АРМИНИЙ. ПРЕДЕЛЫ ИМПЕРИИ

РОБЕРТ ФАББРИ

РАВЕННА, 37 г. н.э.

— Против ретиария Сината я даю вам секутора, Лика из Германии!

Рев одобрения заглушил голос распорядителя игр, но для Тумелика это был лишь приглушенный гул, едва пробивавшийся сквозь бронзовый шлем, сковавший его голову. Он шагнул на арену, салютуя коротким мечом десятитысячной толпе, скандирующей: «Лик! Лик!» — сокращенную форму его латинизированного имени Тумелик. Вскидывая меч в такт крикам и выставив перед собой полуцилиндрический прямоугольный щит с изображением кабаньей головы, он поприветствовал все сектора овальной арены из песчаника.

За пять лет на песке Тумеликаз быстро усвоил от своего ланисты Орозия, хозяина и тренера, как нужно работать на публику, невзирая на истинные чувства к ней: популярный гладиатор, которого поддерживает чернь, имеет преимущество в любой схватке, а в случае поражения может рассчитывать на милость. У Орозия был богатейший опыт: пятнадцать лет назад, после пятидесяти трех боев, он получил рудис — деревянный меч свободы. Сегодня Тумеликаз приблизится к этому числу на один бой, главным образом благодаря науке своего ланисты. Тумеликаз протянул меч в сторону наставника, сидевшего среди зрителей; Орозий, когда-то вызывавший страх и ненависть, а теперь — сдержанное уважение, в ответ склонил голову.

Наконец, выкрикнув положенные слова гладиатора, идущего на смертный бой, Тумеликаз отсалютовал устроителю игр, восседавшему под единственным навесом над ареной. Милостивым жестом новый префект небольшого провинциального городка Равенна показал, что готов увидеть пролитую кровь; он поправил белую тогу с узкой пурпурной каймой, указывающей на его всадническое сословие, и протянул ладони, принимая овации толпы.

Пот катился по лицу Тумелика, вытекая из-под войлочного подшлемника; он моргал, вращая головой и выискивая через два узких глазка в глухом забрале своего противника — безшлемного ретиария Сината, вооруженного сетью и трезубцем. Обнаружив врага, он впился в него взглядом, зная, что более легкий и подвижный боец попытается использовать свою скорость, чтобы исчезнуть из поля зрения. Отягощенный шлемом, щитом и широким кожаным поясом, удерживающим набедренную повязку, а также толстыми стегаными льняными наручами на правой руке и поножами на правой ноге (левую защищала наголенник из вареной кожи), секутор был сравнительно медлителен. Тумеликаз по долгому опыту знал: схватку нужно кончать быстро, пока усталость не взяла свое.

Он коснулся амулета в виде молота, висевшего на шее.

«Донар, наточи мой клинок, направь мою руку и дай мне силы, Великий Громовержец».

Рудис — деревянный жезл в руке судьи, сумма рудис, — мелькнул вниз, разделяя бойцов; толпа притихла. Резкое дыхание Тумелика, усиленное эхом внутри шлема, участилось: он пытался вытянуть как можно больше кислорода из душной атмосферы, окружавшей его. Он выставил левую ногу вперед, занеся руку с мечом так, чтобы клинок смотрел вниз на уровне глаз, и поднял щит, глядя поверх кромки на Сината. Ретиарий смотрел в ответ, щурясь от летучей пыли, оседавшей на его черных кудрях; он припал к земле, выставив вперед левую сторону своего точеного, умащенного маслом тела, поигрывая утяжеленной сетью в правой руке и прощупывая воздух трезубцем в левой, торчащей из плотной льняной защиты — кольчужный наплечник над ней довершал его скудную броню.

Рудис оставался между ними. Тумеликаз не отрывал взгляда от глаз Сината, пытаясь предугадать первый ход. Они много раз сходились в тренировочных боях в лудусе и прекрасно знали стили друг друга; однажды они уже встречались и на арене. В тот раз, пять месяцев назад, Тумеликаз победил в тяжелой схватке, в конце концов обезоружив Сината и оставив ему сморщенный шрам на правом предплечье; толпа выразила свое одобрение, даровав проигравшему жизнь. Тумеликаз тогда испытал облегчение. Хотя все гладиаторы-мечники смотрели на ретиариев свысока, не считая их настоящими бойцами в строгом смысле слова, Синат был для него настолько близким другом, насколько Тумеликаз мог позволить себе в замкнутом мирке лудуса, где людей учили без разбора лишать друг друга жизни.

«Он прыгнет влево и ударит трезубцем в мое незащищенное правое бедро», — подумал Тумеликаз, заметив едва уловимое движение глаз противника в сторону этой части тела. «Затем он метнет сеть в мою руку, когда я буду блокировать удар, пытаясь выбить меч».

Рявкнув команду к бою, сумма рудис поднял жезл; толпа взревела в предвкушении крови. Синат метнулся влево и молниеносным выпадом направил трезубец в правое бедро Тумелика. Уже ожидая этого удара, Тумеликаз резко опустил меч под углом, метя между двумя зазубренными остриями трезубца; со снопом искр и металлическим скрежетом трезубец проскользил вверх по клинку, со звоном остановившись на овальной гарде. Выбросив щит вперед, он отбил сеть, нацеленную оплести его правую руку. Напирая, Тумеликаз попытался войти в клинч, так как у ретиария для ближнего боя не было ничего, кроме пугио — короткого кинжала. Синат увидел опасность и отпрыгнул назад, оставив сеть лежать на земле перед собой подобно круглой тени, чтобы Тумеликаз споткнулся, если вздумает преследовать.

Тычок трезубцем в горло заставил Тумелика вскинуть щит, и он отступил, когда три злобных, остро заточенных шипа впились в обтянутое кожей дерево; от удара кромка щита врезалась в забрало, и звон колоколом отдался в ушах, оглушая. Он рванул щит на себя, надеясь, что трезубец застрял намертво и удастся вырвать его из хватки Сината, но оружие освободилось в тот самый миг, когда сеть накрыла его голову. Тумеликаз почувствовал, как стягивающий шнур по краям сети мгновенно начал натягиваться, грозя поймать его в ловушку. Шлемы секуторов, абсолютно гладкие, без лишних выступов, гребней или полей, были созданы так, чтобы соскальзывать с сетей ретиариев. Тумеликаз откинул голову назад, высвобождаясь из-под сети, и вскинул меч, рассекая бечевку. Он отпрыгнул, блокируя частые выпады трезубца и разрывая сеть надвое, пока не перерубил стягивающий шнур, сделав оружие практически бесполезным.

Снова трезубец врезался в щит: Синат, отбросив испорченную сеть, перехватил длинное древко обеими руками, пытаясь прикрыться. С дополнительной силой двойного хвата трезубец превратился в страшное атакующее оружие; под хриплое одобрение толпы Синат бил снова и снова, метя в незащищенные босые ноги Тумелика, принуждая того к вынужденному танцу. Секутор опускал щит все ниже, рубя мечом по металлической насадке и толстому древку, ожидая неизбежного.

И когда момент настал, он был готов.

Тройное острие резко взмыло вверх и сверкнуло над опущенным щитом, метя в основание горла; Тумеликаз пригнулся, услышав, как трезубец скрежетнул по макушке шлема, и рванулся вперед, с силой впечатывая щит в грудь противника. Воздух с взрывным выдохом вышибло из легких Сината; он пошатнулся, но обрушил древко своего оружия на плечи Тумелика, в то время как тот, в свою очередь, направил меч в сердце ретиария. Удар древка сбил прицел, и острие меча безвредно уткнулось в наплечник Сината. Оба гладиатора рухнули на землю; песок мгновенно облепил их мокрые от пота тела. Рев толпы стал еще громче: зрители предвкушали смертельную возню в грязи двух мужчин, которые совершенно очевидно держали в голове лишь одно — гибель соперника.

С костедробительным хрустом Синат снова опустил древко трезубца, сжатое двумя руками, поперек лопаток Тумелика; крякнув от боли, тот всадил кулак с зажатым мечом в незащищенный висок ретиария, одновременно давя щитом на его и без того пустую грудь, не давая вдохнуть. Он почувствовал, как Синат начал менять хват на трезубце у него за спиной, разворачивая острия, чтобы вонзить их в позвоночник. Тумеликаз взвился на колени, оседлав поверженного противника и выбив оружие из его ослабевших рук. Ослепительная белая вспышка агонии взорвалась перед глазами Тумелика, когда колено Сината с хрустом врезалось ему в промежность. Вопреки требованию всего тела согнуться пополам, чтобы защитить драгоценную плоть, он отбросил себя назад, пока боль выжигала низ живота, будто туда раз за разом в бешеном ритме вгоняли стилет. Грудь его судорожно вздымалась, желудок сжался спазмом, и рвота хлынула изо рта, забрызгивая изнутри глухое забрало.

Выхватив пугио из ножен, Синат рывком поднялся, вскочил на ноги и бросился на Тумелика. Все еще задыхаясь от боли, Тумелик сохранил достаточно самообладания, чтобы вскинуть щит, отбивая сначала клинок, а затем и тело нападавшего; он откатился влево и с трудом встал на колени, в то время как Синат рухнул на песок и с ловкостью ящерицы извернулся лицом к противнику. Опираясь на меч, как на посох, Тумелик заставил себя подняться; он был слишком слаб, чтобы помешать Синату добраться до трезубца. Теперь, с главным оружием в правой руке и кинжалом в левой, ретиарий изготовился к бою. Рев толпы был оглушительным, пробиваясь даже сквозь бронзу шлема: зрители ликовали при виде возобновившейся схватки двух бойцов, снова оказавшихся в равных условиях; и тут сквозь волну шума прорвалось скандирование: «Лик! Лик!»

Превозмогая боль и тяжесть снаряжения, куда большего, чем у противника, Тумелик понимал: нужно заканчивать, пока усталость не лишила его возможности нанести точный удар. Он позволил щиту обвиснуть, руке с мечом — безвольно опуститься, а коленям — слегка подогнуться, будто силы окончательно оставили его. С победным рыком ретиарий рванулся вперед, нацелив трезубец в грудь. Быстрым, жестким движением Тумелик сбил щитом оружие врага в сторону и рубанул мечом снизу вверх по следующему за ним кинжалу, отправляя тот в полет с пронзительным звоном; продолжая движение правой руки, он с размаху всадил кулак, все еще сжимающий рукоять меча, в лицо Сината, расплющив его нос с влажным хрустом ломающегося хряща. Ретиарий опрокинулся навзничь, отмечая свой путь в воздухе кровавым следом; трезубец вылетел из ослабевших пальцев, и тело с глухим, вышибающим дух ударом рухнуло на арену. Тумелик навис над жертвой. Синат взглянул на него снизу вверх и тут же поднял указательный палец правой руки в знак сдачи; сумма рудис опустил свой жезл поперек груди Тумелика, останавливая бой. Гладиатор жадно, рваными глотками втягивал пропахший рвотой воздух; едкий пот заливал глаза, пока он смотрел на человека, который был почти другом, лежащего побежденным у его ног.

Теперь судьбу Сината должен был решить устроитель игр, оценив настроение толпы.

Хор «Лик! Лик!» не умолкал. Тумелик поднял меч в сторону устроителя игр жестом, понятным всем присутствующим: жизнь или смерть? Префект медленно поднялся, прижав кулак правой руки к груди, и обвел взглядом амфитеатр.

Настроение толпы переменилось; поначалу медленно, но затем неумолимо скандирование превратилось в: «Смерть! Смерть!» У толпы была долгая память, и они не собирались щадить того, кто дважды проиграл одному и тому же противнику.

На лице Сината отразилось понимание приговора — хладнокровное убийство; он медленно повернул голову к устроителю, и их взгляды встретились. Выдержав паузу, пока толпа затихала, префект Равенны вытянул правую руку вперед: кулак сжат, большой палец плотно прижат к нему, имитируя меч в ножнах. Выждав мгновение для пущего эффекта, пока над овалом арены повисла тишина, он глубоко вдохнул, упиваясь властью над жизнью и смертью, и резко оттопырил большой палец горизонтально в сторону, словно обнажая клинок: знак смерти.

Синат с грустной улыбкой смирения посмотрел на Тумелика и опустился на одно колено.

Толпа взвыла от восторга; многие, заметно возбудившись под туниками, ублажали себя — кто-то яростно, кто-то с неспешным смаком — глядя, как ради их удовольствия гаснет еще одна жизнь.

Тумелик поднял меч высоко над головой и медленно повернулся вокруг своей оси; отвращение, написанное на его лице, было скрыто шлемом, но глаза впивались в каждого зрителя: пекари, клерки, мелкие чиновники, профессиональные лизоблюды, лавочники, шлюхи мужского пола, торговцы и прочие — все столь же далекие от воинского духа, как и их женщины. Бесполезный жир империи, чьим единственным оправданием существования был лишь физический факт рождения. И они выли, требуя смерти человека, способного оборвать большинство их жалких жизней меньше чем за десять ударов сердца. Ради этого римляне ковали свою империю? Чтобы трусливые и дряблые могли проживать свои воинственные фантазии чужими руками, изливая семя, пока кровь лучших людей льется на песок?

Тумелик подошел к Синату и встал перед ним.

Приговоренный ретиарий крепко обхватил руками свое правое бедро и поднял голову, глядя прямо в глаза палачу.

— Сделай это чисто, друг мой.

— Ты не хочешь взять оружие в руку?

— Нет, я иду другим путем, нежели ты; мой ведет к Паромщику, а не в Вальхаллу.

Тумелик склонил голову, перехватил меч и упер острие вертикально в точку между основанием шеи и ключицей Сината, рядом с наплечником; левая рука легла поверх правой на навершие рукояти.

Шум толпы достиг немыслимого предела.

Синат сглотнул, бросил короткий взгляд на солнце, пылающее в безоблачном синем небе, и кивнул.

Вложив в удар всю мощь плеч, Тумелик вогнал клинок сквозь кожу, плоть и легкое, пока острие не пробило мышечную стенку органа, качающего кровь втрое быстрее обычного. Глаза Сината округлились от боли, грудь судорожно вздыбилась, выталкивая глубокий хрип, который тут же захлебнулся кровью, хлынувшей в горло. Тумелик почувствовал, как пальцы умирающего впились в его бедро, прорывая ногтями кожу, но не обратил внимания — так случалось всегда. Поворотом запястий влево, затем вправо он искромсал сердце и, ухватив левой рукой Сината за правое плечо, выдернул клинок с влажным чмоканьем ослабевающего всасывания.

Синат еще несколько мгновений оставался в вертикальном положении; кровь сочилась из открытого рта и ноздрей, стекая длинными нитями с подбородка, глаза остекленели, лицо застыло. Мертв. Толпа издала сытый стон, звериный в своей откровенности; труп повалился на песок.

Тумелик вскинул окровавленный меч в воздух, салютуя объектам своего презрения, желая, чтобы смерть посетила каждую жизнь, признанную неполноценной — то есть большинство из них. Не взглянув на жертву, он повернулся к воротам; они начали открываться. Внутрь вошли восемь лучников-ауксилариев, четверо слева и четверо справа; стрелы наложены на тетиву, но луки не натянуты.

Тумелик остановился и бросил меч на землю.

Следом за лучниками появились два силуэта, один из которых был задрапирован в тогу.

Тумелик узнал мощный мускулистый контур своего ланисты, Орозия; быстрый взгляд на ложу устроителя игр подтвердил личность второго. Префект Равенны вскинул руки, выходя на середину арены; Орозий остался в проходе, наблюдая.

Толпа приветствовала префекта со сдержанностью людей, славящих человека, известного скорее своей властью, чем популярностью; если префект и заметил это, то не подал виду. Он приблизился к Тумелику и жестом призвал к тишине; толпа с радостью повиновалась.

Хотя это и потрясло его, Тумелик догадывался, что сейчас произойдет, но не чувствовал ни волнения, ни гордости, ни облегчения после пяти лет постоянных сражений за свою жизнь. В голове была лишь одна мысль — о родине, земле, которую он никогда не видел; земле, которую он уже и не надеялся увидеть. Это был край, знакомый лишь по рассказам матери, преданной Риму, когда она носила его в чреве. Она рассказывала ему эти истории в те краткие годы, что он прожил с ней, прежде чем в восемь лет его забрали для обучения на арене, где из-за происхождения отца он ожидал найти свою смерть.

Префект начал речь перед толпой, но Тумелик слышал лишь звук его голоса, не вникая в слова. Образ отца, которого он никогда не встречал, пылал в сознании: он думал о возвращении в землю, которую его отец освободил от Рима за шесть лет до рождения Тумелика — в Великую Германию. За четыре дня его отец, Эрминац, известный римлянам под латинизированным именем Арминий, уничтожил армию Публия Квинтилия Вара из трех легионов и ауксилариев в серии блуждающих битв в Тевтобургском лесу; мать рассказывала ему великие истории о той резне. Три Орла были захвачены, и Рим отступил за Рен. Тумелик вернется в землю свободных людей; землю, где ценность мужчины измеряется его доблестью, а мелкие душонки не стоят ничего, сколько бы серебра они ни имели.

Чужая рука дернула его за локоть, рывком возвращая мысли в настоящее; до него донесся голос префекта, звучавший так, словно тот повторял приказ уже не в первый раз.

— Сними шлем, Лик из Германии.

Тумелик поддел большими пальцами край шлема и толкнул вверх; бронза соскользнула, и дышать сразу стало легче. Бледно-голубыми глазами, глубоко посаженными под густыми черными бровями, он, щурясь, посмотрел сверху вниз на префекта. Тот брезгливо поморщился. Тумелик тыльной стороной ладони отер чисто выбритое лицо, счищая налипшие сгустки полузастывшей рвоты, а затем, зажимая пальцем то одну, то другую ноздрю своего длинного прямого носа, высморкал едкую слизь.

Префект взирал на него с нескрываемым отвращением. Тумелик на миг усомнился, не пойдет ли римлянин на попятную, но тут же понял: префект потеряет лицо, если откажет гладиатору в свободе лишь из-за того, что тот после боя выглядит недостаточно опрятно. Он с хрипом собрал слюну и сплюнул на песок густую смесь крови и мокроты.

Префект пошарил в складках тоги и извлек деревянный тренировочный меч — точно такой же, каким Тумелик орудовал годами, день за днем, часами напролет, отрабатывая каждое движение и связку, пока они не стали естественными, как дыхание.

Картинным жестом префект воздел оружие над головой.

— Я, Марк Вибий Вибиан, префект города Равенны, дарую гладиатору Лику из Германии свободу после пяти лет на арене!

Он обеими руками протянул меч Тумелику; тот принял дар, не сказав ни слова благодарности.

Понимая, что нельзя оскорблять людей, Тумелик вскинул символ гладиаторской манумиссии в воздух и сделал полный оборот, принимая овации граждан Равенны — в последний, как он надеялся, раз.

— Ты можешь стать моим клиентом и носить мое имя, — произнес Вибиан с напыщенным видом.

Тумелик уставился на префекта, словно не веря своим ушам.

— Да я скорее стану твоей сукой и буду рожать тебе хилых щенков, римлянин.

Он грубо оттеснил префекта плечом и зашагал к воротам, демонстративно срывая с себя доспехи секутора и швыряя их под приветственные крики толпы. Он работал на публику, зная: пока толпа на его стороне, Вибиан не посмеет его тронуть.

Вибиан двинулся следом, пытаясь сохранить лицо: высоко поднятая голова, идеальный образец надменного магистрата.

— Я так понимаю, вы с нашим уважаемым префектом не станете закадычными собутыльниками? — заметил Орозий, пристраиваясь к шагу Тумелика на выходе из ворот. Он протянул ему папирусный свиток. — Это твой сертификат о манумиссии.

Тумелик взял свиток, не читая.

— Спасибо, Орозий. Как это случилось? Я думал, мне суждено сдохнуть на арене.

— Так и было, но никто не удосужился просветить нашего нового префекта на этот счет до его вступления в должность. А когда он заявил мне, что желает купить любовь черни, даровав тебе свободу, кто я такой, простой ланиста, чтобы перечить ему?

Тумелик замедлил шаг, пробираясь через освещенное факелами, пропитанное чадом чрево амфитеатра, забитое перепуганными закованными пленниками, ожидающими клыков диких зверей, чей голодный рев эхом отражался от закопченных кирпичных арок. С потолка капала вода, собираясь в лужи, окаймленные зеленой слизью, на истертом каменном полу.

