народ и обладающий тем, чего Генрих, при всем своем уме, никогда не достигнет: правом править по закону наследственного престолонаследия.

Против него всегда будут шептаться — за его спиной, конечно. По крайней мере, никто не осмеливался произносить это вслух, но он знал об этом. «Бастардово отродье!» «Была ли твоя бабка на самом деле замужем за Оуэном Тюдором?» «Твоя мать, это правда, происходила от Джона Гонта — но от его побочной семьи Бофортов». И какие бы доводы ни приводились в доказательство узаконивания прав, всегда найдутся те, кто будет качать головой и роптать против него.

И вот он здесь, спустя семнадцать лет, в течение которых он доказал, что умеет править, ибо вывел свою страну от грани банкротства к финансовому процветанию — и все же он должен постоянно жить с этим страхом, что однажды кто-то восстанет против него.

На людях он мог сколько угодно пренебрежительно отмахиваться от претендентов. Он мог смеяться над бедным простаком Ламбертом Симнелом, ухаживающим за его соколами, да и Перкин Уорбек получил по заслугам. Генрих надеялся, что своим милосердием к этим двоим — а к Перкину Уорбеку он и вправду был милостив, — он показал народу, как мало значения он придает этим самозванцам.

Но на самом деле он придавал им величайшее значение — не самим людям, разумеется, а тому, что за ними стояло.

Юный граф Уорик был мертв. Избавиться от него и открыто казнить за измену было мудрым шагом. В Тауэре больше не должно быть исчезновений. Он усвоил, что таинственных исчезновений следует бояться больше, чем открытых казней. О юном Уорике теперь никто не говорил. Люди смирились с тем, что он представлял угрозу спокойствию страны. Он не вызывал у них особого интереса. Бедный мальчик, он был жалкой фигурой, узником почти всю свою жизнь. Для него было бы лучше вовсе не рождаться на свет.

Оценивая настроения в народе, Генрих верил, что люди не жаждут восстаний; они хотели мира. На самом деле они были более довольны его правлением, чем сами осознавали. Они ворчали. Люди всегда ворчат. Если дела идут хорошо, они хотят, чтобы шли еще лучше. Дай им комфорт, и они захотят роскоши. Им не нравились налоги, введенные Эмпсоном и Дадли. Разве они не видели нужды в платежеспособной казне? Разве они не понимали, что нация банкротов не сможет сдержать врагов? Разве не осознавали, что их растущее процветание проистекает из мудрого расчета Короля и его способных министров? Они должны знать, что торговля процветает; это их волновало. Неужели именно поэтому они поняли, что было бы губительно для страны посадить на трон глупого юнца только потому, что его отцом был брат Эдуарда IV?

И все же и у Ламберта Симнела, и у Перкина Уорбека были свои сторонники. Ламберт был обречен на провал с самого начала. Идея попытаться выдать себя за молодого человека, который на самом деле жив и которого можно вывести из темницы в Тауэре и показать людям, была абсурдной. Иное дело — Перкин. Его позиции были куда сильнее. Ибо он объявил себя Ричардом, герцогом Йоркским — Принцем, который исчез в Тауэре.

Это был урок всем будущим претендентам. Если собираетесь выдавать себя за кого-то, пусть это будет не тот, чье местонахождение известно. Выбирайте того, кто таинственно исчез, и в данном случае того, кто, останься он в живых, вполне мог бы быть истинным наследником короны.

Это било в самое сердце его острых тревог.

Кто знает, когда появится кто-то еще? В любой момент мог возникнуть человек с чертами лица, схожими с чертами Эдуарда IV, который заявит, что он сын этого Короля, и скажет: «Я один из Принцев, кто был в Тауэре и чья судьба осталась неизвестной».

Бесчестным людям было нетрудно найти молодых людей, похожих на Эдуарда IV, ибо тот монарх разбрасывал свое семя повсюду. Должно быть, он оставил бастардов в разных уголках этой страны и других земель. Куда бы он ни поехал, у него были женщины, многие из которых сочли бы за честь выносить дитя Короля.

Вот оно... тяжелая тень... призрак двух маленьких мальчиков, которые теперь стали бы молодыми мужчинами... чтобы приходить, преследовать его и тревожить его покой.

Если бы только он мог сказать: «Эти мальчики умерли в Тауэре. Я знаю, что они умерли». Но он не мог этого сделать. Он не смел ответить на самый важный вопрос: «Откуда ты знаешь?»

Должен быть способ. Он его найдет.

И тут подвернулась возможность, и, как только он понял, что она может принести, он решил ухватиться за нее. Потребуется осторожность; но он был осторожным человеком. Некоторая изобретательность? О, с этим он справится.

Он был осторожен и изобретателен по натуре. А на кону стояло так много.

Идея пришла к нему, когда имя сэра Джеймса Тиррелла было упомянуто в связи с графом Саффолком. Он был взволнован. Возможно, это шанс положить конец страхам, преследовавшим его с момента восшествия на престол. И если это можно сделать, если возможно все устроить, он должен это сделать. Он был полон решимости добиться успеха.

***

Эдмунду де ла Полю, графу Саффолку, было нетрудно убедить себя в том, что у него больше прав на трон, чем у Генриха Тюдора. Он был вторым сыном Джона де ла Поля, второго герцога Саффолка, и Елизаветы, сестры Эдуарда IV; именно от матери исходили его притязания. Эдмунду был двадцать один год, когда умер его отец, и он должен был унаследовать титул тогда же, поскольку его старший брат Джон был убит в битве при Стоуке, где сражался в армии Ламберта Симнела. Однако Джон был лишен гражданских и имущественных прав, а его земли и титул конфискованы Королем. Эдмунд в то время стал подопечным Короля, но позже Генрих вернул титул Эдмунду, и было достигнуто соглашение касательно семейных поместий, которое доказывало алчную натуру Генриха и его решимость выжимать каждое пенни при любой возможности.

В итоге была возвращена лишь часть поместий де ла Полей, и в обмен на это Король потребовал выплаты пяти тысяч фунтов. Эдмунд был потрясен, но Король с видом милостивой снисходительности заявил, что сумму можно выплачивать ежегодно в течение нескольких лет.

Хотя Саффолк вернулся ко Двору и присутствовал на некоторых церемониях, обращение Короля продолжало терзать его душу. Генрих полагал, что молодой человек получил суровый урок и дважды подумает, прежде чем пойти по стопам брата, которые, как он должен был видеть, привели к ранней смерти и потере престижа и собственности. Его притязания на трон — какими бы шаткими они ни были — заставляли Короля наблюдать за ним с некоторой озабоченностью, но казалось, что Саффолк понял: его лучшая надежда на безбедную жизнь — быть верным подданным; он был с армией, которая выступила к Блэкхиту и рассеяла мятежных корнуоллцев. Генрих был доволен; возможно, ему нечего бояться этого молодого человека; но, конечно, он продолжал быть настороже.

Затем произошел досадный инцидент. Саффолк ввязался в ссору и в пылу гнева обнажил меч и пронзил сердце противника.

Это было убийство, и Генрих не собирался оставлять преступления такого рода безнаказанными.

Саффолк был в ярости. Это был честный поединок, настаивал он. Более того, он королевской крови; он не ожидал, что с ним будут обращаться как с простым человеком.

— Король лишил меня большей части моего состояния, — говорил он, — и, поступая так, забывает, что я принадлежу к королевскому Дому Йорков. Неужели он предаст меня суду Королевской скамьи, как какого-то обычного преступника?

— Убийство есть тяжкое преступление, — был ответ Короля на это, — и те, кто совершает его, не могут быть оправданы своей королевской кровью.

— Генрих не любит тех из нас, кто принадлежит к Дому Йорков и о ком можно сказать, что у них больше прав на трон, чем у выскочки-валлийца, — последовала импульсивная отповедь Саффолка.

Друзья предостерегали его от слишком вольных речей, но Саффолк вспоминал потерю значительной части своих поместий и чувствовал безрассудство.

Было неизбежно, что некоторые его слова достигнут ушей Короля. Опасный человек, подумал Генрих. Тот, кого следует остерегаться не столько из-за его нрава, сколько из-за его связи с Домом Йорков.

И вот старое пугало восстало вновь. Ламберт Симнел... а где-то вдалеке — призрачные фигуры двух маленьких мальчиков в Тауэре.

Он размышлял о Саффолке; он задавал определенные вопросы о его передвижениях.

У Саффолка были свои друзья, и они посоветовали ему уехать на время, пока дело об убийстве не утихнет, и так как Саффолк не имел ни малейшего намерения предстать перед судом, в начале августа, когда погода была спокойной, он без шума пересек Ла-Манш, решив, что Король не должен знать о его отъезде, пока он не окажется достаточно далеко.

По прибытии во Францию первым делом он направился в замок Гин близ Кале. Он знал, что его ждет теплый прием, ибо комендантом замка был его старый друг сэр Джеймс Тиррелл.

Он был прав. Тиррелл оказался во дворе, едва услышал о прибытии друга. С ним был сын Томас, которым он явно гордился — и вполне понятно почему. Томас был красивым молодым человеком, и было очевидно, что между ним и отцом царит доброе согласие.

Тиррелл окликнул своего конюшего, Джона Дайтона, велев лично позаботиться о лошадях гостя, и Дайтон — краснолицый, крупный, широкоплечий и явно сноровистый — тут же принялся исполнять приказ господина.

Затем сэр Джеймс повел графа в замок и послал сына отдать распоряжения, чтобы для комфорта гостя ничего не жалели.

Потом они уселись, чтобы он мог выслушать рассказ о внезапном отъезде графа. Объяснив причины, Саффолк принялся поносить Короля и вспомнил старую обиду: как Король забрал у него большую часть наследства, а потом вернул долю, за которую пришлось платить.

— О, Король милостивейший, — саркастически заметил Саффолк. — Он дал мне рассрочку, чтобы я мог заплатить ему за свои же поместья. Ты когда-нибудь слышал о подобном поведении, Джеймс? И то, что этот старый скряга смеет так вести себя с членом Дома Йорков, злит меня неописуемо.

— Он так обращается с тобой именно потому, что ты из Дома Йорков, — сказал Тиррелл. — Печальный был день для нас, когда пришел Тюдор и убил доброго короля Ричарда.

— Я знаю, ты служил ему верой и правдой. Будь уверен, нашему Королю неспокойно спится в своей постели. Он постоянно высматривает, не занес ли кто кинжал над его сердцем и не тянет ли кто законные руки к короне. Ты, друг мой, всегда был верен нашему Дому Йорков.

— Увы, царствование короля Ричарда было слишком коротким. Он был нашим законным Королем.

— Я часто гадаю, сколько правды было в той истории о помолвке Эдуарда с Элеонорой Батлер, — продолжил Саффолк.

— Это одна из тайн, которая никогда не будет разгадана.

— А есть и другая. Те два маленьких мальчика... Оба короли, если правдива история, что старший умер раньше младшего. Король Эдуард Пятый и король Ричард Четвертый. Они были милыми мальчиками. Я видел их иногда, когда был молод. Странная история. Удивляюсь, почему Король не расследует это дело, ведь если один из этих мальчуганов жив, он и есть истинный Король. Генрих не может объявить их бастардами, ибо если они таковы, то такова и его Королева — а как мог Король Англии жениться на бастарде!

— Это давняя тайна, — сказал Тиррелл, глядя прямо перед собой. — Слишком много времени прошло, чтобы разрешить ее сейчас.

— Но она, должно быть, преследует Короля... если только он не знает ответа.

— Быть может, и знает.

— Ты думаешь, может?

Тиррелл помолчал, а затем произнес, словно обращаясь к самому себе:

— О, это было так давно. Но ты, милорд, каковы твои планы?

— Отдохнуть здесь немного и осмотреться.

— Мой сын и я будем рады принимать тебя здесь столько, сколько пожелаешь.

— Мне нельзя задерживаться надолго. Этим я скомпрометирую тебя перед Королем.

— Он знает, что у меня нет планов восставать против него.

— Тогда тебе не стоит быть слишком дружелюбным с теми, у кого есть на то причины.

Тиррелл посмотрел на Саффолка с неким изумлением.

— Ты, милорд... но как?

— Почему бы мне не узнать? Вполне возможно, у меня есть друзья на континенте. Что до тебя, Джеймс, тебе бы лучше не связываться со мной слишком открыто... пока это не станет безопасным.

Лицо Тиррелла окаменело.

— Я не боюсь Короля, — сказал он.

— Нет, ты далеко. Он был тебе добрым другом... так сказать. В конце концов, ты был ревностным сторонником короля Ричарда.

— О да... Должен сказать, мне простили мою верность Дому Йорков. Он сделал меня шерифом Гламоргана и Морганнока и даровал пожизненное констебльство в замке Кардифф с жалованием в сто фунтов в год.

— Щедрое обхождение для скряги. За всем этим что-то кроется. Должно быть.

— Да, — согласился Тиррелл, — должно быть.

— У Тюдора всегда свои резоны, и он не привык давать что-то за просто так. Должно быть, он был о тебе высокого мнения, Джеймс. Должно быть, он очень высоко ценил твои услуги. И теперь у тебя Гин. Почти так, словно он хотел убрать тебя из страны. Это показывает, что он тебе доверяет.

— Да, думаю, он мне доверяет.

— Тогда сохрани это доверие... до того момента, пока не решишь, что оно больше не нужно. С Тюдором нужно быть хитрым.

— Тут ты прав. Береги себя, милорд.

— Можешь быть уверен, я поберегусь.

Вскоре после этого Саффолк покинул Гин. Тиррелл с облегчением смотрел ему вслед.

У него были веские причины знать, насколько безжалостным может быть Генрих Тюдор.

***

Именно тогда шпионы Генриха на континенте принесли ему вести, что Саффолк некоторое время гостил у сэра Джеймса Тиррелла в замке Гин. Это усилило беспокойство Генриха, и он решил, что Саффолка нужно вернуть в Англию, а если не удастся убедить его вернуться добром, придется применить силу.

— Я предложу ему помилование за возвращение, — сказал Генрих Дадли. — Дам понять, что об этом несчастном случае с убийством забудут.

— Вы полагаете, это мудро, милорд?

Генрих задумался. Были вещи, о которых не знал даже Дадли. Он твердо произнес:

— Да, я полагаю, это мудро. Я хочу, чтобы Саффолк был в Англии, где мы сможем за ним присматривать.

Когда Саффолк принял королевских посланцев, прибывших с помилованием, он решил, что лучше всего будет вернуться. Пока что он не совершил греха против Короны, а он знал, что именно этого Генрих боится на самом деле.

Так что он вернулся, и Король принял его.

Генрих настороженно изучал его, гадая о его делах на континенте. Врагов Дома Тюдоров там хватало, но его не слишком тревожили попытки Саффолка собрать против него армию. Он полагал, что успеха они не возымеют. Однако его занимало, о чем говорили Саффолк и сэр Джеймс Тиррелл, когда были вместе.

— Что ж, — приветливо сказал Генрих, — ту стычку, в которой был убит человек... мы предпочтем забыть о ней.

— Я рад этому. Я не мог поступить иначе. Меня оскорбили.

— Такие моменты случаются, и в пылу страстей... что ж, это понятно.

Саффолк подумал: «Хладнокровная рыба. Кто может вообразить, что его когда-либо охватывал пыл страсти? Его глаза были холодными и бледно-голубыми... как непохоже на Эдуарда, который вспылил бы, накричал, а вскоре они бы уже смеялись и пили за здоровье друг друга. С Эдуардом человек знал, чего ожидать. С Тюдором никогда нельзя быть уверенным».

— Итак, вы навестили Тиррелла в Гине, — тихо сказал Король.

— Это была первая остановка, милорд.

— И как поживает комендант замка?

— В добром здравии, полагаю. С ним его сын — славный, достойный юноша.

— Да, да. Хорошо иметь сыновей. Доволен ли он своей жизнью там?

— Похоже, что так.

— У вас, должно быть, нашлось много тем для разговора. Я знаю, каково это, когда встречаешь земляка. Говорил ли он об Англии... о своей прошлой жизни здесь?

— Не много. Мы пробыли вместе совсем недолго.

Генрих пытался прощупать мысли собеседника. Сказал ли Тиррелл что-нибудь? Конечно, нет. Он не такой глупец.

Он сменил тему. Он не хотел, чтобы Саффолк заподозрил его в чрезмерном интересе к Джеймсу Тирреллу.

Он завершил встречу. Важно было то, что разлад между Генрихом и Саффолком теперь закончился, хотя оба относились друг к другу с легкой опаской.

***

Это случилось как раз перед тем, как юного графа Уорика привели на плаху и обезглавили. И незадолго до того, как Перкин Уорбек поплатился за свое безрассудство.

После казни Уорика Саффолку стало не по себе. Уорик умер из-за своих прав на престол. У него, Саффолка, права были не столь весомы, но они существовали; к тому же он уже выказал свою неприязнь к Генриху Тюдору.

Он счел за благо снова ускользнуть из страны со своими друзьями. Втайне он обсуждал свое недовольство правлением Тюдора, и ему внушили мысль, что император Максимилиан порадуется затруднениям английского Короля, и казалось вероятным, что он будет готов помочь в его свержении.

Саффолк думал: «Почему бы мне не стать тем, кто принесет этот счастливый исход? Я принадлежу к Дому Йорков. Наш Дом — истинно правящий.

Более того, Генрих Тюдор, может быть, и хороший правитель, но никакой не воин. Он, возможно, и знает, как набить казну, отбирая земли и добро, принадлежащие другим, но ему будет непросто собрать армию воодушевленных людей, стать тем лидером, которым народ восхищается и за которым следует беспрекословно».

Вскоре граф Саффолк прибыл ко Двору Максимилиана, где, к его великой радости, его приняли как почетного гостя и выслушали с величайшим сочувствием.

Это, однако, было совсем не то же самое, что предоставить армию, на которую надеялся Саффолк; и хотя Максимилиан был бы не прочь увидеть Генриха в затруднительном положении, когда дело дошло до предоставления необходимого оружия и людей, это оказалось совсем другим вопросом.

Максимилиан вздыхал и увиливал. В данный момент ему было бы крайне сложно что-либо предпринять. И тут ему пришла в голову идея. Он пригласит графа Хардека встретиться с Саффолком.

— Это человек, который любит благородные дела... если они придутся ему по душе, — сказал Максимилиан. — Я уверен, он проникнется к вам сочувствием, и если это сочувствие будет достаточно глубоким... что ж, Хардек — человек со средствами.

Хардек был молод и полон энтузиазма. Он выслушал рассказ Саффолка о том, как Генрих лишил его поместий и как Англия стонет под гнетом налогов, введенных Дадли и Эмпсоном; он был потрясен порабощением благородного Дома Йорков и тем, что Королеве не воздают должное по праву и она всегда должна подчиняться воле Ланкастеров.

Молодой граф согласился одолжить Саффолку двадцать тысяч гульденов, которые можно будет вернуть с процентами, когда Саффолк достигнет своей цели.

— Вам следует вернуться в Англию, — посоветовал император графу. — Узнайте, сколько людей готовы встать на вашу сторону. Выясните, сможет ли Тюдор противостоять вам, если вы соберете армию.

Саффолк решил так и поступить. Долг Хардеку будет возвращен, пообещал он, причем выплата будет вдвое больше той суммы, что он одолжил; а в качестве залога сын Хардека отправится с Саффолком в Англию.

Это был успех, на который Саффолк едва смел надеяться. Хардек появился в самый нужный момент, когда Максимилиан начал ускользать.

Так, вместе с друзьями, он прибыл в Англию.

***

Будь он мудрее, он бы знал, что Генрих не может оставаться в неведении о происходящем. Король, по сути, знал о каждом повороте переговоров с Максимилианом, и его забавляли дерзость и наивность Саффолка, вообразившего, что Император ввяжется в столь безнадежное дело. С другой стороны, Саффолк нашел поддержку, и от этого нельзя было просто отмахнуться.

На самом деле его беспокоил не Саффолк. Саффолк был глупцом, и с ним легко было расправиться. Как только он ступил на английскую землю, его арестовали по обвинению в планировании государственной измены, и вскоре он был заключен в Тауэр. Вместе с ним арестовали его брата, лорда Уильяма де ла Поля, и лорда Уильяма Куртене, еще одного йоркиста, женатого на одной из дочерей Эдуарда IV.

Эта попытка восстания была подавлена, едва успев начаться, и у Короля был повод для удовлетворения.

Но мысль, пришедшая ему в голову, когда он узнал, что Саффолк заезжал в замок Гин, все еще не покидала его. Она завладела им, и он увидел способ получить то удовлетворение, которого так долго искал.

Он послал за сэром Ричардом Гилфордом, начальником артиллерии, и с ним пришел Ричард Хаттон — человек, которому у него были причины доверять.

— Я хочу, чтобы вы доставили сэра Джеймса Тиррелла, его сына и его конюшего Джона Дайтона в Англию, — сказал он. — Придется прибегнуть к небольшой хитрости, потому что я хочу, чтобы они приехали добровольно.

— Ваши приказания будут исполнены, милорд, — пообещал Гилфорд.

— Как только они благополучно окажутся в стране, все трое должны быть немедленно помещены в Тауэр. Возможно, будет необходимо сказать Тирреллу, что я желаю поговорить с ним о деле, которое является слишком секретным, чтобы доверять его кому-либо еще. Думаю, это заставит его приехать без промедления. Пусть все выглядит так, будто я действительно его друг и желаю вознаградить его, и проследите, чтобы он взял с собой своего конюшего и сына, который в настоящее время находится в замке.

Люди отбыли, и Генрих, пытаясь обуздать нетерпение, жадно ожидал их прибытия.

***

Тиррелл был настороже. Саффолк был арестован. Он радовался, что не оказался замешан в этом. Саффолк был горяч, импульсивен — не тот человек, которому стоило бы тягаться умом с проницательным Генрихом Тюдором. Его запланированный мятеж был обречен на провал еще до начала. Как мудро поступил он, Джеймс, держась от этого подальше! Жаль, что Саффолк навестил его, но его пребывание было кратким, и он мог доказать, что между ними не происходило ничего изменнического.

Проснувшись однажды утром и обнаружив, что замок окружен, он пришел в ужас. Это могло означать только одно. Его собираются арестовать, и единственной причиной могла быть связь с Саффолком. Увидев, что гарнизон Кале расположился у стен замка, его первой мыслью было держать оборону. У него имелись необходимые припасы, люди и оружие, чтобы выдержать долгую осаду, и он будет делать это до тех пор, пока не узнает, почему его замок осажден.

Ждать пришлось недолго. Прибыл гонец с сообщением, что сэр Томас Ловелл, канцлер казначейства, находится на борту корабля, стоящего на якоре, и желает переговорить с сэром Джеймсом Тирреллом наедине. Он прибыл от Короля и фактически приказывал сэру Джеймсу явиться к нему на встречу.

Бесполезно было спрашивать гонца о цели, но тот привез с собой охранную грамоту.

Тиррелл догадался: Король узнал о действиях Саффолка, и теперь его, Джеймса, обвинят в пособничестве. Он послал за сыном.

— Томас, — сказал он, — этот посланник прибыл от сэра Томаса Ловелла, который желает поговорить со мной.

— Тебе не следует ехать, отец. Ты не должен покидать замок.

— Я поеду, сын мой. У меня есть охранная грамота, и пока я отсутствую, я оставляю замок на твое попечение. Держи оборону и не принимай никаких приказов, если они исходят не от меня. Ты понял?

Томас ответил, что понял.

Так сэр Джеймс уехал с гонцом и поднялся на борт, чтобы встретиться с сэром Томасом Ловеллом.

Как только его проводили к нему, он понял, что поступил глупо, приехав, ибо Ловелл, не теряя времени, обвинил Тиррелла именем Короля в государственной измене.

— Это чудовищно, — сказал Тиррелл. — Я совершенно невиновен.

— Вам придется вернуться со мной в Англию.

— Мне обещали охранную грамоту. Я не боюсь отвечать перед обвинителем, но я вернусь в замок, чтобы привести там дела в порядок. Затем я вернусь в Англию, чтобы ответить на эти ложные обвинения.

— Вы немедленно пошлете весточку сыну. Замок должен быть сдан без промедления.

— Я не пошлю такого сообщения.

— Думаю, пошлете, сэр Джеймс. Если вы этого не сделаете, вас немедленно выбросят в море.

— По чьему приказу?

— Того, кому нельзя не повиноваться.

— Вы имеете в виду... Короля?

— Я этого не говорил. У меня приказ доставить вас в Англию... Мне не сказали, живым или мертвым... только доставить любой ценой.

— Позвольте мне вернуться в замок. Позвольте мне собраться в дорогу.

Ловелл покачал головой.

— Замок должен сдаться. Вы отправите послание сыну.

Он подал знак двум крепким мужчинам, которые тут же выступили вперед и схватили Тиррелла.

— Вы готовы подписать приказ? Море сегодня неспокойно. В вашем облачении у вас мало шансов выжить.

«Они говорят серьезно, — подумал Тиррелл. — Что за всем этим стоит? Почему Король не прислал мне простой приказ вернуться? Я бы так и сделал. Мне нечего бояться его. Или... есть чего? Нет, он не мог. Он бы не посмел. То, что я мог бы рассказать...»

Его охватила дрожь. Ему показалось, что он видит холодные глаза Генриха Тюдора, устремленные на него.

Он сказал:

— Я подпишу приказ о сдаче замка. Только моя подпись удовлетворит сына.

Ловелл улыбнулся и склонил голову.

Он подозвал гонца.

— Немедленно доставь этот приказ в замок. Томас Тиррелл и Джон Дайтон должны присоединиться к нам здесь, на корабле, без промедления.

— Мой сын ничего не знает о... о чем бы вы меня ни обвиняли.

— У нас свои приказы, — улыбнулся Ловелл. — И мы намерены исполнить их в точности.

Очень скоро Томас Тиррелл и Джон Дайтон присоединились к сэру Джеймсу на корабле.

***

Еще не достигнув Англии, Тиррелл понял, что совершил глупость, покинув замок. Если бы он этого не сделал, он был бы там сейчас... обороняя его от гарнизона Кале. Его обманули. Ему не следовало подчиняться вызову Ловелла. И что теперь? Он знал, что его обвинят вместе с Саффолком. Он не совершал измены. Правда, Саффолк навещал его, но они даже не говорили об измене. На честном суде он сможет это доказать. Саффолк оправдает его, ведь Саффолк — человек чести, пусть даже импульсивный и горячий.

«С нами все будет хорошо, — думал Тиррелл. — Должно быть, ведь мы ничего не сделали».

Его главная тревога была о сыне Томасе. Томас был совершенно невиновен. Было гнусно втягивать его в это. Что бы ни случилось, Томас не должен пострадать.

Стояла весна, но в воздухе разливалась прохлада. Его тщательно охраняли, а с ним Томаса и Джона Дайтона. Их доставили в Лондон, и когда он увидел впереди громадное серое сооружение и понял, что это и есть место его назначения, его охватил холодный ужас.

Он был пленником Короля. Что они могут доказать против него? Ничего. Он обманывал себя. Люди Короля всегда могли доказать то, что хотели, и что-то подсказывало ему: в этом обвинении кроется нечто большее, чем он поначалу думал.

***

Он был прав. Суд был скорым. Его судили, и вместе с Томасом и Дайтоном признали виновным. Дело заключалось в том, что Саффолк искал помощи, чтобы выступить против Короля, получал определенные деньги, планировал мятеж, а сэр Джеймс Тиррелл был его сообщником.