— Зачем ты это сделал для меня? Ты мне ничего не должен. Скорее наоборот, я обязан тебе всем за ту науку, что ты мне преподал.

Орозий улыбнулся и искоса глянул на спутника.

— Поверишь ли, если скажу, что хотел помешать тебе превзойти мой счет побед и стать самым прославленным гладиатором в истории Равенны?

— Херня. Всем насрать на славу в этой гребаной дыре.

— Тут ты ошибаешься; префекту не насрать. Он хочет выслужиться перед новым императором, Гаем Калигулой, увеличив приток налогов из города в имперскую казну. Он планирует сделать это, сначала купив расположение граждан, а затем урезав расходы — в том числе и плату мне за мои товары и услуги. Сумма, которую он предложил мне в качестве компенсации за твою свободу, просто смехотворна. Думаю, когда император узнает, что Марк Вибий Вибиан в погоне за популярностью освободил сына Арминия, его вызовут в Рим объяснять этот весьма новаторский способ сдерживания наших врагов. В лучшем случае ему посоветуют забыть о сенаторских амбициях.

— И для тебя здесь все вернется на круги своя?

— Об этом я и прошу. Так что тебе лучше убраться прямо сейчас, пока кто-нибудь не шепнул ему, какую глупость он совершил.

— Мне нужно кое-куда зайти.

— Не нужно. Я приказал принести твои призовые деньги из лудуса; ты богач, почти можешь позволить себе выкупить самого себя.

— Оставь их себе, это покроет недостачу в твоей компенсации.

— Даже с лихвой. — Орозий подал знак двум стражникам у ворот во внешний мир, чтобы те открывали. — Что еще может быть настолько важным, чтобы откладывать отъезд?

Тумелик шагнул на улицу, впервые вольный идти, куда пожелает. Он кивнул на меч в ножнах, висевший на поясе Орозия.

— Позволишь?

Орозий отстегнул ножны от пояса и протянул их Тумелику.

— Благодарю, Орозий. Мне нужно забрать мать. Она рабыня в доме моего дяди.

Тумелик забарабанил в дверь внушительной виллы, стоявшей на широкой оживленной улице, соединявшей форум Равенны с цитаделью. Через несколько мгновений на уровне головы открылось смотровое окошко, и в нем показался темный вопрошающий глаз.

— Я пришел к Тиберию Клавдию Флавусу, — объявил Тумелик, стараясь подавить напряжение в голосе.

— Как доложить, господин?

— Скажи ему, что пришел сын его брата.

Окошко захлопнулось.

Тумелик ждал с нарастающим нетерпением, гадая, осмелится ли дядя Флавус, которого он знал как Хлодохара, открыть ему дверь после столь долгого отсутствия.

Ответом стал скрежет засова и щелчок ключа.

Дверь распахнулась.

Положив ладонь на навершие меча, Тумелик прошел через вестибюль в атриум дядиного дома — впервые за четырнадцать лет.

Это был атриум римлянина, а не германского воина из племени херусков, к которому принадлежали и Тумелик, и его дядя. Изысканный мозаичный пол с изображением сцен из «Энеиды» окружал имплювий в центре прямоугольного зала; фонтан внутри изображал Салацию, супругу Нептуна, в виде нимфы, увенчанной морскими водорослями. На стенах не висело ни оружия, ни других инструментов войны, ни кабаньих клыков, ни оленьих рогов — ничего из того, что, по рассказам матери, украшало стены длинного дома знатного вождя. Здесь не было длинных деревянных столов и скамей, за которыми пировали бы и пели его соратники, лишь низкие полированные мраморные столики на витых ножках, заставленные стеклянными чашами и бронзовыми статуэтками римских богов. Для Тумелика этот дом выглядел как любое другое римское жилище, куда его насильно приводили показывать фехтовальное мастерство богачам Равенны на их роскошных и расточительных пирах. Он плюнул на пол.

— Именно такого поведения я и ожидал от раба и гладиатора, — раздался с дальнего конца комнаты голос, сочившийся презрением. — Почему ты еще не сдох и как получил разрешение на визит?

Тумелик поднял глаза и увидел входящего высокого, дородного мужчину в тоге всадника. Его волосы были короткими, светлыми, с проседью; багровый шрам на месте правого глаза уродовал круглое, рыхлое, красное лицо.

Тумелик сплюнул снова, на этот раз выражая презрение к человеку, которого видел перед собой, а не к культуре, которой тот себя окружил.

— Я не сдох, потому что меня хранит Донар, бог воинов. А здесь я потому, что мне не нужны разрешения, чтобы ходить где вздумается — я больше не раб и не гладиатор, дядя.

Флавус замер; выражение брезгливого высокомерия сменилось потрясением и тревогой, едва Тумелик успел договорить.

— Ты лжешь. Стража!

Тумелик выдернул деревянный меч из-за пояса и двинулся вглубь комнаты; следом за Флавусом вошли четверо дюжих телохранителей с обнаженными клинками. Тумелик замер слева от имплювия.

Флавус жестом велел своим людям не приближаться.

— Кто дал тебе это?

— Твой префект, и часа не прошло.

— Тогда я велю ему забрать его обратно.

— У него ничего не выйдет, даже если он попытается; мой сертификат о манумиссии делает меня свободным гражданином Рима. Я могу обратиться к новому Цезарю, и ему придется поддержать меня.

— Или он может просто приказать убить тебя, как следовало сделать Тиберию много лет назад.

Теперь настала очередь Тумелика усмехнуться.

— Ты прекрасно знаешь, почему Тиберий не убил меня. По той же причине, по которой он отверг предложение вождя хаттов, Адгандестрия, отравить моего отца: потому что у него была честь — понятие, о котором ты забыл давным-давно. А теперь отдай мне мать, и я оставлю тебя гнить среди прогорклых плодов твоего...

— Она не моя, чтобы я мог ее отдать, она принадлежит Риму; я лишь присматриваю за ней.

— Она жена твоего брата; теперь, когда он мертв, ты вправе распоряжаться ею, как пожелаешь. Отдай ее мне, и я уйду, думая о тебе чуточку лучше; я откажусь от мести за отца, которая теперь принадлежит мне по праву, и ты больше никогда обо мне не услышишь.

— А если я откажу?

— Тогда я заберу ее сам; и месть моего отца настигнет тебя как человека, убитого родным братом.

Флавус рассмеялся — пусто, безрадостно — и ткнул большим пальцем через плечо.

— И ты думаешь, они тебе позволят?

Тумелик скользнул взглядом по шеренге телохранителей — германских ауксилариев, которые, вероятно, отслужили срок и остались на службе у своего командира.

— Не вижу никого, заслуживающего внимания.

Мысленно Тумелик отметил темноволосого мужчину на правом фланге и стоявшего рядом с ним пожилого бойца с густой светлой бородой.

Что-то в небрежном тоне племянника заставило Флавуса на мгновение заколебаться, прежде чем его единственный уцелевший глаз ожесточился. Он шагнул в сторону.

— Убейте его!

Четверо телохранителей, не мешкая, ринулись вперед единой цепью. Тумелик понял, что они совершили роковую ошибку; он прыгнул вправо, на высокий бортик имплювия, в то время как меч темноволосого рубанул пустоту там, где он был мгновение назад. Выхватив свой клинок из ножен, Тумелик продолжил движение руки вверх, всаживая острие в челюсть противника; та отвалилась, повиснув лишь на тонких лоскутах кожи щек. В этот же миг блондин нанес горизонтальный удар, метя ему в бедро. Резким тычком левой руки вниз Тумелик принял удар на тренировочный меч; клинок рассек закаленное дерево, замедлился и, потеряв инерцию, лишь оцарапал икру. Превозмогая боль, Тумелик всадил расщепленный обломок деревянного меча прямо в глаз блондину, отшвырнув его назад с отчаянным воплем. Выдернув окровавленный меч из первой жертвы — боец рухнул на пол, захлебываясь кровью, — Тумелик направил острие на оставшихся двоих. Они застыли, не зная, как справиться с человеком, который уложил двоих их товарищей меньше чем за пять ударов сердца. Тумелик не стал ждать, пока они придумают план; перебросив меч из правой руки в левую, он нанес удар наотмашь по ближайшему врагу. Клинок описал размытую дугу и с глухим влажным стуком, с каким тесак мясника разрубает свиную тушу, врезался в цель. Голова стражника дернулась от чудовищной силы удара и свесилась вправо; удерживаемая лишь парой уцелевших связок, она лежала на плече, с ужасом глядя на соседа, в то время как сердце сделало два последних мощных удара, выбросив фонтан крови в воздух. Голова повалилась вперед, увлекая за собой тело, а клинок Тумелика уже вонзился в открытый, изумленный рот четвертого телохранителя; острие вырвалось из затылка. Прежде чем осознание смерти успело отразиться в глазах убитого, Тумелик развернулся и оглядел комнату; дядя исчез.

Женский крик из внутреннего сада, расположенного в задней части дома, эхом разнесся по атриуму. Тумелик позволил силе тяжести высвободить меч из последней жертвы, и тело осело на скользкий от крови мозаичный пол. Быстро оглядевшись, нет ли поблизости других слуг, готовых защищать хозяина, Тумелик бросился к таблинуму в дальнем конце атриума, промчался сквозь него и выскочил в сад.

— Брось меч, и мать останется жива!

Флавус стоял между двумя колоннами портика в дальнем конце сада; высокая женщина лет шестидесяти, с растрепанными седыми волосами и отвисшей грудью, колыхавшейся под тонкой, до колен, туникой, билась в его хватке. У ее горла блестел нож.

Ее голубые глаза расширились, узнавая сына.

— Тумелик!

Тумелик поднял руку.

— Спокойно, мама.

Позади Флавуса, в дверном проеме, притаилась другая женщина схожего возраста, но приземистая и грузная; в ее руке сверкнул кинжал, лицо перекосило от ненависти.

— Всё равно убей эту суку, муж; а потом мы разберемся с её щенком на её же трупе.

— Молчать, Гунда! Тумелик, брось оружие.

— А что будет, если не брошу?

— Я перережу Туснельде горло.

Тумелик продолжал идти вперед, минуя огромную смоковницу, царившую в саду.

— А что потом?

— Потом настанет твой черед.

Тумелик фыркнул.

— Ты старик, дядя; и не проживешь ни днем больше, если моей матери причинят вред. — Он остановился в двух шагах от Флавуса и Туснельды; демонстративно опустил меч, но рукоять сжимал крепко. — Так что выбираешь, дядя: смерть вам обоим или жизнь?

Флавус посмотрел на племянника через плечо Туснельды; в его глазах читались страх и неуверенность.

Тумелик выдержал его взгляд; тень насмешки скользнула по его лицу.

— Ты всегда слишком цеплялся за жизнь, дядя; поэтому и предпочел ее чести, убив моего отца.

— Эрминац приказал бы убить меня; выжить мог только один из нас.

— Мой муж любил тебя, Флавус! — крикнула Туснельда. — Ты был его младшим братом; он простил бы тебя, вернись ты в Германию и отрекись от Рима. Вот почему в ту ночь он встретился с тобой и моим отцом один — он поверил твоей лжи, что ты возвращаешься домой к нему и ведешь с собой меня и сына; но ты предал его доверие и узы крови, вероломно убив его.

— Я сделал то, что было лучше для...

Пронзительный визг, вихрь юбок и волос — Гунда нырнула из тени, оскалив зубы; кинжал, занесенный для удара сверху, был нацелен через плечо мужа в шею Туснельды.

Флавус резко развернулся, подставляя тело Туснельды под удар, но снизу взметнулся блеск полированного железа — меч Тумелика отделил кулак с кинжалом от правой руки Гунды. Гримаса ужаса на лице Флавуса, следившего за вращающейся в воздухе кистью, разбрызгивающей кровь, сменилась выражением агонии: острые зубы Туснельды впились в основание его большого пальца. Двумя дикими рывками головы она сорвала плоть и мышцы с кости, обнажая сустав, и одновременно с силой всадила локоть в солнечное сплетение деверя. Нож у ее горла звякнул о землю, но этот звук потонул в неистовых воплях Гунды, чей взгляд метался между отрубленной рукой на полу и свежей культей, которую она сжимала левой ладонью, пытаясь унять пульсирующую кровь.

Туснельда отшвырнула ногой нож Флавуса, вырвалась из его хватки и, на ходу подхватив с земли руку Гунды, шагнула под защиту левой руки сына. Она обернулась и посмотрела сверху вниз на своих бывших тюремщиков, теперь стоявших на коленях; поработав челюстью, она сплюнула полупережеванный комок плоти в задранное лицо Флавуса.

— Теперь мой черед, Хлодохар; теперь ты и твоя жена-сука узнаете, о чем я мечтала последние двадцать два года. — Она холодно улыбнулась Гунде, которая тихо скулила, сдавливая запястье, чтобы остановить кровотечение. — И не волнуйся, дорогая, после того как ты уйдешь, о тебе не забудут. — Она протянула ей отрубленную кисть. — Кости твоих пальцев будут очаровательно смотреться вплетенными в мои волосы.

Тумеликаз потянул за веревку, а затем закрепил ее на нижней ветке смоковницы; Флавус повис на запястьях, его ноги едва касались земли.

Туснельда подняла голову.

— Донар, простри свои длани над нами с сыном, пока мы странствуем по чужим землям, и даруй нам возвращение в Германию. Прими этот дар крови, самый драгоценный дар, что я могу преподнести тебе, кроме собственного сына: кровь соплеменницы, давшей жизнь. — Туснельда опустила взгляд с небес и встретилась глазами с Гундой, привязанной к стволу дерева. — Великий Громовержец заберет тебя, сука; ты должна благодарить меня за то, что я придала хоть какую-то ценность твоему жалкому существованию.

Гунда плюнула Туснельде в лицо.

— Наш сын, Италик, отомстит за нас.

— Италик! Разве это имя для сына Донара? — Туснельда подняла нож и приставила его к горлу Гунды. — Ты растеряла все, с чем родилась; ты утратила даже способность выбрать достойное имя для сына. — Она резко дернула рукой; точеное железо рассекло плоть.

Глаза Гунды расширились, в горле заклокотала жидкость, и тело забилось в путах.

Тумеликаз шагнул вперед, поднимая меч на Флавуса, который, раскачиваясь на дереве, с ужасом наблюдал за предсмертными муками жены.

— Донар, верни нас домой и порази меня громом и молнией с небес, если я когда-либо снова буду иметь дело с Римом или его людьми. Я не хочу от них ничего, я покончил с ними; проследи, чтобы я сдержал клятву.

Острие его клинка скользнуло в низ живота Флавуса; подвешенный человек судорожно выдохнул. Навалившись левой рукой на правую для усиления, Тумеликаз потянул клинок вверх, действуя им как пилой. Меч шел вверх, рассекая мышцы и кишки, выпуская зловонные газы и жидкости и причиняя боль, которую крики Флавуса не могли передать в полной мере. Когда лезвие достигло грудной клетки, Тумеликаз выдернул его и зашел дяде за спину. Обхватив дергающееся тело руками, он запустил пальцы в рану и рывком распахнул ее. Серые, дымящиеся петли скользких внутренностей вывалились наружу, скатываясь по ногам Флавуса и собираясь кучей у его стоп. Его вопли согрели сердца Тумелика и Туснельды.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Я скучала по тебе, сын мой.

— Я знаю, мама. Пойдем домой.

ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ, ВЕСНА 41 г. н.э.

Тумеликаз следил за тремя конными воинами, приближавшимися с запада, в полумиле отсюда, на другой стороне долины. Осторожно ступая по краю вспаханного и засеянного поля — просеки, отвоеванной у окружающего леса каторжным трудом ушедших поколений, — всадники спустились с холма и обогнули болотистый участок, питаемый рекой, что впадала в окаймленное тростником озеро поодаль. Легкий ветерок рябил поверхность воды; она сверкала серебром и золотом в лучах садящегося солнца, создавая резкий контраст с холмами, поросшими хвойным лесом. Сладкий аромат смолы множества деревьев наполнял теплый воздух и дал название этой высокой гряде холмов в сердце Великой Германии: Гарц — на языке племени херусков Земля Смолы.

Приближение вооруженных людей не вызвало переполоха у Тумелика и его родни, так как к наконечникам их копий были привязаны буковые ветви со свежей листвой — знак мирных намерений. Тем не менее, дюжина мужчин, живших внутри огороженного двора, забрала свое оружие из длинного дома в центре поселения и теперь стояла на помосте, тянувшемся вдоль частокола. Лишь Тумеликаз оставался безоружным, стоя в открытых воротах. Однако он не был беззащитен: по обе стороны от него замерли два огромных короткошерстных боевых пса тигрового окраса; они глухо рычали, пока трое всадников приближались.

Тумеликаз хлопнул по мордам обоих псов.

— Байсер, Райсер, штумм! — Псы немедленно замолкли и посмотрели на хозяина, готовые последовать его примеру, как бы он ни решил отреагировать на пришельцев.

Тумеликаз сощурил глубоко посаженные глаза, защищаясь от низкого солнца; он потер бороду, разросшуюся теперь так густо, что она поднималась почти до его высоких скул, а затем провел пальцем по тонким бледным губам, изучая трех воинов, оказавшихся теперь менее чем в сотне шагов. Взглянув на человека, стоявшего ближе всех к нему на левой стороне частокола, он нахмурился.

— Хатты?

Мужчина хмыкнул, а затем кивнул.

— Да, господин, на всех железные ошейники; пехота переднего края, храбрейшие из их воинов.

— Давно ли хатты отваживались заходить в наши земли, Альдгард?

— Пять лет назад; за год до того, как вы вернулись, мой господин. Но тогда они пришли с обнаженными мечами и расчехленными копьями; мы остановили их, когда они пытались переправиться через реку Визургис. Это был тяжелый бой, и мы потеряли в тот день немало хороших людей; цена крови еще не уплачена.

Тумеликаз кивнул; он слышал песни о последнем набеге хаттов на территорию херусков в тот год, когда еще не выиграл деревянный меч. За год до того, как они с матерью пережили суровый переход через горы, бежав из Италии в Германию.

Три воина проскакали галопом последний отрезок по открытой местности и осадили коней в двадцати шагах от Тумелика. Каждый из них продемонстрировал украшенные листвой копья, подняв их высоко в воздух, чтобы в их намерениях нельзя было ошибиться.

Тумеликаз изучал пришельцев: у всех были длинные льняные волосы, завязанные в узел на макушке, и окладистые, ухоженные бороды, частично скрывавшие железные ошейники в три пальца толщиной на шеях. Двое были его ровесниками, лет двадцати пяти, но в светлой бороде всадника в центре пробивалось серебро, а в уголках его льдисто-голубых глаз залегли морщины; Тумеликаз обратился к нему.

— Что привело вас так далеко от родины?

— Меня зовут Варингарий, и я из Чертога Адгандестрия, царя хаттов; я его сын. Мой отец шлет приветствия Тумеликазу, сыну Эрминаца; имею ли я честь обращаться к нему?

— Я тот, кого вы ищете.

— Это честь — встретить сына величайшего воина Германии; тридцать два года назад этой осенью, когда мне было всего шестнадцать весен, я сражался вместе с вашим отцом в Тевтобургском лесу.

Тумеликаз улыбнулся про себя; на севере Великой Германии не было ни одного воина старше сорока пяти лет, который не утверждал бы, что присутствовал при битве, остановившей марш Рима на восток и показавшей ему пределы империи.

— Мне говорили, что хатты сражались храбро — как только они все же соизволили пойти в атаку.

Варингарий склонил голову, принимая этот двусмысленный комплимент и отказываясь реагировать на колкость: хатты отсиживались в стороне первые два дня и не вступали в бой, пока исход не стал почти очевиден.

— Хатты всегда сражаются храбро.

— Что Адгандестрию нужно от меня? В последний раз, когда он чего-то хотел от моей семьи, это была смерть моего отца.

— То было поколение назад; он защищал свое положение после распада союза, созданного вашим отцом. Теперь все иначе, и у моего отца есть к вам предложение, касающееся безопасности всех племен Германии; это дело нужно обдумать у очага, а не под открытым небом. Я должен обсудить это с вами в ближайшее время, ибо решение должно быть принято к завтрашнему дню, за два дня до полнолуния.