Где был Саффолк? Он слышал, что того арестовали и обвинили у креста собора Святого Павла как предателя вместе с Уильямом де ла Полем и Уильямом Куртене. Они находились где-то в заключении. Он не знал где.

Но он, Тиррелл, был приговорен к смерти. Странно, что Саффолку и его сообщникам не вынесли приговор, а Джеймс Тиррелл, не принимавший участия в мятеже и чей единственный грех состоял в том, что он принял старого друга, навестившего его, должен был умереть.

На следующий день его должны были вывести на Тауэр-Грин, и там он разделит участь предателей. Ему следовало быть благодарным, что это будет топор, а не та худшая участь, что уготована некоторым.

Были сумерки, когда дверь его камеры открылась. Не было сказано ни слова, но фигура, плотно закутанная в плащ, вошла внутрь и встала, наблюдая за ним.

Дверь затворилась, и они остались одни.

Дрожь пробежала по спине Тиррелла. Он подумал, что это ангел смерти уже пришел за ним.

Затем голос произнес:

— Джеймс Тиррелл, завтра вы умрете.

— Кто вы? — спросил он.

— Неважно. Вы умрете, и ваш сын вместе с вами.

— Я невиновен в том, в чем меня обвиняют. Быть может, я совершал преступления в своей жизни, но я не участвовал в планах Саффолка. Что касается моего сына, он совершенно невиновен во всем, что могут ему вменить. Его обвиняют несправедливо...

— Он встретит свою смерть завтра... если вы его не спасете.

— Спасу его? Как?

— Это возможно.

— Вы пришли помочь ему?

— Я заключу с вами сделку. Вы можете спасти жизнь своему сыну.

— Как? Как?

— Это легко. Вы не можете спасти собственную жизнь. Этого было бы слишком трудно достичь, но вы можете спасти сына.

— Только помилование от Короля может сделать это.

— Я мог бы получить это помилование.

— Кто вы?

— Скажем так: я пришел от того, кто может помиловать вашего сына.

Тиррелл молчал. Его сердце бешено колотилось. Этого не могло быть... Но, возможно, так и есть.

— Что... что я должен сделать?

— Признаться кое в чем... в том, что случилось несколько лет назад.

Тиррелл молчал. Он почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться; ему казалось, что стены камеры сдвигаются. Всякий раз, проходя мимо этого места, он чувствовал тревогу, и так было с тех пор, как...

Но это было давно. Это было преступление другого человека. Можно ли винить его за то, что он проследил за его исполнением? Он должен был это сделать. От этого зависело так много... его будущее... его семья... его любимый сын...

— Что требуется, так это признание от вас, Джеймс Тиррелл.

— В чем... я должен признаться?

— Вы ведь знаете, не так ли? Оглянитесь назад... Вспомните Дайтона... Майлза Форреста... вспомните ту ночь... двух маленьких мальчиков... невинных юных мальчиков, чье существование могло начать гражданскую войну. Они должны были уйти. Вы понимали это. Вы помогли им в этом, Тиррелл. То, что вы должны сделать, — это рассказать историю. Сделать признание. Вы ведь этого хотите, не так ли? Вскоре вы покинете этот мир. Можете ли вы предстать перед Создателем с таким грехом на совести?

— Кто вы? — снова спросил Тиррелл. Ответа не последовало, и он продолжил: — Я не считаю себя виновным... полностью... не таким виновным, как тот, кто подстрекал к преступлению. Я устроил так, чтобы оно было исполнено. Но тягчайшая вина лежит не на мне. Она на том, кому было выгодно убрать этих двух мальчиков.

— Вы сделали то, что сделали, ради выгоды, Тиррелл.

— Моя выгода не идет ни в какое сравнение с выгодой другого.

— Разве? Это была вся ваша жизнь. Вы не хотели жить изгоем, Тиррелл. Вы хотели свою долю благ, которые даруются верным слугам. Вы виновны, Тиррелл, так же виновны, как любой другой... так же виновны, как Форрест или Дайтон... Вы должны будете признать свою вину.

— Король не желал бы этого.

— Король этого желает.

У Тиррелла перехватило дыхание. Неужели перед ним, скрытый плащом, действительно стоит тот, о ком он подумал?

— Жизнь вашего сына, Тиррелл. Его поместья вернут ему. Он будет жить дальше... Его единственной печалью будет то, что отец лишился головы, став предателем. Вы сделаете это ради сына?

— Как я могу быть уверен?

— Вы не можете быть полностью уверены. Но в одном вы можете быть уверены точно. Если вы этого не сделаете, ваш сын непременно умрет вместе с вами.

Несколько мгновений в камере царила тишина. Тиррелл думал: «Я сделаю это. Какой вред мне от этого? Хорошо, что люди узнают».

Он сказал:

— Я сделаю это. Ради жизни сына я сделаю это.

— Это хорошо. Расскажите мне историю, как она произошла. Сделайте признание сейчас. Освежить вашу память? Это было летом 1483 года...

— Нет... нет... гораздо позже.

— Скажем так: это было летом 1483 года. Ричард Глостер знал, что должен убить своих племянников, чтобы закрепить корону за собой.

— Корона была закреплена. Он объявил их бастардами.

— Мы сделаем наше признание, Тиррелл, если хотим спасти вашего сына. В то лето Ричард Глостер послал некоего Джона Грина в Тауэр с запиской для констебля, сэра Роберта Бракенбери, с приказом предать Принцев смерти. Сэр Роберт был честным человеком и отказался это сделать. Ричард был в ярости. «Кому же можно доверять?» — вскричал он, и один из пажей ответил: «Я знаю, Сир, того, кому вы можете доверять». И он назвал ему ваше имя.

— Это ложь.

— Помните, жизнь вашего сына в опасности. В то время вы были очень амбициозным молодым человеком. Вы завидовали той милости, которой пользовались у Короля Кейтсби и Рэтклифф. Вы жаждали выслужиться перед Ричардом, который приказал Бракенбери отдать вам ключи от Тауэра на одну ночь. Так вы, безымянный паж до той поры, попали в милость, потому что были готовы исполнить волю Короля после отказа Бракенбери.

— Я грешник, — сказал Тиррелл. — Меня сочтут убийцей, но это неправда. Я не был безымянным пажом. Я был доверенным слугой Короля. Я получил рыцарство при Тьюксбери в 1471 году. Я был Начальником пажей и конюшенным Короля. Я признаюсь... но я должен признаться в истине.

— Вы сделаете то признание, которое вам велят.

— Но это глупо. Это неубедительно. Вы утверждаете, что король Ричард послал записку Бракенбери с приказом убить Принцев и что тот отказался? Если бы это было правдой, как Ричард мог позволить ему жить после такого? Бракенбери был честным человеком. Никто никогда этого не отрицал. И все же он остался другом Ричарда. Он погиб рядом с ним на Босвортском поле.

— Нас не волнует смерть Бракенбери. Только ваше признание.

— Вы вынуждаете меня лгать.

— Вы организовали убийство Принцев в Тауэре?

— Я.

— И ваши подручные Майлз Форрест и Джон Дайтон исполнили это злодеяние?

— Да.

— И Принцы были задушены в своих постелях?

Тиррелл закрыл лицо руками.

— Их смерть была быстрой, — сказал он. — Бедные невинные дети, они не ведали, что происходит. Они не чувствовали боли. Они должны были умреть. Их гибель, возможно, спасла тысячи жизней.

— Верно. — Теперь в холодном голосе незнакомца послышалась некоторая теплота. — Это было необходимо. Чудовищное деяние, но из зла может родиться добро. Так должно было случиться, Тиррелл, так должно было быть. Итак, вы организовали их смерть, не так ли?

— Да.

— Расскажите историю так, как она произошла. Мы расходимся лишь в нескольких деталях. Неважно. Их можно исправить. Это случилось раньше, чем вы говорите.

— Я знаю, когда это случилось. Я прекрасно помню это.

— Вы упрямитесь, а у нас осталось очень мало времени. Вопрос в том, хотите ли вы спасти жизнь своему сыну.

— Я понимаю: вину хотят переложить на короля Ричарда.

— Вина и была на короле Ричарде. Он захватил корону... узурпировал ее у своих племянников.

— Он считал их бастардами.

— Полноте. Они все равно представляли угрозу, и он решил устранить их. Все было так, как мы сказали. Бракенбери отказался, и вы приняли командование Тауэром на одну ночь. Форрест и Дайтон подчинились вашим приказам. Детей задушили и похоронили под лестницей в Тауэре.

— Это не согласуется с фактами. Я единственный из верных слуг короля Ричарда, кто смог успешно жить при нынешнем правлении. Люди скажут: почему так вышло? Только потому, что, хотя я и служил Ричарду верой и правдой, я также оказал великую услугу королю Генриху.

— Исповедь человека перед лицом смерти убедит их, что вы говорите правду.

— Как я могу быть уверен, что жизнь моего сына будет спасена?

— Король не кровожаден. Он не любит проливать людскую кровь и делает это лишь тогда, когда того требует благо страны.

— А моя смерть — во благо страны?

— Предателям нельзя позволять жить.

— Я не принимал участия в восстании Саффолка.

— Вас признали виновным.

— Не в этом... а в другом преступлении, в котором я был лишь орудием исполнения.

— Смерть двух юных мальчиков в Тауэре, несомненно, предотвратила гражданскую войну, которая могла стоить стране тысяч жизней... и ее процветания. Этого удалось избежать. И никому нельзя позволить снова восстать под их именем.

— А, — произнес Тиррелл. — Я начинаю понимать. Когда будет доказано, что они мертвы, никто не поднимет восстание от их имени, и я могу доказать, что они мертвы, сказав правду.

— То, что вы считаете правдой, не спасет вашего сына.

— Это помешает людям выдавать себя за Принцев.

— Вы знаете, что требуется. Выбор за вами.

— Я сделаю признание.

— Такое, как желательно?

— Такое, как желательно, — ответил Тиррелл.

***

На следующий день сэра Джеймса Тиррелла вывели на Тауэр-Грин, и голова его легла на плаху. Он умер с утешительной мыслью, что спас жизнь своему сыну.

Днем позже Томаса Тиррелла признали виновным в измене, но приговор был отсрочен, и в конце концов его освободили, а его поместья не были конфискованы.

Джон Дайтон, названный одним из тех, кто принимал активное участие в том таинственном убийстве, не был повешен, но его держали в Тауэре. Через некоторое время его освободили, хотя утверждалось, что он тоже признался в своем участии в убийстве Принцев.

Признание не было записано на бумаге, но через несколько недель после смерти Тиррелла Король дал знать, что сэр Джеймс Тиррелл сознался: Принцы были убиты в Тауэре по приказу Ричарда III, и Тиррелл со своими слугами сыграл в этом свою роль.

Новости позволили просочиться постепенно, словно не прилагалось особых усилий, чтобы донести это до народа.

Джон Дайтон, которому посчастливилось избежать смерти, был одним из тех, кому поручили распространять эту историю, что он и делал.

Лорд Уильям де ла Поль и лорд Уильям Куртене остались пленниками Короля; но Саффолк, лидер несостоявшегося восстания, был всего лишь сослан в Ахен.

Королю нравилось, когда о нем думали как о не мстительном человеке. Справедливому королю не подобало проливать кровь в гневе. Он хотел, чтобы все знали — и это было очевидной истиной, — что он поступает так лишь тогда, когда того требует целесообразность. Если человек представлял угрозу для Короны — а под Короной, разумеется, подразумевался Генрих, — то зачастую было мудрее устранить этого человека. Он не жаждал мести. Он хотел мира и процветания во время своего правления. Именно к этому он стремился. Он хотел надежного трона для своего Дома, и это было лучшим благом для Англии.

Со временем люди начали принимать историю о смерти Принцев в Тауэре. Их убил Ричард III, который вырисовывался сущим чудовищем. Удивительно, как мало интереса люди проявляли к тому, что не касалось их лично. Никто не заметил неувязок в этой истории. Никто не спросил, например, почему этот добрый честный человек Бракенбери, который, как утверждалось открыто, отказался помочь своему господину совершить убийство, продолжал оставаться другом Короля, которым он восхищался и рядом с которым погиб, сражаясь при Босворте. Никто не спросил, почему именно Тиррелл должен был лишиться головы, хотя не играл никакой роли — или, по крайней мере, очень незначительную — в измене Саффолка, и почему Саффолк отделался изгнанием.

Никого это особо не волновало. Никто не хотел восстаний и мятежей. Принцы мертвы. Убиты своим злым дядей. Все это случилось давно, и большинство тех, кто был к этому причастен, уже умерли.

Королева чувствовала себя больной. Она была беременна и, хотя никому в этом не признавалась, страшилась родов. Лишь самые близкие должны были знать, как она слаба, и она особенно беспокоилась, чтобы об этом не сказали Королю.

— У него достаточно тревог и без беспокойства обо мне, — доверилась она сестре, леди Екатерине Куртене, у которой хватало своих бед, ибо ее муж находился в заточении в Тауэре за соучастие в деле Саффолка.

— Кажется, нет ничего, кроме тревог, — согласилась Екатерина. — У нас всегда так было. Иногда я думаю, что это, должно быть, великое утешение — быть бедным и никому не нужным.

— Полагаю, у бедняков свои испытания, — сказала Елизавета. — Думаю, мне повезло. У меня хороший муж и прекрасная семья. Хотя они приносят и печали. Не думаю, что я когда-нибудь оправлюсь от смерти Артура.

— Бедный мальчик. Он всегда был болезненным.

— Мой первенец, Екатерина, и я скажу тебе то, чего не сказала бы никому другому... мой любимец.

— Возможно, это нам урок. Нам не следует заводить любимчиков среди детей.

— Вполне возможно. Скоро я потеряю Маргариту — она уедет в Шотландию. Потом настанет черед Марии.

— У тебя останется Генрих и дети, которые будут у него. Будь благодарна за это, Елизавета.

— Я благодарна. Жизнь обошлась с нами не так уж плохо, верно? Если подумать обо всех превратностях судьбы, удивительно, что мы вышли из всего этого так благополучно. После смерти нашего отца...

Екатерина положила руку на руку сестры.

— Давай не будем бередить старое. Это было так давно. Мы здесь и сейчас. Ты — Королева, у тебя добрый муж и дети, которыми можно гордиться. Трудно найти троих детей красивее и живее, чем твои Генрих, Маргарита и Мария.

— Согласна. Согласна. Надеюсь, новый ребенок будет сыном. Этого хочет Король. Я знаю, у нас есть Генрих, и он крепок и здоров, но со дня смерти Артура Короля преследует этот страх.

— Генрих слишком всего боится. Полагаю, неизбежно, что он беспокоится о престолонаследии, когда... но неважно. Интересно, что теперь будет с испанской Принцессой. Бедное дитя. Для нее это трагедия. Думаю, она была очень привязана к Артуру.

— Кто бы не привязался к Артуру? Он был таким кротким человеком. О, это жестоко... жестоко... забрать его у нас.

— Тише, сестра. Тебе нельзя расстраиваться. Помни о ребенке.

«Помни о ребенке». Казалось, Елизавета помнила о ребенке всю свою замужнюю жизнь. Не успевала закончиться одна беременность, как должна была наступить другая. Необходимо было наполнять детские, и когда дети умирали, это становилось великой трагедией. Она потеряла маленьких Эдмунда и Елизавету... но то, что у нее отняли Артура, стало величайшей трагедией в ее жизни. Артура, который достиг зрелости, который был мужем, пусть лишь по имени.

Она думала о той другой Екатерине, маленькой Принцессе из Испании, и сердце ее наполнялось жалостью.

Пока сестры беседовали, в Ричмонд прибыл Король. Поднялся обычный переполох, который вызывало его присутствие, и когда он направился к покоям Королевы, Елизавета гадала, что привело его к ней в такое время дня. Это должно быть что-то важное, была уверена она.

Он вошел в ее покои, и леди Куртене присела в реверансе, искоса взглянув на Королеву, которая бросила взгляд на Короля. Тот кивнул, и леди Екатерина выскользнула прочь.

— Редко я вижу вас в такой час, — сказала Королева. — Надеюсь, все благополучно.

— Я немного обеспокоен. Речь об испанской Принцессе. Думаю, вы могли бы помочь в одном... несколько деликатном деле.

Королева ждала.

— Полагаю, вы послали ей приглашение навестить вас здесь?

— Я сочла это лучшим решением. Бедное дитя, она, должно быть, чувствует себя покинутой.

— И впрямь бедное дитя. И я знаю, вы сделаете все возможное, чтобы ободрить ее.

— Я постараюсь. Я велела моему портному изготовить для нее паланкин, и подумала, что Кройдонский дворец станет для нее хорошей резиденцией. Она будет крайне несчастна, если останется в Ладлоу.

— Значит, вы скоро ее увидите.

— Думаю, через день или два. Как только она проделает путь.

Король задумался.

— Это внесло столько путаницы... Положение Принцессы здесь...

— Да, полагаю, Фердинанд и Изабелла теперь будут ждать ее возвращения в Испанию.

— Именно этого я и хочу избежать. Если они заберут ее обратно, то потребуют и ее приданое.

— Понимаю.

— Я не намерен расставаться с такой суммой.

Королева собиралась было возразить, но передумала. Спорить с Генрихом о деньгах и имуществе было неразумно; он питал к ним великое почтение и относился с величайшей серьезностью.

— Я обдумывал это... и обсуждал вопрос с моими министрами. Есть способ сохранить приданое в стране.

Она вопросительно посмотрела на него. Неужели он предложит оставить деньги себе теперь, когда они в его руках? Конечно, он не может быть настолько бессовестным.

Но, разумеется, дело было не в этом. У Генриха всегда находилась хитроумная причина, почему все должно быть так, как он хочет.

— Мы должны удержать Екатерину в стране. Есть один способ сделать это — выдать ее замуж за Генриха.

— За Генриха? Но это же невозможно?

— Почему нет? — спросил Король с холодом в голосе, который она слышала редко. Это было потому, что она нечасто ставила под сомнение его действия.

— Но, — пролепетала она, — он на пять лет моложе.

— На пять лет моложе? Какое это имеет отношение к делу? Я еще не видел, чтобы разница в пять лет помешала браку, который принесет великое благо всем сторонам.

— Она была замужем за братом Генриха. Это не сочтут законным.

— Разрешение уладит это.

— И вы думаете, Папа даст его?

— Папа сделает то, что покажется лучшим для него самого. Можете на это положиться.

— Но разве это не против законов Церкви — женщине выходить замуж за брата своего мужа?

— Если брак не был консумирован, я не вижу причин, почему это должно быть так.

— Но брак, скорее всего, был консумирован. Они были двое молодых людей... вместе... привязаны друг к другу.

— Я считаю крайне маловероятным, что он был консумирован. Я отдал приказ, чтобы этого не было, а Артур никогда бы меня не ослушался.

Королева поняла, что Король слегка раздражен, поскольку она выказывала признаки несогласия с ним. Она сама была поражена тем, что сделала это, пусть и мягко; возможно, потому что эта идея была ей противна, и ей было жаль юную Принцессу, которую перебрасывали от мертвого брата к живому.

— Какое деликатное поручение вы хотите мне дать?

— Узнайте из собственных уст Екатерины, был ли брак консумирован или нет.

— А если не был?

— Тогда, как я вижу, нет препятствий для брака Екатерины и Генриха. Вы зададите ей этот вопрос, и если ответ будет «нет», мы сможем приступить к переговорам.

— А если был?

— Тогда мы сохраним это в тайне. Я обдумаю, как лучше поступить.

— Вижу, вы твердо решили, что она достанется Генриху.

— Я не вижу иного способа сохранить ее приданое в стране, — сказал Король с кривой усмешкой.

***

Екатерина и впрямь пребывала в несчастном состоянии. Она чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Казалось странным, что совсем недавно она была женой наследника престола, будущей королевой, а теперь она вдова... чужестранка в чужой стране, и она не знала, что с ней станется.

Ее главной надеждой было возвращение домой. Они, конечно, устроят для нее новый брак, но по крайней мере какое-то время она побудет с матерью. Она не хотела другого брака. Она поняла, как ей повезло с Артуром, который был так добр и которого она успела полюбить за то короткое время, что они были вместе.

Королева тоже была добра к ней. Она написала ей, сказав, что ей не следует оставаться в Ладлоу. Там слишком много воспоминаний, и для нее будет лучше поселиться в совершенно новом месте.

«Я готовлю для тебя Кройдонский дворец, — писала Королева, — и мой портной Джон Коуп изготавливает паланкин, который доставит тебя в Кройдон. Это будет самое подходящее средство передвижения, ибо он будет сделан из черного бархата и черной ткани и отделан черной бахромой».

Звучало траурно, но, разумеется, она была в глубоком и горьком трауре.

Королева была права; в Кройдоне она почувствовала себя немного лучше, но по мере того, как скорбь от потери Артура немного отступала, ее тревога о собственном будущем росла.

Поначалу в Кройдон приезжало мало людей. Это был период ее траура; но однажды она получила письмо от Королевы из Ричмонда с просьбой приехать к ней.

«Я сама несколько нездорова, — писала Королева. — Именно по этой причине я прошу тебя приехать ко мне».

В своем паланкине из черного бархата Екатерина выехала из Кройдона, и, когда она прибыла в Ричмонд, Королева тепло обняла ее.

— Дитя мое, милое дитя! — воскликнула Королева. — Ты выглядишь такой печальной. Давай смешаем наши слезы. Думаю, он был так же дорог тебе, как и мне.

Екатерина склонила голову, и Королева заключила юную девушку в объятия.

— Он нежно любил тебя, — продолжала Королева. — Я была так счастлива видеть вас вместе, ибо мне было ясно, что ты именно та жена, которая ему нужна. Он был так кроток... так скромен... а это редкость среди людей его ранга.

Екатерина сказала:

— Он был всем, что я искала в муже.

— И ваш союз был столь краток. О, в жестоком мире мы живем. Но мы должны жить дальше, какова бы ни была наша печаль. У тебя впереди счастливое будущее, дитя мое.

— Я жажду увидеть матушку, — сказала Екатерина. — Миледи, можете ли вы сказать мне, когда мне ждать поездки к ней?

Королева молчала. Затем она взяла руки Екатерины в свои.

— Ты нежно любишь ее, я знаю.

Екатерина молча кивнула.

— Тебя ждет новый брак.

— О нет... не сейчас... быть может, никогда.

— Ты дочь великих Короля и Королевы, и найдутся те, кто будет просить твоей руки. Несомненно, тебя ждет новый брак. Ты уже была замужем и стала вдовой так рано. Прости, что задаю этот вопрос, дорогая, но был ли этот брак настоящим?

Екатерина непонимающе уставилась на свекровь.

— Видишь ли, — сбивчиво продолжила Королева, — когда двое вступают в брак, Церковь учит нас, что одна из главных целей этого — рождение детей. Есть ли надежда, что ты... носишь под сердцем дитя Артура?

— О нет... нет... — воскликнула Екатерина. — Это невозможно.

— Невозможно, потому что вы с Артуром... не консумировали брак?

— Это совершенно невозможно, — ответила Екатерина.

— Понимаю. Вы оба были так молоды... а он нездоров... Король опасался за его здоровье, потому и был против консумации брака. Ты понимаешь это, Екатерина?

— Я понимаю.

— А значит, ребенок в этом браке невозможен, ибо он не был консумирован.

Екатерина кивнула.

— Спасибо, дорогая. Надеюсь, ты не хочешь покинуть нас.

— Вы были так добры ко мне... особенно вы, миледи.

— Дорогая дочь моя, я хочу быть доброй к тебе столько, сколько нам обеим суждено жить.

— Я вернусь в Испанию. Уверена, родители пришлют за мной... скоро.

Королева колебалась. Она брала на себя слишком много, но чувствовала дух бунтарства, что случалось с ней редко. Ей было жаль эту юную девушку, отправленную в Англию вдали от друзей, которой теперь так откровенно торговали, передавая от одного брата к другому ради тысяч крон приданого.

Она сказала:

— Мы с Королем очень привязались к тебе с тех пор, как ты живешь среди нас.

Екатерина ни на миг не поверила, что Король к ней привязался. Трудно было представить, чтобы он вообще питал к кому-то теплые чувства.

— Мы бы очень огорчились, увидев твой отъезд, — продолжала Королева. — Но есть здесь и еще кое-кто. Несомненно, ты заметила теплое отношение нашего сына Генриха.

В глазах Екатерины мелькнула тревога. Она отчасти догадывалась, к чему все идет. О нет. Она этого не вынесет. Она хотела домой, к матери. Она смирилась с Артуром, потому что он был добр и кроток, и жизнь с ним оказалась гораздо счастливее, чем она смела надеяться. Но быть переданной его брату... этому мальчишке... Она ведь была даже немного старше Артура. О, как отчаянно она хотела домой.

— Король дал бы согласие на брак между тобой и нашим сыном Генрихом.

— Генрих всего лишь мальчик.

— Мальчики взрослеют. Он не по годам развит. Он мог бы жениться в шестнадцать... может быть, в пятнадцать.

— Не думаю, что мои родители согласятся, — сказала Екатерина.

— Разумеется, никакого брака без их согласия быть не может, — ответила Королева. Она положила руку на плечо Екатерины. — Никому не говори об этом. Я сказала тебе, потому что сочла, что ты должна знать, что на уме у Короля.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а затем Елизавета раскрыла объятия, и Екатерина прильнула к ней. Какое-то время они стояли, крепко обнявшись.

***

Всего через несколько дней Король послал за ней. Он приветствовал ее с проявлением нежности, что было для него редкостью, и было очевидно: он чем-то очень доволен.

— Дорогая дочь моя, — сказал он. — У меня для тебя добрые вести. Я получил известия от твоих родителей.

Лицо ее просияло. Они собираются прислать за ней. Они никогда не согласятся выдать ее за юного Генриха. Это неправильно по законам Церкви, а никто не чтит Церковь сильнее, чем ее мать. Генрих — ее деверь. Это самый важный факт, а не то, что он на пять лет моложе. Разница в возрасте для них ничего не значит.

Следующие слова Короля разбили ее надежды.

— Они согласны на брак между тобой и принцем Генрихом.

— Но... это... невозможно. Я была женой его брата.

— Нет, дитя мое, брак не был консумирован. В этом вся разница. Нам нужна лишь булла об освобождении от обетов от Папы. И мы можем быть уверены: если я желаю этого и твои родители желают этого, препятствий не будет.

— Я... я... я не желаю...

— Я понимаю твои чувства. Ты так недавно стала вдовой. Ты любила Артура. Милое дитя, ты ничего не знаешь о браке. Это придет... в свое время. Ты будешь обручена с Генрихом, и когда он достигнет брачного возраста, церемония состоится. Однажды ты станешь Королевой Англии.

— Генрих знает об этом?

— Знает, и он вне себя от радости.

— Он слишком юн...

— Вовсе нет, он прекрасно все понимает. Признаться, он немного ревновал к удаче своего брата.

Лицо Короля скривилось в улыбке — он пытался выглядеть жизнерадостным. Екатерине показалось, что черты его лица словно противились тому, чтобы их искажали в столь непривычные линии.

— Это будет еще... не скоро, — слабо произнесла Екатерина.

— Ах, время летит быстро. Мне доставляет огромное удовольствие сообщить тебе эту превосходную новость.

Он потер руки, глаза его блеснули.

«Он видит сто тысяч крон, что уже уплачены ему, и поздравляет себя с тем, что не придется с ними расставаться, — подумала Екатерина. — И он видит те сто тысяч, что придут ко мне, когда я выйду замуж за Генриха».

Король прикоснулся губами к ее щеке и отпустил ее.

В своих покоях она потребовала письменные принадлежности.