Тумеликаз взглянул на Альдгарда, который слышал весь разговор; тот едва заметно кивнул в знак согласия. Тумеликаз повернулся к гостям.

— Хорошо, я принимаю знаки мира, вы можете войти. Носите свое оружие с честью и не причиняйте вреда никому внутри.

Хотя день был теплым, в круглом очаге в самом центре длинного дома горел огонь; дым частично скрывал островерхую соломенную крышу, с трудом пробиваясь наружу через отверстие в коньке. Окорока и рыба свисали со стропил, коптясь в дыму. Если не считать разбросанных столов и скамеек на устеленном тростником полу, длинный дом был пуст. Тумеликаз подвел Варингария к простому деревянному столу у огня и предложил сесть на скамью с одной стороны. Сев напротив, он хлопнул в ладоши; из-за кожаной занавеси в дальнем конце комнаты появился старый раб; его жидкие седые волосы были коротко острижены на римский манер, но бороду он носил длинную и всклокоченную.

Раб поклонился.

— Да, господин.

— Подай нам пива, копченого мяса и хлеба, и передай матери, чтобы присоединилась к нам.

— Да, господин. — Старый раб повернулся, чтобы уйти, не поднимая глаз от земли.

— И Айюс.

Раб замер и повернулся к хозяину.

— Отнеси еды и питья спутникам этого человека, что ждут снаружи, и скажи Тибурцию, пусть разотрет лошадей гостей.

— Слушаюсь, господин.

Когда Айюс вышел, Тумеликаз повернулся к Варингарию.

— Этот раб и его товарищ Тибурций служили моему отцу.

— Римляне?

— Разумеется. Часть армии Вара, захваченная в Тевтобурге.

Варингарий недоуменно нахмурился.

— Они поклялись всеми своими богами не пытаться бежать, поэтому отец спас их от костров наших богов; они служили ему верно даже после его смерти. Когда я вернулся, я нашел их все там же, в длинном доме отца: они ухаживали за его лошадьми и охотничьими псами, чистили оружие и доспехи, резали и стелили свежий тростник на пол и поддерживали огонь в очаге. Будто он и не умирал пятнадцать лет назад.

— Должно быть, они любили его.

— Любили? Сомневаюсь. Вы должны прекрасно знать, что люди не любили моего отца. Но все, кто знал его, боялись его, ибо не было ничего, на что он не осмелился бы; не было границ, которые он не нарушил бы; не было пределов, которые он не превзошел бы.

Варингарий кивнул, взгляд его затуманился воспоминаниями.

— Он был опасным человеком — как для друзей, так и для врагов.

— И для родни, — произнес женский силуэт в дверном проеме; волосы ее были распущены, и вплетенные в них кости тихо позвякивали при движении.

Тумеликаз встал.

— Мама, этого человека зовут Варингарий; он пришел под знаком перемирия с предложением от своего отца, царя Адгандестрия. Я хочу, чтобы ты выслушала его вместе со мной.

Туснельда уставилась на Варингария, который поднялся со скамьи и поклонился; ее темно-синие глаза сузились, а покрытое морщинами лицо исказила гримаса.

— С чего мне слушать посланника человека, который предлагал императору Тиберию убить моего мужа?

— Потому что времена изменились, мама. К тому же Тиберий отверг предложение.

Туснельда сплюнула в тростник.

— Потому что у него, хоть он и римлянин, было больше чести, чем у этого хорька, царя хаттов.

— Мама, все это в прошлом. Адгандестрий не прислал бы сюда сына, если бы не хотел, чтобы к предложению отнеслись со всей серьезностью. Нам следует выслушать его.

Туснельда сунула руку в кожаный мешочек на поясе и перебрала что-то внутри; казалось, это ее успокоило.

— Хорошо, — уступила она, когда шаркающий Айюс вернулся с подносом, — но предупреждаю тебя, Тумеликаз: этот человек будет искушать тебя нарушить клятву — кости сказали своё слово.

Туснельда села рядом с сыном, сверля гостя взглядом, пока Айюс наливал каждому по рогу пива, а затем оставил их, поставив на стол между ними тарелку с хлебом и холодным мясом, рядом с чадящей сальной свечой.

Тумеликаз отпил большой глоток пива и опустил рог.

— Итак, Варингарий, что же за предложение у вашего отца, столь важное, что он рискнул сыном, чтобы доставить его мне?

— Оно касается Рима.

— Тогда вы зря теряете время. Рим разорвал мою семью на части. — Тумеликаз вытащил амулет-молот, висевший на шее под туникой. — Я поклялся Донару Громовержцу больше никогда не иметь дел с этим ненасытным зверем — империей. Я скрепил клятву жертвой — моим вероломным дядей и его женой. А затем, когда Громовержец исполнил свою часть сделки и вернул нас с матерью домой, я подтвердил ее, сжегши трех римских купцов в плетеных людях в той самой священной роще, где мой дед, Сегимер, был вынужден отдать двух своих сыновей римскому полководцу Друзу в заложники.

— Эта история всем известна: в девять лет вашего отца и его младшего брата увезли в Рим.

Туснельда подалась вперед, обнимая Тумелика за плечи.

— И меня тоже увезли, и Эрминац так и не увидел сына. Мой предатель-отец, Сегест, выдал меня Германику, когда я была на сносях. Меня увезли в Рим, и там я родила. Два года спустя мой отец, как почетный гость императора, наблюдал, как меня, моего сына и брата вели по улицам во время Триумфа Германика. Он был верен богатствам Рима и власти, которую они сулили, больше, чем собственной родне. Чтобы доказать это окончательно, он помог убить моего мужа руками его же младшего брата. Мы больше ничего не хотим от Рима. Уходи!

Варингарий смотрел через стол на мать и сына, чьи лица застыли, словно маски; он осушил свой рог.

— Я понимаю силу ваших чувств, и поверьте, я и мой отец питаем ту же ненависть к Риму. Однако Рим — это реальность. Даже здесь, в Великой Германии, мы все еще чувствуем его власть. Какое племя между реками Рен и Альбис не имеет договоров с Римом, принуждающих поставлять юношей в ауксиларии и платить дань в имперскую казну? Каждое: хатты, фризы, хавки, ангриварии — все, даже вы, херуски.

Тумеликаз ударил ладонью по столу, заставив свечу мигнуть и затрещать.

— Это ничего не доказывает!

— Это доказывает, что рука Рима длинна, а племена Германии слишком слабы, чтобы сопротивляться ей.

— Но мы все еще свободны, Варингарий. Здесь нет римского наместника; города, построенные Римом до того, как мой отец нанес ему поражение, рассыпались в прах и поросли лесом, и мы живем по своим законам. Какой еще свободы нам желать?

— Свободы, которая приходит, когда не живешь в страхе перед новым вторжением каждый год.

— Экспансия Рима на восток остановлена, мой отец позаботился об этом.

— Остановлена или споткнулась? Действительно ли она прекратилась? Можете ли вы заглянуть в свое сердце и твердо знать, что Рим не попытается снова?

Тумеликаз потер бороду обеими руками, опершись локтями о стол и глядя на тонкую струйку дыма, вьющуюся от только что погасшей свечи.

— Нет, — произнес он спустя некоторое время. — Нет, не могу. По мере того как Рим расширяется, появляется все больше граждан, пригодных для службы в легионах. Если не случится чумы, его людские ресурсы будут только расти. Скоро три легиона, уничтоженные моим отцом, будут восполнены, и тогда Рим вполне может прийти снова.

— Именно. Поэтому мы должны сделать так, чтобы Рим был слишком занят в другом месте и не мог прийти сюда.

Тумеликаз поднял глаза и встретил взгляд Варингария.

— Как?

— Два дня назад в чертог моего отца в Маттии прибыли несколько римлян. Они искали вас. У них есть нож, принадлежавший вашему отцу, и они надеются отдать его вам в обмен на встречу.

— Нож моего отца? Откуда у них такая уверенность?

— На лезвии рунами выгравировано «Эрминац»; я видел его, и он кажется подлинным.

— Как он к ним попал?

— Двое из них утверждают, что они сыновья центуриона, который сопровождал вашего отца от родного племени до Рена, а затем в Рим, когда его взяли в заложники.

— Эрминац отдал центуриону свой нож, — подтвердила Туснельда. — Он говорил мне, что просил передать его своей матери по возвращении. Но тот так и не сделал этого, лживая римская свинья. С чего ты взял, что сыновьям вора можно доверять?

— Мой отец, Адгандестрий, всегда говорит правду, а потому умеет отличить ложь. Эти люди настоящие.

— Зачем им встреча со мной? — спросил Тумеликаз, поднимая кувшин и наполняя рог Варингария.

— Они хотят знать, где находится утраченный Орел Семнадцатого легиона, захваченный вашим отцом в Тевтобурге.

Тумеликаз с стуком опустил кувшин, расплескав пиво через край, и разразился невеселым смехом.

— Они хотят обменять нож на Орла? Даже Эрминац не назначил бы такую цену за свой клинок.

Варингарий не поддержал смеха.

— Пока этот Орел остается на германской земле, Рим всегда будет приходить за ним. Германик вернулся через пять лет после Тевтобурга, а затем и в следующем году, и трижды нанес поражение вашему отцу. Он вернулся не просто ради мести, но и чтобы восстановить римскую гордость; он вернулся, чтобы забрать три Орла, потерянных в Тевтобурге. Думаете, он вернулся бы, если бы не Орлы? Однако он нашел лишь Орлов Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов, прежде чем Тиберий, завидуя его успехам и страшась их, отозвал его в Рим.

— И с тех пор никто не возвращался.

— До нынешнего дня.

— Несколько римлян с ножом?

— Это начало. Лишь твой отец знал, какому из шести племен, участвовавших в битве, достались Орлы. Германик нашел Орлов марсиев и бруктериев, а мы получили эмблему Козерога Девятнадцатого легиона; так что остаются только твое племя и хавки или сикамбры. Ты знаешь, где этот Орел?

Тумеликаз поколебался, затем кивнул.

— Да, знаю.

— Ты поможешь этим римлянам вернуть его?

Тумеликаз сжал молот-амулет на шее.

— Сделай я это, и Донар поразит меня молнией с небес за нарушение клятвы.

— Даже если твои действия обеспечат свободу его народу на грядущие поколения?

— Как возвращение одного Орла помешает Риму снова попытаться расширить империю за Рен?

Варингарий улыбнулся и наклонился ближе.

— У Рима новый император, Клавдий; говорят, пускающий слюни дурак. Люди, которым выгодна его власть, естественно, хотят его сохранить; для этого им нужно, чтобы армия полюбила Клавдия. Им нужна победа, столь великая, что она укрепит его положение в глазах народа.

— И этот Орел добудет Клавдию любовь армии?

— Да, Рим все еще стыдится той потери. Если сочтут, что Клавдий вернул его, легионы сделают то, чего не сделали для его предшественника, Калигулы: они погрузятся на корабли и вторгнутся в Британию.

Улыбка понимания медленно расплылась по лицу Тумелика.

— Четыре, а может, и пять легионов с ауксилариями.

Варингарий кивнул.

— Именно; и каждый заберут либо из гарнизонов на Рене, либо с юга, с Данувия. Когда столько войск увязнет за Северным морем, мы...

— ...будем в безопасности от вторжения на целые поколения, — закончил за него Тумеликаз.

— Да; в безопасности сотню или две сотен лет. К тому времени мы, возможно, станем сильнее Рима и сможем угрожать его западным провинциям.

— И отбросить его назад, чтобы обеспечить германское будущее для запада.

— Возможно.

— Где эти римляне?

Туснельда схватила сына за руку.

— А как же твоя клятва, сын мой?

— Мама, Громовержец поймет, почему я это делаю, и простит меня на этот раз; я укажу этим римлянам путь к Орлу и уберегу его народ от завоевания, пока он набирается сил.

— Ты поступаешь правильно, Тумеликаз, — сказал Варингарий. — Через три дня, в полнолуние, римляне будут у Мелового Великана в северных пределах Тевтобургского леса — там, где в его тени, в Тевтобургском перевале, Вар принял свой последний бой на четвертый день битвы.

Тумеликаз несколько мгновений не отрывал взгляда от глаз Варингария, пока решение крепло в нем. Он медленно кивнул.

— Я буду там, Варингарий, клянусь. Я выслушаю римлян, и если сочту их людьми чести, то, чего бы мне это ни стоило, помогу им вернуть их Орла.

Сильный ветер дул с юга, наполняя кожаные паруса четырех пузатых ладей, идущих по течению вниз по реке Визургис. В то утро Тумеликаз и его родня погрузили поклажу и коней на корабли в разрушающемся римском речном порту и отплыли на север. Они спустились из Гарца на следующий день после прибытия Варингария, пересекли низины к западу и к вечеру добрались до реки, разбив лагерь на берегу. Альдгарда послали вперед еще накануне с четырьмя людьми; двигаясь ночью, они должны были подготовить место встречи согласно воле господина.

Тумеликаз стоял с матерью на боевой площадке на носу головной ладьи; он глубоко вдыхал свежий утренний воздух, наблюдая, как водоплавающие птицы ныряют на мелководье.

— Воздух холодает, Ледяные боги близко; полагаю, не больше двух-трех дней пути.

Туснельда выругалась себе под нос.

— Что такое, мама?

— Время Ледяных богов не сулит нам добра. Именно в те три дня, когда они бродят по земле, принося майские заморозки, твоего отца отдали Риму в заложники. В это же время года мой собственный отец предал меня Германику; и он же вместе с Хлодохаром убил Эрминаца, когда весенним утром на озерах стоял лед.

— Это просто совпадение.

— Такого не бывает. Три Норны сидят и прядут нити судьбы каждого человека; все предначертано заранее. — Ее рука нырнула в кожаный мешочек на поясе и извлекла пять прямых резных тонких костей, покрытых рунами со всех четырех сторон. — Если бы это было не так, как могли бы Рунические кости предсказывать будущее?

— Когда ты бросала их вчера вечером и сегодня утром, что они сказали?

Туснельда посмотрела на кости в своей руке и медленно покачала головой.

— Я не бросала их ни вчера вечером, ни сегодня утром. И сегодня вечером не стану.

Тумеликаз нахмурился.

— Почему, мама? Ты всегда читала кости на восходе солнца и на закате.

— Я боюсь увидеть то, что, как подсказывает сердце, они скажут.

— Думаешь, Донар не освободит меня от клятвы?

— Я знаю, что Громовержец не освободит; клятва ему нерушима вовеки.

— Мама, если он сочтет нужным поразить меня за помощь в обретении свободы для всего его народа, я с готовностью отправлюсь в Вальхаллу. Этот поступок сократит число римских легионов на наших границах. Мы сможем вернуться к междоусобицам и перестанем представлять угрозу для Рима. Равновесие установится по Рену и Данувию: у Рима не будет легионов, чтобы вторгнуться к нам, так как они увязнут в Британии, но они и не почувствуют нужды делать это, ибо мы будем разобщены и неопасны для Галлии. И тогда мы будем ждать — быть может, поколениями — пока болезни, изнеженность и годы мира не возьмут свое с Рима, и вот тогда мы хлынем через Рен.

— Но ты будешь мертв.

— Разумеется, я буду мертв, ожидание будет долгим.

— Нет, я имею в виду, ты умрешь, если сделаешь это.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверена.

— Тогда брось Рунические кости, и посмотрим наверняка, освободит ли меня Донар от клятвы в этом единственном случае.

С выражением скорби на лице Туснельда поднесла кости ко рту и четырежды дунула на них, прежде чем встряхнуть в ладонях.

— Я призываю Воздух, дух весны и восхода, дыхание новой жизни и роста. Я призываю Огонь, дух лета и полуденного солнца, жар жизненной силы и изобилия. Я призываю Воду, дух осени и сумерек, открытых морей, бегущих ручьев и очищающего дождя. Я призываю Землю, дух зимы и ночи, глубоких корней, древних камней и зимних снегов. Я призываю всех духов — Воздух, Огонь, Воду и Землю — прийти сейчас и направить эти кости.

Она бросила пять костей к ногам Тумелика; они с коротким стуком прокатились по палубе и замерли.

Туснельда опустилась на колени и провела руками над костями, изучая их; они переплелись, но лишь одна касалась всех остальных четырех. Лицо ее потемнело.

— Если ты останешься на этом пути, все сказанное тобой может сбыться. Кости говорят мне, что ты многим рискуешь, возможно, даже смертью, но они не могут заглянуть в помыслы Громовержца; неясно, освободит ли он тебя от клятвы. Но ясно одно: грядет тот, в чьих руках однажды окажется судьба Великой Германии; этот человек должен уйти с тем, чего он желает, и не чувствовать нужды когда-либо возвращаться.

Тумеликаз оглянулся назад, поверх голов Айюса и Тибурция, ухаживавших за лошадьми, на кабанью голову, нарисованную на парусе: кабан херусков, эмблема племени, которое он любил так же сильно, как саму жизнь. Племени, которое все эти годы в империи существовало для него лишь в рассказах Туснельды, но теперь стало твердой реальностью.

— Что моя жизнь против выживания херусков и других племен нашего Отечества? Я рискну навлечь гнев Громовержца, пусть даже я нарушаю клятву ради его детей. Если платой станет моя жизнь — да будет так; мне все равно, мама, ибо я поступил так же, как поступил бы мой отец.

Туснельда тонко улыбнулась, глядя на бесконечную вереницу деревьев вдоль берега.

— В этом нет сомнений.

Копыта коней с хрустом вминались в позеленевшие от времени человеческие кости всех видов. От фаланги мизинца до таза — всё это в изобилии усеивало тропу.

Тумелик скользнул взглядом по черепам, прибитым к стволам деревьев по обе стороны тропы, выбегавшей из чащи на прогалину шириной в триста шагов и длиной почти в милю. С одной стороны ее подпирал низкий лесистый холм, с другой — зловонное болото. Почва здесь была песчаной и желтела бы, если бы не десятки тысяч костей — останков легионеров Вара, все еще лежащих на поле, где их перебили в последний день битвы. Германик посетил это место и потратил несколько дней, заставляя своих людей хоронить мертвых, но после возвращения Тумелик приказал выкопать многих из них — по меньшей мере половину — и снова разбросать по этому полю смерти.

— Достойный памятник твоему отцу, — объявила Туснельда, озирая мрачный ковер смерти.

— Не уверен, что Айюс и Тибурций с тобой согласятся, мама.

Туснельда оглянулась через плечо на двух римских рабов: слезы катились из их глаз при виде бывших товарищей, лишенных даже посмертного достоинства.

Хотя это были останки солдат ненавистной империи, Тумелика пробрала дрожь при виде столь массовой гибели людей: в последнем бою Вара здесь пало около семи тысяч человек.

Альдгард спустился верхом с холма, выехав из-под сени деревьев, и пересек последнее отчаянное укрепление легионов Вара: низкий вал, обращенный к холму и тянувшийся почти через всю поляну. Во многих местах он был разрушен, словно растоптан сотнями ног; из одной секции торчало разложившееся копыто мертвого мула.

— Всё готово? — окликнул Тумелик, поворачивая коня влево, навстречу Альдгарду.

— Да, господин, шатер установлен и украшен, надлежащая жертва приносится.

— Хорошо. Хранители костей получили награду и отосланы?

— Да, они уйдут, как только помогут Одиле совершить жертвоприношение; они не вернутся в течение трех дней. — Он обвел рукой костяное поле. — За это время природа не сильно изменит здесь что-либо. Остаемся только мы и жрица рощи.

— Спасибо, Альдгард, ты хорошо потрудился. Оставь несколько человек внизу, чтобы проводили римлян наверх, когда те прибудут.

— Слушаюсь, господин.

— Я поднимусь на холм и буду ждать там.

Холм был невысок, всего триста пятьдесят футов; Тумелик быстро повел мать и рабов наверх сквозь густой лес. Ближе к вершине они вышли на поляну с буковой рощей в центре. Там, рядом с алтарем, с которого капала кровь, мирно паслась привязанная белая лошадь. Женщина с всклокоченными волосами, быстро бормоча что-то себе под нос, привязывала за волосы свежеотрубленную голову к ветке на краю поляны. Рядом висели еще две головы в разной степени разложения; по всему периметру на земле лежали черепа с остатками плоти и волос. В тени деревьев за поляной Тумелик успел заметить двух мужчин, оттаскивающих обезглавленный труп.