Она хотела написать матери, но не могла этого сделать. Все, что она напишет, прочтут оба родителя, и она знала: отец рассердится, если она будет умолять мать втайне от него.

И все же она должна была хоть как-то излить свои чувства.

«У меня нет желания вступать во второй брак в Англии...»

Мать поймет, что это крик о помощи.

Затем она подумала о правилах послушания, которым всегда следовала: нужно думать не о себе, а о благе страны. Если родители желают этого, ей придется принять Генриха. Быть может, они будут счастливы вместе; он всегда проявлял к ней интерес. Ей придется покориться судьбе, если воля родителей такова, чтобы она приняла то, что они для нее уготовили.

Она добавила: «Я знаю, что мои вкусы и удобства не могут быть приняты в расчет, и вы во всем поступите так, как будет лучше».

Написав и отправив письмо, она легла на кровать и, глядя сухими глазами перед собой, прошептала:

— Прошу, дражайшая матушка, пришлите за мной. Боже, позволь мне вернуться домой.

***

Был конец января, когда Королеву в сопровождении фрейлин перевезли на лодке из Ричмонда в Тауэр, где она решила произвести дитя на свет.

Сестра ее, Екатерина Куртене, очень тревожилась за нее, ибо беременность Елизаветы протекала тяжело, и у нее едва ли хватало сил для предстоящего испытания.

Люди стояли на берегу реки, чтобы посмотреть на баржу Королевы и поприветствовать несчастную госпожу, которая выглядела так, словно родит с минуты на минуту.

Покои в Тауэре были подготовлены, и Королева немедленно направилась туда. Женщины суетились вокруг, помогая ей лечь в постель и заботясь о ее удобстве. Леди Куртене сидела у изголовья, неусыпно следя за сестрой и думая о муже, заточенном в этом самом Тауэре. Она тревожилась с самой казни сэра Джеймса Тиррелла, который имел весьма отдаленное отношение к планируемому восстанию. Она гадала, почему Саффолк и ее муж отделались так легко. Спрашивать Елизавету было бесполезно. Королева так мало знала о делах Короля, которые, как полагала Екатерина Куртене, были и впрямь весьма коварны.

Наступил февраль, унылый и пронизывающе холодный, когда у Королевы начались схватки, и на Сретение, второго числа этого месяца, дитя появилось на свет.

Екатерине Куртене стало грустно, когда она увидела, что это девочка. Милая Елизавета, она так мечтала о мальчике. «Возможно, будь это мальчик, — подумала Екатерина, — наступил бы отдых от этого бесконечного деторождения, которое, несомненно, пагубно сказывается на здоровье Королевы».

Ребенок был сложен правильно, но был немного слаб. Держа младенца на руках, Екатерина услышала зов Королевы.

Она подошла к кровати.

— Милая маленькая девочка, Елизавета, — сказала она.

Елизавета закрыла глаза в мгновение отчаяния. Затем открыла их и улыбнулась.

— Она... здорова?

— Да, — ответила Екатерина и положила дитя ей на руки.

Спустя некоторое время она забрала младенца у матери, которая впала в сон от истощения. «В это же время в следующем году, — подумала Екатерина, — мы, несомненно, окажемся в том же положении. Будет ли это продолжаться без конца, пока они не получат мальчика? И как Елизавета это вынесет? Она не признается, но после каждых родов она становится все слабее».

Повитуха выглядела встревоженной.

— О чем ты беспокоишься? — спросила Екатерина.

— Королева недостаточно крепка, — ответила повитуха. — Эти роды должны стать последними.

— Я поговорю с ней.

— Кто-то должен поговорить с Королем.

«Почему бы и нет? — подумала Екатерина. — У него есть сын, а теперь и три дочери. Этого должно быть достаточно».

Когда Королева отдохнула, Екатерина присела у ее постели, и они разговорились.

— Я слышала, дитя прекрасно, — сказала Королева. — Они ведь не стали бы меня обманывать, правда?

— Зачем им это? У тебя еще трое прекрасных детей, сестра.

— Артур был слаб, и они скрывали это от меня несколько дней.

— Ты слишком много думаешь об Артуре. У тебя есть Генрих. Нельзя пожелать сына, более полного силы и жизни.

— Это правда. Ты была мне великим утешением, Екатерина, хоть я и знаю, что у тебя хватает собственных бед. Я назову малютку Екатериной... в твою честь.

— Это честь для меня, дорогая сестра.

Склонившись над кроватью и поцеловав Королеву, Екатерина слегка вздрогнула от липкого холода ее кожи.

Через неделю Королева умерла. Ее кончина стала не только поводом для великой скорби, но и полной неожиданностью. Казалось, она оправилась от испытания родами, и лишь спустя шесть дней появились роковые симптомы.

Когда Екатерина Куртене нашла ее в пугающе слабом состоянии, она немедленно послала гонца к Королю, и прибывший Генрих пришел в ужас. Он со всей поспешностью послал за своим врачом, который, полагая, что Королева идет на поправку, уехал из Тауэра к себе домой в Грейвзенд.

Весть об ухудшении здоровья Королевы распространилась быстро, пока доктор Халлисворт спешил сквозь ночь с помощью проводников и факелов, ускорявших его путь; люди на улицах уже шептались о смертельном недуге, поразившем Королеву.

Она умерла одиннадцатого февраля, через девять дней после рождения ребенка. В свой собственный день рождения, когда ей исполнилось тридцать восемь лет.

***

Во всех церквях города звонили колокола.

Толпы наблюдали, как в Тауэр везут пряности, ароматические смолы, бальзамы и локти голландского полотна, и люди знали, что эти вещи предназначены для печальной цели бальзамирования Королевы.

Из своих покоев она была перенесена в часовню в Тауэре, где покоилась двенадцать дней, после чего ее тело в бархатной повозке доставили в Вестминстер. На гроб усадили фигуру в парадных одеждах и короне, и говорили, что она имеет поразительное сходство с Королевой в пору ее расцвета. Это был день великого траура.

Король был искренне сражен горем. Хоть он и знал, что Елизавета уже некоторое время была нездорова, он не ожидал, что она умрет. Она оправилась после рождения ребенка, и все полагали, что вскоре она встанет с постели. Это был горький удар; но, будучи Генрихом, он тут же столкнулся с мрачным фактом: теперь у него нет жены, и лишь один сын наследует ему. Маргарита уже была Королевой Шотландии. Ему нужны были дети. А Елизавета, которая должна была их обеспечить, умерла.

Принц Уэльский был в неменьшем замешательстве. Он любил мать. Она была очень красива, а он был восприимчив к красоте. То, что она умерла так внезапно, тревожило. Он чувствовал себя осиротевшим. Он не любил ее так, как Анну Оксенбридж, но теперь, когда он взрослел, он начинал остро осознавать свое королевское достоинство и не желал признавать, что нянька была для него так важна. Мать казалась далекой, но доброй и прекрасной, и она была дочерью короля. Как Тюдор, он придавал этому огромное значение. И вот она мертва.

Ему исполнилось двенадцать лет, и его собирались обручить. Он посмотрел на испанскую Принцессу. Она была насторожена и не встречалась с ним взглядом.

Бедная Екатерина, она, должно быть, очень им восхищается. Что ж, она хорошенькая, а он завидовал Артуру. Странно, как все, чему он завидовал, теперь переходило к нему.

Екатерина выглядела очень печальной. Она понимала: если родители решат, что она должна остаться здесь, то она только что потеряла ту, кто могла бы стать ей добрым другом.

Генрих смотрел на нее, едва заметно улыбаясь.

Она улыбнулась в ответ. Она должна угождать ему, полагала она. Если нет, что с ней станет?

Она огляделась. Здесь царила неподдельная скорбь. Даже Король выглядел постаревшим и еще более седым. Что до леди Куртене, она была совершенно убита горем, когда вместе с сестрами Королевы возлагала покровы на гроб.

«Что станет со всеми нами? — гадала Екатерина. — Ее здесь не будет, чтобы это увидеть».

Несколько дней спустя малютка Екатерина, стоившая жизни Королеве, заболела тяжким недугом и вскоре умерла.

Король не находил себе места. Он потерял свою королеву, но не мог позволить себе тратить время на скорбь. Он был еще не так стар, чтобы не иметь возможности зачать детей. Ему было сорок шесть — зрелый возраст, верно, — но он отнюдь не был немощным. Его жизнь с Королевой доказала это. Он мог убедить себя, что является сравнительно молодым мужчиной, а посему должен немедленно строить планы на повторный брак.

Испанские Монархи создавали трудности с приданым. Фердинанд был человеком хитрым, иметь с ним дело было непросто, и Генрих ему не доверял. Изабелла была великой королевой, но она беспокоилась о дочери, и Генрих полагал, что Екатерина могла написать ей, выражая отвращение к браку с юным Генрихом. Он знал, конечно, что для Фердинанда это не имело бы большого веса, но с Изабеллой дело могло обстоять иначе.

Но что, если он предложит Монархам более ослепительный вариант? Он послал за де Пуэблой, умным человеком, который наслаждался интригами и не был чужд нечестных приемов. Это был тот сорт людей, которых всегда можно безопасно прощупать и на которых, за определенное вознаграждение, можно рассчитывать в рассмотрении любой схемы — какой бы шокирующей она ни казалась некоторым.

Генрих сказал:

— Монархи, несомненно, несколько обеспокоены будущим своей дочери.

— Но помилуйте, милорд, они знают, что она достанется принцу Генриху. Это кажется им разумным и счастливым завершением брачных дел Инфанты.

— Генрих всего лишь мальчик, ему нет еще и двенадцати. Я полагаю, Монархи обеспокоены тем, что придется ждать его совершеннолетия, прежде чем состоится окончательная церемония. У меня есть иная мысль. Как бы они отнеслись к тому, чтобы увидеть свою дочь Королевой Англии немедленно?

— Милорд!

— Почему нет? Я свободен для брака.

— И вы взяли бы вдову своего сына! — Даже искушенный де Пуэбла опешил.

— Это кажется разумным. Екатерина здесь. Не будет расходов на то, чтобы привезти ее сюда. Она вдова. Я вдовец.

— Не знаю, как на это посмотрят, — сказал де Пуэбла. — Но это можно предложить Монархам.

— Мы могли бы пожениться почти немедленно. Я всегда относился к Принцессе Екатерине с большим уважением.

«Надо же, — подумал де Пуэбла, — она может оказаться на сносях еще до конца года... она может справиться даже с этим. Никакого времени не потеряно между рождением маленькой Принцессы и рождением следующего ребенка, даже если пришлось сменить королеву». Даже по меркам де Пуэблы в этом короле было что-то очень циничное.

— Ну так что? — спросил Король.

— Я изложу эту идею Монархам без промедления.

— Сделайте это, — сказал Король. — Мы не желаем ненужных задержек.

Де Пуэбла не мог упустить случая сообщить эту новость Екатерине. Более того, он чувствовал, что, поступив так, сможет снискать ее расположение. Он хотел заверить ее, что трудится ради нее, а потому нанес ей визит.

— Миледи Принцесса, — сказал он, — у меня есть вести, которые, как я счел, мне следует передать вам без промедления. Сегодня я написал вашим благородным родителям.

— Написали обо мне? — спросила она, бледнея.

— Да, по просьбе короля Генриха.

— Что же он желает сообщить им?

— Он посылает им предложение. Он просит вашей руки...

— Для принца Генриха, я знаю. Это уже решено.

— Нет... для себя.

Екатерина уставилась на него. Не может быть, чтобы она расслышала верно.

— Король...

— Именно так. Король желает сделать вас своей королевой... немедля.

— Я не могу в это поверить. Королева умерла меньше двух месяцев назад.

— Король спешит. — Он подошел к ней ближе. — Он одержим необходимостью получить наследников. Елизавета родила ему несколько детей, но слишком многие умерли. Он хочет, чтобы вы, молодая и сильная, заняли место Королевы в его постели.

Де Пуэбла улыбался так, что ее замутило. В голове вспыхнули ужасные картины... образы чего-то, чего она не понимала и что вызывало у нее тревогу, более того — внушало ужас.

— Нет, — сказала она. — Нет. Я никогда не соглашусь.

— Мне было приказано Королем написать вашим родителям.

— О нет, нет, — вскричала она. — Только не это... что угодно, только не это...

— Я полагаю, королева Изабелла решила, что вы достанетесь принцу Генриху. Моя Принцесса, когда я получу от нее ответ, я сразу же приду к вам. Я счел за благо предупредить вас... чтобы вы были готовы.

 она стояла, глядя прямо перед собой, и де Пуэбла, низко поклонившись, испросил позволения удалиться.

Бедная девушка! Если Монархи решат, что ей целесообразно выйти за старого Генриха, ей придется это сделать. И ему казалось, что Фердинанду весьма понравится идея увидеть свою дочь Королевой Англии сейчас же... даже если придется выплатить вторую половину приданого.

Оставшись одна, Екатерина прошла в свои покои и заперлась. Донья Эльвира пыталась выяснить, что с ней стряслось, но она никому ничего не сказала. Она хотела остаться наедине со своим ужасом.

Она истово молилась, призывая Бога спасти ее, призывая мать прийти ей на помощь.

***

Дни потекли медленно.

Всякий раз, оказываясь в обществе Короля — что, слава Богу, случалось редко, — она чувствовала на себе его взгляд. Глаза его были не похотливыми, а скорее оценивающими, словно он прикидывал, насколько она годна вынашивать детей. Она сравнивала его с Артуром и, вновь оплакивая юного мужа, больше всего на свете жаждала оказаться дома, чтобы иметь возможность поведать матери о своих страхах, увидеть эти дорогие добрые глаза, полные понимания. Если бы только она могла увидеть мать, объяснить ей, то была уверена: как бы выгоден ни был этот брак для Испании, Изабелла никогда не позволит ему свершиться.

Что если написать матери? Но де Пуэбла сказал ей это по секрету. Отец может увидеть письмо. Генрих может узнать, что она умоляла не выдавать ее за него. Она представляла себе всевозможные страшные последствия и решила, что ничего не остается, кроме как надеяться и молиться.

Сам Генрих был беспокоен. Он был нездоров, и высокомерие юного сына время от времени раздражало его. Разумеется, ему следовало быть благодарным за такого сына, столь подходящего для роли короля; но порой мальчик вел себя так, словно уже стал им, и Генрих гадал, не слишком ли рьяно юный Генрих ждет того дня, когда взойдет на престол. Иногда эти довольно маленькие, но чрезвычайно живые голубые глаза изучали отца, словно, думал Король, он оценивал мою способность цепляться за жизнь и прикидывал, сколько еще лет мне осталось.

Перспектива получить корону была слишком блестящей, чтобы юный мальчик с темпераментом Генриха смирился с терпеливым ожиданием момента, когда она по праву опустится на его голову.

Король много размышлял о сыне, и принц Уэльский был не последней из его тревог. Мальчика нужно было держать в ежовых рукавицах, и Король горячо молился, чтобы ему было даровано больше лет, дабы не оставлять страну в руках этого буйного отрока, пока тот не достигнет хоть какой-то зрелости.

Король удалил Джона Скелтона из штата Принца, ибо пришел к убеждению, что поэт-наставник дурно влияет на наследника. В некотором смысле Король восхищался Скелтоном. Тот был поэтом недюжинного таланта и, прежде всего, бесстрашным человеком. Он доказал это в своих стихах о Дворе, который изображал весьма насмешливо. Но Генрих полагал, что тот слишком приземлен и циничен, чтобы быть ежедневным спутником юного впечатлительного мальчика, и подозревал, что Скелтон, вероятно, уже посвятил Принца в наслаждение утехами между полами, и что, в отличие от его собственного случая, эти утехи придутся юному Генриху весьма по вкусу.

Что ж, Скелтон ушел; Генрих не хотел быть несправедливым ни к кому. Он не желал быть суровым и редко поступал так, если того не требовал здравый смысл. Поэтому, хотя Скелтон и лишился должности наставника принца Уэльского, ему был пожалован приход Дисс в Норфолке, и вдобавок к этому Генрих дал ему сорок шиллингов в год в знак признания его службы в королевском семействе. Таким образом, Скелтон неплохо устроился, ибо пенсия, добавленная к жалованью, ставила его в положение, которому могли позавидовать другие, менее удачливые священники.

Скелтон удалился писать новые скандальные стихи, а у юного Генриха появился новый наставник, Уильям Хоун. Принц встретил перемену с некоторой обидой. Будь он чуть старше и увереннее в себе, случился бы открытый бунт, полагал Король; и это было одним из факторов, усиливавших его беспокойство.

Хоун был человеком кротким. Возможно, различие со Скелтоном было слишком заметным, и юный Генрих быстро смирился, поскольку обнаружил, что Уильямом Хоуном очень легко управлять.

Дело было в том, что юный Генрих вообще находил людей легкими в управлении — главным образом, подозревал Король, потому что окружающие смотрели в будущее. Они думали: «Сколько еще протянет старый лев? А потом настанет черед молодого львенка». Поэтому, будучи мудрыми и дальновидными молодыми людьми, они старались держаться в милости у будущего Короля.

Ситуация была тревожной и совершенно неприятной для Короля, но он был слишком реалистом, чтобы не видеть: иначе и быть не могло.

Ему приходилось довольствоваться тем, чтобы присматривать за сыном, и когда он считал человека слишком опасным — как в случае со Скелтоном — осторожно избавляться от него.

Он часто размышлял о молодых людях, которые были близкими друзьями Принца. Был Чарльз Брэндон... изрядный повеса и на пять лет старше Генриха, что вызывало некоторую озабоченность. Брэндон заставлял Генриха взрослеть слишком быстро. Он превращал юного Принца в искушенного светского человека... а тому еще не исполнилось и двенадцати! Между двенадцатью и семнадцатью годами лежала пропасть, но Брэндон был принят при Дворе из-за благодарности, которой Генрих был обязан его отцу. Король любил вознаграждать тех, кто был с ним на Босвортском поле, где отец Брэндона был его знаменосцем и погиб, стойко сражаясь рядом с Генрихом. Так что Чарльз Брэндон был здесь... при Дворе... спутником и наперсником юного Генриха. Но за ним нужно было следить... несмотря на верную службу его отца на том решающем поле битвы.

Был еще юный Эдуард Невилл — ростом с Генриха, с такой же светлой кожей и рыжеватыми волосами, славный малый, но, конечно, принадлежащий к одной из тех семей, что принесли немало бед этой земле. За тем, кто происходил от Уорика, Делателя королей, нужно было присматривать.

Генри Куртене был еще одним мальчиком. Он был моложе Генриха и находился при Дворе, потому что здесь была его мать, сестра покойной Королевы; но его отец теперь сидел в Тауэре из-за соучастия в деле Саффолка, которое привело к казни сэра Джеймса Тиррелла. Покойная Королева говорила, что ее долг — заботиться о племянниках и племянницах Куртене. И Генрих не мог просто прогнать их, учитывая их родство с Королевой. К тому же детей не следует винить за грехи их отцов.

Да, Король хотел бы сменить окружение сына, но сейчас его занимали иные заботы, и, по крайней мере, он отослал Скелтона.

Возможно, он слишком болезненно воспринимал амбиции сына. В конце концов, мальчика нужно было воспитывать для царствования. Некоторым утешением служило то, что он знал: сын унаследует трон. Это было куда желаннее, чем прийти к власти внезапно. Нет, юный Генрих готовился к своей роли, и Королю следовало бы радоваться, что тот берется за дело с таким рвением.

Дай Бог, чтобы он сам прожил еще несколько лет, пока Генрих не достигнет рассудительного возраста. Король не сомневался, что со зрелостью придет и некоторое подавление того эгоизма, который был неотъемлемой частью натуры его сына. Все молодые люди могут быть неразумны. «Он остепенится, — думал Король. — Сейчас ему просто нужна твердая рука».

Голоса внизу прервали его раздумья, и, подойдя к окну, он увидел группу играющих молодых людей. Он тут же насторожился, заметив среди них юного Генриха. Его сын был верхом, ибо игра — как и большинство игр у мальчиков — была одновременно и военным, и конным упражнением. Генрих выделялся среди них, хотя и был моложе большинства. Король не мог подавить родительскую гордость. «Скоро он станет выше меня, — подумал он, наполовину с досадой, наполовину с нежностью. — И мальчик так и пышет здоровьем, чего никогда не было у его отца».

Он будет выглядеть подобающе и сыграет свою роль сполна, но хватит ли у него стойкости, хитрости?.. Король укорил себя. Юный Генрих пока еще только мальчик. Правильное обучение, «лепка» характера, неусыпный надзор сделают из него такого короля, каким хотел его видеть отец и какой был нужен стране.

Игра была любимой забавой молодежи: квинтена. На шарнире стояла фигура рыцаря в доспехах в натуральную величину, к одной руке которого был прикреплен мешок с песком. Игрок должен был на полном скаку понестись на фигуру, ударить ее и отступить прежде, чем рука взметнется вверх и мешок с песком ударит всадника. Как и во всех подобных играх, в ней присутствовал сильный элемент опасности, ибо всадник, недостаточно проворный, чтобы увернуться, мог получить такой удар мешком, который выбил бы его из седла, и случались несчастные случаи — один или два даже со смертельным исходом.

Хотя Король и нервничал из-за участия сына в опасных играх, он знал, что тот должен это делать; а эта любимая ими квинтена и вовсе не заинтересовала бы мальчиков, если бы не опасность, которой нужно было избежать.

Некоторое время он наблюдал за ними. Он заметил, что у юного Генриха было больше заходов, чем у других, и что аплодисменты, приветствовавшие его успехи, были громче, чем те, что доставались остальным.

«Неизбежно, — подумал Король. — Но я должен быть начеку. Если бы у меня был другой сын...»

Лицо его просветлело. Екатерина была здесь... под рукой, и если возникнут возражения, он внушит своим министрам необходимость в еще одном наследнике мужского пола. Никогда не разумно иметь только одного. Генрих казался здоровым, но пусть вспомнят Чёрного Принца и то бедствие, которое принесла его смерть с воцарением мальчика Ричарда.

Екатерину еще не проверяли на плодовитость, и он должен быть благодарен за это, ибо, если бы союз с Артуром был консумирован, брак с ним мог бы стать слишком неприемлемым. Но при нынешнем положении дел он не видел причин, почему бы ей не стать его женой. Она была замужем за его сыном, это правда, но физической близости не было.

Он возлагал надежды на Фердинанда. В Изабелле он не был так уверен.

Наблюдая за игрой сына, он услышал приближающийся стук копыт и, взглянув в сторону от игры, увидел, что гостем был де Пуэбла, и догадался, что испанец привез новости от своих Монархов.

В виске слабо забилась жилка. Он обнаружил, что весьма взволнован. Задержек должно быть как можно меньше. Будет пышная свадьба, чтобы удовлетворить любовь народа к церемониям... а затем... консумация и результаты.

Один из его оруженосцев появился в дверях, чтобы сообщить, что доктор де Пуэбла находится внизу и просит аудиенции.

— Я приму его сейчас, — сказал Король.

Де Пуэбла вошел и поклонился. Он выглядел серьезным, и, хорошо зная этого человека, Король упал духом. Будут препятствия. Это было очевидно.

— Вы получили известия от Короля и Королевы? — спросил Король.

— Милорд, я получил известия от королевы Изабеллы.

Король встревожился еще больше. Именно с этой стороны он ожидал сопротивления. Фердинанд, скорее всего, согласился бы, будь партия достаточно выгодной. Изабелла же была слишком эмоциональна и женственна, слишком уж чадолюбивая мать, что было странно для женщины ее амбиций и способностей. А Изабелла — это Кастилия, а Фердинанд — Арагон, и Кастилия была важнее. Фердинанд в некотором роде был обязан своим величием Изабелле, и, будучи любящей женой и матерью, Изабелла никогда этого не забывала.

— Она отказывает в разрешении на ваш брак с Инфантой, — сказал де Пуэбла.

— Отказывает? Но она должна видеть преимущества.

— Она говорит, что это против законов природы. Папа не согласится.

— Папа согласится, если мы объясним ему необходимость сделать это, — коротко бросил Генрих.

— Но Изабелла, несомненно, объяснит ему необходимость не давать буллу об освобождении от обетов, — лукаво заметил де Пуэбла.

Генрих не любил этого человека, хотя ему было выгодно поддерживать с ним отношения. Он был хорошим посредником, служа Генриху почти так же усердно, как и своим Монархам. Именно по этой причине он так преуспел в Англии, а его соперник был отозван.

— Милорд, — продолжал де Пуэбла, — Королева очень тверда. Она говорит «нет» такому браку. Она удивлена, что такое вообще было предложено.

— А Фердинанд?

— Вы знаете, милорд, что он не может действовать без Изабеллы.

Генрих кивнул.

— Возможно, нам не стоит терять надежды. Но я сожалею о потере времени.

Де Пуэбла снова улыбнулся с тем же хитрым видом.

— Никто не мог бы обвинить вас, милорд, в пустой трате времени. Должен сказать вам честно, тон письма королевы Изабеллы очень резок. Я хорошо знаю свою госпожу. Она недовольна тем, что возможность такого брака вообще обсуждалась. Она заявляет, что Екатерина должна выйти за принца Уэльского, и желает, чтобы связывающая церемония помолвки состоялась без промедления. Если этого не будет сделано, она требует вернуть половину приданого, которая была выслана к браку Екатерины с принцем Артуром.

Генрих молчал. Он был достаточно проницателен, чтобы понять: попросив руки Екатерины так скоро после смерти жены, он совершил серьезную ошибку.

Де Пуэбла продолжал:

— Королева, однако, понимает вашу нужду в жене и хотела бы обратить ваше внимание на недавно овдовевшую королеву Неаполя.

— Королеву Неаполя?

— Молода, миловидна... и королева, — сказал де Пуэбла.

Генрих молчал, и де Пуэбла продолжил:

— Если вам понадобятся мои услуги, Сир, я буду счастлив предоставить их.

— Благодарю вас, — пробормотал Король. Он чувствовал себя старым и усталым. Но он был не из тех, кто тратит время на сожаления.

В мыслях он уже переключился с Екатерины Арагонской на королеву Неаполя.

***

Когда де Пуэбла предстал перед Екатериной через несколько дней после аудиенции у Короля, он вошел к ней с загадочной улыбкой. Он чувствовал, что добрая весть будет оценена выше, если сначала заставить ее пережить несколько мгновений тревоги.

— У вас есть новости от моей матушки? — воскликнула Екатерина.

— Миледи, у меня действительно есть такие новости.

Он сделал паузу, позволяя улыбке медленно расползтись по лицу. Она ждала, затаив дыхание, и он понял, что тянуть больше нельзя.

— Королева, ваша благородная мать, отказалась разрешить брак между вами и Королем.

Охваченная облегчением, Екатерина закрыла лицо руками. Ей следовало знать. Как она благодарила Бога за свою любимую матушку! Пока она была там, стойкая и заботливая, бояться было нечего.

— Она, однако, жаждет заключения связывающего контракта между вами и принцем Уэльским и настаивает, чтобы это было улажено в течение ближайших нескольких месяцев.

Екатерина не могла говорить. Принц Уэльский казался хорошей партией по сравнению с его отцом; но главным образом, полагала она, потому, что брак с ним неизбежно будет отложен до достижения им брачного возраста. Ему не было еще и двенадцати, так что впереди было по меньшей мере два года свободы. О, это были поистине добрые вести.

— Я знаю, что вы довольны отказом вашей матушки.

— Я так недавно овдовела. У меня нет желания выходить замуж снова... пока.