— Одила очистила холм, — заметил Альдгард с одобрительным кивком. — Все готово. Теперь нам остается лишь ждать и смотреть, что сплели для тебя Норны.

— Ты хорошо знал моего отца, Альдгард. Верил ли он, что судьба каждого человека предначертана и неизбежна?

— Конечно. Вот почему он смел так много. Он знал: если видит возможность, какой бы дерзкой и немыслимой она ни казалась, он должен следовать ей. Ибо сам факт того, что он ее увидел, означал, что Норны уже сплели это, и, следовательно, его судьба — идти по этому пути.

— Например, уничтожить три легиона?

— Именно. И похитить твою мать из дома ее отца в день ее свадьбы.

Склон стал более пологим, и они достигли вершины, расчищенной от деревьев под луг, усыпанный полевыми цветами. Посреди него, рядом с одиноким древним дубом, возвышался шатер из красной кожи — десять футов в высоту и пятьдесят футов в основании.

— Ты сотворил чудо, установив все это лишь с четырьмя помощниками, Альдгард, — заметил Тумелик, спрыгивая с коня.

— Двадцати рабам потребовалось бы всего два часа, чтобы поставить командный шатер Вара, но у нас пятерых ушла на это большая часть вчерашнего дня. Кожа отсырела и пахнет затхлостью, ведь ее не распаковывали с тех пор, как твой отец захватил обоз Вара тридцать два года назад, но мы отмыли ее как могли, равно как и мебель, и серебряную посуду.

— А его форма?

— Форма начищена и готова, господин; вы найдете ее разложенной в спальном отсеке.

Тумелик смотрел на свое отражение в поясном бронзовом зеркале, пока Айюс и Тибурций застегивали на нем подбитые гвоздями сандалии; от увиденного его передернуло. С искаженной поверхности на него взирал римский наместник в полной военной форме: мускульная бронзовая кираса, инкрустированная по краям серебряными фигурами, изображавшими домашних богов бывшего владельца, а также Марса Победителя; багряный кушак, повязанный высоко на талии, и плащ того же цвета, свисающий с одного плеча и откинутый за спину с другого. На красном кожаном поясе висели пугио и гладий — изящный и смертоносный меч длиной в два фута, с легкостью выпускающий кишки. Тумелик завершил образ, водрузив на голову полированный железный шлем с толстыми подвижными нащечниками, украшенными бронзой. Увенчанный высоким гребнем из конского волоса, окрашенным в красный цвет, он принял облик того, кого презирал больше всего на свете: римлянина из офицерского сословия. Лишь одно выбивалось из образа: его окладистая борода. По крайней мере, она отличала его от ненавистного врага.

— Ты заходишь слишком далеко, — пробормотала Туснельда, и на лбу ее залегла тревожная морщина.

— Я делаю это, чтобы римляне увидели реальность своего поражения, случившегося много лет назад. Их раны нужно вскрыть снова и посыпать солью. — Он повернулся к Айюсу и Тибурцию, которые, закончив одевать хозяина, отошли в сторону. — Всё правильно?

Два раба несколько мгновений осматривали его, а затем молча кивнули, поспешив отвести глаза от живого напоминания об их прошлой жизни.

— А еда?

— Готова, господин, — ответил Айюс, — как и мы, если вам потребуется чтение.

— Я еще не решил. — Тумелик бросил последний взгляд в зеркало и шагнул через полог в главную часть шатра. В тусклом свете, просачивающемся через несколько открытых клапанов и усиленном мерцанием сальных свечей, он оглядел элегантное помещение, обставленное ложами, креслами с тонкой резьбой и столами, украшенное небольшими бронзовыми статуэтками, стоящими среди керамических и стеклянных чаш. Деревянные колонны, расписанные под мрамор, поддерживали потолок; пол был выложен вощеными дубовыми плитами, нарезанными квадратами по три фута для удобства перевозки. Он направился к курульному креслу рядом с массивным деревянным столом, на котором были разложены свитки, и сел в ожидании.

Сон почти сморил его, и он уже начал проваливаться в зыбкое пограничье между разумными мыслями и бессвязными видениями, когда звук шагов нарушил его покой.

Альдгард просунул голову между двумя клапанами в дальнем конце помещения.

— Они здесь, господин.

— Сколько их?

— Четверо, желающих видеть вас. Их сопровождает около пяти турм вспомогательной кавалерии батавов, примерно полторы сотни человек.

— Впусти римлян, а эскорту вели разбить лагерь на поляне на ночь.

Кивнув, Альдгард исчез. Спустя несколько мгновений послышались новые шаги, и пологи снова раздвинулись, пропуская четырех римлян, облаченных в кольчуги вспомогательной кавалерии. Двоих братьев было легко различить: у обоих были одинаковые круглые загорелые лица, темные глаза и схожие крупные, почти картошкой, носы. Младший из них имел более открытое и располагающее выражение лица и, к удивлению Тумелика, казался лидером, так как вошел первым. Из двух других один был молод и безошибочно узнавался как патриций — с длинным тонким носом и надменным взглядом; у последнего, самого старшего в группе, было жесткое, битое лицо, расплющенные уши и быстрые цепкие глаза, не упускающие ни единой детали: вне всяких сомнений, уличный головорез. «Какую странную компанию водят эти офицеры», — подумал Тумелик, не делая попытки встать, хотя искушение было велико — просто чтобы возвышаться над этими представителями тщедушного племени, принесшего миру столько страданий.

— Добро пожаловать, господа. Я Тумеликаз, сын Эрминаца.

Лидер открыл рот, чтобы поприветствовать Тумелика, но тот остановил его поднятой рукой.

— Не называйте мне своих имен, римляне, я не желаю их знать. Бежав из вашей империи, я поклялся Донару Громовержцу, что он поразит меня молнией с небес, если я когда-либо снова буду иметь дело с Римом. Однако по просьбе моего старого врага, Адгандестрия, я попросил бога сделать исключение в этот единственный раз ради моего племени и Германии. — Он указал на ложа, расставленные по комнате. — Садитесь.

Римляне приняли приглашение и заняли каждый свое ложе.

— Адгандестрий передал мне, что вы хотите моей помощи в поиске единственного оставшегося Орла, потерянного вашими легионами после победы моего отца здесь, в Тевтобургском лесу.

— Он прав, — ответил младший брат, уверенно выдержав взгляд Тумелика.

— И с чего вы взяли, что я стану вам помогать?

— Это в ваших интересах.

— Как помощь Риму может быть в моих интересах? В два года меня вместе с матерью, Туснельдой, провели в триумфальном шествии Германика в Риме — унижение для моего отца. Затем, чтобы унизить его еще больше, нас отправили в Равенну жить с женой его брата Флавуса; Флавуса, который всегда сражался за Рим, даже против собственного народа. И третье унижение: в восемь лет меня забрали и отдали учиться на гладиатора. Сын освободителя Германии сражался на песке арены на потеху черни какого-то провинциального городка. Я провел свой первый бой в шестнадцать, а деревянный меч свободы получил пятьдесят две схватки спустя, четыре года назад, в двадцать лет. Первое, что я сделал, став свободным, — свел счеты с дядей Флавусом и его женой, а затем вместе с матерью вернулся сюда, к своему племени. После всего, что Рим сделал со мной, как мои интересы и ваши могут хоть в чем-то совпасть?

Младший брат поведал о планируемом вторжении в Британию и о том, как Адгандестрий оценивает его стратегические последствия.

Тумеликаз слушал, не узнавая ничего нового, но ему было приятно получить подтверждение из уст римлянина.

— А вы можете гарантировать, что Рим просто не наберет еще три или четыре легиона на замену тем, что уйдут в Британию? — спросил он. — Разумеется, нет. У Рима хватит людей на множество новых легионов, и старик Адгандестрий должен это понимать. Если империю не поразит страшная чума, ее население продолжит расти. Гражданство даруется все большему числу общин в каждой провинции. Рабов постоянно освобождают, и они получают гражданство; сами они не могут служить в легионах, но их сыновья — могут. Однако в краткосрочной перспективе я согласен с Адгандестрием: вторжение в Британию, скорее всего, обеспечит нам безопасность на пару поколений.

Тумеликаз снял шлем с гребнем и положил его на стол; волосы рассыпались по плечам.

— Если бы не мой отец, даже сейчас в Германии нашелся бы римлянин, носящий эту форму. Но благодаря ему я могу носить ее сам, ведя дела с преемниками человека, которому она принадлежала. Я также могу принимать их в его шатре и угощать с его посуды.

Он дважды резко хлопнул в ладоши. Айюс и Тибурций, шаркая, вошли с подносами, уставленными серебряными кубками, кувшинами с пивом и тарелками с едой. Пока они бесшумно расставляли еду и напитки на столах, Тумеликаз заметил шок на лицах римлян, когда те разглядели римские стрижки старых рабов.

— Да, Айюс и Тибурций были захвачены в этом самом месте тридцать два года назад. С тех пор они рабы. Они не пытались бежать. Ведь так, Айюс?

— Нет, господин.

— Скажи им почему, Айюс.

— Я не могу вернуться в Рим.

— Почему нет?

— Стыд, господин.

— Стыд за что, Айюс?

Айюс нервно посмотрел на младшего римлянина, затем снова на хозяина.

— Можешь сказать им, Айюс, они пришли не для того, чтобы забрать тебя обратно.

— Стыд за потерю Орла, господин.

— За потерю Орла? — задумчиво повторил Тумеликаз, устремив свои голубые глаза на старого солдата.

Годы рабства и позора взяли свое: Айюс опустил голову, и его грудь несколько раз вздыбилась от сдерживаемых рыданий.

— А ты, Тибурций? — спросил Тумеликаз, глядя на второго раба. — Ты тоже все еще чувствуешь стыд?

Тибурций лишь молча кивнул и поставил последний кувшин на стол рядом с хозяином.

Тумеликаз с весельем наблюдал, как шок на лице младшего брата сменяется негодованием.

— Почему же вы не поступили так, как велит честь, и не убили себя? — спросил молодой человек, едва скрывая отвращение.

Уголки губ Тумелика дрогнули в улыбке.

— Можешь ответить ему, Айюс.

— Эрминац дал нам выбор: быть принесенными в жертву через сожжение в одной из их плетеных клеток или поклясться всеми нашими богами остаться в живых ради задачи, которую он хотел на нас возложить. Тот, кто видел и слышал сожжение заживо, не пойдет в огонь; мы выбрали то, что выбрал бы любой мужчина.

— Тут я бы спорить не стал, приятель, — вставил уличный боец; Тумеликаз заметил, как при звуках уличной латыни по лицу Айюса скользнула тоска. — От одной мысли, что мои яйца жарятся на огне, я бы поклялся в чем угодно.

Тумеликаз снял крышку с кувшина.

— Но они бы не жарились; мы всегда заботимся о том, чтобы сначала удалить яички.

— Весьма предусмотрительно с вашей стороны, уверен.

— Могу заверить вас, мы делаем это не из заботы о жертве. — Опустив пальцы в кувшин, Тумеликаз выудил небольшой белесый предмет яйцевидной формы и откусил половину. — Мы верим, что поедание яичек наших врагов дает нам силу и энергию.

Он громко жевал, притворяясь, что смакует вкус, и наслаждался выражением ужаса на лицах гостей. Он отправил вторую половину в рот и с таким же притворным удовольствием съел ее, жестом велев рабам сесть по другую сторону стола.

Он отхлебнул пива, чтобы смыть специфический мужской привкус.

— После битвы здесь, да и после всех сражений и стычек, в которых мой отец бился за нашу свободу, мы замариновали почти шестьдесят тысяч яичек. Отец разделил их между племенами. Это последний кувшин, оставшийся у херусков; я берегу его для особых случаев. Может быть, нам стоит подумать о том, чтобы вскоре снова наполнить наши кувшины?

— Это безумие, — сказал старший брат. — Вам никогда не перейти Рен.

Тумеликаз склонил голову в знак согласия.

— Не перейти, пока мы разобщены, как сейчас. Да даже если бы и смогли, вы использовали бы ресурсы своей империи, чтобы со временем отбросить нас назад. Но у вас все еще есть силы, чтобы перейти реку в нашу сторону, и именно поэтому я здесь, разговариваю с вами вопреки всем своим принципам. Полагаю, у одного из вас есть что мне показать.

Младший брат достал нож и передал его Тумелику. Тот осмотрел клинок и увидел, что на нем действительно выгравировано имя отца.

— Как он попал к вам?

— Наш отец был младшим центурионом Двадцатого легиона в армии Друза. После того как Арминий… — Он запнулся, так как Тумеликаз одарил его свирепым взглядом. — Прошу прощения, Эрминац. После того как Эрминаца с братом передали в качестве заложников, полководец Друз отрядил центурию нашего отца сопровождать их в свой дом в Риме. За два месяца пути он довольно хорошо узнал Эрминаца. Чем дальше они продвигались на запад, а затем на юг, тем яснее Эрминац понимал, как далеко его увозят от дома. Он начал отчаиваться, думая, что больше не увидит родителей, особенно мать. В то утро, когда наш отец доставил его с братом в дом Друза, Эрминац отдал ему этот нож и взял с него слово передать его своей матери. Наш отец пообещал, думая, что вскоре воссоединится со своим легионом на востоке. Однако через три месяца после их отъезда Друз упал с лошади и спустя месяц умер от ран. Мой отец встретил его похоронную процессию на обратном пути, и этот легион был при ней. Затем их перебросили в Иллирик, и несколько лет спустя они с Тиберием снова участвовали в кампании в Великой Германии; но на этот раз они зашли с юга, чтобы сражаться с маркоманами, и не добрались до земель вашего отца. А позже, во время другой кампании, его чуть не выпотрошили ударом копья, и он был комиссован из армии по ранению. Так у него и не появилось возможности вернуться в земли херусков и отдать нож матери Эрминаца.

Тумеликаз продолжал смотреть на руническую гравировку, размышляя, а затем кивнул.

— Вы говорите правду; именно так мой отец описал это в своих воспоминаниях.

— Он писал мемуары! — воскликнул младший брат, не в силах скрыть недоверие в голосе.

Тумеликаз подавил внезапную вспышку гнева, вызванную покровительственным удивлением римлянина.

— Вы забываете, что он воспитывался в Риме с девяти лет. Он научился читать и писать, хотя и не слишком хорошо, так как знания в него приходилось вбивать; мы не считаем это достойным занятием для мужчин. Однако у него возникла идея получше: он диктовал свои воспоминания поверженным врагам и сохранял им жизнь, чтобы они могли читать их вслух, когда это потребуется. И сегодня, похоже, такой день настал. Мама, присоединишься к нам?

Вошла Туснельда; она с нескрываемым презрением посмотрела на римлян, прежде чем повернуться к сыну.

— Мама, нужно ли рассказывать историю моего отца этим римлянам? Что говорят кости?

Туснельда достала из мешочка свои Рунические кости, подышала на них и пробормотала призыв к Воздуху, Огню, Воде и Земле, прежде чем бросить их на пол.

Склонившись, она несколько мгновений изучала, как они легли, трогая их пальцами.

— Мой муж хотел бы, чтобы его историю поведали этим людям; чтобы понять тебя, сын мой, они должны понять, откуда ты пришел.

Тумеликаз кивнул.

— Да будет так, мама. Мы начинаем.

Айюс и Тибурций принялись разворачивать свитки на столе. Младший брат указал на них и спросил:

— Значит, он пощадил этих двоих, чтобы они записали его жизнь и читали ее вслух?

— Да. Кто лучше расскажет о жизни Арминия, чем аквилиферы, орлоносцы Семнадцатого и Девятнадцатого легионов?

— История моего отца начинается почти пятьдесят лет назад, день в день, — сообщил Тумеликаз римлянам, — в то время, когда Друз, пасынок Августа, пытался завершить завоевание Великой Германии.

Он кивнул Айюсу; тот расправил свиток на столе, откашлялся и начал читать.

***

Это случилось во время Ледяных богов, на девятом году моей жизни. Мать разбудила меня и моего брата Хлодохара рано, еще до рассвета.

— Вы оба должны идти, быстро, — сказала она, гладя меня по лбу и глядя на меня странным взглядом, которого я никогда прежде не видел в ее любящих глазах, отражающих угасающее сияние очага.

Оглядываясь назад, я узнаю этот взгляд — взгляд, полный тоски; тоски по жизни, которой никогда не суждено случиться, жизни, в которой она растила бы двух своих сыновей, чтобы те стали воинами херусков. В тот миг она знала, что потеряла эту жизнь навсегда; я же не знал.

— Что случилось, мама? — спросил я, решив не поддаваться страху, который внушало ее лицо.

— Вы нужны вашему отцу и вашему племени; вы должны быть храбрыми и знать, что то, о чем вас просят, делается ради блага всех нас.

Я помню трепет от чувства, что меня призывают быть храбрым — храбрым, как воин, храбрым, как мой отец Сегимер, вождь херусков. Я выбрался из постели с мехами, которую делил со старшей сестрой и младшим братом в углу отцовского длинного дома; вокруг мужчины уже поднимались со своих лож, тихо переговариваясь, зажигая сальные свечи, расчесывая волосы и бороды и натягивая боевое снаряжение. Мое детское волнение росло, пока я надевал штаны, а затем натягивал сапоги из оленьей кожи: быть может, мне предстояло сопровождать отца в набеге на ненавистных захватчиков нашей земли, закованных в железо людей Рима. Но один взгляд на растерянное лицо моего семилетнего брата, пока моя сестра, Эрмингильда, помогала ему одеться, положил конец этой фантазии. Тем не менее, заинтригованный, я застегнул пояс поверх туники и прикрепил к нему свое самое ценное сокровище: нож, подаренный отцом, с моим именем, выгравированным рунами на одной стороне лезвия.

Набросив плащ на плечи и схватив ломоть копченой оленины и кусок черствого хлеба с блюда, оставшегося на столе с вчерашнего ужина, я вышел, задумчиво жуя, на холодный предрассветный воздух; дыхание тут же превратилось в пар, а сапоги захрустели по подмерзшей земле. Ледяные боги прошли ночью.

Рабы оседлали лошадей и ждали с ними в мерцающем свете факелов, пока их хозяева выходили из длинного дома. Я оглядел воинов, садившихся в седла, и понял, что их настроение было мрачным, лишенным того нервного возбуждения, которое я привык считать прелюдией к битве. В последний раз я видел мужчин в таком настроении пол-луны назад, в последний день сбора херусков здесь, на высоких холмах нашей природной твердыни, в Гарце; в тот день мой отец повел более десяти тысяч воинов на восток, к реке Альбис, преследуя огромные силы римлян, обогнувших Гарц с севера, в надежде застать захватчиков врасплох. То, что осталось от армии херусков, возвращалось понемногу в течение следующих нескольких дней — побежденные люди, мрачные, но непокоренные. В конце концов вернулся и мой отец; два дня и две ночи он держал совет со старейшинами всех родов племени; в конце схода каждый мужчина обновил свою клятву моему отцу, и он раздал дары из серебра, прежде чем они разъехались по своим землям.

Когда я спросил отца, почему было необходимо обновлять клятвы, связывающие племя, пока существует эта Срединная земля, он ответил загадочно: «Все изменилось». Большего я от него добиться не смог. Однако весть, пришедшая четыре дня спустя, о том, что видели более тысячи закованных пленников — некогда гордых меченосцев херусков, которых гнали на запад, в рабство, — подтвердила правдивость этих слов.

Люди отца начали садиться на коней, но его самого нигде не было видно; пока я не поговорил с ним, я не знал, чего от меня ждут. Я ждал, топая ногами и хлопая руками по груди, чтобы отогнать ледяное дыхание Ледяных богов, которые посещают нашу землю на три дня каждую весну, прежде чем вернуться в свои ледяные чертоги под Срединной землей, чтобы набраться сил, пока правят более светлые боги. Мой кузен Альдгард, родившийся тем же летом, что и я, появился из глубокой тени у отхожего места, дрожа и застегивая штаны.

— Что происходит? — спросил он.

Я пожал плечами.

Он заметил мой плащ.

— Ты едешь с ними?

— Да; по крайней мере, я так думаю. Отец послал за мной.

Среди мужчин началось движение, и мой отец вышел из длинного дома, облаченный в свой лучший плащ из медвежьей шкуры, с массивной золотой гривной на шее. Он поднял моего брата к моему дяде, Ингвиомеру, усаживая его в седло перед ним, а затем подал знак паре рабов, скрывавшихся в тени. Они вышли вперед, держа охапки веток бука со свежей листвой, и начали раздавать их мужчинам, которые привязывали их к наконечникам своих копий; тогда я понял, что битвы не будет.

— Должно быть, мы едем на переговоры, — заметил я Альдгарду.

— Тогда зачем он берет тебя и твоего брата?

— Возможно, он хочет нас чему-то научить.

Тоскливое выражение разлилось по лицу Альдгарда, и я проклял себя за бестактность: его отец, Вульферам, брат моей матери, не вернулся с битвы, и Альдгард не знал, мертв он или порабощен; римляне заставили пленных сжечь павших на общих кострах, так что узнать, кто жив, а кто мертв, было невозможно. Я знал, однако, чего пожелал бы Альдгард, чего пожелали бы мы все в этой ужасной неизвестности: умереть с честью, сжимая меч, с мертвыми врагами у ног, или влачить короткую, жалкую жизнь в рудниках или на аренах Рима; между смертью и жизнью, подобной смерти, кто выберет последнее?

Мой отец сел на коня и, поймав мой взгляд, подал знак присоединиться к нему. Я хлопнул Альдгарда по плечу и пошел к отцу, оглядываясь в поисках матери и сестры, чтобы попрощаться; их нигде не было видно, и я не придал этому значения, вскарабкиваясь в седло перед отцом — я увижу её вечером или, может быть, завтра. Он пустил коня к воротам; они медленно открылись. Я не оглянулся, когда мы проезжали через них; возможно, сделай я это, я бы заметил мать в дверях длинного дома, плачущую, обнимающую сестру. Я не знаю; но я знаю точно, что я больше не видел мать, пока не стал мужчиной, а сестру — никогда.

Переговоры уже завершились.

Мы ехали молча, пока перед нами занимался рассвет, свежий и ясный, следуя по тропе на восток через покрытые инеем лесистые холмы Гарца; фырканье и мерный перестук копыт наших коней, утренняя песня птиц и бурлящее журчание горного ручья слева, вдоль которого пролегал наш путь, были единственными звуками, вторгавшимися в мои мысли. Отец крепко обнимал меня одной рукой, и я, наслаждаясь этой редкой близостью, ждал, когда он заговорит; но лишь когда солнце поднялось на две ладони над горизонтом и мы начали спускаться к равнинам, лежащим между Гарцем и рекой Альбис, он решил нарушить молчание.

— Наступает время, Эрминац, — почти прошептал он мне на ухо, — в жизни каждого мужчины, когда он должен осознать, что продолжать действовать при неблагоприятных обстоятельствах — безумие. Для меня это время настало, когда цвет херусков разбился о сомкнутые щиты Рима.

Я попытался повернуться, чтобы встретиться с ним взглядом, но он сжал меня крепче и не позволил.

— Но ты ведь будешь сражаться снова, отец, верно?

— Конечно, но не так, как на днях, это уж точно. Было бы безумием снова бросить вызов Риму в открытом бою и в одиночку; так легионы не победить.

Моя наивная вера в доблесть и отвагу наших воинов затуманила мое юношеское суждение, и я почувствовал прилив гнева на отца за то, что он посмел сказать такое.

— Но они же недомерки, недоделанные людишки без стати, ты сам мне так говорил; наши воины возвышаются над ними, словно башни.

Отец почувствовал раздражение в моем голосе и повысил свой.

— Размер человека по отдельности важен только в поединке или в рассыпном бою, мальчик; но когда у тебя тысячи людей, действующих как единое целое, неважно, насколько высок или низок каждый из них, если ты не можешь пробить их стену щитов и ворваться внутрь, чтобы использовать свою превосходящую силу. Мои воины гибли сотнями от рук людей, чья выучка и дисциплина намного превосходят наши и сводят на нет наше физическое преимущество. Я не хочу видеть, как они умирают ради бесполезного дела; я не буду рисковать выживанием херусков. Я не войду в Вальхаллу как последний царь нашего племени; как я посмотрю в глаза предкам с таким позором, висящим над головой?

— А как ты посмотришь им в глаза, если не будешь сражаться?

Я не видел лица отца, но чувствовал, что оно поникло от сожаления и, возможно, скорби; голос его оставался твердым, но был окрашен этими чувствами.

— Я сражался, и сражался хорошо; однако мы все равно потерпели поражение. Но сейчас время битв прошло; херуски больше не встретятся с легионами Рима лицом к лицу или без помощи. Я верю, что теперь мы должны смотреть в будущее и выработать стратегию, которая обеспечит окончательное изгнание Рима из наших земель и земель всех племен к востоку от Рена. И я понял, сын мой, что мы, херуски, недостаточно сильны, чтобы сделать это в одиночку.

Хотя это утверждение шло вразрез со всем, что мне говорили о моем племени, и во что я, следовательно, истово верил, тембр голоса отца убедил меня, что он говорит правду, и я принял это.

— Так с кем ты заключишь союз? С хаттами? С хавками? С марсиями? Они все наши враги, ты сам мне так говорил.

Я снова почувствовал, как изменилось выражение лица отца — я предположил, что он едва заметно улыбнулся, так как услышал нотку веселья в его голосе.

— Да, я говорил тебе это, и в то время был прав; но все изменилось. Ты поймешь, что твои злейшие враги всегда находятся ближе всего, пока вам всем не угрожает другой враг, издалека; тогда ради выживания твои злейшие враги становятся твоими самыми ценными союзниками. Теперь нам нужны хатты, хавки, марсии и все остальные племена Германии; только вместе мы сможем избавиться от Рима. Я намерен создать союз против Рима — не просто союз племен, потому что он распадется; это должно быть глубже: это должен быть союз Всех Людей, объединенных в нашей борьбе против общего врага Отечества. Иными словами: единая Германия.

Мы ехали некоторое время молча, пока я обдумывал, что это значит; я не имел представления о размерах Германии, так как знал только Гарц и земли вокруг него. Я никогда не путешествовал, хотя это вот-вот должно было измениться.

— Кто возглавит этот союз Всех Людей? — спросил я наконец.

Отец рассмеялся.

— Говорят, что ребенок зрит в самый корень, Эрминац, и ты определенно доказал правдивость этих слов. В этом и будет проблема. Лидером должен быть я, так как это моя идея, но верно и обратное: раз это моя идея, я не могу быть лидером, потому что другие вожди заподозрят, что моя главная цель — получить власть над ними. Если есть что-то столь же верное, как смена времен года, так это то, что люди не отдают свою власть добровольно.

— Значит, ты должен сделать это первым; ты не можешь быть лидером.

Я живо помню этот разговор, потому что он принес мне редкую похвалу отца. Он сжал мое плечо и одобрительно хмыкнул.

— Ты будешь глубоким мыслителем, Эрминац, я это вижу, и это наполняет меня гордостью. Да, я откажусь от своих притязаний на лидерство, и я надеюсь, что это побудит других сделать то же самое в пользу лучшего человека, а не самого высокомерного.

Теперь настал мой черед смеяться, и я сделал это с непринужденностью товарища, не свойственной моим годам, словно мы были равными, а не отцом и сыном.

— Я не представляю, чтобы такое случилось.

— Пока мы воюем с Римом — нет; но в грядущие годы, когда Рим поверит, что мы приняли его власть и смирились, чтобы стать подобными трем галльским провинциям, тогда у нас появится шанс.

Я был потрясен смыслом его слов.

— Ты сдашься?

— Очень немногие племена остаются открыто враждебными Риму, и я надеюсь, что моя сдача херусков ускорит конец разрозненного сопротивления остальных. Затем, когда наступит мир и Рим начнет навязывать нам свои налоги и законы, недовольство будет расти, и я смогу создать союз взаимной ненависти, готовый восстать как один. Мы восстанем вместе, впервые единые, не для того, чтобы сразиться с Римом в открытом бою, который нам никогда не выиграть, нет, мы должны будем сделать это иначе; способом, которого я еще не вижу. Но я увижу, и когда это случится, мы уничтожим легионы Рима здесь, в Великой Германии, одним ударом, и победа будет настолько полной, что они никогда не вернутся.

— Сколько времени потребуется, чтобы достичь этого, отец?

— Мне придется ждать по меньшей мере десять лет, как и многим другим вождям — некоторым, может быть, и больше, — но в конце концов они все будут свободны действовать. Но сначала нам нужен мир.

— Мы едем туда ради этого? Договариваться о мире с Римом?

— Мы едем на встречу с Друзом, пасынком императора Августа, полководцем римлян в Германии, человеком чести и равным мне на поле битвы; человеком, перед которым я готов склонить голову. Но мы едем не вести переговоры, условия уже оговорены; мы едем доставить залог, который ему нужен.

Это поразило меня, словно удар копья в сердце.

— Вот почему тебе придется ждать по меньшей мере десять лет, не так ли?

— Да, сын мой. Но ты и твой брат должны использовать это с пользой; вы изучите их обычаи, подружитесь с ними, будете сражаться за них. Вы должны завоевать их доверие, чтобы они поверили, что вы оба стали одними из них. Только тогда вам позволят вернуться, и я буду наконец свободен действовать. Ты понимаешь меня, Эрминац?

Несмотря на внезапную, тошнотворную пустоту в животе, я сумел ответить:

— Да, отец; если ты просишь меня об этом, я сделаю это.

Теперь я понял, почему мама так смотрела на меня утром и умоляла быть храбрым ради отца и племени: она говорила это столько же себе, сколько и мне, своему старшему сыну, на которого она в последний раз смотрела как на ребенка; своему старшему сыну, которому предстояло стать заложником Рима.

Я никогда не видел римлянина, даже издалека, но я видел шлемы, доспехи, щиты и оружие, которые наши воины приносили как трофеи из стычек, так что я был готов к их диковинному виду. Однако к чему я не был готов, так это к той упорядоченности, с которой они, казалось, делали все. Легионеры ждали, стоя в совершенно одинаковых позах, ровными линиями, на одинаковом расстоянии друг от друга. Когда они передвигались, они снова делали это линиями, держа оружие и снаряжение в одной и той же руке, и шли — или маршировали, как я узнал позже, — в ногу. Каждый человек, казалось, знал свое место, и куда двигаться, и как быстро это делать, повинуясь приказам своих центурионов и опционов.

Разумеется, это ничуть не удивляет тех, кто видел римские легионы — а все, кто читает или слушает эти записи, без сомнения, их видели. Однако для меня, девятилетнего мальчишки, привыкшего к тому, как наши военные отряды отправляются в набег или возвращаются из него в полнейшем, как я теперь понимаю, беспорядке, это стало настоящим открытием. Уже через час после встречи на реке Альбис с полководцем Друзом и сопровождавшей его когортой я осознал, о чем говорил отец: трудно было представить, как наши храбрые, но хаотичные воины могут одержать верх над столь дисциплинированным инструментом войны.

Друз отнесся к отцу с большим уважением; он приветствовал его как равного, спешившись вслед за ним и пожав ему предплечье, вместо того чтобы принять покорный поклон побежденного врага. Это поведение удивило меня снова — почти так же сильно, как и то, насколько свободно Друз владел нашим языком: я представлял, что подчинение Риму станет бесконечной чередой унижений, призванных окончательно растоптать мужество побежденных. Но никакой дани с нас не потребовали; отцу и всем его воинам дозволили сохранить оружие, а Друз подтвердил право отца на корону.

Нам предстояло вынести лишь одно унижение — клятву верности в одной из наших священных рощ на западном берегу Альбиса. Это, как объяснил мне отец, пока мы вели туда римскую колонну, было неизбежно, поскольку Друз мог принять клятву лишь в том случае, если она будет принесена перед нашими богами в месте их поклонения.

— Однако, — добавил он с лукавой усмешкой, — она не будет иметь надо мной силы, ибо римляне гнушаются человеческих жертвоприношений. Я сказал Друзу, что обычно мы скрепляем такую клятву кровью одного из побежденных воинов, но он запретил это и потребовал взамен принести в жертву двух коней. Ни Водан Всеотец, ни Донар Громовержец не станут взыскивать с меня за клятву, столь скудно скрепленную кровью, а потому мне нечего опасаться гнева остальных богов, когда я ее нарушу. — Он торжественно посмотрел на меня. — И я нарушу ее, Эрминац, как только вы с братом вернетесь из Рима. Вот тогда я одержу победу, достойную моего имени.

Я улыбнулся, ведь имя моего отца, Сегимер, на нашем языке означает «славная победа».

Церемонию клятвы проводила жрица рощи на гранитном алтаре под сенью древних дубов, посаженных богами в незапамятные времена и изуродованных старостью. Пока совершался сложный ритуал со множеством витиеватых фраз, у меня появилась возможность рассмотреть Друза вблизи. Он оказался выше, чем я ожидал от римлянина — всего на полголовы ниже отца, который считался высоким даже по нашим меркам. С округлым жизнерадостным лицом, на котором выделялись прямой нос и полные губы, часто расплывавшиеся в улыбке, несмотря на его исполненную достоинства осанку, Нерон Клавдий Друз был человеком, излучавшим власть. По тому, как держались в его присутствии офицеры, я видел, что люди любили его; они умерли бы за него, если бы он их призвал. Многие уже погибли в ту кампанию, покоряя маттиаков на пути к нам, и еще многим предстояло пасть, когда он двинется дальше громить маркоманов. Для меня же было любопытно видеть врага, который явно мог вдохновлять людей так же, как мой отец, и все же отец подчинялся ему. Впервые я осознал очевидную истину: лидерство — это не только храбрость, хитрость и любовь последователей; в нем должно быть что-то еще. Но в те юные годы я не мог определить этот недостающий ингредиент. Когда же я наконец понял это, несколько лет спустя, передо мной открылся весь мир.

Когда жизнь в конвульсиях покинула второго коня, а его напрасно пролитая кровь, стекая по алтарю, собралась в оловянной чаше, клятва свершилась — насколько позволяла римская щепетильность — и церемония подошла к концу. Друз жестом подозвал нас с братом; мы вышли вперед — я с высоко поднятой головой, помня, что я старший сын царя херусков, а мой брат — с робостью, свойственной его малым годам.

— Итак, чему ты научился? — спросил меня Друз. Он заметил замешательство на моем лице и улыбнулся. — Ты не сводил с меня глаз всю церемонию, должно быть, ты что-то понял.

Я почувствовал, как заливаюсь краской, но решил не позволить смущению помешать ответу.

— В вас я впервые увидел Рим и понял, что, хотя между нашими народами много различий в облике и манере сражаться, качества, необходимые мужчине для лидерства, одни и те же. Будь вы моим отцом, а отец — римским полководцем, итог был бы прежним: я все равно отправлялся бы в Рим заложником.

Друз откинул голову и рассмеялся с искренним весельем.

— Твой сын мудр не по годам, Сегимер. — Он потянулся, чтобы взъерошить мне волосы, но остановился и вместо этого крепко сжал мое плечо. — Он подает большие надежды, раз сумел понять это, лишь наблюдая.

— Он способен глубоко мыслить, — подтвердил отец.

Друз посмотрел мне в глаза, оценивая меня несколько мгновений, а затем повернулся к отцу.

— Центурия моих людей проводит его в Рим, где он войдет в мой дом, Сегимер; я прослежу, чтобы с ним не случилось беды и чтобы к нему относились с уважением, подобающим твоему сану. Он изучит все, что положено знать юному римлянину благородного происхождения, и вернется домой, чтобы стать украшением римской провинции Великая Германия.

Отец поклонился в знак благодарности; подозреваю, он не доверял своему голосу, чтобы ответить словами.

Друз посмотрел сверху вниз на Хлодохара и взъерошил его светлые волосы.

— Что до его младшего брата — мой старший сын примерно его возраста, они будут учиться вместе; возможно, они станут большими друзьями.

И это оказалось правдой для моего брата, но не для меня; в моем случае лучший друг Хлодохара со временем станет и моим самым непримиримым врагом.

Дело было сделано, и Друз хотел без промедления выступить на юг против маркоманов. Он предпочитал быстрые действия и смелые маневры, поэтому времени на традиционный пир и возлияния, которыми херуски обычно завершали принесение клятвы верности, не осталось. Этот факт, я уверен, порадовал отца, поскольку он счел это еще одной причиной считать свою клятву недействительной. Однако его радость не отразилась на лице, когда Друз подошел к нему вместе с центурионом.

— Это Тит Флавий Сабин, центурион четвертой центурии десятой когорты Двадцатого легиона, — сообщил Друз отцу. — Он и его люди проводят твоих сыновей в Рим; я выбрал его, потому что из всех моих младших центурионов он немного говорит на вашем языке.

Центурион коротко кивнул отцу и оглядел нас с братом без особого восторга. Он указал через плечо на колонну солдат.

— Мы готовы, там. — Отсалютовав полководцу, он четко развернулся и зашагал обратно к своей центурии.

— Храни мне верность, Сегимер, — предупредил Друз, и лицо его стало жестким, — и твои сыновья будут в безопасности. Нарушишь слово — и я не смогу поручиться за действия моего отчима, Августа.

— Херуски теперь в мире с Римом; наши юные воины будут служить в твоих вспомогательных когортах, а наши налоги наполнят твою казну.

Друз указал на другой берег реки Альбис, ширина которой в этом месте превышала сотню шагов.

— Проследи, чтобы так и было, и Рим защитит вас от племен, что кочуют на востоке на невообразимых просторах, а также дарует вам благо своих законов. — Он протянул предплечье, и отец крепко сжал его. — Я вернусь этой дорогой через четыре месяца, покончив с маркоманами. В полнолуние сентября пусть первые две тысячи твоих воинов ждут здесь, у этой рощи: половина пехоты, половина кавалерии; лучшие тысяча шестьсот будут обучены за зиму, чтобы сформировать первые две вспомогательные когорты херусков.

— Они будут здесь, полководец.

С полуулыбкой и легким кивком Друз высвободил руку и зашагал прочь.

Отец обнял меня за плечи, взял брата за руку и, подведя нас к ожидавшему центуриону Сабину, посмотрел на меня сверху вниз с самодовольной ухмылкой:

— Рим обучит те самые войска, что составят костяк армии, которая освободит нас от него; я называю это удачным завершением нашего дела.

Мы двинулись на запад с центурией Сабина. Мне не составляло труда держать темп легионеров, но Хлодохар страдал: уже через пару дней он стер ноги в кровь, однако терпел без жалоб и слез. На третий день он был вынужден опираться на меня, ковыляя, но ни слова протеста не слетело с его губ. Я сказал ему, что отец гордился бы им; он слабо улыбнулся, стиснул зубы и пошел дальше. Когда полуденный привал закончился и легионеры поднялись на ноги, центурион Сабин отдал приказ одному из своих людей, указывая на Хлодохара; тот передал свой походный шест товарищу и посадил моего брата себе на плечи.

— Спасибо, — сказал я центуриону Сабину.

Он хмыкнул и ответил:

— Он заслужил помощь, он проявил дух.

Мы шли еще три дня, передавая Хлодохара с рук на руки, пробираясь лесными тропами и по открытой местности, пока не вышли на римскую военную дорогу, которую строили, чтобы соединить Рен с Альбисом; из-за множества рек, которые она пересекала, ее прозвали Дорогой Длинных мостов. Хотя ноги Хлодохара к тому времени зажили, легионеры продолжали нести его; он словно стал их талисманом. Они не могли выговорить его имя, поэтому просто звали его «Флавус», что значит «Белобрысый», и учили легионерской латыни, смеясь над его произношением отборных ругательств, смысла которых он не понимал.

Радуясь, что о брате заботятся, я проводил дни во главе колонны, рядом с центурионом Сабином. По мере того как мы уходили все дальше от родных земель, меня охватывало чувство беспомощности: я начал осознавать, что Германия куда огромнее, чем я мог себе представить. Поначалу мы почти не разговаривали, но спустя время начали перебрасываться короткими фразами, и я впервые узнал римлянина поближе.