— Вам придется немного подождать, пока Принц подрастет, — де Пуэбла улыбался. У него было небольшое поручение от Короля, и он размышлял, как лучше преподнести его Екатерине. Он продолжил: — Ваша матушка предположила, что юная королева Неаполя стала бы подходящей партией для Короля. Она недавно овдовела, и ей около двадцати семи лет.

— Она, несомненно, больше подошла бы по возрасту, чем я.

— Ваша матушка ожидает, что вы напишете письмо с соболезнованиями королеве Неаполя. Она только что потеряла мужа, и вы, сами недавно овдовев, поймете ее печаль.

— Разумеется, я сделаю это.

— Это хорошо. И оно должно быть передано лично в руки самой королеве Неаполя.

— Это была единственная просьба моей матушки?

— Да. Но у меня есть от нее письма для вас.

Екатерина жадно потянулась к ним, и, вручив послания, де Пуэбла откланялся.

Она с жаром читала письма. Они заверяли ее в любви и заботе матери. Изабелла никогда не переставала думать о ней, хотя их разделяло так много миль. Вскоре она станет нареченной невестой принца Уэльского, а однажды — Королевой Англии. Она должна всегда помнить, что она испанка по происхождению, даже если в браке станет англичанкой. Она никогда не должна забывать, что мать постоянно думает о ней, заботится о ней и все время трудится ради ее блага.

Екатерина поцеловала письма, перечитала их множество раз, написала письмо королеве Неаполя и предалась чувству огромного облегчения.

***

Король принял посланников сразу же по их возвращении из Неаполя. Им было дано указание, что письма, написанные принцессой Екатериной, не должны быть переданы никому, кроме самой Королевы.

Теперь они вернулись с отчетом о том, что видели.

— Расскажите мне о Королеве, — сказал Генрих, сразу переходя к делу. — Ей двадцать семь лет, я знаю. Выглядит ли она на свои годы? Миловидна ли она?

— Она выглядит моложаво, Сир, и она миловидна. Но разглядеть было непросто, ибо всякий раз, когда мы находились в ее присутствии, она носила огромную мантию, открывавшую лишь лицо. Но она показалась нам красивой... насколько мы могли видеть.

— Она высока или низка?

— Милорд, мы не видели ее ног и высоты каблуков. Из того, что мы видели, кажется, она среднего роста.

— Скажите, какова ее кожа? Нет ли пятен или отметин?

— Нет, милорд. Светлая и чистая... насколько мы могли видеть.

— Какого цвета волосы?

— Судя по тому, что мы видели — и по цвету бровей, — каштановые. Глаза у нее карие... с оттенком серого.

— Зубы?

— Белые, чистые и ровные. Губы округлые и полноватые. Что до носа...

Они замялись, и Король быстро сказал:

— Да, да, ее нос?

— Он немного выступает посередине и чуть загнут книзу на конце. У нее хороший нос.

— А, — произнес Король. — А что насчет груди?

— Грудь довольно велика и полна, милорд. Она туго зашнурована по моде той страны, отчего кажется полнее, чем есть на самом деле, а шея выглядит короче.

— Есть ли у нее волосы над губой?

— Нет, милорд.

— Скажите, подходили ли вы достаточно близко, чтобы узнать, свежее ли у нее дыхание?

— Мы полагаем, что так, милорд.

— Говорили ли вы с ней после того, как она постилась?

— Мы не могли прийти к ней в такое время, милорд, и не могли быть уверены, что она постилась. Можем лишь сказать, что кожа ее была чистой и светлой, и мы не уловили никаких неприятных запахов в ее присутствии.

— А, — сказал Король. — Кажется, она достойна.

Он отпустил послов и задумался о новой жене, которая у него будет.

Она должна обладать всеми теми достоинствами, в которых он так жаждал удостовериться. Ему нужно зачать детей, и этот процесс легко мог стать для него отталкивающим, если бы новая жена не соответствовала необходимым требованиям. Королева Елизавета была одной из самых красивых женщин в стране, и он не испытывал непреодолимого желания; но он всегда исполнял свой долг, хотя и должен был признаться, что испытывал определенное облегчение, когда его Королева была беременна и надобность в супружеских обязанностях отпадала.

А теперь... эта новая жена. Королева Неаполя. Неаполь стоил немало. Он продолжит переговоры о браке. Он был уверен, что народ Неаполя будет в восторге от союза с Англией, которая под властью своего мудрого короля быстро становилась силой на европейской сцене.

Но были и другие послы, чей отчет был для Генриха даже важнее внешности его жены. Они хорошо поработали и жаждали рассказать ему о своих открытиях.

Новости, которые они принесли, были тревожными. Фердинанд действовал быстро после смерти короля Неаполя, и Королева теперь не имела почти никакого веса. Ее собственность конфисковали, и у нее осталось совсем немногое. Она зависела от Фердинанда Арагонского, получая от него небольшой доход.

Генрих покрылся холодным потом от ужаса, услышав этот доклад. Неужели Изабелла предложила это с иронией — с некоторой зловредностью? Он знал, что имеет репутацию человека скупого и придающего огромное значение имуществу. Он только что решил, что королева Неаполя отлично подойдет в качестве следующей Королевы Англии, и, по сути, был готов составить прошение о ее руке.

Это меняло всё.

Пусть у королевы Неаполя чистая кожа и свежее дыхание, но если она без гроша, а титул ее пуст, она не годится в жены Генриху Тюдору.

Это было разочарование. Две невесты потеряны за очень короткое время.

Но он был не из тех, кто отчаивается. Охота за новой Королевой Англии продолжится.

***

Теперь больше не было оправданий для задержки. Церемония помолвки должна была состояться, и она будет обязывающей. Екатерина должна смириться; это то, что она должна принять, если хочет избежать брака с Королем.

Было несколько причин, по которым она должна была принять свою судьбу, помимо воли родителей. Она жила в Дарем-хаусе и часто гадала, где найти деньги на оплату слуг. Нищета заставляла ее чувствовать себя изгнанницей. До приезда в Англию она никогда не знала недостатка в деньгах. По правде говоря, она вообще не думала о деньгах. Теперь все было иначе. Родители ничего ей не присылали. С какой стати? Они выплатили сто тысяч крон как первую часть приданого и выплатят вторую половину после свадьбы. Они не собирались присылать больше, зная, что это будет использовано Генрихом. Теперь его долгом было обеспечить вдову сына достаточными средствами.

Но Генрих не любил расставаться с деньгами, и от него ничего не поступало. Платья, привезенные ею из Испании, начинали терять свежесть, а некоторые даже становились потертыми, но Король считал, что это не его забота. Он сделал хорошее предложение ее родителям, и оно было отвергнуто. На данный момент она была всего лишь вдовой принца Уэльского с приданым, выплаченным лишь наполовину, из-за чего ее родители вели торг.

Екатерина начинала понимать, что рассчитывать на жизнь в комфорте она может, только став будущей женой наследника престола.

Поэтому она должна забыть, что не имеет большого желания заключать этот союз, главной причиной чего было то, что ее партнер — всего лишь мальчик.

С другой стороны, Генрих с нетерпением ждал церемонии. Он всегда приходил в восторг от подобного, а когда он был центром событий, его удовольствие многократно возрастало.

Маргарита в это время притихла. Раньше она была хвастлива и высокомерна и никогда не упускала случая задеть его, но теперь перспектива отъезда в Шотландию тревожила ее. Она стала тихой, менее требовательной, и Генриху было ее немного жаль. Как он был рад, что, будучи будущим королем, останется в своей стране, при своем Дворе, окруженный теми, кто превозносит его. В глубине души он знал, что они делают это из страха поступить иначе, но ему нравилось и это. Одной из лучших вещей в жизни была власть. Он знал это еще младенцем, имея власть над Анной Оксенбридж, потому что она любила его. Но власть, внушаемая страхом, была столь же волнительна и желанна.

Да, Генрих был очень доволен. Как, должно быть, рада Екатерина. Бедная девочка! Она думала, что жизнь ее удалась, когда вышла за Артура. Но Генрих втайне верил, что она сравнивала двух братьев, и если так, то должна была знать, насколько привлекательнее Генрих.

Но, казалось, Артур ей нравился. А, но это потому, что тогда она не знала, что есть шанс заполучить Генриха.

Снова он пожалел, что не старше.

— Кажется, годы тянутся вечно, — заметил он Чарльзу Брэндону, который, будучи зрелым семнадцатилетним юношей, ответил, что для него они летят достаточно быстро.

Возможно, так и есть. Он достиг золотого возраста. «Где я буду, когда мне исполнится семнадцать?» — гадал Генрих.

Маргарита пришла повидать его. Ее отъезд в Шотландию был близок, и она хотела, чтобы этот ее дерзкий брат, к которому она безумно ревновала главным образом потому, что он остается в Англии, немного поубавил свою самоуверенность.

Он выглядел великолепно, конечно. Он был хорош собой и, несмотря на юность, имел определенную статность. Он был выше всех своих сверстников, и, разумеется, слишком самоуверен. Ей доставило бы удовольствие уколоть это тщеславие, если возможно; это стало бы бальзамом для ее печали. Кроме того, сказала она себе добродетельно, это пойдет Генриху на пользу.

— Итак... наш мальчик станет женихом, — сказала она. — Ах, но это будет еще не скоро, верно? Нашему мальчику сначала нужно подрасти.

— По крайней мере, я останусь здесь, в Англии. Мне не нужно ехать в какую-то унылую, суровую старую страну.

Как обычно, они искали и находили друг у друга самые уязвимые места.

— Я верю, что мой муж с нетерпением ждет меня, — сказала Маргарита.

— Несомненно, он будет там, чтобы встретить тебя, если сможет выкроить время от своих любовниц.

— Я сумею с ними разобраться.

— Смотри, как бы они не разобрались с тобой.

— Я приду к брату за советом. Он такой знающий, в одиннадцать-то лет он знает всё.

— Мне двенадцать.

— Еще нет, только через несколько дней.

— Мне дают больше лет.

— Кто же совершает такую ошибку? Все знают, когда родился наш благородный наследник трона. Все они оплакивают потерю Артура. Он был тем, кто был настоящим принцем Уэльским.

— Людям кажется, что я больше подхожу для роли короля, — сказал Генрих почти скромно.

— Потому что ты здесь... вот почему. Они любили бедного Артура. Мы все любили. Особенно Екатерина.

— У Екатерины теперь будет новый муж.

— Бедная Екатерина. Ей вряд ли по душе променять его на маленького мальчика.

— Откуда ты знаешь?

— Я слушаю. Она просила мать забрать ее отсюда... домой... чтобы ей не пришлось выходить за тебя.

— Она хочет выйти за меня.

— О нет, не хочет. Я знаю, она писала матери, умоляя забрать ее домой.

Глаза его сузились. Это не могло быть правдой. Он чувствовал себя галантным кавалером. Он бы улыбнулся ей, ободряюще сжал руку. Ему нравилось играть в благородного рыцаря. Именно в это его учили верить. Рыцарство. Оно было так необходимо для рыцарского звания. Он думал, что спасает Екатерину от нищеты в Дарем-хаусе, придает ей значимость благодаря союзу с ним... а она все это время писала матери, умоляя забрать ее домой!

Ему хотелось предстать в ее глазах рыцарем, который спасет ее от бедности и неопределенности, который защитит ее от злого рока. Все должно было быть в лучших рыцарских традициях, а она все испортила, написав матери и умоляя увезти ее.

Ей было семнадцать лет. Зрелый возраст, конечно, но это его не останавливало. Он заглядывался на многих женщин ее возраста, которые были готовы приласкать его. Чарльз Брэндон рассказывал ему о своих приключениях с женщинами, а у Чарльза уже была репутация повесы.

Так что дело было не в возрасте. И подумать только, что он... Генрих, принц Уэльский, будущий король, не кажется привлекательным этой женщине, которая так остро нуждается в его защите.

Бабушка объяснила ему, насколько важна эта церемония. Она часто беседовала с ним вместо отца, который был слишком занят для этого. Отец полагал, что графиня Ричмонд, будучи женщиной, и женщиной чрезвычайно умной, поймет детей лучше, чем он.

Ей было пятьдесят восемь лет, поскольку ей едва исполнилось четырнадцать, когда родился ее сын Генрих Тюдор, так что разница в возрасте у них была невелика. Юному Генриху она казалась очень старой; она была маленькой, худой и очень строгой на вид; и редко носила что-либо, кроме черно-белых одеяний монахини. Она была очень религиозна, посещала мессу пять раз в день и проводила много времени на коленях в молитве, хотя и признавалась, что это вызывает мучительные боли в спине.

Скелтон как-то сказал с иронией: «Это увеличит ее награду на Небесах». И Генрих рассмеялся, как всегда смеялся со Скелтоном. Но перед бабушкой он все равно благоговел.

И все же она обожала его. Он чувствовал это и любил ее за это. Не то чтобы она облекала свое обожание в слова. Это было не в ее духе. Но ее неусыпная забота о нем и то, как она смотрела на него — когда думала, что он этого не видит, — выдавали ее. Он был сильным, здоровым и энергичным, и ей это нравилось. Конечно, Артур был своего рода совершенством со своим тихим нравом и тягой к наукам, но он заставлял их тревожиться так, как Генрих никогда не заставлял.

Набожность бабушки впечатляла народ, хотя Генрих замечал, что ее не слишком-то любили. То же самое было и с его отцом. Серьезные люди знали, что Генрих VII много сделал для процветания страны, но все равно не любили его.

Генрих постоянно слышал о своем деде по матери, Эдуарде IV. Вот это был король, которого любили. Он слышал перешептывания тех, чьи деды были достаточно стары, чтобы помнить. «Когда он проезжал по городу, горожане прятали своих дочерей».

Вот это был король. Крупный, красивый и романтичный.

Генрих думал, что, когда станет королем, он хотел бы походить на своего деда по матери, а не на отца.

Пока же ему было всего двенадцать лет, и он должен был присутствовать на своей помолвке с вдовой брата.

Бабушка объяснила ему:

— Эта помолвка будет per verba de presenti, что означает, что она нерушима. По сути, в церемонию будет включена часть службы венчания.

— Значит, — сказал Генрих, — я буду женат на Екатерине Арагонской.

— Нет, не совсем женат. Но ты пройдешь через эту форму помолвки.

— Значит ли это, что мы совершенно точно поженимся позже?

Бабушка заколебалась. Она знала, что на уме у Короля и что он намерен оставить лазейку для отступления, чтобы держать Испанских Монархов в напряжении — и в то же время удержать ту часть приданого, которую они уже выплатили.

Генрих заметил ее колебание и был сбит с толку.

— Зачем нам проходить через такую церемонию, если это не настоящий брак? — потребовал он ответа.

— Испанцы этого хотят.

— А, они считают меня желанным мужем, не так ли?

Бабушка одарила его одной из своих холодных улыбок, которая странно смотрелась на ее строгом лице.

— Они знают, мальчик мой, — твердо сказала она, — что ты одна из самых завидных партий во всей Европе.

— А кто другие, столь же завидные? — вскричал Генрих, который не выносил конкуренции без немедленного желания устранить ее.

— О, мы не будем в это углубляться, — сказала бабушка. — Есть несколько принцев с надеждами на наследство. Но ты будешь Королем Англии.

Лицо ее помрачнело, ибо она тут же подумала, что он сможет стать им только после смерти ее сына, а ее любовь к сыну была почти фанатичной и намного превосходила даже ту, что она испытывала к внукам.

Генрих задумчиво наблюдал за ней. Он жаждал того дня, когда корона будет возложена на его голову; но понимал, что это должно случиться не прямо сейчас. Если бы это произошло сейчас, вокруг было бы слишком много людей, указывающих ему, что делать. Он хотел, чтобы настал тот день, когда он станет свободным от оков королем — когда все, даже бабушка, должны будут склониться перед его словом. Увы, этот день еще не настал; и вот он снова негодовал на ленивое течение времени.

Он пребывал в угрюмом настроении, когда прибыл в дом епископа на Флит-стрит, где должна была состояться официальная помолвка. Настроение не улучшилось, даже когда он увидел Екатерину: она выглядела прекрасной в элегантном платье, сшитом не совсем в том стиле, к которому он привык, и оттого еще более привлекательном. Он не мог отделаться от мысли, что нижняя юбка на обручах, поверх которой платье ниспадало соблазнительными складками, была интересна — так же, как и кардинальская шляпа, которая была на ней при их первой встрече.

Она интриговала его отчасти потому, что отличалась от других придворных дам; ему нравилось, как она говорила по-английски, и ему казалось, что он ей очень понравился, когда она только приехала. Он знал, что она тревожится о своем будущем, как и многие из ее свиты, ибо он поставил себе целью разузнать о ней все, что могли поведать слуги, а те всегда были рады угодить ему ответом. Он знал, например, что у нее давно не было нового платья, и даже то, что было на ней сейчас ради столь важной церемонии, она привезла с собой из Испании.

Его отец присутствовал вместе с бабушкой. Оба выглядели суровыми и серьезными. Ему хотелось бы сказать: «Я не обручусь с этой Принцессой, которая предпочитает свой испанский Двор моему».

«Моему»! Отец бы рассердился на это. Он уже пару раз напоминал ему, что тот еще не король.

Он взял правую руку Екатерины и произнес слова, которые должен был выучить наизусть, чтобы убедиться, что ничего не упустил и произнес их должным образом.

Он объявил, что радуется заключению брака с Екатериной и тому, что берет ее в жены, отрекаясь от всех прочих, пока длится их жизнь.

Екатерина повернулась к нему и произнесла то же самое на довольно ломаном английском, что в некотором роде было трогательно.

Затем она улыбнулась ему, немного испуганно, почти умоляюще, и вся его злоба исчезла.

Она была красива; ему нравилась ее зрелость; сильнее, чем когда-либо, он желал, чтобы ему было семнадцать. Увы, ему без нескольких дней двенадцать, и ему придется ждать, но рыцарские чувства пересилили обиду. Глупо было слушать Маргариту. Она просто досадовала, что ей приходится уезжать в Шотландию.

Екатерина была его нареченной женой; она искала у него защиты, и, будучи благородным рыцарем, он не обманет ее ожиданий.

Настроение Генриха менялось быстро, и именно с чувством гордости и радости он рука об руку с Екатериной вышел из дома епископа на залитую июньским солнцем Флит-стрит.

Несколько дней спустя произошло еще одно важное событие. Это был отъезд принцессы Маргариты — ныне именуемой королевой Шотландии. В тот чудесный июньский день кавалькада выступила из Ричмондского дворца, и рядом с Маргаритой ехал Король. Народ стекался на улицы, чтобы приветствовать хорошенькую Принцессу, прощавшуюся со своей страной.

Она и впрямь была очаровательна, одетая в зеленый бархат и восседающая на белом иноходце, и свита ее была великолепна. Это был один из тех случаев, когда Дадли и Эмпсон убедили Короля, что скупиться на снаряжение Принцессы было бы ложной экономией. Им следовало помнить, что это политическое событие, и шотландцы должны осознать, что Король Англии — пусть его и называют скрягой — на самом деле весьма богат.

Маргарита наслаждалась великолепием. Если она и испытывала некоторую тревогу перед встречей с будущим мужем, то забыла о ней в радости момента. У нее был паланкин, крытый золотом, отделанный шелком и золотой бахромой и расшитый гербами Англии; а люди, несшие паланкин, были одеты в новые особые ливреи зеленого и черного цветов. У нее была повозка, обитая медвежьими шкурами, а сбруя лошадей и попоны были сделаны из черного и малинового бархата. Лорды, рыцари и дамы сопровождали ее, все в роскошных нарядах.

Принц Генрих сопровождал процессию до Колли-Уэстона, где они с отцом должны были попрощаться с Маргаритой, погостив несколько дней в доме Маргарет, графини Ричмонд, которая покинула Двор немного заранее, чтобы встретить их в своем поместье по прибытии.

Принцесса Маргарита была рада присутствию брата: пусть видит все великолепие ее снаряжения и понимает, что он не единственный важный член семьи.

Ей было забавно наблюдать его зависть. Но потом, конечно, он вспомнит, что его ждут куда более пышные торжества; и как только он станет королем — а это будет означать, что он вырвется из-под сдерживающей руки отца, — деньги, так тщательно сберегаемые их отцом, будут, несомненно, потрачены безрассудно.

Но она обнаружила, что времени злорадствовать над завистью Генриха почти нет; в данный момент она была в центре событий и должна была наслаждаться каждой минутой.

В Колли-Уэстоне, в Нортгемптоншире, бабушка ждала, чтобы принять гостей. Она обняла сына с тем чувством, которого ни один из них не выказывал никому другому. Затем Графиня повернулась к внучке, и в ее глазах читалась гордость, когда она смотрела на прекрасную девушку.

Она поздравляла себя с тем, что Тюдоры теперь сильны. Ей хотелось бы, чтобы Король отбросил свою неуверенность. Никто не может выступить против них. У них прекрасный принц Уэльский. Жаль, что у них нет другого мальчика на всякий случай, но казалось нелепым воображать, что с Генрихом может что-то случиться. Что ж, Король должен скоро жениться, и если у него будет еще один сын...

Но сейчас дело касалось Маргариты; и было весьма отрадно, что она отправляется в Шотландию, ибо этот союз должен обеспечить мир на Границе.

В назначенный час Маргарита простилась с семьей. Король дал ей свое благословение и предупредил, чтобы она проявляла величайшую осторожность в поведении при Дворе мужа. Она должна всегда помнить, что она дочь своего отца, и ее долг — предотвращать любые неприятности, способные нанести ему ущерб.

Маргарита, прослезившаяся при расставании, тем не менее жаждала освободиться от ограничений; она пообещала, что будет помнить слова отца и что он может положиться на нее: она сделает все возможное ради его блага.

Путешествие по Англии пьянило. Повсюду ее встречали с любовью и восхищением. Она улыбалась, махала рукой и, когда могла, говорила с людьми; она упивалась роскошными нарядами, предоставленными ей, и задерживалась так долго, как только возможно, ибо не спешила заканчивать это триумфальное шествие. Люди любили ее, и она любила людей; их восхищение заставляло ее глаза сиять, а на щеках играл яркий румянец, делая ее прекраснее, чем когда-либо. Если бы отец мог видеть ее, он бы согласился, что Дадли и Эмпсон были правы. Деньги были потрачены не зря.

Так она ехала на север. В городе Йорке прошли особые торжества, начавшиеся с того момента, как ворота распахнулись, чтобы приветствовать ее. Она начала свое пребывание с посещения мессы, а затем приняла знать, собравшуюся там в ожидании ее прибытия.

Устраивались банкеты, и, поскольку она славилась искусством танца, в ее честь давали много балов. Жизнь была чудесна, и она могла отогнать ту слабую тревогу, что одолевала ее время от времени при мысли о пересечении Границы с той землей, которая, как она слышала — и как говорил ее брат Генрих, — была угрюмой и населенной варварами.

И в должное время она прибыла в тот дикий пограничный край, и ей сказали:

— Миледи, вы покинули Англию. Это страна, Королевой которой вы являетесь.

Она огляделась. Она бы и не узнала, что пересекла границу, если бы ей не сказали об этом, ибо трава, деревья и дороги были похожи на английские. Но когда они прибыли в Ламмермур и местная знать вышла приветствовать ее, она заметила разницу. Они глазели более открыто; они не кланялись с тем же изяществом; их одежды были не столь изысканны и, хоть и сшиты из добротных материалов, были лишены определенной элегантности.

Ей было грустно прощаться с сопровождавшими ее английскими вельможами, и ее жизнерадостность начала понемногу угасать, но она была рада покинуть Ламмермур, и когда достигла Фасткасла, где ее тепло приветствовали лорд и леди Хьюм, почувствовала, как настроение немного улучшается. Остановка была краткой, однако, и, переночевав одну ночь, они отправились в Хаддингтон.

Король, сгорая от нетерпения увидеть невесту, ехал в Далкит, и Маргарита, прослышав, что, несомненно, встретит там своего мужа, решила подготовиться. Она облачилась в свое самое к лицу платье и двадцать раз спросила свою прислужницу леди Гилфорд, как она выглядит. Сердце ее бешено колотилось; следующий час мог стать самым важным за все путешествие. Он решит ее будущее.

Она стояла в своих покоях в ожидании. По суматохе внизу она поняла, что он прибыл. Она знала, что он приближается. С минуты на минуту.

Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина.

На щеках его играл румянец, глаза сияли от возбуждения. Они быстро оглядели друг друга... и улыбнулись.

Она увидела красивого мужчину с темно-рыжими волосами, ореховыми глазами, правильными чертами лица, статной осанкой и, прежде всего, неуловимым обаянием.

Он увидел прекрасную юную девушку, а он был весьма восприимчив к женской красоте. Она была очаровательна — мила, молода, свежа и жаждала угодить — и при всем этом была дочерью Генриха Тюдора.

Это был счастливый миг для Шотландии и ее Короля.

Он взял ее руку и поцеловал; пока он подносил ее к губам, их взгляды встретились, и это был почти взгляд взаимопонимания, промелькнувший между ними.

Затем он поклонился и повернулся к ее свите, целуя дам и приветствуя мужчин.

Выражая некоторое облегчение, словно говоря: «теперь я исполнил свой долг и могу вернуться к удовольствию», он вернулся к Маргарите.

— Наконец-то вы прибыли ко мне, — сказал он. — Я начал опасаться, что этого никогда не случится.

— Но мы обручены уже давно.

— Казалось, прошла вечность... но теперь вы здесь. Как думаете, вы сможете полюбить меня?

— О да. Я гадала, правда ли вы самый красивый король в мире.

— Вам так говорили?

— Так и есть.

Он поморщился.

— Рад, что не знал этого. Я бы очень боялся разочаровать вас.

— О, вы не разочаровали. Они говорили правду.

— А мне говорили, что вы прекраснейшая из принцесс, и тоже не лгали.

— О, все закончилось так счастливо.

— Клянусь святым Нинианом, моя Королева, все только начинается.

Он думал: «Она очаровательна. Это будет нетрудно. Мне повезло».

Но при этой мысли он иронично рассмеялся. Ибо не мог избавиться от воспоминаний о той, другой Маргарет. Из всех его любовниц Маргарет Драммонд была самой любимой. Но она мертва... подло убита кем-то неизвестным. Он никогда не забудет Маргарет. У него было без счету других любовниц, но Маргарет была всем, чего он мог желать в женщине. Будь она его женой, он был бы ей верен... он был уверен в этом, хотя никто другой не поверил бы.

Говорили, что он никогда не женится, пока Маргарет Драммонд с ним. И вот однажды утром ее вместе с двумя сестрами нашли мертвой. Их отравили. Кто? Никто так и не выяснил, а если и выяснил, то не открыл правды.

Возможно, кто-то из министров счел ее влияние слишком сильным; возможно, какая-то ревнивая женщина...

Кто знает? Но факт оставался фактом: Маргарет мертва, а на ее месте — другая.

Он улыбался ей, сжимая ее руку. Она готова к любви, он видел это. Совсем юная, но готовая, вполне готовая.

Ему повезло. Нужно помнить об этом. При всей той скрытой страсти, которую он, как знаток женщин, мог уловить, в ней была невинность, романтизм, свойственный большинству девушек ее возраста до столкновения с реальным миром.

Со временем она узнает. Джанет Кеннеди позаботится об этом, и он сомневался, что будет готов отказаться от Джанет ради хорошенькой юной девицы, какой бы восхитительной та ни была.

Но это дело будущего. Быть может, новую королеву Шотландии удастся заставить принять неизбежное.

Все, чем Яков должен был озаботиться сейчас, — это проводить свою невесту в Холируд, где в дворцовой церкви состоится церемония их бракосочетания.