Это был невысокий, коренастый, круглолицый человек с носом, который, казалось, слепили без всякой оглядки на пропорции лица, отчего тот выглядел огромным и бесформенным. Впрочем, глаза у него были добрые, и, хотя я не мог проникнуться к нему симпатией из-за его происхождения, мне нравились наши беседы, и я начал схватывать латынь.

— Это еще недалеко, — сказал он мне на седьмой день, когда я выразил страх, что мы ушли так далеко на запад, что я никогда не смогу вернуться домой. — Мы прошли всего чуть больше двухсот миль; империя в десять раз больше в любую сторону.

— Но как люди находят дорогу? — спросил я, пытаясь, но не в силах постичь такие расстояния.

— Они идут по дорогам вроде этой.

Дорога была прямой, вымощенной плотно подогнанными камнями, и выпуклой, чтобы вода не скапливалась на поверхности. По обе стороны лес был вырублен на пятьдесят шагов — одно это уже было титаническим трудом, не говоря уж о прокладке самого пути.

— И такие дороги тянутся на те расстояния, о которых ты говорил?

— Да, их десятки.

— Но кто их построил?

Сабин пожал плечами:

— Рабы.

Тогда я понял о Риме и его империи две вещи. Во-первых, масштаб. Сейчас я принимаю это как должное, но тогда для девятилетнего мальчика, полагавшего, что семь дней пути — это почти край света, такая мысль кружила голову; мой разум не мог ее вместить. Но куда более великим и внушающим трепет стало мое первое знакомство с его мощью: сколько же рабов потребовалось, чтобы построить все эти дороги длиной в многие мили? Сколько покоренных народов должно быть у Рима, чтобы он стал таким огромным?

Едва слышный свист, быстрая череда глухих ударов и пара мучительных криков в хвосте колонны прервали мои мысли; я собирался узнать о Риме еще две вещи, на этот раз о его армиях.

— Щиты! — крикнул Сабин, добавив еще один приказ, которого я не понял.

Он втолкнул меня внутрь строя из восьмидесяти человек, которые пытались перестроиться из походной колонны по четверо в боевой порядок, принимая на себя новый залп пока еще невидимого врага. Срывая щиты с походных шестов и бросая поклажу, но продолжая сжимать в правых руках по два дротика-пилума, они перешагнули через немногих убитых и раненых. Меньше чем за двадцать ударов сердца они превратились из походной колонны в боевую формацию: стена щитов спереди, второй ряд держит свои над головами товарищей. Как один, они сделали десять шагов вперед, освобождая дорогу и занимая более твердую обочину. Кроме выкрика Сабина и стонов раненых, никто не проронил ни звука.

Пригнувшись, я пробежал десяток шагов в хвост строя, туда, где сбросили моего брата, рывком поднял его на ноги и утащил с дороги. Мы прижались к заднему ряду, когда очередной залп стрел с дрожащим стуком обрушился на стену щитов. Несколько стрел соскользнули с «крыши», упав позади нас, рядом с легионером, чья икра была пробита насквозь; он пытался оттащить в безопасное место своего товарища, раненного тяжелее и потерявшего сознание. Кровь пульсировала вокруг древка, торчащего из его бедра, и сочилась из глубокой раны на лбу, которым он ударился о дорогу.

— Держись ближе к заднему ряду, — велел я Хлодохару, усаживая его на корточки.

Я бросился к раненым легионерам, чувствуя порыв ветра у самого уха и видя, как мгновение спустя стрела с треском отскочила от дороги, высекая искры.

Легионер хмыкнул что-то на латыни и указал на запястье товарища, когда я затормозил рядом.

Повинуясь, я потянул за обмякшую руку со всей своей мальчишеской силой, но этого оказалось достаточно; вдвоем — он толкался единственной здоровой ногой, а я напрягал каждую мышцу своего тела — мы сумели стащить потерявшего сознание человека с дороги, оставив полосу размазанной крови на гладком сером камне. Когда мы добрались до брата, со стороны леса раздался мощный рев. Я узнал германский клич, и меня словно током ударило: я помогал врагам нашей земли против соотечественников, желавших их изгнания. Если этот раненый выживет благодаря мне, скольких еще германских детей он сделает сиротами? Я чувствовал, что должен использовать этот шанс для побега, но где я был? Как мне добраться до дома? Что за племя нападает на нас и что они сделают со мной и Хлодохаром, узнав, что мы сыновья Сегимера? Я решил, что лучше всего выждать, посмотреть, как пойдет бой, и положиться на милость победителей — черта, которую я замечал и у других народов, не только у германских племен.

Я выпустил руку потерявшего сознание — его товарищ похлопал меня по плечу, пробормотав, должно быть, благодарность — взял брата за руку и вытащил нож.

По новому громогласному приказу Сабина на крайнем правом фланге второй ряд опустил щиты и отвел правые руки назад, взвешивая пилумы; торец одного из них чуть не снес мне голову. Я слышал хриплые вопли атакующего отряда, приближавшегося все ближе, и чувствовал напряжение легионеров, молча наблюдавших за их приближением. Ужас начал подниматься из глубины желудка, и я заметил, что мой клинок дрожит; я попытался взять себя в руки, но он все равно дрожал. Несколько мгновений спустя я услышал новый рев Сабина; как один человек, правые руки центурии метнулись вперед, посылая пилумы по низкой траектории навстречу набегающему врагу. В одно мгновение они схватили вторые дротики, которые держали в левых руках вместе с рукоятями щитов, и дружно метнули их еще более настильно.

Лишь позже я увидел, какой урон они нанесли, и это зрелище осталось со мной на всю жизнь, хотя с тех пор я был свидетелем куда более великих битв.

Когда их основное оружие еще находилось в воздухе, легионеры выхватили короткие мечи из ножен на правом бедре и, застигнув меня врасплох, перешли на бег. Я дернул Хлодохара за руку — он выглядел перепуганным, уверен, как и я сам, — и двинулся, чтобы не отставать от них; бежать было недалеко. Я почувствовал удар от столкновения двух сторон, содрогнувший тонкую линию легионеров, когда впервые за весь бой римляне издали короткий гортанный боевой клич.

А затем начались крики.

Я и раньше слышал вопли невыносимой муки — звук человека, сгорающего заживо в плетеной клетке над кострами богов, перенести непросто, — но этот крик был усилен десятикратно. Он доносился отовсюду, меняясь в нестройном, режущем слух хоре, и яростно сопровождался резким, звонким лязгом железа и глухим, гулким стуком дерева, словно сам Донар колотил своим молотом то по могучей наковальне, то по массивным вратам Вальхаллы. Тогда я понял: чтобы выжить, я должен молиться о победе римлян. Ибо ярость насилия была такова, что, дрогни их строй, любого, кто окажется позади, расчленят прежде, чем утихнет жажда крови.

Но кому из богов моего народа я мог молиться о победе римлян? Мне еще не было знакомо понятие иронии; будь я таким, как сейчас, думаю, я бы невесело усмехнулся и покачал головой над абсурдностью положения. Но тогда я поступил благоразумно: сжал амулет-молот Донара на шее и вознес туманную молитву о том, чтобы мы с братом выжили.

Затем римский строй начал движение вперед, и я, размахивая ножом и держа брата за руку, последовал за ним.

Солдаты второго ряда плотно прижимали щиты к спинам товарищей впереди, толкая их вперед, пока их мечи кололи в зазоры между щитами, поражая жизненно важные органы врагов и расчищая путь. Мало-помалу мы продвигались, пока я не заметил, что бойцы второго ряда бьют мечами вниз, и не понял, что теперь они переступают через тела павших врагов, добивая их наверняка. Вскоре мы продвинулись достаточно далеко, чтобы я оказался лицом к лицу с мертвецом — первым убитым в битве, которого я увидел; и это потрясло меня. Не тем, что он был мертв — зрелище привычное, — а тем, что, хотя его рука с мечом была отрублена, горло пробито, а светлая борода слиплась от крови, глаза его были широко открыты и выражали удивление. Проснувшись утром, он не ожидал смерти; он не ожидал умереть даже тогда, когда бросился на римский строй, и все же вот он — мертв. Как и многие другие, и германцы, и римляне, лежащие бездыханными на земле, он был застигнут врасплох. И я подумал: если бы он ожидал такой участи в столь незначительной стычке, какая сила заставила бы его идти навстречу гибели, когда выгода так ничтожна? Смерть приемлема лишь ради высоких идеалов, а эти жизни, потерянные в попытке уничтожить всего лишь центурию захватчиков, были потрачены впустую. Отец был прав: разрозненное сопротивление бесполезно; Германии нужна более смелая стратегия, великий замысел, где битвы будут эпическими, а смерть — платой за великую победу. То, что я наблюдал сейчас, было жалким зрелищем.

Я поднял взгляд от лица мертвеца, чувствуя отвращение, и на эти несколько мгновений раздумий мой страх забылся; но затем он нахлынул вновь, когда с резким нарастанием грохота битвы римский центр начал прогибаться.

Постепенно он подавался назад, растягивая линию, вынуждая некоторых солдат второго ряда заполнять бреши, и строй становился все более вогнутым.

А затем на мгновение он прорвался.

Прежде чем строй успел сомкнуть брешь, полдюжины воинов прорвались внутрь, всего в двадцати шагах от меня и брата, в то время как остатки второго ряда развернулись, чтобы защитить тыл. Оказавшись отрезанными от своего отряда и упершись в стену щитов, мешавшую пробиться назад к своим, воины свернули и рванули к нам, пытаясь обойти правый фланг римской линии. Я оцепенел при виде этих огромных, окровавленных людей, с рычанием несущихся на меня, с поднятыми длинными мечами и копьями, с которых капала густая кровь. Я стоял, застыв, обняв Хлодохара, с расширенными от ужаса глазами, и дрожащей рукой размахивал ножом перед приближающимися вестниками смерти.

Воздух вышибло из моих легких, когда меня сбили с ног, и в своем оцепеневшем состоянии я лишь через несколько мгновений понял, что упал вперед, а не назад, и лежу поверх Хлодохара. Я слышал ожесточенную схватку у себя над головой, горячая кровь брызнула мне на шею и волосы; отчаянные вопли умирающих в смертной муке заполнили мои чувства. Я открыл глаза и увидел отрубленную кисть, все еще сжимающую длинный меч, и римские военные сандалии; за ними лежали тела с бородами и длинными волосами. Пока я смотрел, еще один рухнул на землю с воем. Я пришел в себя и отпрянул назад, таща за собой брата, пока мы не выбрались из-под ног легионеров. Я поднялся на колени, когда последний из шести воинов упал, вывалив наружу внутренности, и увидел центуриона Сабина, понукающего восьмерых своих людей укрепить центр. Пока они спешили выполнить приказ, Сабин повернулся ко мне.

— Я думал, мы вас потеряли.

Меня все еще трясло, и, стыдно признаться, я почувствовал теплую влагу в штанах; мне удалось совладать с собой настолько, чтобы прохрипеть:

— Спасибо.

Сабин кивнул.

— Оставайся здесь. — С этими словами он рванул за своими людьми, чей добавленный вес позволил выпрямить римский строй; теперь он снова, как единое целое, двигался вперед.

Остальная часть боя слилась в пятно; сколько она длилась, я не знаю — полагаю, недолго, уж точно не так долго, как мне показалось. В конце концов я осознал, что наступила относительная тишина; крики умирающих сменились жалкими стонами раненых. Я огляделся и увидел легионеров, ходивших среди мертвых и увечных: они помогали своим и добивали врагов. Я поднялся на ноги, вздернув и Хлодохара, и побрел к Сабину, который руководил сбором римских мертвецов — всего их было около дюжины.

Сабин оглядел нас с ног до головы.

— Надеюсь, вы оба не ранены.

— Нет; благодаря тебе, центурион.

Он ухмыльнулся.

— Я обещал моему полководцу доставить вас обоих в его дом в целости; обещаний, данных Друзу, не нарушают. Впрочем, признаю: это удача, что я подоспел вовремя. Удача или воля богов. Быть может, они берегут тебя для чего-то.

Я часто думал об этом разговоре и могу лишь предположить, что так оно и было, ибо от смерти меня отделяла ширина ладони. Мне интересно: если центурион Сабин дожил до вести о моей победе в Тевтобурге, увидел ли он иронию в том, что спас жизнь мальчишке, который впоследствии станет виновником гибели стольких его соотечественников?

— Сколько их было? — спросил я, оглядывая тела, усеявшие землю.

— Думаю, раза в два или три больше нас. Мы убили около половины, прежде чем остальные разбежались. Почти сотня этих ублюдков даже не дошла до рукопашной. — Он указал на линию мертвых воинов в двадцати шагах от нас, лежащих искореженными грудами среди множества пилумов. Пронзенные длинными железными наконечниками — у некоторых лица были превращены в месиво свинцовыми шарами на концах древков, утяжелявшими оружие и делавшими его столь смертоносным, — большинство трупов выглядели так, словно их отшвырнуло на много шагов назад тяжестью удара. Тогда я увидел эффективность основного оружия легионера и понял, что отец снова был прав: солдат с таким оружием нельзя победить в лобовой атаке.

— Залпы пилумов сбили напор их атаки; без них нас бы, без сомнения, смяли. — Сабин покачал головой и сплюнул на труп воина с выпущенными кишками. — Эта территория считается усмиренной; марсии давали клятвы и предоставили заложников. Не дал бы я за их жизни и ломаного гроша, когда доложу об этом в Кастра Ветера на Рене.

Я содрогнулся, представив участь мужчин и мальчиков, оказавшихся в том же положении, что и я, а затем заметил что-то на шее у воина с выпущенными кишками, почти скрытое его бородой: железный ошейник шириной в два пальца. Оглядевшись, я увидел, что многие воины носили такие же.

— Это не марсии, центурион.

— Нет? С чего ты взял?

— Железный ошейник носят только хатты, так мне говорил отец.

— Хатты? Так далеко на севере? — Он посмотрел на пару мертвых воинов, затем кивнул. — Ты прав. Что ж, Эрминац, возможно, ты спас жизни нескольким марсиям.

— Но обрек заложников-хаттов.

Сабин взглянул на римских мертвецов, которых уже складывали на погребальный костер.

— Я бы о них не беспокоился; их люди убили моих солдат, и ради чего? Пустое. Они не заслужили смерти здесь.

Возможно, и не заслужили, но с другой стороны, им не следовало здесь находиться, подумал я, однако мысли эти оставил при себе.

Когда костер разгорелся, а раненых погрузили на самодельные носилки из плащей и древков пилумов, мы двинулись в путь и через два дня были в Кастра Ветера на Рене. Здесь я столкнулся с первым из череды величайших творений, что мне доводилось видеть, и остаток путешествия был отмечен ими. Расскажу о них по порядку. Я всегда считал, что Альбис — самая широкая река в мире, пока не увидел Рен; он был настолько широк, что людей на дальнем берегу мог различить лишь самый зоркий глаз. В пять раз шире Альбиса, и его масштаб делал следующее увиденное мною еще более впечатляющим: мост через него. Деревянный мост, сооруженный из цельных стволов деревьев, каким-то образом утопленных в дно реки, чтобы поддерживать каркас, несущий дорогу шириной в восемь человек в ряд. Мое изумление усилилось десятикратно, когда Сабин сказал мне, что это всего лишь временный мост, построенный Друзом для переправы армии на сезон кампании, и по возвращении его разрушат. Что это за люди, эти римляне, что могут возводить такие махины и ни во что не ставить их уничтожение спустя столь короткое время? Позже я понял: это потому, что они — народ практичный и измеряют ценность вещи не усилиями, затраченными на ее создание, а ее полезностью.

Это чудо строительства, перекинутое через чудо природы, привело к третьему чуду: городу из камня, в котором было больше зданий, чем я видел за всю свою жизнь, вместе взятую, и который был наполнен большим количеством людей, чем я когда-либо видел в одном месте, не считая сбора племени. Но сбор длится всего несколько дней, а здесь они жили бок о бок круглый год. Как прокормить столько людей? Все земли на мили вокруг должны быть возделаны, чтобы совершить такой невероятный подвиг; и, конечно, так оно и было.

Мы пробыли в Кастра Ветера два дня и две ночи; мы с братом спали в комнате над другой комнатой, куда нужно было подниматься по лестнице — ощущение, которое впечатлило бы меня сильнее, не будь моя голова уже забита новыми зрелищами.

На третий день — еще одно диво: корабль с двумя рядами весел и палубой, закрывающей гребцов, чтобы защитить их от обстрела. Это новое чудо везло нас вверх по Рену больше миль, чем, как мне казалось, может течь река, и когда Сабин сказал, что мы не прошли и полпути до Рима, я отчаялся когда-либо вернуться домой.

Мы покинули Рен и пошли по суше, мимо гор столь высоких, что снег лежал на их пиках даже летом, к порту на Родане, где сели на корабль, чтобы спуститься к величайшему чуду из всех: к морю. Никогда я не представлял себе ничего столь огромного; оно простиралось дальше, чем мог видеть глаз, и, как сообщил мне Сабин, потребовалось бы семь дней, чтобы пересечь его с севера на юг, или тридцать дней, чтобы пройти с востока на запад. А затем он ошеломил меня, сказав, что Рим владеет всеми землями вокруг него или взимает с них дань.

Все это сделало нашу посадку на корабль, вдвое длиннее тех двух, на которых мы уже плыли, событием незначительным, и я едва ли глазел по сторонам, поднимаясь по сходням. Мы плыли на восток, а затем на юг, следуя вдоль берега в течение четырех дней, пока в начале июля не пришли в порт, по сравнению с которым Кастра Ветера казалась скоплением жалких лачуг. Но я не буду тратить время на описание Остии, потому что через четыре часа после прибытия туда я вошел в Рим.

Если я питал ненависть к Риму до путешествия по Остийской дороге, то это было ничто по сравнению с моими чувствами, когда я прошел под тройной аркой Тройных ворот, в тени усеянного деревьями Авентина, мимо толп нищих, и вышел на Бычий форум. Рим был великолепен: справа высился Большой цирк, над ним на Палатине нависал недавно построенный, облицованный мрамором Дворец Августа с сияющим Храмом Аполлона позади; впереди и чуть левее древние храмы на Капитолии взмывали в небо над Римским форумом, словно Юпитер и Юнона царили над сердцем империи своих детей.

Конечно, я не знал названий и предназначения всех этих зданий, когда впервые увидел их в тот день; мне и не нужно было их знать, чтобы ненавидеть их за то, что они собой олицетворяли. Пока я озирался по сторонам, без сомнения, разинув рот от изумления, я мог думать только об одном: зачем? Зачем, имея все это, они требуют большего? Что Рим может взять у херусков такого, что хоть как-то приукрасило бы великолепие того, что меня окружало? Мне казалось, что Риму не нужно ничего, кроме лекарства от алчности; и с того момента я возненавидел его за эту ненасытную жадность.

Сабин вел Хлодохара и меня через кишащие людьми улицы; лишь двое его людей, сменивших форму на простые туники, сопровождали нас — остальные разбили лагерь за городскими стенами, так как вооруженным солдатам не дозволялось входить в черту города. Пока мы поднимались по северному склону Палатина, Сабин указывал на остальные шесть холмов Рима и называл некоторые здания, стоящие на них. Теперь он говорил на латыни, поскольку наше владение языком улучшилось за время почти двухмесячного путешествия; однако его слова едва доходили до моего сознания, столь глубоко я погрузился в свои мысли. Теперь, когда мы достигли конца пути, я чувствовал себя таким далеким от дома и таким потерянным в городе, чье величие подавляло меня, что по-настоящему отчаялся увидеть леса моей родины снова.

— Куда ты направишься, когда доставишь нас в дом Друза, Сабин? — спросил я, когда мы достигли вершины Палатина.

— Я позволю своим людям провести одну ночь в городе, а завтра мы двинемся обратно в Германию.

— Ты пойдешь в земли херусков?

— Думаю, да; Друз встречается с твоим отцом и новобранцами ауксилариев в первое полнолуние сентября, мы легко успеем вернуться к тому времени.

— Отвезешь кое-что моей матери? — Я отцепил нож от пояса и протянул ему.

— Почему ты хочешь расстаться с ним?

— Я не расстаюсь; просто хочу, чтобы он был у матери, пока меня нет. Скажи ей, что мне жаль, что я не попрощался, и что я надеюсь однажды забрать нож обратно.

Сабин взял нож, повесил его себе на пояс и улыбнулся мне сверху вниз.