***

Положение Екатерины изменилось. Будучи будущей Королевой Англии, она больше не могла прозябать в безвестности. Ей предстояло явиться ко Двору, а поскольку не будет преувеличением сказать, что наряды, привезенные ею из Испании, решительно поизносились, Король был вынужден, хоть и с неохотой, назначить ей содержание.

Первым делом Екатерине нужно было расплатиться со слугами, а когда это было сделано — ибо жалованье им задолжали за долгое время, — на одежду осталось совсем немного. Но все же это было улучшение, и будущее казалось чуть более надежным. Через два-три года она по-настоящему выйдет замуж за принца Уэльского, и тогда Король обязан будет предоставить ей достойное содержание.

Она написала матери, и какой радостью было получить ответ, написанный дорогим и знакомым почерком. Слова были теплыми и любящими. Екатерина никогда не должна сомневаться, что мать присматривает за ней и полна решимости сделать все возможное для ее блага. Она поймет: лучшее, что могло случиться с ней после смерти принца Артура, — это брак с новым принцем Уэльским. И Екатерина, будучи ее доброй и послушной дочерью, поймет, что такой брак выгоден Испании. Изабелла сожалела, что Екатерина испытывает такие трудности с нуждами своего двора.

«Мы не можем прислать тебе денег, дорогая дочь. Нам нужно все, что у нас есть, для войны. Она поглощает гораздо больше, чем мы предполагали. Более того, долг твоего будущего свекра — назначить тебе подобающее содержание. Слывет, что он чрезвычайно богат. Он, несомненно, хотел бы, чтобы мы содержали тебя, но это государственный вопрос, дорогая дочь, и я уверена, твой отец согласился бы со мной, что с нашей стороны было бы глупо — даже имей мы средства — брать на себя обязательства Короля Англии. Будь терпелива, дорогая дочь, и знай, что твоя мать любит тебя и всегда будет присматривать за тобой».

Прочитав письмо, Екатерина заплакала. Ей нельзя жаловаться. Она самая счастливая из дочерей, раз у нее такая мать.

Ей пришла в голову мысль, что если она заложит свои драгоценности, то сможет выручить немалую сумму. Это была часть ее приданого, и Король говорил, что она должна носить свои украшения, а де Пуэбла намекал, что Король в свое время собирается не засчитывать их как часть приданого.

Донья Эльвира пришла в ужас от мысли о закладе драгоценностей.

— Я должна платить своим слугам! — вскричала Екатерина. — И я не могу появляться при Дворе в потертых платьях.

— Но это приданое, которое вы принесете своему мужу.

— Доходы моего покойного мужа не достались мне. Король забрал их. У меня нет ничего, кроме скудного пособия от Короля. Я должна что-то сделать. Когда я выйду замуж за Принца, я смогу выкупить камни.

Донья Эльвира пожала плечами.

Все это было очень запутанно, но правда заключалась в том, что Екатерине нужно было где-то найти деньги.

«Это пройдет, — думала Екатерина. — Через два... может, три года я выйду замуж. Тогда все будет хорошо. Как говорит матушка, я должна быть терпеливой. Я буду. Я могу, потому что знаю, что она там... всегда любящая и добрая, присматривающая за мной».

***

Де Пуэбла явился в Дарем-хаус. Выглядя очень мрачным, он попросил немедленной аудиенции у Принцессы.

Как только он вошел, Екатерину охватил ужасный страх.

— Что случилось? — вскричала она.

— Вести из Испании, — сказал он.

— Моя матушка...

Он кивнул и замолчал.

— Вести? Какие вести? Говорите же скорее.

— Моя дорогая госпожа, вы должны подготовить себя к великому потрясению.

— Это матушка... отец?..

Снова кивок и молчание. Это было больше, чем Екатерина могла вынести.

— Это матушка, — произнесла она опустошенно. — Она больна...

Он посмотрел на нее умоляюще. Было странно видеть хитрого де Пуэблу столь растроганным.

Затем он произнес отчетливо и с величайшим состраданием в голосе:

— Королева Изабелла мертва, миледи.

— Мертва!

Она пыталась осознать, что это значит, и в то же время гнала от себя эту мысль, ибо не могла вынести представления о мире без матери.

Де Пуэбла говорил:

— Она болела уже некоторое время. Говорили, трехдневная лихорадка... и водянка. Ее последние мысли были о вас... и ваших сестрах.

— Дорогая матушка, — прошептала Екатерина. — Этого не может быть... не должно быть...

— Одним из последних ее деяний было повеление принести ей Буллу об освобождении от обетов. Она хотела увидеть ее собственными глазами. Она хотела увериться, что ваша помолвка с принцем Уэльским состоится и никто не сможет ее оспорить.

Екатерина закрыла лицо руками.

— Я пошлю за вашими фрейлинами, — сказал де Пуэбла. — Миледи, мне горестно приносить вам такие вести.

— Я знаю, — сказала Екатерина. — Оставьте меня... прошу. Я хочу побыть одна.

«Одна! — подумала она. — Вот кто я теперь. Она ушла. Одна... да, одна во враждебном мире».

***

Екатерина была не единственной, кого глубоко затронула смерть Изабеллы. Король немедленно понял, как сильно это может изменить его собственное положение.

Без промедления он послал за Эмпсоном и Дадли, теми двумя, кто благодаря своей магии цифр пользовался его доверием больше, чем кто-либо иной.

— Я, естественно, полагал, — сказал он им, когда они остались втроем, — что власть Фердинанда усилится со смертью жены.

— Изабелла была проницательной женщиной. Она любила Фердинанда как мужа — странно, что такая женщина могла питать подобные чувства к своей семье, — но как правительница она прекрасно осознавала его недостатки.

Генрих кивнул.

— И теперь Фердинанд потерял большую часть той власти, что принадлежала ему при жизни жены.

— При всей преданности семье, власть всегда держала она. Она никогда не забывала о своем положении и была полна решимости не передавать его Фердинанду.

— Что ж, взглянем на факты, — сказал Генрих. — Она мертва и назначила свою дочь Хуану Правящей королевой, а Кастилия закреплена за ней и ее мужем Филиппом.

— Можно быть уверенным, что Эрцгерцог воспользуется этим положением сполна.

— Она указывает: до совершеннолетия ее внука Карла.

— До этого еще далеко. Ему не может быть больше четырех лет.

— Леди Екатерина не такая уж хорошая партия, как мы думали поначалу, — задумчиво произнес Король.

— Да, ее положение значительно изменилось. Жаль, что она обручена с Принцем.

Генрих задумался.

— О, — сказал он, — есть лазейки. Я позаботился об этом. У меня предчувствие, что этот брак может и не состояться. Я согласился на церемонию, да... потому что Монархи начали проявлять нетерпение, и нужно было думать о приданом, но до свадьбы неизбежно должно пройти время, а за это время многое может случиться. Смотрите, как изменилось положение теперь, со смертью Изабеллы.

— Милорд, что же делать?

— Не сомневаюсь, — сказал Король, — что мы поразмыслим вместе и найдем лучший способ уладить это дело. А пока я решил, что принц Уэльский не поедет в Ладлоу.

Его министры удивленно посмотрели на него. Для принцев Уэльских было обычаем проживать в Ладлоу. Народ Уэльса ждал этого.

— Я решил, — продолжал Король, — что принцу Уэльскому нужно многому научиться, и лучше всего он сделает это рядом со мной. Я хочу, чтобы он постиг искусство быть королем. Думаю, он выучится достаточно хорошо... в правильном окружении.

Министры кивнули.

— А обязательства перед леди Екатериной?

— Об этом позже.

***

Король послал за сыном. Юный Генрих был не очень доволен отцом. Он с нетерпением ждал возможности обзавестись собственным двором в Ладлоу, но ему коротко сообщили, что он туда не поедет; отец считал, что ему полезнее оставаться подле него. Все это было хорошо, но в Ладлоу Генрих мог бы играть в короля; рядом же с отцом он всегда был на вторых ролях, а Король имел обыкновение обращаться с ним так, словно он все еще мальчик, и не всегда следил за своим тоном в присутствии других.

Казалось, чем старше он становился, тем больше его тяготили ограничения юности. Ему было почти четырнадцать, и прошло два года со дня его официальной помолвки с Екатериной Арагонской. Он, естественно, очень интересовался ею, так как она была его будущей женой, но не был уверен, рад он этому или нет. Иногда радовался, иногда нет. Женщины ему очень нравились. Он без умолку говорил о них с Чарльзом Брэндоном и лордом Маунтджоем. Он участвовал с ними в некоторых приключениях — весьма поучительных и приятных. При Дворе было много прекрасных дам, и ему нравилось сочинять о них стихи, а иногда перекладывать их на музыку и бренчать на лютне. Все вокруг твердили, что у него чудесный талант, и ему нравилось думать, что так оно и есть.

Что ж, он скоро женится — через год или два. Может быть, в пятнадцать. Это будет событие. Он не был уверен, хочет ли жениться на Екатерине. Временами очень хотел, когда думал о ней, бедной и довольно одинокой, возможно, тоскующей о дне, когда он избавит ее от нищеты и одиночества. Ему нравилось думать о том, как он придет ей на помощь — истинный рыцарь, каким он был, — и, несмотря на искушения стольких красавиц, жаждущих внимания принца Уэльского, он женится на ней. «Я дал тебе слово, — говорил он в своих фантазиях о себе, — и останусь тебе верен».

Поэтому, услышав предложение Короля, он был изумлен и застигнут врасплох.

— Сын мой, — сказал Король, — тебе известно о переменах в делах Испании.

— Да, милорд, — ответил Принц.

— Фердинанд не обладает прежней властью с тех пор, как умерла королева Изабелла. Когда твой брат женился на Екатерине, это была и впрямь лучшая партия. Времена меняются.

Принц слушал внимательно. Он знал, что отец вел себя очень скупо по отношению к Екатерине; знал, что ей вечно не хватало денег. Это было частью другой его фантазии. Он воображал, как осыпает ее богатствами, а она восклицает: «Вы самое чудесное из существ. Я самая счастливая Принцесса в мире и совершенно недостойна вашего величия». Поэтому он был даже рад, что она в таком положении. Это делало его жест еще более прекрасным.

— К счастью, — продолжал Король, — церемония, проведенная в доме епископа, на самом деле не была настоящей.

— Но... это было похоже на брачную церемонию. Мы подписали наши имена...

— Генрих, ты должен уметь перестраивать свои мысли. Вот что значит быть хорошим королем. Если такой брак не принесет блага нашей стране... а может принести вред... то лучшее, что можно сделать, — это отвергнуть его.

— Но как мы можем отвергнуть то, что на самом деле произошло, когда есть свидетельства, подтверждающие это?

— Ты должен отринуть подобные сантименты, если хочешь сохранить процветание страны и корону на своей голове. Этот испанский брак нам более не нужен и не желателен.

— Но если он уже состоялся.

— Он не состоялся. Ты не женат на леди Екатерине, и мы проведем другую церемонию, на которой ты отречешься от предыдущей.

— Милорд, мне кажется, что по чести...

— То, что кажется тебе, сын мой, неважно. Она поймет, ибо я верю, что она рассудительная девушка. Более того, она ничего об этом не узнает... пока.

— Отказаться от обещания, милорд, и особенно от данного столь торжественно, кажется мне не подобающим рыцарской чести.

— Генрих, ты бестолков. Довольно об этом, ты подчинишься моему приказу.

— Милорд...

— Молчать. Не выказывай своего ребячества.

В этот миг Генрих испытал неприязнь к отцу, ибо знал, что придется повиноваться. Ему придется сделать так, как они хотят. Это было напоминанием о его молодости и несамостоятельности.

— Мы уладим это дело без отлагательств, — сказал Король.

— Вы имеете в виду, что не будет церемонии, подобной той, другой?..

— Конечно, не будет. Это дело тайное. Епископ Уинчестерский ждет нас внизу.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — угрюмо спросил Генрих.

— Тебе не придется заучивать слова. Тебе вручат текст. Ты прочтешь его, а затем подпишешь в присутствии Епископа.

— Мне это не нравится...

— Не тебе решать, нравится это или нет. Ты должен ясно дать понять сейчас, что не считаешь контракт с Екатериной Арагонской действительным, и сделаешь соответствующее заявление.

Плотно сжав губы, с угрюмым видом и пряча выражение маленьких голубых глаз, Генрих последовал за отцом вниз из покоев в комнату под кухнями. В этой комнате не было окон, и Генрих сразу понял: Король полон решимости сделать так, чтобы их никто не увидел.

Там присутствовали Ричард, епископ Уинчестерский, Джайлс Добени, Чарльз Сомерсет, граф Вустер, и секретарь Короля.

Принц заметил, что все это были люди, которые верно служили его отцу еще до того, как тот взошел на трон. А значит, он мог быть уверен в их преданности.

— Мы готовы? — спросил Король.

Было подтверждено, что готовы.

Генриху велели встать перед собравшимися, и ему в руку сунули бумагу.

— Читай, — приказал Король.

Генрих начал:

— Перед вами, преподобный господин и отец во Христе, Ричард, лорд-епископ Уинчестерский, я, Генрих, принц Уэльский... заявляю, что, будучи в нежном возрасте и, насколько всем известно, не достигнув совершеннолетия, заключил де-факто брак с ее светлейшим высочеством Екатериной, дочерью короля Испании, и хотя этот контракт из-за моего несовершеннолетия сам по себе уже недействителен, несовершенен и не имеет силы или действия, тем не менее... я, будучи на пороге зрелости, заявляю, что не намерен никоим образом одобрять, подтверждать или ратифицировать этот мнимый контракт... Ныне в этом настоящем документе, побуждаемый не силой, хитростью или мольбой, но охотно и свободно и без всякого принуждения, я отвергаю этот контракт и отступаюсь от него...

Он продолжал читать, а сердце его твердило: «Но меня заставили. Мне сказали, что я должен это сделать. Не моя вина, что я нарушаю клятвы...»

Он дошел до конца. Бумага легла на стол, и под пристальным взглядом Короля все они поставили подписи после того, как это сделал Генрих.

Они вышли на солнечный свет. Юный Генрих был возмущен. Он не чувствовал, что поступил как благородный рыцарь.

***

Генрих утратил некое довольство собой. Безупречный рыцарь нарушил свои обеты; он поступил так, как законы рыцарства осудили бы как низость; и поступил он так, потому что побоялся сделать иначе. Он не мог забыть Екатерину в ее поношенных платьях, смотрящую на него, как ему чудилось, с мольбой во взоре. Она взирала на него как на своего спасителя, а он отрекся от нее.

Это была не та роль, в которой он видел себя. Обычно он умел отгонять мысли о неверности самому себе. Но здесь было фактическое доказательство: он подписал бумагу, свидетельствующую, что он не считает себя связанным с Екатериной.

Это была политика. Отец настоял, и он должен был подчиниться отцу, который был больше, чем просто отец; он был Королем. Истинный рыцарь подчиняется своему королю без вопросов. Нет, не тогда, когда дело бесчестно. Тогда добрый и верный рыцарь восстает. Он служит сначала Богу, а потом Королю. Как бы Генрих ни смотрел на это, он вступал в противоречие со своей совестью.

Впервые в жизни он осознал, какая это мощная сила внутри него. Он хотел быть выше всех других людей и быть признанным таковым. У него было мало терпения к святым. Он хотел быть мужчиной. Он должен превосходить всех и всегда — статью, внешностью, умениями, как умственными, так и физическими. Он должен блистать на турнирах; он всегда должен быть победителем; он должен выигрывать любую битву против своих противников. Он должен обладать лучшими качествами всех своих прославленных предков. Он должен возвышаться над ними всеми во всех отношениях.

Он хотел, чтобы люди восхищались им. Чтобы смотрели на него снизу вверх. Чтобы говорили: «Вот король, победоносный всегда, не знающий поражений ни в войне... ни в мире... ни в чести».

Вот в чем была загвоздка. Он прошел через то, что было равносильно брачной церемонии с Екатериной; а теперь он отрекся от этого; и он знал почему. Потому что ее мать умерла, и Королевство Кастилия не перешло к отцу Екатерины, Фердинанду (что означало бы, что Екатерина осталась важным фактором в политике), а отошло сестре Изабеллы, у которой был амбициозный муж. Посему Екатерина больше не принималась в расчет, и Король самым циничным образом заставил сына отречься от нее.

«И я сделал это», — думал Генрих.

Екатерина никогда не покидала его мыслей. Он стыдился своего поступка, и, так как его принципом было никогда не быть неправым, он начал искать оправдания своему поведению. Бесполезно было говорить себе, что отец заставил его, потому что это разрушало его образ самого себя, если он позволял себя принуждать. Вот почему это так тревожило. Должна была быть причина, по которой он сделал то, что сделал, и причина эта должна была быть веской. Его совесть требовала этого.

И причина эта нашлась в свое время.

Именно Чарльз Брэндон отыскал ее для него — хотя сам Чарльз этого и не знал. Чарльз был сплетником и находил огромное удовольствие в сборе секретов окружающих. Он всегда особенно интересовался Екатериной не только потому, что она была обручена с Генрихом и должна была стать будущей Королевой, но и потому, что принадлежала к одному из самых важных Домов Европы.

Теперь он много говорил о смерти Изабеллы и о том, как это изменит положение дел в Испании.

— Говорят, принцесса Екатерина безутешна. Они с матерью были в самых лучших отношениях.

Генрих нахмурился; он вспомнил, что Екатерина просила мать прислать за ней, забрать ее обратно в Испанию, что означало, конечно, что она предпочитала это браку с ним.

Это было нелестно; но этого было недостаточно для оправдания нарушения клятвы, данной ей. Его совесть не принимала этого — хотя он очень старался заставить ее принять.

— И Королевство Кастилия переходит к сестре Екатерины... безумной Хуане, как ее называют.

— Она правда безумна?

— Поистине безумна. В этой семье есть безумие.

Надежда засияла в глазах Генриха, но тут же была развеяна легкомысленным замечанием Брэндона:

— Ну, разве нет безумия почти в каждой семье?

— Удивительно, — сказал Генрих, — что ей позволили выйти замуж.

— Кто бы не женился на сумасшедшей ради короны?

Генрих поежился.

— Филипп держит ее под контролем. Говорят, он чрезвычайно красив.

— Ты думаешь, это так?

— О да. Несомненно. Хуана собственнически влюблена. Она не выносит, когда он пропадает из виду.

— Она дама с горячим сердцем.

— Мой дорогой Принц, она сгорает от страсти, — рассмеялся Чарльз. — Я бы хотел с ней встретиться. Ты знаешь последнюю историю о ней? Я узнал это из надежного источника и могу поклясться в истинности. Филипп позволяет себе лишнее, знаешь ли. Он не тот человек, чтобы довольствоваться одной женщиной... даже будь она образцом добродетели... коим Хуана не является.

— Ты говоришь, она любит его страстно?

— Страстная собственническая любовь становится приторной... как, несомненно, ты узнаешь однажды, мой Принц. Нет сомнений, что ты станешь мишенью большой нежной страсти.

Генрих зарделся от удовольствия при такой перспективе.

— Но держись подальше от женщин вроде Хуаны.

— Что за историю ты слышал?

— О, это о любовнице Филиппа. Она была очень красива, с самыми длинными и роскошными золотыми волосами, какие только видели в тех землях. Филипп души в ней не чаял, а Хуана бешено ревновала. Ну, Филиппу пришлось уехать со Двора на какое-то время. Хуана тогда... помни, она сама по себе Королева, и клянусь, она унаследовала кое-что от властных манер своей матери... так вот, она призвала женщину в свой дворец.

— И женщина явилась?

— Она не могла поступить иначе. Как она могла ослушаться королевского приказа?

— И что потом?

— Хуана велела связать ее по рукам и ногам, призвала цирюльников и приказала им отрезать эти прекрасные золотые волосы. На самом деле, ей обрили голову...

Генрих был в ужасе.

— Она сделала это? А Филипп... что Филипп?

— Вернувшись, он пришел в ужас. Думаю, это был конец для той любовницы. Волосы растут долго, а он, говорят, не тот мужчина, что будет ждать на месте. Но любви к жене это ему не прибавило... и все, кто ее знает, говорят, что она совершенно безумна...

— И это сестра Екатерины...

— Екатерина совсем другая. Безумие унаследовала только Хуана. В Екатерине нет ничего от дикарки. Я слышал, она очень набожна и проводит уйму времени на коленях. Я даже слышал, что она выражала желание посвятить себя молитвенной жизни.

— А как же, когда она выйдет замуж?

Брэндон громко рассмеялся.

— Увы, бедный ее муж! Но клянусь, если он тот мужчина, каким я его считаю, он проследит, чтобы она уделяла немало времени и другим занятиям.

Генрих рассмеялся вместе с Брэндоном, но сам думал: «Жизнь в молитвах! Как женщина может исполнить свой долг перед мужем и государством, живя словно монахиня? Это было бы отличным оправданием, чтобы вовсе не жениться».

Его совести эта мысль пришлась по вкусу. Он размышлял над этим. То, что сказала Екатерина — или то, что, по слухам, она сказала, — означало, что жизнь монахини ей милее.

Он не намеревался никому рассказывать о своих мыслях. Он не хотел получить от Екатерины заверения, что ходящие о ней слухи — ложь и что она готова стать такой женой, какой от нее ожидают, когда придет время.

Генрих хотел зафиксировать на бумаге, что у него была веская причина для того, что он сделал. Он хотел иметь возможность объявить миру, что брак с Екатериной Арагонской не принесет блага государству. Он отрекся от нее не по личным причинам и уж точно не потому, что побоялся отстаивать перед отцом то, что считал правильным.

И тут ему пришла в голову идея. Он напишет Папе. Он никому не скажет. Но его письмо останется в записях на случай, если его когда-нибудь призовут к ответу за его поступок.

Он набросал несколько черновиков и наконец составил тот, который можно было отправить. В нем он сообщил Папе Юлию, что Екатерина дала обет посвятить себя суровой жизни. Она будет поститься и отдавать все время молитвам и паломничествам. Он просил Папу запретить ей это, так как подобные практики могут подорвать ее здоровье и, возможно, повлиять на способность рожать детей. Он был глубоко обеспокоен этим, так как со временем его долгом станет обеспечение наследников для Англии; и если Екатерина не откажется от такого образа жизни, брак станет невозможным.

Он ждал ответа с трепетом; но совесть его была спокойна. У него была очень веская причина подписать тот документ, который, хотя фактически и не аннулировал церемонию, через которую прошли он и Екатерина, все же давал ему лазейку, чтобы ускользнуть в случае необходимости.

Папа отнесся к его письму с величайшей серьезностью и ответил, что любые обеты, данные Екатериной и способные повлиять на здоровье ее тела, могут быть отменены ее мужем.

Муж есть господин жены, а рождение детей есть особое благословение брака, и Генрих получил полное разрешение Церкви ограничить свою жену и воспрепятствовать ей в исполнении любых обетов, которые могли бы поставить под угрозу ее способность выполнять функции, являющиеся долгом супруги.

Генрих был в восторге. Теперь, если он не пожелает — или ему не позволят — жениться на Екатерине, у него будет отличное оправдание. Он сможет предъявить копию отправленного письма и ответ Папы. Он сможет сказать, что образ жизни Екатерины сделал брак с ней неподходящим, и именно по этой причине он подписал отречение — а вовсе не потому, что отец заставил его.

Он снова стал счастлив.

Но он обнаружил у себя совесть и знал, что отныне ее придется постоянно умилостивлять.

***

Король все еще искал жену, и взор его обратился к Франции. Граф Ангулемский умер, оставив вдову с двумя детьми, Франциском и Маргаритой. Казалось, у сына Франциска есть шанс занять трон Франции, ибо он был племянником Людовика XII. Вдовствующая графиня считалась очень красивой и одаренной, а ее дочь Маргарита, которая была примерно на год моложе Генриха, славилась красотой и умом, не уступавшими материнским.

Поэтому взор Короля обратился к этой семье.

Почему бы ему не взять мать, а Генриху — дочь?

Отец сообщил юному Генриху, что в Ангулем были посланы эмиссары, чтобы разузнать о тамошнем положении дел. Король полагал, что этот союз будет идеальным, ибо казалось, что испанские связи слабеют с каждым месяцем.

Принц очень заинтересовался Маргаритой и хотел узнать о ней все, что возможно. Он решил, что Екатерина подорвала здоровье отказом вести жизнь обычной придворной дамы. Он закрывал глаза на тот факт, что у нее не было денег для такой жизни, и отказывался слушать тех, кто намекал, что с этим нужно что-то делать. «Помогать ей — дело ее семьи», — рассуждал он. Приданое... ну, оно не было выплачено, и он слышал, что большая часть первого взноса состояла из драгоценностей, которые она заложила.

Он притворился, что весьма шокирован этим. Ведь разве драгоценности на самом деле принадлежали Екатерине?

Он выстраивал целый арсенал оправданий, почему ему не следует жениться на ней.

А здесь была Маргарита — моложе его, что было лучше, чем быть на пять лет старше. Она была очень красива. Ему это нравилось. Она была очень умна. Это нравилось ему меньше. Он не хотел жену, которая считала бы себя столь же умной, как он. И все же рассказы о Маргарите звучали захватывающе.

Он расспрашивал одного из людей, ездивших ко Двору в Ангулем, желая услышать рассказ из первых уст от того, кто действительно видел ее.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне чистую правду, — потребовал он. — Ничего не скрывай. Мне придется не по нраву, если я обнаружу, что ты нарисовал мне слишком радужную картину, далекую от истины.

— Я бы и не помыслил об этом, милорд, — последовал ответ. — Но могу сказать вам, что Маргарита Ангулемская — одна из прекраснейших дам, каких я когда-либо видел. Она блестяще умна. Она пишет стихи и наслаждается обществом поэтов. Она неразлучна со своим братом, юным герцогом Ангулемским.

— А что насчет него?

— Он красив, любезен, блистателен, милорд.

Генрих нахмурился; он не любил, когда другие люди были слишком блистательны.

— Они и впрямь прекраснейшая троица.

— Троица?

— Мать, брат и сестра. Они всегда вместе, но предмет их обожания — герцог Франциск.

— Он моложе меня.

— Да, милорд, на несколько лет. Он нежно любит сестру, а она любит его. Она, вероятно, более образованна из двоих — весьма сведуща в греческом, латыни и философии. Ясно, что герцогиня надеется, что ее сын станет Королем Франции; она зовет его своим королем, своим господином и своим Цезарем.

Генрих позавидовал. Ему бы понравилось быть столь обожаемым. Он подумал о своей сестре — другой Маргарите, — которая делала вид, что презирает его. И уж точно не было никакого обожания со стороны отца; что до матери, она была добра и нежна, но он не мог представить, чтобы она называла его Цезарем.

Эти совершенные существа начали вызывать у него легкое раздражение.

— А Маргарита, как она называет этого своего чудо-брата?

— Тоже Цезарем. Все их надежды, мечты и любовь сосредоточены на этом мальчике. Удивляюсь, как в нем нет еще большего тщеславия... хотя оно и так велико. Его мать не говорит ни о чем, кроме чудес этого мальчика... как и сестра. Похоже, недавно он выпустил дикого вепря во внутреннем дворе в Амбуазе, обратив в бегство дворцовую стражу, но сам Франциск погнал вепря наверх в покои, убил его мечом и спустил его тушу вниз по парадной лестнице во двор. Они говорят обо всем, что он делает, так, словно это величайшие подвиги, достойные Двора короля Артура. Скажу вам, милорд: то, что мать и сестра испытывают к Франциску Ангулемскому, — это чистое идолопоклонство. Они думают, что нет никого в мире, подобного ему... и никогда не будет.

— Осмелюсь предположить, мадам Маргарита придерживается мнения, что ни один мужчина не может сравниться с ее братом.

— Именно так, милорд. Таков закон в Ангулеме.

И впрямь, закон! Чем больше он слышал об этой Маргарите, тем меньше ему хотелось брать ее в жены.

Он был даже рад, когда разговоры об этой возможности утихли. Быть может, хитрый старый Людовик XII положил этому конец.

Но это заставило Генриха задуматься. Екатерина, кроткая, обратившаяся к молитве от отчаяния и, возможно, прослышавшая о том постыдном отречении от нее, казалась довольно привлекательной.

Как она будет благодарна, если, несмотря ни на что, он женится на ней. Как она непохожа на блистательную Маргариту. Он представил, как та прибывает ко Двору. Она все время сравнивала бы его со своим братом. И впрямь, Цезарь! О да, в кротких и благодарных женщинах есть свои преимущества.

Он начал думать о Екатерине в некотором роде романтически. Он представлял, как приходит к ней и говорит: «Они были против нашего брака. Когда я был юн, меня заставили подписать бумагу. Я сделал это, но не имел намерения нарушать свои обещания. И вот я здесь, Екатерина, готовый спасти тебя и сделать моей вечно любящей королевой».

Она никогда не забудет, что он сделал. Она поймет, что он — истинно совершенный рыцарь, чья честь восторжествовала над всеми превратностями судьбы.

Она будет благодарна ему до конца их дней.

Его совесть была так довольна, что дремала.

«Я женюсь на Екатерине, — сказал он себе, — несмотря ни на какое сопротивление».

И он вглядывался в туманное будущее. Вполне могло статься, что, когда придет время, некому будет пойти против его желаний.

Будущее казалось славным и радужным. Он будет мечтать о Екатерине и рыцарском спасении.

Зима 1506 года выдалась суровой. Екатерина ужасно страдала от холода. Ее положение нисколько не улучшилось, и со смертью матери она стала обузой как для Испании, так и для Англии.

Она очень боялась Короля; она чувствовал, что его отношение к ней было совершенно циничным. Тот, кто когда-то заверял ее в привязанности и выказывал такой восторг, когда она приехала выходить за Артура, теперь попрекал ее скудным содержанием, которое сам же и назначил, и давал понять, что весьма сожалеет о том, что она вообще приехала в Англию.

Жизнь была так жестока. Она оказалась в таком положении из-за внезапного поворота судьбы. Будь Артур жив, она могла бы сейчас быть счастливой матерью детей, будущей Королевой. Будь жива ее мать, никто не посмел бы обращаться с ней подобным образом. Она часто задавалась вопросом, была ли она вообще дорога отцу. Ей казалось, что дети были для него лишь средством, помогающим приумножить власть. Она знала, что в определенной степени это неизбежно, но когда один из них оказывался в таком положении, как она, неужели не могли возродиться хоть какие-то родственные чувства, чтобы помочь несчастной?

Она заложила так много своих драгоценностей, что боялась, их надолго не хватит. В июне принцу Уэльскому исполнится пятнадцать. Когда-то этот возраст считался возможным сроком для его свадьбы.

Состоится ли она? Если да, то она будет вызволена из своей нищеты. Она должна состояться.

За последний год ее жизнь становилась все хуже и хуже. Король был недоволен ее отцом, и союз между ними, начавшийся с брака Екатерины и Артура, дал серьезную трещину. Возникали вечные разногласия по поводу приданого Екатерины, и оба отказывались помогать ей, каждый используя другого как оправдание.

«Похоже, что я, — думала Екатерина, — не важна ни для кого из них».

Оба они были корыстолюбивы; оба были безжалостны в своей решимости достичь власти и удержать ее. Какое им дело до бедной беззащитной девушки? Все было иначе, пока была жива королева Изабелла.

В прошлом году Фердинанд женился вновь. Екатерина была потрясена, узнав об этом, ибо не могла вынести мысли о другой женщине на месте матери, тем более что он женился на молодой девушке, и молва твердила, что он души в ней не чает. Екатерина полагала, что он всегда немного ревновал к Изабелле. Она превосходила его во всем, как умом, так и владениями, но казалось, они любили друг друга. Изабелла, безусловно, любила его, но всегда осознавала его слабости, а его всегда тяготила ее власть.

Теперь у него была молодая жена, Жермена де Фуа, и этот факт вызвал появление тревожных морщин на челе Короля Англии, ибо Жермена де Фуа была племянницей Людовика XII, что означало узы дружбы между Испанией и давним врагом Генриха, Францией.

Генрих не говорил определенно, что брака с принцем Уэльским не будет. Он не хотел этого делать. По сути, отказаться от нее совсем означало бы возвращение приданого, а он не был готов выпустить его из страны. Но она знала, что он прощупывает почву в поисках возможной невесты для принца Уэльского. Она знала, что Маргариту Ангулемскую прочили юному Генриху, а ее мать, Луизу Савойскую, — старшему.

Ей казалось, что отказ со стороны Ангулема стал причиной того, что эти предложения ничем не кончились, и она слышала, будто Луиза увидела портрет Короля и сочла его отталкивающим, как, несомненно, и его скупые привычки. Истинная причина, возможно, заключалась в том, что она была так поглощена своим сыном Франциском, юным герцогом, которого называла своим Цезарем, что не могла вынести разлуки с ним; и то же самое касалось Маргариты.

В любом случае, Король все еще искал невесту, и новых предложений для принца Уэльского пока не поступало.

Перед самым Рождеством она испросила аудиенции у Короля, и спустя некоторое время та была дарована.

Она была поражена его болезненным видом. Он был худ, кожа имела желтоватый оттенок, но глаза были острыми и проницательными, как всегда.

— Милорд, — сказала она, — я не могу так больше жить. У меня не было новых платьев два года; моим слугам не платят. Я должна иметь возможность жить достойно.

— Вы обращались к своему отцу? — спросил он.

— Мой отец говорит, что мне следует обратиться к вам.

Он пожал плечами.

— Вы его дочь.

— И ваша тоже. Я была женой Артура.

— Это вряд ли можно назвать браком, дорогая леди. Ваш отец, как я слышал, ведет себя неподобающим образом.

Она почувствовала приближение истерики. Ей должны помочь, хоть кто-нибудь. Она не могла так дальше продолжать. Ее покои были холодными, и нечем было их отапливать.

Она сказала ему об этом; голос ее повысился, и она была близка к слезам.

Король выглядел шокированным.

— Прошу, успокойтесь, миледи, — сказал он. — Полагаю, вы забываете, что подобает нам обоим.

Она сжала кулаки.

— Я в отчаянии... в отчаянии. Либо помогите мне, либо отправьте меня к отцу.

Король сказал:

— На данный момент вам следует вернуться в свои покои. Вы слишком взволнованы. Я сделаю что-нибудь, чтобы облегчить ваше положение.

Сделал он вот что: пригласил ее ко Двору на Рождество. Это привело ее в замешательство. Как она могла смешаться с изысканными дамами Двора в своих потертых платьях? И как она могла потратить деньги, которых непременно потребовал бы такой визит?

Но поскольку это был приказ Короля явиться ко Двору, она должна была подчиниться, и когда она разместилась там в небольших покоях, к ней пришел один из посланников Короля. Он сказал, что явился по приказу Короля обсудить ее трудности. Ей следует возрадоваться, ибо Король уделил этому вопросу внимание.

Она почувствовала огромное облегчение... но лишь на несколько мгновений. Услышав решение Короля, она была ошеломлена.

— Миледи, Король понимает, что содержание Дарем-хауса вам не по средствам. Посему он предлагает вам жилье здесь, при Дворе. Он распускает членов вашего двора, в которых вы больше не будете нуждаться. Он говорит, неудивительно, что вы не можете платить своим слугам. Ответ прост: их у вас слишком много. Он увольняет всех, кроме пяти ваших дам, и оставляет вам вашего мажордома, казначея и лекаря. Тогда у вас будут свои покои здесь, при Дворе. Таким образом, вы будете в состоянии жить по средствам.

Она была ошеломлена. Он «помог» ей тем, что отобрал большинство тех, кто был ей другом.

В полном смятении она тут же послала за своим духовником. Она хотела помолиться с ним, попросить его помочь ей вынести это новое бремя, возложенное на нее циничным королем.

Его не смогли найти, а когда она послала за своим лекарем, тот сообщил ей, что ее испанский духовник был в числе тех, кого уволили.

И вот она оказалась при Дворе — еще более несчастная, чем была в Дарем-хаусе. Ее расходы, быть может, и уменьшились, но страдания лишь усилились.

В то время был лишь один луч надежды. Иногда она видела принца Уэльского. Она знала, что он всегда замечает ее. Порой их взгляды встречались, и в его глазах читалась улыбка, почти заговорщическая.

«Что это значит?» — гадала она.

Она искала его взглядом при любой возможности. Она чувствовала себя счастливее, когда он был рядом.

Был лишь один способ вырваться из этого невыносимого положения. Этим способом был брак с принцем Уэльским.

***

Король отнюдь не был счастлив. Он все еще не был женат, и у него оставался лишь один сын. Правда, Генрих превращался в великолепного мужчину. Он был уже выше отца, отличался выдающейся красотой, и его светло-каштановыми волосами и светлой кожей восхищались, где бы он ни появлялся. Он всегда очень тщательно следил за тем, чтобы быть одетым как можно выгоднее. Ему нравилось выставлять напоказ свои стройные ноги, а о роскошном бархате и парче его одеяний судачил весь Двор.

«Все это прекрасно, — думал Король, — но надеюсь, мальчик не станет расточительным».

Конечно, это можно было пресечь, пока Король жив, но, как говорил Генрих Дадли и Эмпсону, было бы невыносимо, если бы Принц полагал, что, взойдя на трон, он сможет запустить руку в сокровищницу тщательно накопленных богатств и промотать их.

Все находили ему оправдания. Он еще молод. Он обладал огромным обаянием и красотой; народ восхищался им. Когда он станет старше, то осознает свою ответственность.

Но осознает ли?

Король пристально наблюдал за сыном, сдерживал его пыл, держа его при себе. Он твердо решил, что Принцу пока не будет позволено завести собственный двор в Ладлоу, и он должен оставаться при королевском Дворе.

Разлад с Фердинандом усиливался. Генрих, по сути, искал дружбы с Филиппом, мужем Хуаны, который после смерти королевы Изабеллы стал фактическим правителем Кастилии. (Хуана была Королевой, но женщины не в счет, особенно та, что была наполовину безумна и в то же время до одури влюблена в мужа, так что он мог делать с ней все, что пожелает.) Когда умрет отец Филиппа, Максимилиан, Филипп станет самым могущественным человеком в Европе. Поэтому с таким человеком следовало поддерживать отношения, и чем глубже становилась трещина между Генрихом и Фердинандом, тем больше Генрих нуждался в дружбе Филиппа, чтобы противостоять французам. Более того, брак Фердинанда с племянницей короля Франции делал это важнее, чем когда-либо.

Ярость Генриха по отношению к Фердинанду возросла, когда английским купцам, торговавшим в Кастилии, отказали в привилегиях, которыми они пользовались некоторое время при правлении Изабеллы, и они не смогли вести дела. Вследствие этого они вернулись со своим грузом сукна и не привезли вина и масла, в которых нуждалась страна. Фердинанд клялся, что в этом нет его вины. Это его правительство отказало английским купцам в разрешении на торговлю. Он делал все возможное, чтобы убедить их позволить торговле идти как прежде, но они отказались. Английские купцы приехали в Ричмонд жаловаться Королю, и они были весьма разгневаны. Генрих ненавидел, когда срывались торговые сделки; ему с большим трудом удалось успокоить купцов, и хотя он был не виноват, люди рассчитывали на то, что он сделает страну процветающей, и если ему это не удастся, то отвечать за провал придется именно ему.

Поистине, ему нужно было добиваться дружбы Филиппа, который был бы только рад пойти против своего тестя, ибо Фердинанд был очень обижен тем, что Изабелла объявила свою безумную дочь Хуану королевой Кастилии, ведь это означало передачу страны мужу Хуаны, Филиппу.

Но было еще одно обстоятельство, заставлявшее Генриха чувствовать нужду в дружбе Филиппа.

Во время восстания Эдмунда де ла Поля, графа Саффолка, которое дало Королю возможность избавиться от сэра Джеймса Тиррелла и тем самым покончить с призраком, преследовавшим его долгое время, Граф бежал в изгнание.

Возможно, отправлять людей в изгнание было ошибкой. Никогда не знаешь, что они там замышляют. С другой стороны, Генрих всегда избегал кровопролития, за исключением тех случаев, когда считал его абсолютно необходимым.

Прошло четыре года с тех пор, как Саффолк предстал перед судом, и все это время он находился в Ахене. Это было опасно, разумеется. Но Генрих ожидал этого и очень внимательно следил за выходками своего врага. Во время суда над Саффолком он полагал, что притязания того на трон слишком отдаленны, чтобы иметь большое значение. В конце концов, они основывались на том, что его мать была сестрой Эдуарда IV. Теперь Генрих понимал, что ему следовало быть осторожнее, и он отдал бы многое, чтобы Саффолк оказался под надежным замком в Тауэре.

Он подписал договор с императором Максимилианом, отцом Филиппа, в котором Максимилиан обещал не помогать английским мятежникам, даже если эти мятежники претендуют на титул герцога.

Явно имелся в виду Саффолк, ибо он считал себя герцогом, хотя его титулы были конфискованы.

Несмотря на это, Саффолк оставался в Ахене два года, а когда наконец уехал, получив обещание безопасного проезда, был арестован в Гелдерланде и заключен в замок Хаттем. Вскоре после его заточения этот замок был захвачен Филиппом; таким образом, Саффолк перешел в руки человека, чьей дружбы Генрих теперь так страстно искал, и одной из главных причин тому было то, что Филипп владел Саффолком.

Столько всего было у Генриха на уме. Его дух значительно воспрял бы, если бы он смог найти себе невесту. Он скучал по Елизавете сильнее, чем считал возможным. Она была так покорна, никогда не жаловалась, принимая его превосходящую мудрость во всем. Насладившись обществом такой жены, неудивительно, что он тосковал по этому и отчаянно жаждал заменить ее.

Страна процветала как никогда прежде, и его министры считали довольно глупым с его стороны так постоянно беспокоиться о возможном появлении претендента на трон. Всему виной были те тревожные восстания Ламберта Симнела и Перкина Уорбека... и, конечно, постоянные страхи касательно Принцев в Тауэре. Они окрасили его мировоззрение до такой степени, что временами затмевали все остальное.

Но его министры были правы. Ему нечего было бояться. Тем не менее, он сделает все возможное, чтобы укрепить дружбу с Филиппом, и будет искать невесту, чтобы жениться снова, что напомнит ему самому, что он еще молод. Он будет следить за развитием юного Генриха и лепить из него короля, которым тот однажды станет. А что касается женитьбы сына, что ж, если подвернется возможность, он волен ею воспользоваться. Он продолжал твердить себе, что никоим образом не связан узами брака с Екатериной Арагонской.

Но эта женщина была сущей обузой. Она постоянно ворчала, и даже теперь, получив бесплатное жилье при Дворе, ходила вокруг, словно вестница рока, пытаясь завоевать сочувствие окружающих.

У нее не было денег на покупку одежды; она не могла платить слугам; те немногие женщины, что остались с ней, не могли выйти замуж, потому что она не могла обеспечить их приданым; ее нижнее белье штопали столько раз, что от него остались одни заплатки.

Она была в плачевном состоянии, и хуже всего было то, что она не знала, является ли она будущей принцессой Уэльской или нет.

— Мы не связаны обязательствами, — говорил Король. — Пусть она это поймет.

Ему некогда было тратить мысли на нее; он размышлял о том, как лучше всего укрепить дружбу с Филиппом.

И тут судьба сыграла ему на руку.

В том январе на остров обрушился страшнейший шторм, какой только помнили англичане; буря не утихала ни днем, ни ночью; даже в Лондоне срывало крыши с домов, и находиться на улицах было небезопасно. Среди прочих зданий пострадал собор Святого Павла, но все это было ничто по сравнению с яростью шторма на побережье.

Случилось так, что Филипп с женой Хуаной находился в это время в открытом море. Они направлялись, чтобы предъявить права на корону Кастилии, и плыли на кораблях, поскольку король Франции не позволил им пересечь свои земли.

Итак, Филипп отплыл из Нидерландов с армией и находился в Ла-Манше, когда вся мощь шторма обрушилась на его флот. Корабли разметало; некоторые пошли ко дну, а другие выбросило на английский берег.

С Филиппом была его жена Хуана, без которой он предпочел бы обойтись. Филиппу было двадцать восемь лет; он уже заслужил прозвание Филипп Красивый, и оно ему подходило. Его длинные золотые волосы и тонкие черты лица придавали ему сходство с греческим богом, а большие голубые глаза и кожа сияли свежестью и здоровьем. Он не был ни высоким, ни низким — пожалуй, чуть выше среднего роста. Будь он старше, эти безупречные черты могли бы быть испорчены следами распутства, но сейчас, несмотря на образ жизни, который он вел, они оставались незапятнанными.

Он женился на Хуане ради Кастилии и всегда говорил, что они могли бы жить в разумной гармонии, если бы она не была так одержима им, что не выносила разлуки, а когда они были вместе, не могла удержаться от того, чтобы всячески не демонстрировать свою страстную преданность. Поскольку она была весьма неуравновешенной, эта страсть к мужу — особенно учитывая жизнь, которую он любил вести, — принимала яростные формы. Случай с остриженной любовницей был лишь одним из примеров. Ее желание обладать Филиппом было ненасытным, и чем сильнее оно становилось, тем сильнее росло его отвращение к ней.

Положение дел было весьма печальным, но сейчас ему приходилось терпеть ее общество, ибо они направлялись в Кастилию, где она должна была вступить во владение короной.

Он часто размышлял, сможет ли он заточить ее где-нибудь. То, что она безумна, многие были бы готовы признать, если бы осмелились. Но, безусловно, поскольку признание этого факта весьма порадовало бы его, им нечего было бояться. Однако он всегда должен был помнить, что корона достается ему через нее. Она была готова отдать ему всю власть в Кастилии, но взамен потребовала бы, чтобы он был с ней день и ночь.

«Слишком высокая цена, — думал он, — даже за Кастилию».

Брак был плодовитым, так что Филипп исполнил свой долг перед этой женщиной. Их сын Карл однажды станет одним из самых могущественных людей в Европе, но отец опередит его в этой роли. Со смертью Императора, теперь, когда у Филиппа есть еще и Кастилия, большая часть Европы окажется в его руках.

Он полагал, что, как только у Хуаны появятся дети, он сможет спастись от ее изнуряющей страсти. Но этого не случилось. Она гордилась детьми, конечно, любила их, но давала понять, что все ее страстное желание по-прежнему сосредоточено на муже.

Разумеется, он был привлекателен — один из самых желанных мужчин в мире, и у него были тому доказательства, ибо он не мог припомнить ни одной женщины, которая отказала бы ему, стоило ему лишь заявить о своих желаниях. Но страсть Хуаны к нему, в которую ее безумие, казалось, подливало опасное масло, не утихала. Он начал бояться, что это не кончится никогда.

С тех пор как они покинули сушу, он был вынужден терпеть ее общество. Куда бы он ни пошел, она следовала за ним, а на корабле спрятаться нелегко. Он утешал себя: скоро мы будем в Кастилии. Скоро корону вручат ей. Он уже ощущал ее тяжесть на своей голове.

А теперь... этот шторм. Неужели это конец? Он был глупцом, взяв армию в море. Но что еще он мог сделать? Он не хотел являться без войска... А Фердинанд не имел права заключать договоры с королем Франции, вступая в союз с Францией через этот брак с племянницей французского короля. Хитрый старый дьявол, думал Филипп. Он, вероятно, будет в восторге, если они сгинут в море. Тогда он приберет к рукам малыша Карла и воспитает его так, как считает нужным.

Боже упаси!

Как только Хуана получит корону, возможно, он сможет заточить ее. Видит Бог, ее поведение не должно составить труда для обоснования этого.

Но теперь все его планы могли пойти прахом. Он в море, и с каждым мгновением шторм усиливается.

Он выкрикивал приказы своим людям. Они боялись, он знал это. Лишь те, кто знал море, могли понять, насколько это страшно. Филипп столкнулся с этим знанием лицом к лицу и мог лишь опасаться, что пришел конец.

Кто-то принес ему надувной жилет. Возможно, придется покинуть корабль, милорд, сказали ему.

— Покинуть корабль? Ни за что. Где остальные мои корабли?

— Их больше нет с нами, милорд. Некоторые, возможно, погибли... другие отнесло к какой-то земле. Мы в Ла-Манше. Слава Небесам, английский берег должен быть недалеко.

К нему подбежала Хуана. Она была одета в отороченную мехом мантию, а к поясу был пристегнут кошель.

Она рассмеялась, глядя на него, и протянула руки.

— Мы умрем вместе, любимый мой! — вскричала она. — Я не прошу большего.

Она хотела обнять его, но он отшвырнул ее.

— Сейчас не время, — сказал он. — Мы должны быть готовы. Возможно, придется оставить корабль.

— Ах, в объятия моря, — воскликнула Хуана. — Полагаю, они будут немного приветливее твоих, мой жестокий господин.

— Попробуй быть благоразумной, — сердито сказал Филипп. — В такой час... у тебя совсем нет разума?

— Никакого! — крикнула она. — Ни капли, когда дело касается тебя, прекраснейший и жесточайший из мужчин.

Он отвернулся.

— Что теперь? — спросил он людей, которые, несмотря на ситуацию, не могли не смотреть на Хуану с изумлением. — Сможем ли мы пристать к берегу?

— Мы могли бы попытаться. Если корабль продержится достаточно долго...

— Англия, — произнес Филипп. — Что ж, пожалуй, лучше, чем могила в пучине.

Хуана снова бросилась к нему, цепляясь за него.

— Давай умрем вместе, сладкий мой муж, — драматично воскликнула она, и он снова оттолкнул ее.

— Смерть! — в ярости крикнул он. — По крайней мере, это было бы избавлением от тебя.

Затем он оставил ее и, шатаясь, вышел на палубу.

Хуана, упавшая отчасти из-за грубости Филиппа, отчасти из-за сильной качки, приподнялась и села, раскачиваясь взад и вперед.

— О, любовь моя... любовь моя! — причитала она. — Полюбишь ли ты меня когда-нибудь? Я останусь с тобой навсегда. Ты никогда не избавишься от меня... никогда... никогда.

Вокруг нее суетились ее женщины. Они обезумели от страха — не из-за ее странностей, к этому они привыкли, — а перед лицом гибели в море.

Гром грохотал, и молнии были ужасающими.

— Филипп! — закричала Хуана. — Где ты, любовь моя, муж мой? Приди ко мне. Давай умрем в объятиях друг друга.

Одна из женщин опустилась возле нее на колени.

— Ты напугана, женщина, — сказала Хуана. — Ты дрожишь. Мы ведь умрем, правда? Интересно, каково это — тонуть. Говорят, смерть приходит быстро, а в таком море и подавно. Я не боюсь смерти. В этом мире я боюсь только одного... потерять его... потерять моего возлюбленного...

Она посмотрела на них... на этих женщин, сгрудившихся вокруг нее. Они нуждались в утешении больше, чем она. Она говорила правду: она не боялась. Лишь бы быть с Филиппом — вот и все, о чем она просила.

Корабль сильно накренился, и, когда Хуана попыталась встать на ноги, она услышала крик:

— Земля! Земля! Хвала Господу, это земля!

Филипп крикнул:

— Мы сможем добраться?

— Мы обязаны, милорд. Этот корабль не пронесет нас дальше... Либо суша, либо смерть в море.

— Тогда правьте к берегу, — сказал Филипп.

Он думал о том, что придется уповать на гостеприимство Генриха. Разумно ли это? Весьма неразумно, полагал он. Он станет, по сути, пленником Генриха. Он здесь лишь с горсткой моряков, во власти того, кто может предложить дружбу лишь в том случае, если это будет выгодно.

Но выбор стоял между этим и смертью в пучине, так что путь оставался лишь один.

Хуана была на ногах. Она, шатаясь, вышла на палубу и встала рядом с Филиппом. Она выглядела неуместно в своем изысканном платье, с кошелем золота, пристегнутым к поясу, и длинными волосами, развевающимися на ветру. Она была красива; этого нельзя было отрицать, и в своей дикости она походила скорее на морскую богиню, нежели на обычную женщину. Филипп взглянул на нее с мимолетным восхищением. Перед лицом гибели она выказала меньше страха, чем кто-либо из них.

— Филипп, — вскричала она. — Мы вместе... Мы пережили это.

Она сжала его руку, и он не оттолкнул ее. Возможно, момент был слишком торжественным, и он испытывал слишком сильное облегчение от того, что земля была в поле зрения, а смерть неминуемо отступила.

— Думаю, — медленно произнес он, — мы, возможно, в безопасности.

Приблизившись к суше, они увидели, что там их ждут люди. В раннем утреннем свете зрелище это пугало, ибо некоторые из ожидавших сжимали луки и стрелы, а у других были сельскохозяйственные орудия, которые они, возможно, намеревались использовать как оружие. Вид у них был угрожающий.

Корабль скрежетнул по дну и остановился, и некоторые из мужчин побрели к берегу вброд.

Филипп услышал чей-то крик:

— Это эрцгерцог Австрийский и Король Кастилии, с его Герцогиней и Королевой. Мы молим об убежище.

Раздался хор голосов: «Сходите на берег!»

«Мы должны, — криво усмехнулся про себя Филипп. — Другого выхода у нас нет».

Вскоре он, рука об руку с Хуаной, уже стоял на твердой земле.

Один человек вышел вперед из толпы, и было ясно, что он обладает здесь некоторой властью.

— Я сэр Джон Тренчард, — сказал он. — Сквайр этих земель. Приветствую вас на берегу.

— Благодарю вас, — ответил Филипп. — Скажите мне, где мы?

— Вы высадились в Мелкомб-Реджисе... совсем рядом с Уэймутом. Вдоль всего побережья наблюдают за вашими кораблями. Боюсь, милорд Эрцгерцог, немногим удалось избежать шторма. Благодарение Богу, что вы целы. Мой дом и мои домочадцы к вашим услугам, и не сомневаюсь, вы пожелаете отправиться со мной немедленно.

— Нет ничего, чего бы я желал больше, — сказал Филипп.

— Тогда идемте. Мы совсем рядом. Вы получите по меньшей мере еду и кров.

В усадьбе было тепло и уютно после суровых испытаний ночи, и Филипп не мог чувствовать ничего, кроме облегчения и переполняющей радости от того, что жизнь спасена. Аппетитные запахи жареного мяса наполняли зал, и он предался удовольствию, пользуясь удобствами, предложенными хозяином.

Леди Тренчард отдавала срочные распоряжения на кухне и по всему дому, в то время как ее муж отправил гонца в Виндзор, чтобы Король без промедления узнал, какой важный гость находится в доме сэра Джона.

***

Король воспринял эту весть с таким сильным волнением, что на этот раз почувствовал себя не в силах скрыть его. Филипп в Англии! Потерпел кораблекрушение! В некотором роде в его власти. Судьба не могла быть более благосклонна.

Погода стояла скверная; проливные дожди вызывали наводнения по всей стране, и хотя яростный ветер немного стих, он все еще наносил ущерб по всему королевству.