— Ты вернешься домой.

— Вернусь ли?

— Твои боги сохранили тебя вопреки всему; зачем им было прилагать столько усилий, только чтобы ты умер так далеко от них?

Я пожал плечами и покачал головой, обдумывая это, и должен признаться, его слова меня приободрили. Когда мы подошли к большому дому, менее роскошному, чем его соседи по Палатину, я сжал молот-амулет на шее и дал обет Донару, если он вернет меня домой целым и невредимым.

Мы поднялись на несколько ступеней к парадной двери, и Сабин потянул за цепь; внутри звякнул колокольчик, а затем открылась смотровая щель, явив пару глаз.

— Центурион Тит Флавий Сабин, по приказу Нерона Клавдия Друза доставивший двух заложников-херусков в его дом.

Дверь отворилась, и мы вошли, оставив наш эскорт снаружи. Я оказался в комнате, которая вместила бы длинный дом моего отца и была полна богатств больших, чем принадлежало всему племени херусков: золотые и серебряные украшения и чаши на низких мраморных столах с ножками, вырезанными в форме зверей; статуи, раскрашенные так живо, что на миг мне показалось, будто они вдруг задвигаются или заговорят; пол, выложенный из крошечных камней, подогнанных друг к другу так, что они слагались в картины с животными и людьми, обрамленные геометрическими узорами. Но самым невероятным была статуя, постоянно изрыгающая воду изо рта в прямоугольный бассейн в центре комнаты. Белые мраморные колонны по углам уходили вверх к потолку, который, казалось, оставили недоделанным, так что солнце светило внутрь, отбрасывая толстый луч золотого света, который пронзал спокойную атмосферу чертога и отражался от множества драгоценных предметов ослепительной россыпью красок.

Пока мои глаза вбирали все это, пожилой мужчина в изящной тунике перебросился парой слов с Сабином, и мы последовали за ним в высокий широкий коридор, сохранявший прохладу вопреки июльской жаре снаружи, а затем — в комнату поменьше. Впрочем, увидь я ее первой, она показалась бы мне самой огромной из всех. Она была обставлена еще роскошнее и украшена фресками насыщенных цветов. Под ее высоким потолком плавала дымка, словно он был так высок, что внутри комнаты скопились тонкие облака, готовые вот-вот пролиться мягким летним дождем. Вскоре я понял, что это чад от множества масляных ламп и канделябров, усиливавших свет из трех окон на дальней стене, сквозь которые виднелся цветущий сад.

Пожилой мужчина оставил нас, не подав знака сесть на одно из пухлых мягких лож, которыми была уставлена комната. Я стоял, обняв брата за плечи; его глаза были круглыми, как камни для пращи, пока он пытался осмыслить великолепие нашего окружения. Сабин стоял в стороне, перед парой занавесей, на которых серебряной нитью были вытканы таинственные знаки. Пока я разглядывал знаки, пытаясь понять, что они означают, занавеси дрогнули, и в щель выглянул маленький глаз. Несколько мгновений я не отводил взгляда, гадая, кто наблюдает за нами, пока шаги за дверью не заставили его поспешно исчезнуть, и шторы снова сомкнулись.

— Центурион, — произнес женский голос, одновременно мягкий и властный.

Я обернулся и увидел женщину выдающейся красоты, входящую в дверь; движения ее были столь изящны, что она, казалось, плыла.

— Я Антония; мой муж писал мне о вашем скором прибытии. Спасибо за исполнение долга; ты можешь идти.

Сабин отдал честь — зрелище, показавшееся мне странным, ибо я никогда не видел, чтобы мужчина оказывал такую почесть женщине, — а затем, коротко кивнув и почти улыбнувшись мне и брату, вышел из комнаты строевым шагом. Это был последний раз, когда я его видел. Молю богов, чтобы у него была веская причина так и не передать мой нож матери, ибо я не могу поверить, что он умышленно украл его; для него он не имел никакой ценности. Возможно, он умер на обратном пути.

***

Айюс прервал чтение и свернул свиток.

Тумеликаз осмотрел нож, а затем взглянул на двух братьев.

— Итак, теперь мы знаем, почему ваш отец так и не передал нож моей бабушке; но почему он никогда не вернул его моему отцу?

Младший брат заметно набычился.

— Он не крал его, если вы на это намекаете. Кампания, в которой он был так тяжело ранен, что его комиссовали из армии, случилась через семь лет после встречи с вашим отцом. К тому времени, как он оправился от раны и вернулся в Рим в следующем году, Эрминац уже служил трибуном во вспомогательной кавалерийской але. Он пытался вернуть его; он рассказал нам об этом, когда передавал нож в прошлом месяце.

Тумеликаз изучил лицо младшего брата, почувствовал правду, а затем несколько мгновений размышлял.

— Что ж, сроки совпадают; Эрминац действительно начал военную службу Риму в семнадцать лет. Но мы забегаем вперед. — Он взглянул на Тибурция, державшего развернутым второй свиток. — Начинай.

Госпожа Антония несколько мгновений пристально рассматривала меня и брата; я чувствовал, как ее поразительные зеленые глаза буравят мои, и если бы я не напомнил себе, что я сын царя херусков, я бы склонил голову. Мое влечение к женщинам еще не пробудилось, но я почувствовал, как участился пульс от ее красоты: бледная кожа, полные губы, окрашенные в интимный розовый оттенок, высокие скулы и копна рыжеватых волос, сложно заплетенных и уложенных высоко на голове, скрепленных украшенными драгоценностями шпильками и частично прикрытых длинной бирюзовой тканью, спадавшей на плечи, обернутой вокруг тела и перекинутой через одну руку. Под ней было плиссированное платье глубочайшего красного цвета длиной до лодыжек, которое мягко колыхалось из стороны в сторону, когда она шла вперед. Я был сражен. Я никогда не видел такой красоты и элегантности; я почувствовал, как раздулись мои ноздри, вдыхая ее аромат, заставивший меня желать чего-то, чего я не мог постичь — лишь несколько лет спустя я понял, какую власть обоняние имеет над мужчинами и женщинами.

Антония улыбнулась благосклонно и с оттенком юмора, и я понял, что, должно быть, позволил своим чувствам отразиться на лице; я тут же напустил на себя бесстрастный вид и вызывающе уставился на нее.

— Как вас зовут? — спросила она, садясь на ложе и сложив руки на коленях.

— Я Эрминац, а это мой...

— Пусть мальчик ответит сам за себя. — Она посмотрела на Хлодохара, чей взгляд упал в пол.

— Хлодохар, — прошептал он.

— Говори громче, дитя.

— Хлодохар! — Это был почти крик.

— Хлотгелар? Нет, нет, так не пойдет, никто и никогда этого не запомнит.

Мой брат поднял глаза и посмотрел на нее с опаской.

— Солдаты звали меня Флавус из-за моих светлых волос.

— Как разумно с их стороны; значит, Флавус. — Она повернулась ко мне. — Арминец — слишком вульгарно, Арминус... нет, Арминий, да, так подойдет, в Риме ты будешь Арминием.

— Да, Антония.

Ее глаза сверкнули.

— Ты всегда будешь обращаться ко мне «домина».

Я молча кивнул, осознавая силу, которую открыли эти глаза, и не желая снова навлечь на себя ее недовольство.

— Хорошо. Мой муж пишет, что желает, чтобы вы оба обучались здесь, в этом доме, и так тому и быть; мы разгладим варварские морщины и сделаем вас презентабельными. Но предупреждаю: если вы не будете усердны в учебе, или будете буйными, или непослушными, вы будете наказаны, и ваш статус гостей будет понижен до заложников. Ваша свобода будет сильно ограничена, и вы окажетесь немногим лучше рабов. Вы меня поняли?

Честно говоря, я пересказываю эту речь своими словами, так как понял лишь суть сказанного, но ее тона и тех слов, что я разобрал, было достаточно, чтобы я снова кивнул.

— Я объясню это Хлодохару.

Глаза Антонии снова сверкнули.

— Кому, Арминий?

— Флавусу, домина.

— Хорошо, ты учишься. — Ее взгляд переместился мне за спину. — Я знаю, что ты там, так что выходи!

Я обернулся и увидел, как занавеси, закрывавшие альков, раздвинулись, и из-за них вышел мальчик ненамного старше Флавуса. Он подошел к Антонии с уверенностью не по годам, ухмыляясь, и поцеловал ее в подставленную щеку.

— Эти два мальчика будут учиться с тобой, — сообщила ему Антония, ласково взъерошив ему волосы.

Он посмотрел на нас и нахмурился, но в глазах плясали веселые искорки.

— Они выглядят не очень чистыми, мама.

И так я встретил одного из величайших полководцев Рима, старшего сына Друза и Антонии, Тиберия Клавдия Нерона, которого позже узнают как Германика.

Римское образование — это череда уроков, дающихся с трудом, каждый сложнее предыдущего, и, поскольку у меня в жизни не было ни одного настоящего урока, первый стал для меня потрясением. Я видел письмо раньше — знал, например, что руны, выгравированные на моем клинке, означают «Эрминац», — но никогда не думал, что мне придется учиться расшифровывать его; у нас для этой черной работы были рабы. Но тем не менее, в начале моего первого урока литератор вручил мне список знаков, которые, как мне сказали, были буквами, и я должен был научиться узнавать каждую из них и то, какой звук она обозначает на языке, который я едва знал. Мало того, я сидел рядом с двумя мальчиками на три года младше меня, один из которых, Германик — я буду называть его так, хотя он еще не получил этого имени, — почти овладел этим, казалось бы, магическим искусством. Он смеялся над моим запинающимся воспроизведением звуков алфавита, и мое унижение от этого делало мои попытки еще более неуверенными и сбивчивыми, так что в конце концов у литератора не оставалось иного выбора, кроме как применить розги. Мое унижение усугублялось тем, что меня били на глазах у младших, а также легкой способностью Флавуса к тому, что для меня оставалось столь непостижимым.

Однако дело пошло на лад; побои стали реже, а сидение часами на жестких деревянных скамьях — терпимым. По мере наших успехов нас вознаграждали более мужскими занятиями, такими как борьба и владение мечом. Но поскольку я был значительно крупнее Флавуса и Германика, их всегда ставили в пару друг с другом, а мне приходилось противостоять наставнику. В итоге я никогда ни в чем не побеждал, а Флавус и Германик стали неразлучными друзьями. Я начал чувствовать себя очень одиноким, и это чувство усилилось, когда Германик попросил мать переселить Флавуса из нашей общей комнаты в его покои; она согласилась, и Флавус с радостью переехал.

Так прошли мои первые пара месяцев в доме Друза. Но я не стану на них задерживаться, ибо в конце сентября случилось событие, которое изменило многое.

Мы сидели в перистиле — саду во внутреннем дворе дома, — пытаясь постичь арифметику, когда мимо нас провели гонца, все еще покрытого дорожной грязью. Его впустили в комнату в дальнем конце сада — личные владения Антонии. Я не придал этому значения, когда черная лакированная дверь открылась, чтобы принять его. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем появилась Антония; она шла неестественно прямо, словно заставляя себя не рухнуть, направляясь к нашей маленькой группе под отягощенной плодами яблоней.

Она посмотрела на Германика; в ее глазах не читалось никаких чувств, и без предисловий она произнесла:

— Твой отец скончался от ран, полученных при падении с лошади в Германии. Ты теперь глава этого дома, и от тебя ожидают исполнения соответствующих обязанностей на похоронах, когда его тело прибудет в Рим в следующем месяце. Не подведи семью.

С этими словами она развернулась и так быстро, как только могла, не теряя достоинства, ушла в дом. Оглядываясь назад, я понимаю, что она стремилась как можно скорее остаться наедине со своим глубоким горем; дать ему волю — или хотя бы позволить глазам увлажниться — на людях было для нее неприемлемо.

Мы с Флавусом посмотрели на Германика; его лицо оставалось бесстрастным. Он положил стилус и восковую табличку на каменную скамью рядом с собой, встал и сказал литератору:

— Ты, разумеется, позволишь мне удалиться.

Он последовал за матерью в дом с тем же самообладанием, и я получил свой первый урок римской сдержанности и контроля над собой.

То, как Германик в столь юном возрасте мог держать свои чувства по поводу смерти отца под таким замком, поразило меня; в моих глазах это выглядело почти нечеловеческим. Флавус рассказывал мне, что за все время, пока похоронный кортеж Друза добирался до Рима, он ни разу не слышал, чтобы тот плакал по ночам. Днем он продолжал занятия, словно ничего не случилось, и единственное отличие, которое я заметил, заключалось в том, что он перестал смеяться надо мной, когда я совершал одну из своих многочисленных ошибок; на самом деле, он вообще перестал смеяться.

А затем настал день, когда тело Друза вступило в Рим.

В те несколько месяцев, что я провел в городе, мне не дозволялось покидать дом, но в день похорон Друза от нас с Флавусом, как от гостей семьи, ожидалось, что мы разделим их скорбь, а потому нас разбудили задолго до рассвета. Дом был полон мрачной суеты, тихой и упорядоченной: рабы готовились к возвращению хозяина. Нас с Флавусом быстро покормили, а затем управляющий поставил нас в дальнем углу атриума, приказав следовать за семьей на почтительном расстоянии.

Когда солнце показалось над восточным горизонтом, двери отворились, впуская клиентов Друза, более двух сотен человек — хотя позже я узнал, что это были лишь самые знатные из нескольких тысяч граждан, считавших Друза своим патроном. Облаченные в темно-серое — как я вскоре выяснил, это называлось траурная тога, — они с почти театральной торжественностью входили в атриум и занимали места вдоль стен. Затем появился Германик, ведя за собой мать и сестру, и я едва не ахнул от изумления: Антония держала на руках младенца. Я никогда не слышал о третьем ребенке, никто о нем не упоминал. Мое любопытство длилось недолго; когда мы вышли вслед за семьей в прохладу утра, чтобы ожидать прибытия кортежа на ступенях дома, снизу, из города, донесся звук, которого я никогда прежде не слышал: гул десятков тысяч голосов, слившихся в единой скорби. Постепенно он нарастал, приближаясь все ближе и ближе, пока, наконец, не показалась голова процессии, и мы увидели тело Друза на погребальных носилках, которые несли на плечах шестеро мужчин. Я взглянул на Германика и Антонию; ни один из них не выказал ни малейшей эмоции, когда их мертвого отца и мужа в последний раз принесли домой.

Вонь разложения опережала носилки, но все делали вид, что не замечают ее; у меня хватило ума одернуть руку Флавуса, когда он попытался зажать нос.

Антония коснулась плеча Германика, когда процессия поравнялась с домом и остановилась; он шагнул вперед, склонил голову, затем повернулся и пошел перед носилками вверх по ступеням. Мне пришлось подавить улыбку при виде нелепости этого зрелища: двое носильщиков впереди настолько не подходили друг другу по росту, что носилки опасно раскачивались с каждым шагом. Мужчина слева был высок даже по нашим меркам, с широкими плечами и мощной грудью; его, по понятным причинам, мрачные черты и возраст — чуть за тридцать — подсказывали, что это брат Друза. Его напарнику справа, однако, было за пятьдесят, и он был намного ниже и тоньше; почти настолько, что его можно было бы назвать тщедушным. Поскольку все мужчины были в серых траурных тогах, я не мог судить о ранге этого невзрачного на вид человека, но сочувствовал его товарищам-носильщикам, которые изо всех сил старались удержать тело на носилках.

За ними шла женщина, немного моложе тщедушного мужчины; полные щеки, выдающийся прямой нос и большие глаза, ни на миг не отрывавшиеся от трупа Друза. Она держалась прямо, но шла словно в трансе, и я догадался, что это, должно быть, мать Друза. Но кем была следовавшая за ней более молодая женщина, опекавшая пятерых детей в возрасте от двенадцати до трех лет и окутанная аурой печали, я даже не мог предположить.

Остальная часть процессии осталась снаружи, и Антония ввела семью внутрь; мы с Флавусом переступили порог последними. В тот момент я этого не осознавал, но, когда двери закрылись, я оказался в присутствии всей императорской семьи Рима; я был в самом центре римской власти.

Имя покойного было многократно выкликнуто скорбящими, и молитвы длились целую вечность, прежде чем монета для паромщика была наконец вложена в рот Друза, и мы покинули дом, чтобы направиться на Марсово поле, к северу от городских стен, где был воздвигнут погребальный костер. Толпы людей следовали за нами и выстраивались вдоль пути, устраивая театральные представления скорби: женщины рвали на себе волосы и одежды, пронзительно голося, в то время как мужчины не стеснялись плакать открыто. Вскоре я понял, что скорбь в Риме была товаром напоказ, а не чем-то, чему предаются в уединении, и я понял кажущееся отсутствие эмоций у Германика по поводу смерти отца. По мере нашего продвижения он позволил слезам течь свободно, как и Антония, и все остальные, кто шел за носилками или нес их. Нас вел актер, носивший посмертную маску Друза и одетый как он в полную военную форму; за ним следовали другие с масками его предков. Профессиональные плакальщики распаляли толпу горячими демонстрациями горя, граничащими с самобичеванием. Атмосфера становилась все мрачнее по мере приближения к костру, и высота зданий вдоль маршрута, казалось, запирала вопли и вой, не давая им подняться к небесам, заставляя эхо метаться вокруг.

Заразительность траура была такова, что к тому времени, как мы достигли цели, у меня на душе было черно, словно я потерял собственного отца, и слезы катились по моим щекам по человеку, которого я едва знал и который победил мой народ и взял меня в заложники. Носилки водрузили на вершину квадратного костра из аккуратно уложенных бревен, похожего на здание, и семья поднялась на большую ростру рядом с ним; мы с братом остались у подножия ступеней. Профессиональные плакальщики подняли громкость выше того, что я считал возможным, и люди в масках замерли в скорбных позах, в то время как десятки тысяч зрителей выли так, словно оплакивали свою собственную смерть.

Когда шум усилился настолько, что у меня зазвенело в ушах, тщедушный человек шагнул вперед и одним жестом мгновенно заставил умолкнуть огромную толпу. А потом он заговорил, и я с потрясением осознал, кто это.

— Сегодня мы оплакиваем сына Рима; человека, столь же дорогого мне, как мои приемные сыновья, Гай Юлий Цезарь и Луций Юлий Цезарь, родные сыновья моей дочери Юлии.

Этот тщедушный человек был самым могущественным в мире: Август, Император римлян. Он указал на двух старших мальчиков из пятерых детей семьи.

— Я молюсь, чтобы, когда придет время их сыновьям произносить надгробные речи, они снискали столько же чести во имя Рима, как Друз — человек, которого я считал своим наследником не меньше, чем этих двух мальчиков.

Мне казалось поразительным, что человек, столь лишенный внушительности, человек, который не выделился бы в толпе, на которого никто не обратил бы внимания, смог подняться на вершину власти этого воинственного народа. И пока Август продолжал свою надгробную речь в течение следующего часа, я изучал его, пытаясь найти разгадку его силы. Хотя он был невысок и худощав, сложен он был безупречно, так что, видя его одного, нельзя было догадаться о его истинных размерах; естественно было бы предположить, что он гораздо выше. Очевидно, он знал о своем малом росте, так как я заметил, что у его обуви были толстые подошвы и каблуки, добавлявшие ему по меньшей мере два пальца высоты. Дома мужчину подняли бы на смех за такое тщеславие. Лицо у него было бледное, волосы — неряшливые рыжеватые кудри, а нос — римский, увенчанный сросшимися на переносице бровями. Я не видел в нем ничего, что заставило бы меня поверить в его способность повелевать людьми, пока его глаза не повернулись в ту сторону, где стоял я, и на мгновение не встретились с моими. И тогда я понял: они были светлыми, ясными и настолько голубыми, что казались почти серыми. Это были глаза человека чудовищной воли; они сияли с такой силой, что выдержать их взгляд долее нескольких мгновений было почти невозможно. С такими глазами человек мог заставить других делать все, что пожелает.

Август жестом пригласил Антонию, а также мать и брата Друза выйти вперед; он представил их аудитории, которая стояла как завороженная.

— Я прошу вас, сограждане, разделить скорбь Антонии, его жены, и их троих детей; разделить скорбь матери, Ливии Друзиллы, моей жены; и разделить скорбь брата, Тиберия Клавдия Нерона.