Генрих благословлял шторм. Ничто не могло сложиться для него удачнее. Филиппу должен быть оказан королевский прием, заявил он. Его следует встретить и привезти ко Двору, где Генрих проявит такое гостеприимство, которое изумит всех, кто знал о его нежелании тратить деньги. Он был уверен, что Дадли и Эмпсон согласятся с ним: это тот самый случай, когда траты необходимы.

Он послал за юным Генрихом.

В глазах Принца читалось едва заметное недовольство. Король знал, что это значит. Ему скоро исполнится пятнадцать, и его тяготил столь пристальный отцовский надзор.

Часто Король внушал сыну, как много от него зависит, какая великая ответственность ляжет на его плечи, и именно тогда он начинал испытывать легкое беспокойство, видя отрешенный взгляд мальчика, означавший, что тот видит время, когда станет королем, и воображает, что будет делать, когда отца больше не будет рядом, чтобы сдерживать его.

— Будьте благодарны, милорд, за доброе здоровье и внешность Принца, а также за его популярность в народе, — говорили министры.

— Я благодарен, — отвечал Король, — но иногда мне кажется, было бы лучше, будь он чуть больше похож на своего брата Артура.

— Принц будет сильным, милорд. Не бойтесь этого.

Он вздыхал и полагал, что они правы. Он знал: некоторые из тех, кто желал ему добра, считали, что он сам ищет неприятности; он никогда не был спокоен и всегда ждал беды. Что ж, так оно и было; но это объяснялось тем, как именно он пришел к короне.

Теперь он посмотрел на сына.

— Ты, несомненно, слышал новости. Эрцгерцог Филипп потерпел кораблекрушение у наших берегов. Он в Мелкомб-Реджисе со своей женой.

— Да, — ответил Генрих. — Я слышал. Филипп и сестра Екатерины.

Король нахмурился. Придется выказывать Екатерине чуть больше уважения теперь, когда ее сестра и зять здесь, предположил он. Но его слегка раздражало, что сын упомянул ее.

— Ты вечно твердишь, что тебе не позволяют принимать достаточно участия в важных делах. Что ж, сын мой, вот твой шанс. Филиппа нужно приветствовать на наших берегах. Совершенно очевидно, что я не могу поехать встречать его сам. Я же не хочу обращаться с ним так, словно он завоеватель, верно? Но я желаю оказать ему честь. Я намерен сделать этот визит незабываемым... как для себя, так и для него. Посему я пошлю тебя, сын мой, приветствовать его. Ты поедешь во главе отряда и встретишь его от моего имени.

Глаза Генриха заблестели. «Как он любит быть на виду! — подумал Король. — Как непохож на Артура!»

— Ты будешь обращаться с Филиппом со всем почтением. Ты окажешь ему теплый прием. Ты скажешь ему о нашей радости по поводу его прибытия. А теперь иди и готовься к отъезду. Я увижу тебя перед тем, как ты отправишься, и проинструктирую, что тебе надлежит сказать нашему гостю.

Генрих сказал:

— Да, милорд.

Он сгорал от нетерпения уйти, думая: «Что мне надеть? Что сказать?» Филипп Австрийский... сын Максимилиана... один из самых важных людей в Европе, тот, чьей дружбы так жаждал его отец. Он превзойдет всех. Он покажет всем, как умеет справляться с деликатными поручениями...

— Теперь можешь идти, — сказал Король. — Я увижу тебя перед отъездом.

Генрих умчался, зовя Чарльза Брэндона, Маунтджоя... всех своих друзей.

Наконец-то ему доверили важную миссию!

В своих покоях Екатерина услышала новости. Ее страдания не уменьшились с тех пор, как она прибыла ко Двору. На самом деле, ей казалось, что они стали еще унизительнее; ибо здесь она вынуждена была жить рядом с богачами и наблюдать, что самый скромный сквайр устроен с большим комфортом, чем она. Поразительно, как быстро слуги улавливали пренебрежение своих хозяев и не упускали времени отразить его в своем поведении. Правда, ей и ее свите подавали еду с королевской кухни, но она всегда была остывшей, когда доходила до них, и очевидно состояла из тех объедков, что считались непригодными для королевского стола.

Она почти ничего не ела. Гордость не позволяла. Более того, она обнаружила, что аппетит ее пропал; она пребывала в состоянии постоянной тревоги. Отец не отвечал на ее мольбы, и она знала, что бесполезно взывать к королю Генриху.

Все ее надежды были сосредоточены на принце Уэльском, ибо у него всегда находилась для нее добрая улыбка при встрече. Возможно, немного покровительственная, и в ней сквозило ощущение превосходства, но в этой улыбке было что-то защитное, а Екатерина остро нуждалась в защите.

Поэтому, когда до нее дошла весть, что ее сестра и зять находятся в стране, ее охватила безумная надежда. Прошли годы с тех пор, как она видела Хуану, но увидеть ее снова было бы чудесно. Она сможет поговорить с ней. Она заставит ее понять, каково ее положение здесь. Хуана теперь важна: Королева Кастилии. Хуана может помочь ей.

Это может стать спасением.

В состоянии полной надежд решимости она ожидала прибытия сестры и зятя.

Было назначено место встречи — Уинчестер. Ричарда Фокса, епископа Уинчестерского, уже предупредили: когда прибудет Филипп, ему следует оказать самый лучший и щедрый прием. Филипп должен чувствовать, что нет и намека на то, что он пленник. Он — почетный гость.

Филипп прибыл в Уинчестер весьма довольный поворотом событий. До него уже дошли вести, что не все его корабли погибли. Многим удалось добраться до порта, и, хотя они были повреждены, их можно было починить и вернуть в строй. Тем временем он находился в Англии и готовился встретиться с лукавым Королем; он с большим нетерпением ждал этой встречи.

Более того, он был особенно доволен тем, что оставил Хуану в Уолвертон-Мэноре в Дорсете, куда они приехали из Мелкомб-Реджиса и где их — поскольку таково было желание Короля — развлекали с такой роскошью, какую только можно было собрать.

Хуана протестовала. Она желала сопровождать его. Она не хотела выпускать его из виду. Но он был непреклонен. Кораблекрушение повлияло на нее сильнее, чем она осознавала. Она была расстроена. Она была перевозбуждена. Она находилась в слабом состоянии. Он опасался за ее здоровье.

Она смотрела на него сузившимися глазами, и он был вынужден пригрозить ей. Если она не согласится остаться и отдохнуть, он велит запереть ее. Она страдала периодическим безумием, и весь мир знал об этом. Ему не составит труда заставить людей поверить, что ее буйство стало настолько опасным для окружающих, что ее необходимо держать под стражей.

Эта угроза успокоила ее лучше, чем что-либо иное, ибо, хотя она и была Королевой Кастилии, Филипп был могущественнее, и каждый член ее свиты согласился бы с ним, что она страдает от приступов безумия.

Он успокоил ее; он был с ней ласков; он провел с ней ночь — что смягчало ее больше всего; и утром смог в одиночестве уехать в Уинчестер, предупредив ее слуг, что ей нужен долгий отдых, прежде чем пуститься в путь до Виндзора.

Наслаждаясь свободой от приторной преданности жены, он пребывал в отличной форме, готовый к приключениям; и когда он услышал, что принц Уэльский едет встречать его от имени Короля, это его весьма позабавило. Мальчику не было и пятнадцати, он был полон жизни и рвался с поводка. Филипп предвкушал занимательную встречу.

Юный Генрих тем временем репетировал, что скажет Филиппу. Филипп красив, а значит, тщеславен, полагал он. Филипп важен для его отца; следовательно, он должен относиться к нему с величайшим почтением. В то же время он должен дать Эрцгерцогу понять, что и сам он — фигура немалая: принц Уэльский, будущий король, тот, с кем придется считаться в будущем.

Они встретились во дворце Епископа и стояли лицом к лицу, улыбаясь друг другу. Речи, которые репетировал Генрих, были забыты. Он сказал:

— Что ж, милорд Эрцгерцог, вы и впрямь так красивы, как говорят.

Филипп был удивлен и развеселен.

— Милорд Принц, — ответил он, — вижу, до вас доходили рассказы обо мне, подобные тем, что я слышал о вас. И я соглашусь с вами... они не лгут. Вы именно таков, как я слышал, хотя, признаюсь, я полагал, что это по большей части лесть.

Лучшего начала и быть не могло. Филипп точно знал, как угодить мальчику, и пустил в ход все свое немалое обаяние.

Что до юного Генриха, он был в восторге; он чувствовал, что его первая дипломатическая миссия увенчалась полным успехом.

Прежде чем они сели за роскошный банкет, приготовленный слугами Епископа, они уже стали лучшими друзьями. Филипп объяснил, что оставил Хуану позади, чтобы она набралась сил после страшного испытания на море. Генрих хотел услышать о кораблекрушении и слушал рассказ Филиппа как завороженный.

Это было драматично. Генрих представлял этого молодого человека — который уже стал для него героем, — отдающим приказы на палубе.

— Мы думали, что пришел наш последний час. Тогда я взмолился Богу. Я встал на колени и просил сохранить мне жизнь. Я верю — быть может, вы сочтете, что я неправ, — что у меня еще есть работа здесь, на Земле, и время покинуть ее еще не пришло.

Генрих возразил, что вовсе не считает Эрцгерцога неправым, и Бог, должно быть, понял это.

— Я поклялся Деве Марии, что совершу два паломничества, если она заступится за меня. Я обещал ей, что отправлюсь в ее церкви в Монтсеррате и Гваделупе и воздам ей почести там, если она лишь умолит Бога спасти мне жизнь.

— И она это сделала, — сказал Генрих; глаза его блестели от религиозного пыла. Рыцари вызывали еще большее восхищение, если сочетали набожность с отвагой.

— С того мгновения ветер стих. Дождь унялся настолько, что мы смогли разглядеть очертания английского берега, — продолжал Филипп.

Это было не совсем правдой, но Филипп не мог удержаться от того, чтобы не драматизировать историю для столь завороженного слушателя.

— Вмешались Небеса, — набожно произнес Генрих.

— Истинно так, мой Принц. Мы высадились на берег, хотя должен признаться, поначалу жители выглядели немного свирепо.

— Их следует наказать за это, — сказал Генрих, и его маленький рот жестко сжался.

— Нет, нет. Они защищали берега своей страны. Откуда им было знать, что я друг? Я мог быть захватчиком. Не вините своих добрых людей, милорд Принц. Скорее благодарите их. Они будут хорошо охранять ваш остров. А лучший дар, который правитель может получить от своего народа, — это верность.

— Думаю, люди будут верны мне.

Филипп положил руку на предплечье мальчика.

— В вас видны задатки великого правителя. Это мне яснее, чем этот кубок вина.

Как же сиял Генрих! Как он восхищался Эрцгерцогом! Тот был так хорош собой, так обаятелен, и Генрих был рад узнать, что, хотя ему самому еще нет пятнадцати и можно ожидать, что он подрастет еще на несколько дюймов, он уже сейчас одного роста с Филиппом.

Он спросил о Хуане. Филипп объяснил, что она страдает от истощения и что он настоял, чтобы она осталась пока позади и проделала путь до Виндзора медленнее.

Генрих сказал:

— Я с нетерпением жду встречи с сестрой леди Екатерины.

— Ах... да, конечно.

Генрих плотно сжал губы. Отец предупреждал его не говорить о Екатерине. Это были ее близкие родственники, и тема обращения с ней в Англии могла быть опасной.

Генрих мимолетно гадал, что Король намерен делать с Екатериной; но он был слишком увлечен этим очаровательным собеседником, чтобы позволить ей вторгнуться в разговор. Кроме того, она была запретной темой. Но сам этот факт вызывал у него желание говорить о ней.

— Ваша жена принесла вам огромные владения, — сказал Генрих; и ему пришло в голову, что если бы Екатерина была старшей, она могла бы принести Кастилию ему. Он был уверен, что тогда не было бы всей этой неопределенности с его браком.

Наконец они удалились на покой, ибо на следующее утро им предстояло выехать рано. К тому времени все вокруг отметили прекрасное товарищество между ними.

Казалось, эрцгерцог Австрийский и принц Уэльский были друзьями всю жизнь, и никто бы не догадался, что впервые они встретились лишь накануне.

Путешествие было приятным. Оба они были молоды и достаточно здоровы, чтобы их не тревожила зимняя погода, и, приблизившись к Виндзору, они увидели короля Генриха с великолепно одетой свитой, едущего им навстречу.

Король Генрих, царственный в пурпурном бархате, составлял разительный контраст с одетым в черное Эрцгерцогом и его довольно мрачной свитой. Король снял шапку и порадовался, что принял меры предосторожности, надев капюшон с шапкой поверх, чтобы ее можно было снять, оставив уши закрытыми, ибо ледяной ветер пробирал насквозь, а в эти дни его мучили многие ревматические боли.

— Здесь слишком холодно, чтобы задерживаться, — сказал он Филиппу, — но я скажу вам, что радуюсь, видя вас. Вы столь же желанный гость, как и мой сын. Он, я и все мое королевство — к вашим услугам.

Филипп ответил, что глубоко тронут столь душевным приемом, и, заняв место между Королем и принцем Уэльским, поехал с ними к замку.

Екатерина наблюдала из окна. Она надеялась присутствовать в большом зале, чтобы поприветствовать сестру и ее мужа, но никто не предложил ей этого, и, страшась отказа, она осталась в своих покоях.

«Но я увижу Хуану, — твердила она себе. — Из этого непременно должно выйти что-то хорошее».

Она выглянула из окна. Она увидела троих мужчин. Но где же Хуана? Ей стало страшно. Почему люди вечно шепчутся о ее сестре? Она знала, что Хуана необузданна. Она всегда была такой. Лишь их матушка умела с ней совладать. Но бывали времена, когда Хуана была любящей сестрой, доброй и даже нежной, всегда готовой выслушать чужие беды.

Но где же Хуана сейчас?

В дверь тихо поскреблись, и вошла девочка. Это была принцесса Мария — младшая дочь Короля, которой было около десяти лет. Мария стала очень красивой — пожалуй, самой красивой из всех детей Короля. Эта красота передалась от Дома Йорков, а вместе с ней и жизненная сила, проявившаяся в Генрихе, Маргарите и Марии.

Мария была мягкосердечной, более ласковой, чем ее сестра Маргарита, и проявляла дружелюбие к Екатерине, которую смутно жалела — главным образом потому, что у той никогда не было новых платьев, и она, казалось Марии, находилась в какой-то опале — опале, в которой сама не была виновата.

Сейчас Мария была очень взволнована.

— Они здесь! — вскричала она. — Будет грандиозный пир. Я пойду. У меня есть дозволение отца. Я буду играть на лютне и клавикорде, и все скажут, какая я умница. Быть может, я буду танцевать. Быть может, Генрих потанцует со мной.

Мария умолкла. Она снова проявила бестактность. Ей не следовало упоминать Генриха, потому что Екатерина хотела выйти за него замуж, а она не была уверена, хочет ли он жениться на ней, и было много шума из-за какого-то приданого, что очень огорчало Екатерину.

— Я надеялась увидеть сестру, — сказала Екатерина. — Разве ее нет среди прибывших?

— О, королева Хуана... — Мария едва не сказала «Безумная Хуана», но вовремя вспомнила, что та приходится Екатерине сестрой. — Она осталась позади... Ей нужно отдохнуть...

Голос Марии затих. Затем она подбежала к окну.

— Они выглядят очень скучными, — сказала она, — кроме моего отца... и Генриха, конечно...

Екатерина думала: «А что, если меня пригласят на пир? Достаточно ли велика моя рубиновая брошь, чтобы скрыть штопку на бархатном платье?»

Но она не слишком всерьез думала о том, что надеть. Одна мысль неотступно билась в ее голове: «Где Хуана?»

***

Король ввел гостя в замок. На ходу он поздравил Эрцгерцога со спасением и заверил его в собственном восхищении таким исходом.

— Я давно желал побеседовать с вами, милорд Эрцгерцог, и теперь судьба, пусть и столь грубым образом, удовлетворила мое желание.

Филипп ответил столь же любезно. Он может лишь радоваться своему кораблекрушению, раз оно привело к этой счастливой встрече.

Парадные покои замка были великолепны, и Филипп восхитился ими. Затем Филиппа проводили в самые роскошные покои из всех, обитые золотой парчой и алым бархатом, и, поскольку они были щедро украшены розами Тюдоров, Филипп понял, что Король уступает ему королевскую спальню.

Испокон веков у королей был обычай: желая оказать особую честь, они уступали эти самые интимные из своих покоев. В средние века от гостя часто ожидалось, что он разделит ложе с Королем. Позже этот обычай немного изменился, и теперь было принято освобождать гостя от совместного сна и предлагать лишь спальню.

Но это была поистине величайшая честь, и Филипп был в восторге.

Король понял, что исключить Екатерину из празднеств не удастся; но тот факт, что ее сестру Хуану оставили позади и она прибудет позже, указывал на то, что ему не стоит слишком беспокоиться по поводу обращения, которое Принцесса получала в Англии.

Со своей обычной проницательностью он составил мнение о Филиппе. Амбициозен, в меру хитер, любит роскошь, отчасти распутник — молодой человек, с которым таким, как он, будет нетрудно управиться; и он намеревался извлечь из этого визита максимальную выгоду.

Юный Генрих уже поддался обаянию гостя. Не было нужды предупреждать его, чтобы он льстил молодому человеку; он делал это неосознанно. Король с тревогой подумал: «Между ними есть сходство. Станет ли Генрих таким, как Филипп, когда взойдет на трон?»

Но Король надеялся, что до этого еще далеко, хотя ревматизм причинял ужасную боль, особенно в такую ненастную погоду. Но время у него еще было; если он сможет найти жену, то почувствует себя обновленным.

Екатерина получила послание. Ей надлежало явиться на пир.

Ее надежды окрепли благодаря перемене в отношении Генриха к ней, когда ее представили зятю; Филипп обнял ее, и надежды эти взмыли ввысь. Она гадала, когда ей представится возможность поговорить с ним.

Она была благодарна судьбе, что у нее еще остались незаложенные драгоценности, и ей удалось сохранить одно черное бархатное платье в сносом состоянии. Облачившись в него и надев украшения, она поверила, что успешно скрыла свою нищету.

Генрих с гордостью представил Эрцгерцогу свою дочь Марию, и даже его выражение лица немного смягчилось при виде этого прелестного создания. Он не мог не гордиться своими детьми. В нем было сильно желание иметь их больше. Возможно, он мог бы поговорить с Филиппом о невесте. Имя сестры Филиппа, Маргариты, уже упоминалось ранее. Быть может, удастся быстро уладить это дело, ибо это была бы идеальная партия.

Он был приветлив с Екатериной, называя ее своей дочерью, что заметили все вокруг, гадая, указывает ли это на то, что возможность ее брака с принцем Уэльским все еще сохраняется, или же это делалось лишь ради Филиппа.

Так начался пир, и беседа текла с величайшей любезностью между Филиппом и его свитой, Королем, принцем Уэльским и всеми теми вельможами, что прекрасно сознавали желание Короля подружиться с гостем.

Принцесса Мария очаровала общество игрой на лютне и клавикорде, как и обещала; и она танцевала ко всеобщему восхищению. Король предложил, чтобы Екатерина станцевала один из своих испанских танцев и чтобы одна из ее дам сопровождала ее в танце.

Для Екатерины это было словно возвращение в те приятные дни далекого прошлого, когда с ней обращались согласно ее рангу.

Мария подошла к ней после танца и, взяв за руку, повела к возвышению в конце зала, где восседали королевские особы. Король не возражал, но одарил и ее улыбкой, предназначенной дочери.

Юный Генрих улыбнулся ей, почти собственнически и, возможно, с искренней любовью. Она была счастлива, как не была уже долгое время.

Она села рядом с Филиппом, и сердце ее учащенно забилось от надежды. Он улыбался ей довольно рассеянно, словно мысли его витали где-то в другом месте.

— Я была огорчена, не увидев свою сестру, — сказала она.

Голос его был холоден.

— Ей нездоровилось после такого испытания. Я беспокоился о ее здоровье и настоял, чтобы она отдохнула перед поездкой.

Это прозвучало так, словно он очень заботился о Хуане, и Екатерина прониклась к нему теплотой.

— Я буду с нетерпением ждать встречи с ней. Не сомневаюсь, она скоро присоединится к нам.

— Несомненно, так и будет, — сказал он.

Она думала: «Если бы я могла поговорить с ним тайно. Если бы могла попросить его передать послание моему отцу... такое, о котором Король не узнал бы. Возможно, он мог бы принести мне облегчение. Если бы отец знал, как скудно меня содержат...»

Она попытается. Но как поговорить с ним наедине? Может быть, во время танца?

— Милорд Эрцгерцог, — тихо произнесла она, — для меня было бы великой честью, если бы вы и я станцевали вместе.

Он повернулся к ней; глаза его были холодны.

— Миледи, я всего лишь простой моряк. Вы не захотите танцевать со мной!

Повисло краткое молчание. Екатерина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Это было оскорбление — и нанесенное умышленно.

Молчание на возвышении длилось недолго. Принц Уэльский выглядел растерянным. В нем боролись желание защитить Екатерину и полная зачарованность новым другом. Екатерине не следовало приглашать его на танец; ей нужно было ждать, пока Филипп сам пригласит ее. Генрих предпочел забыть об этом происшествии.

Король же, напротив, прекрасно все заметил. Это сказало ему о многом. Филипп вырвался от Хуаны; с Екатериной он обошелся так, словно считал ее особой незначительной.

Это было показательно. Значит, Королю тоже не стоит с ней церемониться, и он был этому рад. Он испытывал некоторое беспокойство по поводу того, что сестры могут обсуждать, оставшись наедине. Теперь же он поверил, что Филипп не станет возражать, если он отошлет Екатерину прочь. Впрочем, пожалуй, стоит позволить ей самую короткую встречу с сестрой.

***

На следующий день в покои Екатерины пришла принцесса Мария. Она слегка надула губки, и Екатерина гадала, что же ее обидело, ибо при Дворе она была довольно избалована — как и брат с их старшей сестрой Маргаритой, она любила, чтобы все было по ее нраву. Сейчас ее что-то расстроило, и она явно пришла рассказать об этом Екатерине.

Вскоре все выяснилось.

— В конце недели я должна уехать в Ричмонд.

— О... но ты же любишь Ричмонд.

— Я люблю Ричмонд, но не тогда, когда в Виндзоре происходит все это веселье. Здесь будет Эрцгерцог, будут балы, банкеты и всякие захватывающие события, а меня здесь не будет, чтобы насладиться ими. — Она бросила быстрый взгляд на Екатерину. — И, — добавила она, — вас тоже.

Екатерина посмотрела на нее в изумлении.

— Потому что, — продолжала Мария, — вы поедете со мной. Мы уезжаем вместе... в Ричмонд.

— Но кто это сказал?

— Такова воля моего отца, чтобы мы уехали.

— Но... моя сестра скоро прибудет...

— Я знаю. Но мы должны ехать. Быть может, ваша сестра приедет в Ричмонд, чтобы повидаться с вами.

— Она приедет сюда... а меня здесь не будет, чтобы встретиться с ней. О, это так несправедливо. Почему все делается лишь для того, чтобы причинить мне боль?

Мария подошла к Екатерине и обняла ее.

— Я тоже не хочу ехать в Ричмонд, — сказала она.

Екатерина смотрела на красивое личико с обиженно надутыми губами. Нет, Мария просто не хотела пропускать балы и пиры. «А я не увижу сестру», — подумала Екатерина.

И тут ее посетило ужасное подозрение, что все это было спланировано именно потому, что Король не желал ее встречи с сестрой. Он знал, как горько она будет жаловаться. Разве не доносила она до его ушей много раз сведения о своем плачевном положении? Не то чтобы он слушал.

О, жизнь жестока. Не может быть, чтобы теперь ее лишили встречи с Хуаной.

Несколько дней прошли в самых пышных увеселениях, а Хуана все не ехала. Слуги Филиппа, несомненно, уважили его желание, чтобы путешествие Хуаны к нему было очень медленным. Она прибыла лишь за день до того, как Екатерина и Мария должны были отбыть в Ричмонд.

«Удача наконец-то хоть немного на моей стороне, — подумала Екатерина. — По крайней мере, я ее увижу».

С великой радостью она встретила сестру.

Некоторое время они смотрели друг на друга в изумлении. Обе сильно переменились с момента последней встречи. Екатерина заметила дикий блеск в глазах Хуаны. Она видела его и раньше, но теперь он стал заметнее. Сестра значительно постарела. Разумеется, она должна была измениться; она была совсем юной девушкой, когда покинула дом, чтобы выйти замуж за Филиппа.

Хуана тоже увидела новую Екатерину. Неужели это Каталина, довольно тихая младшая сестренка, которая всегда так страшилась будущего, что оторвет ее от матери? Бедная печальная маленькая вдова! Она и впрямь выглядела так, словно носит траур.

— Мы должны побыть вместе... нам нужно поговорить, — сказала Екатерина. — Мне так много нужно тебе сказать. Ты отправишься в Кастилию.

— Да, — ответила Хуана. — Мы едем заявить права на корону, которая теперь моя.

— Ты королева Кастилии, Хуана, как и наша матушка. Трудно представить кого-то на ее месте.

— Наш отец заменил ее в своей постели, — со смехом сказала Хуана. — Говорят, его новая жена молода и красива, а он — весьма потакающий муж.

Екатерина вздрогнула.

— Желаю ему радости с ней! — воскликнула Хуана. — Корона у меня. Этого он отнять не может.

— Хуана, когда увидишь нашего отца, я хочу, чтобы ты поговорила с ним обо мне.

— Что ты думаешь о Филиппе? — спросила Хуана. — Видела ли ты когда-нибудь столь красивого мужчину?

— Он, безусловно, очень хорош собой. Видишь ли, Хуана, у меня здесь нет никакого положения. Говорят, я должна выйти за принца Уэльского. Мы прошли через церемонию... но выйду ли? Что говорит наш отец об этом деле?

— Насколько я знаю, он ничего не говорил.

— Но... я его дочь.

— Думаю, он не рад, что корона досталась мне. Он всегда хотел ее, знаешь ли. Он женился на нашей матери ради нее. Но теперь она у меня... и у меня есть Филипп. Филипп любит меня... потому что у меня корона Кастилии. — Она схватила Екатерину за руку и крепко сжала ее. — Не будь у меня короны Кастилии, он бросил бы меня завтра же.

— О нет...

— Да, да, — вскричала Хуана. Безумие в ее глазах было совершенно очевидным. — О, он так прекрасен, Екатерина. Он самое прекрасное создание на Земле. Ты понятия не имеешь. Что ты знаешь о таких мужчинах, как он? Твой Артур... что за человек он был?

— Он был добрым и мягким, — быстро сказала Екатерина; ее начинала тревожить эта дикость Хуаны. Она всегда была такой. Когда в детстве, в королевской детской, у нее начинались приступы, приходила мать. Она всегда умела успокоить Хуану.

— Меня так просто не отбросишь, — сказала Хуана. Затем она начала рассказывать Екатерине, как отрезала золотые волосы любовнице Филиппа. Она начала безудержно смеяться. — Я обрила ей голову. Ты бы видела ее, когда мы с ней закончили. Мы связали ее по рукам и ногам. Ее визги были такими, что любой поверил бы, будто мы рубим ей голову, а не волосы. Она выглядела так странно... когда мы закончили. Мы сбрили все подчистую. О, это было так смешно...

— Хуана, Хуана, не смейся так громко. Хуана, успокойся. Я хочу поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты поговорила с нашим отцом... Я хочу, чтобы он знал, как я здесь живу. Я не могу так больше... Он должен что-то сделать. Помоги мне, Хуана. Помоги мне.

Мечтательное выражение появилось в глазах Хуаны.

— Он от меня не уйдет, — сказала она. — Он не сможет, правда? Пока у меня есть корона Кастилии. Он угрожал мне. О, маленькая Каталина, ты понятия не имеешь... он бы упек меня... если бы мог. Он попытается... но я ему не позволю. Я Королева Кастилии. Я... я... я...

Екатерина закрыла глаза; она не хотела смотреть на сестру. Она поняла, что ждать помощи от нее безнадежно. Возможно, и к лучшему, что на следующий день она уезжает в Ричмонд.

***

Король с облегчением воспринял отъезд Екатерины. Он не думал, что от нее исходит большая опасность, но был человеком осторожным и не любил рисковать. Филипп явно не был склонен выслушивать ее жалобы, а что касается ее сестры, та была не в том состоянии, чтобы вникать в них. И все же было лучше, чтобы ее не было при Дворе. В любом случае, она была источником неловкости; да и одежда ее была решительно убогой. Он не хотел, чтобы возникали неприятные вопросы.

Были и другие темы для обсуждения. Он не видел причин, почему бы Филиппу не заключить с ним определенные брачные договоренности перед отъездом. У Филиппа была богатая сестра Маргарита. Ее имя уже упоминалось ранее, но были обычные увертки. Было и другое дело. Даже более важное. Он не почувствует себя по-настоящему спокойно, пока Эдмунд де ла Поль не окажется в безопасности в Тауэре. Тревожно было сознавать, что он бродит по континенту. Никогда нельзя быть уверенным, кто встанет под его знамена, если он попытается вернуться и заявить права на трон.

Посланная небесами возможность привела Филиппа к этим берегам. Он не был бы Генрихом Тюдором, если бы не извлек максимум пользы из этой удачи.

Прежде всего, он должен сделать Филиппа своим другом. Молодой, красивый, падкий на лесть — это не должно составить труда. Юный Генрих был очень полезен. Они вдвоем ездили на соколиную охоту и травили дикого вепря; казалось, они очень хорошо понимают друг друга. Принц Уэльский повзрослел за последние несколько месяцев. В этом году ему пятнадцать. Возможно, рановато для брака, но, может быть, они с Филиппом могли бы обсудить женитьбу мальчика. В конце концов, Филипп был не в лучших отношениях с Фердинандом, хоть тот и был его тестем; и он, безусловно, не выказывал сочувствия Екатерине. Существовало множество возможностей, и Король решил испробовать их все.

Прежде всего, он собирался оказать Эрцгерцогу величайшую честь, какую только мог. Он намеревался посвятить его в Рыцари ордена Подвязки.

Филипп был очарован и готов обсуждать все, что желал Генрих, выказав полную готовность уступить просьбам Короля.

Он сказал, что будет счастлив, если Генрих возьмет в жены его сестру Маргариту, эрцгерцогиню Савойскую, и выразил уверенность, что она будет вне себя от радости приехать в Англию.

— Уверен, Максимилиан никогда не позволит дочери приехать без приданого.

— Мой отец настоит на том, чтобы дать ей приданое, достойное ее ранга.

Глаза Генриха блеснули. Он не удержался и осторожно назвал цифру.

— Где-то в районе тридцати тысяч крон, — пробормотал он.

Филипп и глазом не моргнул. Эта цифра показалась ему вполне вероятной, сказал он.

О да, несомненно, такой гость был достоин ордена Подвязки.

Церемония состоялась в часовне Святого Георгия, и юному Генриху выпала честь закрепить знаки отличия на ноге Филиппа; дружба была скреплена еще прочнее, когда был подписан брачный контракт между Генрихом и эрцгерцогиней Маргаритой.

Это был поистине незабываемый визит.

Но был один вопрос, от которого Филипп уклонялся: возвращение графа Саффолка.

Это дело ему придется обсудить с Императором, сказал он.

— О, милорд, — рассмеялся Генрих, — последнее слово останется за вами, не так ли?

Филиппу претило признавать, что это не так.

— Вам решать, — продолжал Генрих. — Мы знаем, что ваше слово — закон. Саффолк — предатель. Я хочу видеть его здесь, под замком.

Филипп, казалось, задумался, и в глазах его появилось рассеянное выражение. Наконец он легкомысленно произнес:

— Не сомневаюсь, милорд, что вы могли бы убедить Саффолка вернуться.

— Клянусь, он сам захочет вернуться. Быть изгнанным из своей страны... не иметь возможности вернуться... — Генрих многозначительно умолк. — Что ж, вы сейчас здесь... удерживаемый узами дружбы, и можете прекрасно представить, что бы вы чувствовали, если бы по какой-то причине не могли вернуться в свою страну.

Филипп мгновенно насторожился. Он давно понял, что Генрих — хитрый старый лис. Был ли намек за этим бесстрастным выражением лица? Что значила вся эта дружба? Филипп никогда не питал на этот счет больших иллюзий. Он был восхищен приемом, потому что знал: это означает, что Генрих считает его великой силой в Европе. Но Король мог перемениться. Филипп представил, что его держат здесь ради выкупа. Сколько готов заплатить его отец, чтобы спасти его? Несомненно, много, а Генрих славился тем, что любил деньги больше всего на свете.

Филипп сделал вид, что размышляет. Он медленно произнес:

— Что ж, не сомневаюсь, с этим можно что-то сделать. Саффолк был гостем моего отца. Ему было трудно отказать ему в убежище... но я совершенно не сомневаюсь...

— Было бы приятно уладить это маленькое дело раз и навсегда. Я всегда питал отвращение к предателям.

«Именно так король Ричард назвал бы вас», — подумал Филипп.

Но это было давно. У Генриха была власть удержать его здесь, а Филипп рассчитывал покинуть Англию очень скоро. Его корабли были готовы. Приятная интерлюдия подходила к концу, и теперь Тюдор начинал показывать себя не только как любезный хозяин.

Какое значение имел Саффолк? Пусть попытает счастья. Филипп холодел от страха при мысли о том, чтобы стать здесь пленником.

Он уступил в вопросе брака, хотя мог представить, что сестра, вероятно, откажет стареющему жениху. Какое это имело значение? Он сказал, что уладит соглашение. Большего он сделать не мог. А теперь Саффолк.

— Клянусь, — сказал он, — если вы пообещаете сохранить ему жизнь, он не попытается сбежать, когда мы скажем ему, что ему больше не рады.

Генрих улыбнулся. Он не желал публично казнить Саффолка. Он хотел, чтобы этот человек был здесь, в Англии, под замком. Держать его узником в Тауэре для начала вполне подойдет.

— Я заключу сделку, — сказал Генрих. — Я обещаю сохранить ему жизнь. Но он нужен мне здесь.

— Уверен, это можно устроить, — ответил Филипп.

— Мой добрый друг, я знал, что могу на вас положиться.

Филипп сказал, что дружба между ними должна крепнуть, и он счастлив отметить, что они с принцем Уэльским были в самых лучших отношениях с самого начала их знакомства. Его глубоко опечалит отъезд от этих дружественных берегов, но Генрих поймет: человек в его положении не может пренебрегать долгом, как бы сильно ни было искушение сделать это.

С наступлением лучшей погоды Филипп начал готовиться к отъезду; Генрих дал ему письменное обещание, что жизнь Саффолка будет сохранена, и Филипп выслал эмиссаров вперед, чтобы уладить это дело.

В конце марта Саффолк вернулся в Англию, и Генрих приказал провести его по улицам Лондона по пути в Тауэр. Он хотел внушить народу, что пытаться восстать против сильного короля — безумие.

Когда Саффолк был надежно упрятан в Тауэр, Король послал за принцем Уэльским и поговорил с ним наедине.

— Еще один враг надежно заперт под замком, — сказал он, — или так надежно, как только может быть под замком.

— Только потеряв голову, человек перестает быть угрозой, — сказал юный Генрих, плотно сжав губы. Он всегда глубоко беспокоился о любом, кто пытался посягнуть на корону.

— Я дал обещание, что он будет жить, — сказал Король. — Филипп настоял.

— Полагаю, он обещал Саффолку охранную грамоту.

Генрих в каком-то смысле был простодушен, подумал Король. Он еще не ведал о людском коварстве. Он возвел Филиппа в ранг героя, а это означало, что он не мог заподозрить его ни в каком бесчестном поступке. В некоторых отношениях это была приятная черта, но он научится и перерастет это. В данный момент это было мило, и, возможно, этому следовало позволить сохраниться... на какое-то время. Пусть мальчик усвоит свои собственные горькие уроки.

— Я дал ему свое обещание, — сказал Король. — Мое обещание... но ты своего не давал.

Принц был немного озадачен. Король ненавидел упоминать о собственной смерти, но бывали времена, когда это было необходимо и когда юному Генриху нужно было внушить, что однажды он возьмет бразды правления в свои руки.

— Никогда не разумно оставлять в живых тех, кто воображает, что имеет права на трон, — особенно когда они в родстве с королевским домом, как Саффолк.

— Вы имеете в виду...

— Я дал свое обещание. Ты своего не давал... Если решать придется тебе... Генрих, сын мой, постарайся избавиться от любого, кто может доставить неприятности и тем самым преградить путь к доброму правлению.

Генрих медленно кивнул. Отец говорил ему: «Когда я умру и ты станешь Королем, избавься от Саффолка... и любого, кто из-за королевской крови думает, что имеет права на трон».

Жизнь Екатерины вернулась в привычное русло. Надежды, возникшие с визитом Филиппа и Хуаны в Англию, пошли прахом. Единственным утешением было то, что нынешние условия не могли длиться долго. Принцу Уэльскому исполнилось пятнадцать — возраст, когда от него можно было ожидать женитьбы. Если он женится на другой, что ей делать? Что она сможет сделать? Она представляла, что все, что ей останется, — это уйти в монастырь и посвятить себя молитвам и размышлениям.

При всей своей набожности, она этого не хотела. Она хотела детей, счастливой супружеской жизни, и знала, что ее единственная надежда — принц Уэльский.

Всякий раз, когда она видела его, он замечал ее; он улыбался ей собственнически, но ей чудилось, что в его глазах читалось требование благодарности. Она была благодарна, ибо знала, что, будучи добрым к ней, он идет против воли отца; но здравый смысл подсказывал ей, что даже принц Уэльский должен понимать: он женится на ней только в том случае, если не подвернется какой-нибудь другой неотразимый проект. Она слышала шепотки, что ему прочат Элеонору Кастильскую.

Единственным утешением было то, что скоро она все узнает.

Затем пришли ужасные вести из Испании. Филипп и Хуана прибыли в Кастилию, где Кортесы признали Хуану Королевой; Филипп получил лишь ранг консорта, что не могло его обрадовать. Тщетно он протестовал, утверждая, что Хуана безумна; народ Кастилии принял ее как дочь великой королевы Изабеллы, свою истинную Королеву. Филиппу пришлось осознать, что, будучи эрцгерцогом Австрийским, он был всего лишь консортом Королевы Кастилии.

На заднем плане маячила еще одна зловещая фигура. Это был Фердинанд. Генрих часто улыбался про себя, размышляя о своем старом враге. Что чувствовал Фердинанд — он, кто благодаря Изабелле был королем Кастилии, а теперь оказался всего лишь королем Арагона?

У Филиппа, несомненно, были враги, и трагедия настигла его в Бургосе. Никто точно не знал, как это случилось, но полагали, что все началось во время игры в мяч, в которой Филипп преуспел. Разгорячившись после игры, он потребовал освежиться и жадно испил из поданного ему кубка. Вскоре после этого он почувствовал себя дурно, а когда люди спрашивали друг друга, кто поднес ему тот кубок, никто не мог вспомнить. Филипп был очень плох и оставался в таком состоянии несколько дней. Сама Хуана ухаживала за ним. До Екатерины дошли слухи, что за время болезни сестра изменилась. Как ни сильна была ее тревога, она все же обрела спокойствие и сидела у постели Филиппа день и ночь, никому не позволяя, кроме себя, следить за приготовлением его пищи. Несмотря на ее заботу, однажды утром она обнаружила на его теле черные пятна, и в тот же день он скончался.

Говорили, что он умер от лихорадки, но все подозревали яд. Дело не расследовали слишком тщательно, поскольку все помнили, что в то время в Бургосе находился посланник Фердинанда; а со смертью Филиппа, при малолетнем Карле и безумной Хуане, регентом Кастилии становился Фердинанд.

Король Генрих был поражен этой вестью. Принц Уэльский проливал слезы. Филипп был так молод, так красив, так полон жизни, что невозможно было помыслить о нем как о мертвеце... да еще и почти наверняка отравленном. Юный Генрих хотел отправиться в Бургос, чтобы расследовать это дело, найти убийцу и подвергнуть его страшным пыткам.

— Он был моим другом, — говорил он. — Мы любили друг друга.

Чарльз Брэндон отнесся к этому с некоторой долей цинизма, но своих мыслей не высказал. Люди начинали осторожничать в разговорах с Принцем.

Король же думал: «Теперь всем заправляет этот интриган Фердинанд». И он гадал, что же станет с теми планами, которые он обсуждал с Филиппом во время его вынужденного пребывания в Англии. Как же узы дружбы? Как же брак с эрцгерцогиней Маргаритой?

Вскоре ему предстояло узнать, что Маргарита не желает выходить замуж за стареющего Короля Англии, и он был уверен, что предполагаемый брак между Элеонорой Кастильской и юным Генрихом будет отложен в долгий ящик теперь, когда власть перешла к Фердинанду.

Что вышло из всех этих пышных увеселений, устроенных для Филиппа? Генрих застонал при мысли о расходах. И что было выиграно? Он потратил столько времени, сил и, главное, денег, чтобы добиться дружбы человека, который умер, не прожив и года.

Казалось, единственным благом от того визита стало возвращение Эдмунда де ла Поля, который теперь был пленником Короля в Тауэре.

***

Король чувствовал себя очень уставшим. Ревматизм усилился, кожа желтела, и большую часть времени он чувствовал себя больным.

«Если бы я мог найти жену, — думал он, — я бы помолодел». Поразительно, но при всем, что он мог предложить — ни много ни мало корону, — было так трудно найти ту, кто захотел бы ее принять.

Почему? Было ли это знаком того, что люди думают о его правах на этот сверкающий и самый желанный предмет?

Его друзья и министры намекали, что он изменяет своей обычной мудрости, позволяя одержимости удержанием короны играть столь большую роль в его жизни. Они давали понять, что власть его крепка. Он принес много блага Англии. Он облагал богатых налогами, пока те не начинали стонать и горько жаловаться; но экономика была сильна, страна процветала. И если он требовал налоги со всех, кто мог платить — а также с тех, кто не мог, — сам он никогда не жил расточительно. Никто не мог сказать, что деньги, выжатые из его многострадальных подданных, тратились на его собственные развлечения. Он никогда не проявлял расточительности, если только глубокие размышления не подсказывали ему, что это разумно. Деньги тратились лишь тогда, когда они могли принести прибыль, превышающую расходы.

И вдруг ему пришла в голову мысль. Хуана! Теперь она вдова. Она очень привлекательна — на самом деле, даже красавица. Она Королева Кастилии. Почему бы ей не вернуться в Англию в качестве его невесты?

Он послал за доктором де Пуэблой и прощупал почву.

Де Пуэбла заметно постарел, сырой климат Англии не пошел ему на пользу. И все же он оставался, зная, что положение посредника и друга Короля Англии, пусть он и служил испанскому господину, было интереснее и прибыльнее всего, чего он мог бы достичь в Кастилии.

Де Пуэбла был несколько опешен предложением Короля.

— Милорд... она лишь недавно овдовела. Она не вполне уравновешена, в чем вы сами убедились. Более того, она остается настолько влюбленной в покойного мужа, что приказала его забальзамировать и возит его гроб с собой, куда бы ни направилась. Она только что родила дочь... Вряд ли сейчас подходящее время...

Вряд ли подходящее время! Время было больным местом Короля. Он чувствовал, как оно ускользает. Ему нужно было получить жену, и быстро.

— Она доказала, что плодовита, — сказал Король. — Она красива. Она мне очень нравится.

— Милорд, вам известно о ее душевной нестабильности.

— Душевная неуравновешенность не мешает рождению детей. Я хочу сыновей, и я хочу жену немедленно, чтобы она родила их мне.

— Я сообщу королю Фердинанду о ваших желаниях, — сказал де Пуэбла.

— И вы скажете ему, какая это блестящая перспектива для его дочери. Она станет Королевой Англии.

— Титул, на который он надеялся для другой своей дочери, — заметил де Пуэбла. Он давно сокрушался о своей неспособности устроить тот брак. Он знал, что Фердинанд рассчитывал на него, но все, о чем он мог докладывать, — это постоянные препирательства о приданом.

— Это другое дело, — продолжал Король. — Если Фердинанд не выплатит остаток этого давно просроченного приданого, я буду вынужден считать, что с браком между его дочерью Екатериной и моим сыном покончено.

«Ага, — подумал де Пуэбла. — Он отчаянно хочет брака с Хуаной. Можно ли использовать это как приманку, чтобы осуществить брак между Екатериной и принцем Уэльским?»

***

В эти месяцы Екатерина немного воспряла духом. Король написал ей, уверяя, что любит ее и не может вынести мысли о том, что она беспокоится о деньгах; он вложил двести фунтов, надеясь, что они ей помогут.

Екатерина слабо улыбнулась. Она знала, что происходит. До нее доходили обрывки сплетен. Король надеялся жениться на Хуане и по этой причине вел переписку с ее отцом. Давняя проблема с невыплатой приданого снова всплывет, и было ясно: надеясь заполучить Хуану, Король понимал, что должен поддерживать возможность брака между Екатериной и принцем Уэльским.

Все это было очень цинично, но она полагала, что должна быть благодарна за помощь, какова бы ни была причина ее оказания.

Фердинанд, давно разочарованный и подозрительно относящийся к де Пуэбле, заменил его доном Гутьерре Гомесом де Фуэнсалидой, который разительно отличался от своего предшественника — элегантный, учтивый, словом, такой, каким и ожидали видеть испанского посла. К тому же он уже служил Фердинанду при дворах Максимилиана и Филиппа, так что слыл искусным дипломатом.

Переговоры затягивались. Фердинанд прислал весть, что Хуана, которая, в конце концов, является Королевой Кастилии, отказывается расставаться с гробом покойного мужа и возит его с собой повсюду. Вряд ли можно ожидать, что она станет рассматривать возможность нового брака, пребывая в таком состоянии.

Но Король продолжал строить планы. Казалось, он цеплялся за Хуану как за свою последнюю надежду. В начале года он был совсем болен, а принц Уэльский начал вести себя так, словно уже носил корону. Он больше не был мальчиком, и люди поговаривали, что недолго осталось ждать, когда он станет Королем.

Если старший Генрих отчаянно надеялся на невесту, то младший жаждал возложить корону на собственную голову.

Максимилиан согласился, чтобы его внук Карл взял в жены младшую дочь Короля, Марию. По этому случаю состоялись грандиозные торжества, и Екатерину видели на турнирном поле сидящей рядом с Королем, и слышали, как он называл ее своей дочерью.

Стояла весна 1508 года, когда английский посланник, отправленный Генрихом в Кастилию, чтобы выяснить истинную подоплеку дипломатических игр, вернулся с вестью: Фердинанд тайно объявил, что не намерен позволять Хуане выходить замуж ни за кого бы то ни было. Она безумна, и он будет править Кастилией от ее имени.

Генрих пришел в ярость.

Он чувствовал себя все более скверно. Зима оставила его почти калекой, скрученным ревматизмом; он испытывал постоянную боль, и никто из лекарей не мог ее облегчить. Его нрав, который он так долго и восхитительно держал в узде, вырвался наружу.

Однажды к нему пришел принц Уэльский и застал отца мрачно нависающим над одним из донесений, только что прибывшим от его человека в Кастилии.

Внезапно Король начал кричать:

— Фердинанд водит меня за нос! Он и не думает присылать сюда Хуану. Он обманул меня... солгал мне. Екатерина не помогла. Она жаловалась отцу на мое дурное обращение. Они вовсе не намерены отдавать мне мою невесту...

Принц Уэльский смотрел на жалкого человека, в которого превратился его отец. Он больше не боялся его. Корона стремительно ускользала из хватки старика. То, чего он боялся с тех самых пор, как захватил ее, должно было вот-вот свершиться, только отнимет ее не какой-то претендент на трон. Это сделает Смерть.

«Я без пяти минут Король, — подумал юный Генрих. — Ждать осталось недолго».

Вслух он произнес:

— С самого начала казалось ясным, что Фердинанд не согласится на этот брак... как и Хуана.

— Что ты имеешь в виду? — вскричал Король. — Мы вели переговоры...

— Но с их стороны это никогда не было всерьез. Фердинанд не имел намерения...

— Что ты смыслишь в этих делах? Ты всего лишь мальчишка.

— Уж больше не мальчишка, милорд. — Генрих с жалостью посмотрел на ссохшегося человека с распухшими суставами, который с таким трудом шевелился в кресле, и почувствовал, как его собственная великолепная молодость побуждает его сбросить оковы. — Я осведомлен о том, что происходит. И какую важность имеет этот испанский брак? Хуана безумна, а вы, милорд, слишком стары для женитьбы.

— Слишком... стар для женитьбы... — пробормотал Король, брызжа слюной.

— Поистине так. Это...

Принц осекся, внезапно остановленный выражением ярости в бледных глазах отца.

— Как ты смеешь! — вскричал Король. — Ты... ты... молодой фанфарон... как ты смеешь!

— Я... я... лишь сказал то, что считал правдой.

— Уйди с глаз моих, — сказал Король. — Ты слишком высокого мнения о себе. Ты дерзкий мальчишка... и ничего более. Берегись. Я еще не в могиле, помни это, и корона еще не на твоей голове. Уходи, говорю я. Ты оскорбляешь меня.

Принц поспешно удалился. Он был встревожен. Он почувствовал силу Короля в том холодном взгляде и испугался, что тот замыслил что-то против него.

После ухода сына Король долго сидел в тишине, глядя перед собой.

***

Здоровье Короля немного улучшилось. Принц был покорен, стараясь слушаться отца во всем. О той сцене между ними не было сказано ни слова; но они настороженно наблюдали друг за другом.

Король был слишком реалистом, чтобы не восхищаться сыном. В Генрихе были задатки короля, и за это следовало быть благодарным. Он укрепит Дом Тюдоров. Если он сможет умерить свое тщеславие, свою расточительность, усвоит истинную цену деньгам, он справится достаточно хорошо.

Что до Принца, он восхищался отцом; он знал, что тот был великим королем и трудился в тяжелейших условиях. Он не одобрял почти ничего из того, что делал отец, но в то же время знал, что его скупость обогатила страну.

«Когда придет мое время, — думал он, — я буду наслаждаться жизнью. Я сделаю людей счастливыми. Я дам им церемонии и развлечения... состязания... турниры, и вино будет литься рекой из фонтанов. Меня не будут сдерживать эти старые скряги, Дадли и Эмпсон. Я буду знать, как угодить народу».

В грядущем июне ему исполнится восемнадцать; он станет мужчиной, и каким мужчиной — больше шести футов ростом, возвышающийся над остальными, такой красивый, что глаза женщин сияли при взгляде на него — хорош в спорте и в науках, поэт, музыкант. У него было все.

Ему казалось, что вся страна ждет того славного мгновения, когда его провозгласят Королем.

В то Рождество при Дворе царило веселье, и Король главенствовал на нем, казалось, чувствуя себя немного лучше. Лишь при ясном утреннем свете становилась заметна желтизна его кожи. Зимой он жестоко страдал от ревматизма и все еще искал себе невесту.

***

Суровая зима наконец закончилась, настал апрель. Но в том 1509 году весна пришла для Короля слишком поздно.

Принца Уэльского вызвали в королевскую спальню в Ричмондском дворце, и все поняли, что конец близок.

У ложа на коленях стояла мать Короля — маленькая и сухонькая, молящаяся за душу сына.

Она могла бы задаться вопросом, как будет жить без него, того, кто был для нее всем смыслом жизни, но в этом не было нужды, ибо она чувствовала, что ее собственная смерть совсем близка. Это было бы милосердием судьбы — забрать ее вместе с сыном.

Вошел Принц. «О, как он красив, — подумала она. — Слава Богу за юного Генриха. Это не смерть, когда остается Генрих, чтобы носить корону, чтобы наполнить Дом Тюдоров прославленными сыновьями».

Король боролся за каждый вдох и думал о своих грехах. Их было много, опасался он, но, возможно, у него были и добродетели. Он убивал... но только он мог сказать, когда это было ради блага Англии, а если это было и ради его собственного блага, что ж, он скажет и это.

Он попросит Деву Марию заступиться за него и подтвердить, что содеянное им было сделано ради его страны.

Мать смотрела на него. Она уверяла его, что он поступал правильно, что ему не нужно бояться смерти.

И тут был юный Генрих... печальный, потому что смерть печальна. И все же от него исходило сияние. Он уже ощущал корону на своей золотой голове, и это приносило ему удовлетворение... как когда-то его отцу.

Молиться следовало за юного Генриха, а не за старика. О том молиться было уже поздно.

— Милорд. — Архиепископ приблизил лицо к умирающему. — Женитьба Принца... У вас есть какие-либо распоряжения?

Повисло краткое молчание. На мгновение показалось, что к Королю вернулась жизнь. Его глаза искали глаза сына. Губы шевельнулись.

— Принц решит... — сказал он.

Так тому и быть. Когда его не станет, когда Генрих будет Королем, он будет делать именно то, что пожелает. Он не должен связывать мальчика приказами, которые тот нарушит, а затем будет вынужден придумывать замысловатые объяснения, что не проявил непокорности. Пусть делает свой выбор... свободно... как он сделал бы в любом случае.

Более того, он был жесток с Екатериной. Его совесть, молчавшая до сих пор, начала поднимать голову с укоризной.

Он закрыл глаза. Они пристально наблюдали за ним.

Затем юный Генрих встал. Он знал, что он больше не принц Уэльский. Он — Король.

Все шли, чтобы присягнуть на верность новому Королю.

Он задержал Екатерину, сказав, что хочет поговорить с ней. Она подумала, как он красив со своим новообретенным величием и подкупающим восторгом от этого.

Он взял ее руки и поцеловал их.

— Я всегда намеревался сделать тебя моей Королевой, — сказал он.

Волны радости захлестнули ее. Это была правда. Он улыбался, весьма довольный, любящий себя не меньше, чем ее. Она подумала, как он очарователен... как молод. Все несчастья последних лет отступали от нее. Этот молодой человек этими немногими словами и нежным взглядом смел их прочь.

Она никогда не забудет. Она будет благодарна вечно.

На его глазах выступили слезы. Он заметил их, и они ему понравились. Он был совершенным благородным рыцарем, спасающим даму в беде. Эту роль он любил так сильно и часто играл ее в своем воображении.

— Это радует тебя? — спросил он.

Она отвернулась, чтобы скрыть волнение; и это ему тоже понравилось.

Он обнял ее и поцеловал.

— Я никогда не забуду этот миг, — сказала она. — Я буду любить тебя до самой смерти.

Она услышала, как в садах запел зяблик. А затем раздался колокольный звон. На улицах народ ждал появления Короля и его нареченной.

— Король умер, — скажут они. — Нет больше старого скряги, а вместо него — этот прекрасный юноша, этот золотой мальчик, истинный король с головы до пят.

Его уже провозглашали.

— Боже, благослови Короля! Боже, храни короля Генриха Восьмого!