Все трое протянули руки, умоляя народ Рима присоединиться к их горю, что тот и сделал без колебаний.

Август позволил плачу продолжаться довольно долго, прежде чем снова жестом призвал к тишине, которая наступила немедленно. Он посмотрел на группу из примерно пятисот человек, стоявших на ступенях здания по другую сторону костра — позже я узнал, что это был Театр Помпея.

— Отцы-сенаторы, помогите облегчить нашу скорбь, почтите Друза в смерти так, как я должен был умолять вас почтить его при жизни. Вина лежит на мне за то, что я не просил вас присудить ему титул, которого он заслуживает; я беру вину на себя, Отцы-сенаторы, и чувствую тяжесть своего бездействия. За его победы в Великой Германии и мирные договоры, которые он там заключил, доказательство чего стоит передо мной. — Он посмотрел прямо на Флавуса и меня, а затем указал на нас пальцем. — Сыновья германских вождей находятся здесь, в Риме, не только как залог хорошего поведения их отцов, но и для того, чтобы стать римлянами. Друз выковал для нас новую провинцию, обезопасив наши границы далеко на востоке; я умоляю вас, Отцы-сенаторы, почтите его и его потомков именем, которое он, несомненно, заслужил: даруйте ему посмертно имя Германик, и пусть его старший сын зовется так же в память об отце.

Столько чувства было в его голосе и столько страсти в его просьбе, что Сенат почти в один голос прокричал:

— Германик!

Клич подхватил народ Рима, и, пока скандирование нарастало, Август подошел к костру, взял у раба пылающий факел и сунул его в пропитанное маслом дерево. Пламя взметнулось высоко, лизнуло носилки, отправляя в небо черный дым и марево жара. Рядом с костром мужчины, натянув тоги на головы в знак скорби, принесли в жертву быка, барана и кабана, вырывая их сердца, чтобы бросить в огонь. По мере того как жар усиливался, заставляя трещать дерево и шипеть мертвую плоть, усиливался и клич, пока он не стал слышен каждому богу, как римскому, так и германскому.

Сенат и народ Рима не прекращали чествовать своего любимого сына, пока огонь не начал угасать, а от тела не остались лишь обугленные кости; только тогда они начали расходиться, и наступил официальный период траура, который должен был завершиться погребальными играми девять дней спустя.

Мы вернулись на Палатин, и жизнь потекла своим чередом за двумя исключениями: теперь нам иногда разрешалось выходить под присмотром, чтобы присоединиться к другим мальчикам, занимающимся гимнастикой, борьбой и упражнениями с оружием и на лошадях на Марсовом поле. Второе изменение было куда менее приятным: хотя я называл Германика этим именем на протяжении всего своего рассказа, чтобы избежать путаницы, только теперь нам пришлось называть его так, а не Нероном. Поэтому каждый раз, произнося его имя, я вспоминал о поражении моего племени, и, хотя он не сделал мне ничего плохого, я начал ненавидеть его только из-за имени.

Рим стал моей жизнью в последующие несколько лет, и, хотя мне никогда не было по душе римское обучение, я начал преуспевать в физической подготовке и добился сносных успехов в науках. Мои бедра, грудь и плечи раздались, я читал и писал на латыни и греческом, а также говорил на обоих языках почти без акцента. К тому времени, как я миновал пору полового созревания, я внешне ничем не отличался от мальчиков, с которыми тренировался на Марсовом поле: короче говоря, я становился римлянином. Мои волосы регулярно стригли, пробивающуюся бородку сбривали каждый день, и я не надевал штанов уже пять лет. Я понимал, как работает правительство, знал жестко иерархическую социальную систему, структуру командования и строевые приемы легионов. Но, несмотря на все это, я все еще таил в сердце глубокую любовь к херускам и лютую ненависть к людям, заставившим меня отказаться от обычаев предков.

С Флавусом все было иначе; его дружба с Германиком окрепла до такой степени, что они стали неразлучны, а любовь ко всему римскому начала доминировать в его жизни настолько, что даже когда мы оставались одни, он отказывался говорить со мной на родном языке. Память о родине в нем потускнела, он начал презирать «деревенский» уклад жизни херусков, как он выражался, и корил меня за то, что я не вижу великолепия, окружающего меня, и не понимаю силы, которую оно олицетворяет. Он стал истинно романизированным: поклонялся их богам, наслаждался зрелищами на аренах или в Большом цирке и находил удовольствие в их еде.

В те дни мы много спорили, часто дело доходило до драки; будучи старше и крупнее, я всегда жестоко избивал его — за что меня обычно наказывали, — и это еще больше отдаляло его от меня и сближало с Германиком, которого он считал большим братом, чем меня, свою родную кровь.

Не имея никого, с кем можно было бы разделить воспоминания об утраченном детстве, я чувствовал себя все более изолированным, и горечь выжигала меня изнутри. Это проявлялось в приступах крайней жестокости, и меня стали бояться на песке для борьбы; если я начинал проигрывать, мой гнев вспыхивал мгновенно, уважение к правилам и этикету спорта испарялось, и наставнику по борьбе приходилось силой оттаскивать меня от окровавленного противника, после чего меня ждала порка.

После одного такого случая юноша, примерно моего возраста, протолкался сквозь толпу, глумясь надо мной, пока я получал жесткие удары розгами.

— Оставь его! — приказал он тому, кто меня порол. — Я преподам ему урок римского поведения на песке.

Наставник отпустил меня; я встал и посмотрел на своего обидчика. Он казался знакомым, но я не мог вспомнить, кто он; я определенно не видел его раньше на тренировках на Марсовом поле — но меня пускали туда лишь время от времени, так что вполне возможно, наши пути никогда не пересекались. Для четырнадцатилетнего подростка он не отличался крепким сложением и был немного ниже меня. Большие голубые глаза, полные губы и светло-каштановые волосы — он больше походил на мальчика для утех, каких я видел бродящими по некоторым злачным улочкам Рима, которые я иногда исследовал, когда мне удавалось ускользнуть от надзора воспитателя.

Он ступил на песок, разминая плечи и сверля меня решительным взглядом. Он был, как и я, наг. Песок от предыдущей схватки пятнами лип к его умащенной маслом коже, а на руках и груди виднелись синяки, словно совсем недавно ему крепко досталось.

Я шагнул навстречу; рубцы от порки саднили, но я не подал виду. Я смотрел на него с уверенностью человека, который судит лишь по тому, что видит глаз.

— Я с предвкушением жду своего урока.

— Это хорошо, потому что уверяю тебя: вспоминать о нем с тем же чувством ты не будешь.

— Уверен, он понравится мне еще больше.

— Заносчивых варваров нужно ставить на место.

Он присел передо мной, и я скопировал его стойку, кружа вокруг него, меняя направление, пока он шлепал меня по плечам и предплечьям, пытаясь найти надежный захват на скользкой от масла коже.

Я ответил тем же, вскидывая предплечья влево и вправо, блокируя его попытки схватить меня. Переступать с ноги на ногу в рваном ритме — этот трюк я выучил; противнику труднее предугадать направление твоего следующего движения, но этого юнца это, казалось, совсем не сбивало с толку. Мы кружили, влево, затем вправо, раздавая шлепки открытыми ладонями, нанося жгучие удары, которые никак не удавалось перевести в крепкий захват. Удар по голове заставил звенеть в ушах и заслужил моему противнику одобрительный гул растущей толпы. Я резко вскинул правую руку, сбивая его руку, прежде чем он успел перевести удар в захват за шею, затем ответил финтом влево и последовал резким выпадом правой ногой, пытаясь зацепить его под колено. Он легко разгадал этот маневр. Когда моя нога мелькнула вперед, он отпрыгнул и потянулся вниз левой рукой, хватая меня за икру; он рванул ее вверх, в то время как правая рука потянулась к моей ступне, выкручивая ее на себя внезапным, жестоким движением, заставившим мое тело перевернуться вслед за ней, чтобы сухожилия в лодыжке не лопнули от напряжения. В мгновение ока я перевернулся в воздухе, пока он усиливал хватку на моей ступне; когда я перевернулся, он навалился вперед, заставляя мою ногу согнуться так, что пятка почти врезалась в ягодицу, и я с грохотом рухнул вниз, лицом вперед, во взрыве песка, под улюлюканье и смех зрителей. Грубые песчинки содрали кожу с подбородка, кончика носа и лба и налипли на слезящиеся глаза. Я перекатился на спину, непрерывно моргая, зрение затуманилось от песка, и я почувствовал, как закипает гнев по мере того, как росло мое унижение.

Я протер глаза и увидел, что юноша стоит надо мной, ухмыляясь и жестом приглашая встать; толпа медленно хлопала в ладоши, и мое терпение лопнуло.

Оттолкнувшись руками, я бросил свое ноющее тело вперед и прыгнул на него с пронзительным воплем ярости и, забыв о правилах, набросился с кулаками. Я почувствовал, как костяшки хрустнули о его подбородок, а затем врезались в бок его головы. Он не ответил, просто стоял, злобно усмехаясь. Я наносил град беспорядочных ударов, бессвязно ревя, и тут случилось то, что навсегда изменило мой взгляд на жизнь: с молниеносной быстротой юноша поймал оба моих кулака в свои ладони, крепко сжал их, а затем медленно начал давить вниз.

— Какой смысл жульничать по чуть-чуть? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, выкручивая мои запястья наружу. — Ты либо играешь по правилам, либо нарушаешь их настолько, что противник оказывается застигнут врасплох, и все боятся тебя за дерзость зайти так далеко.

Давление нарастало, и я рухнул на колени, гримасничая от боли. Внезапно он отпустил мой левый кулак и толкнул правый в сторону; схватив свободной рукой меня за локоть, он с хрустом опустил мою руку на свое поднимающееся колено. Белая вспышка боли пронзила голову, я услышал, как предплечье треснуло, словно сухая ветка, и, должно быть, закричал, хотя и не помню этого.

— Вот как надо жульничать; всё, что меньше, — жалко и унижает и тебя, и противника.

Я рухнул на землю, прижимая к себе раздробленную конечность; слезы боли текли по искаженному мукой лицу, превращая налипший песок в липкую грязь.

После нескольких мгновений корчи в агонии я осознал, что вокруг царит абсолютная тишина; я открыл глаза и увидел, что толпа смотрит на моего победителя с открытым от изумления ртом.

Он шагнул вперед и вздернул меня на ноги.

— Перелом чистый; срастется хорошо. Я пришлю врача моего отца к тебе в дом, чтобы вправить кость. — Он обнял меня за плечи и повел сквозь толпу зрителей; они расступались перед нами без единого слова. Мой воспитатель, пожилой раб из нашего дома, натянул тунику мне через голову, собрал сандалии и набедренную повязку и последовал за нами обратно на Палатин.

Юноша оставил меня у дома Антонии, пообещав, что врач придет ко мне с минуты на минуту.

Он прибыл быстрее, чем я ожидал, и, пока осматривал мою сломанную руку, я спросил у него имя юноши.

Он посмотрел на меня с изумлением, словно имя мальчика должен был знать каждый.

— Это младший приемный сын моего господина.

И тогда, конечно, я понял, почему его лицо показалось мне таким знакомым: я видел его раньше на похоронах Друза; это был Луций Юлий Цезарь.

Луций навестил меня на следующий день и, к моему великому изумлению и замешательству, казался настроенным весьма дружелюбно.

— Ну как ощущения? — спросил он, входя в мою комнату без доклада.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Дергает, — выпалил я.

— Полагаю, так и будет пару дней. — Он сел на табурет в углу комнаты, прислонился спиной к стене и положил ноги на низкий столик рядом с моей кроватью. Некоторое время он молча разглядывал меня.

Поначалу я не знал, как на это реагировать, а потом это начало меня раздражать.

— На что уставился?

— Глупый вопрос.

Я хмыкнул, смутно признавая справедливость этого замечания, а затем выдержал его взгляд.

— Зачем ты нарочно сломал мне руку, а потом пришел узнать, все ли в порядке?

— А вот это вопрос получше. — Он улыбнулся — не мне, а самому себе.

— Ну так?

— Полагаю, мне было скучно.

— Скучно?

— Да, скучно; знаешь ли: мой разум недостаточно занят из-за однообразия жизни.

— Я знаю, что значит «скучно»!

— Тогда зачем спрашивал?

— Я не спрашивал, что это значит, я спрашивал... я спрашивал... ну, почему?

— Я хотел посмотреть, как ты это воспримешь.

— Плохо.

— Нет, на удивление хорошо; по крайней мере, мне так показалось. И я хотел посмотреть, извлечешь ли ты из этого урок.

Я сузил глаза.

— О, я извлек урок, и это был очень болезненный урок.

— Лучшие уроки всегда такие.

— Это неправда.

Луций задумался на мгновение.

— Нет, пожалуй, я сморозил чушь; только вчера вечером я получил очень приятный, безболезненный урок.

Мне удалось выдавить полуулыбку.

— И?

— И что?

— Так что ты усвоил?

— Я усвоил, что в следующий раз, когда буду бороться с тобой, я оторву тебе яйца, а потом сломаю обе руки и скажу, что всё, что меньше, — жалко и унизило бы нас обоих.

— Ха! — Он хлопнул в ладоши. — Я знал, что ты поймешь; ты подойдешь идеально.

— Идеально для чего?

— Идеально для меня, раз уж мой брат, похоже, тратит большую часть жизни, играя в политику. Шестнадцатилетка, заседающий в Сенате! Чушь собачья.

— Но он наследник Августа.

— Как и я; но пусть забирает. Я хочу немного повеселиться, прежде чем меня заставят повзрослеть и вести себя как подагрический экс-консул. Я не могу слишком сближаться с мальчиками моего круга, потому что я не дурак; в будущем они используют эту дружбу ради собственной выгоды, или дружба затуманит мой рассудок. Так что мне приходится искать компанию в другом месте.

— И варвар тебе отлично подходит?

— Безусловно.

— Потому что я никогда не буду играть роли в политике вашей империи?

— Именно.

— И, следовательно, мне нечего будет поиметь с нашей дружбы.

— Точно.

— Значит, ты будешь чувствовать, что я настоящий друг, а не подхалим?

— Верно; но что важнее, так будет думать мой приемный отец, и он не станет возражать против того, чтобы ты был моим компаньоном.

— А ему-то какое дело?

— Потому что, очевидно, тебе придется переехать во дворец; как иначе мы сможем учиться вместе?

— А у меня есть право голоса?

— Конечно.

— А если я скажу «нет»?

— О, не думаю, что ты так поступишь.

— Почему же?

— Потому что упустишь кучу веселья. Я приемный сын императора; я могу делать почти все, что захочу.

Так я переехал в дом Августа и стал другом сонаследника императорского пурпура.

***

Тибурций свернул свиток.

Тумеликаз улыбнулся римлянам, но без тепла.

— Я нахожу весьма приятной иронию в том, что человек, показавший моему отцу, что жизнь нужно проживать на пределе и побеждает тот, кто посмеет зайти дальше всех, когда-то должен был стать вашим императором.

Младший брат пренебрежительно махнул рукой.

— Луций никогда не стал бы императором; к этому готовили его старшего брата, Гая.

— Тем не менее, пока он был жив, он был сонаследником Августа, и не умри он за два года до брата — кто знает, как повернулась бы история.

Туснельда указала пальцем на римлян.

— Одно можно сказать наверняка: Луций оказал огромное влияние на моего мужа. Он не признавал никаких границ ни в удовольствиях, ни в насилии, ни в мести, ни в дерзости. Эрминац рассказывал мне множество историй об их выходках: уличные драки, сексуальные излишества, поджоги, святотатство — да все что угодно. Не было ничего святого, ничего запретного, и никто не был достаточно возвышенным, чтобы избежать их козней.

— За исключением императора и его жены, Ливии, — вставил Тумеликаз.

— Да, кроме этих двоих. Луций был очень умен; перед ними он вел себя безупречно, всегда казался идеально воспитанным юношей, подающим большие надежды. Всякий раз, когда об одной из его проделок докладывали Августу, Луций с широко раскрытыми от возмущения глазами все отрицал, настаивая, что никак не мог быть виновен в том, в чем его обвиняют, поскольку в это время учил наизусть Вергилия или что-то в этом роде вместе с Эрминацем; а потом, чтобы доказать это, он безупречно и красиво читал сотни строк, и Август верил ему. Ливия, однако, не верила; она ненавидела Луция и его брата, видя в них препятствия для своего единственного выжившего сына, Тиберия, на пути к императорству. В то время Тиберий покинул Рим и удалился на Родос; люди говорили, что он не мог вынести распутного поведения своей жены Юлии, дочери Августа и матери Луция и Гая. Ливия знала, что устранение Юлии и ее сыновей расчистит путь для возвращения Тиберия и назначения его наследником Августа; именно это она и замышляла. Август не верил ничему плохому о своей семье — поэтому Луцию всегда сходили с рук его выходки, — но Ливия мягко вливала яд в его уши, пока в конце концов он не сослал Юлию на бесплодный остров и не аннулировал ее брак с Тиберием. И как только это случилось, жизни двух мальчиков оказались в великой опасности.

Тумеликаз выставил ладонь в ее сторону.

— Матушка, вы забегаете вперед; сначала мы послушаем тот пример поведения Эрминаца и Луция, который приводит отец, и увидим, как подход Луция к решению проблем глубоко повлиял на отца, когда пришло время решать, как победить Вара. Айюс, читай дальше.

Дружбу с Луцием никак нельзя было назвать скучной, но скучным было бы перечисление всех безобразий, что мы натворили. Я опишу лишь одно, так как оно идеально иллюстрирует масштаб, в котором работал ум Луция, а также касается того, кто уже упоминался в моем рассказе.

Я жил в доме Августа с Луцием уже почти два года и наслаждался жизнью сполна. Луций оставлял за собой след разрушения, куда бы ни пошел, и мне нравилось следовать в его кильватере; мне казалось, что я в каком-то смысле мщу городу, державшему меня в плену, помогая Луцию сеять хаос на его улицах и среди его жителей. И, если быть честным, я начал чувствовать себя в неволе спокойно, так как больше не ощущал, что меня держат против воли; возможно, вопреки самому себе, я становился римлянином.

Особо любимым развлечением Луция было посещение гладиаторских игр, когда бы они ни проводились. Он находил извращенное удовольствие в том, чтобы требовать решения, противоположного желанию толпы: если они хотели пощадить побежденного гладиатора, он громко требовал его смерти, и наоборот. Поскольку он был приемным сыном Августа, устроители игр хотели угодить ему, поэтому часто шли против воли народа, лишь бы подольститься к возможному будущему императору. Ему нравилось проверять, как далеко он сможет зайти; однажды он зашел так далеко, что это вызвало бунт в амфитеатре, в котором раздавили насмерть более сотни человек.

Разумеется, он никогда не позволял себе подобного поведения в присутствии Августа, так как никогда не делал ничего, что могло бы запятнать его репутацию в глазах императора; для этого он был слишком умен.

Мы были на огромной временной деревянной арене, построенной на Марсовом поле для плебейских игр того года, и наблюдали за схваткой мурмиллона и фракийца. Бой был вялым, и мурмиллон вскоре устал; он казался довольно старым и не жильцом на этом свете. Фракиец быстро одолел его и опрокинул на спину, приставив острие меча к горлу, пока толпа шипела, улюлюкала и начинала скандировать, требуя смерти.

— Это их взбесит, — сказал Луций со злой ухмылкой, всегда предвещавшей акт расчетливого озорства. — Жизнь! Жизнь! — заорал он претору, который финансировал игры и за кем было последнее слово в судьбе поверженного. — Жизнь! Жизнь!

Претор нервно огляделся, оценивая настроение толпы, жаждавшей смерти человека.

Луций скандировал наперекор им.

— Жизнь! Жизнь! — Он бил кулаком в ладонь в такт и непрерывно орал на претора.

Устроитель игр поднялся на ноги и вытянул руку со сжатым кулаком. Толпа уставилась на него, ожидая, что он выставит большой палец, подражая обнаженному мечу — знак смерти. Он стоял неподвижно, крепко сжав большой палец. Толпа начала швырять в него предметами, но он не изменил сигнала, и Луций продолжал скандировать. Сумма рудис подчинился призыву и отогнал фракийца, позволив мурмиллону подняться. Толпа бесновалась, выкрикивая оскорбления, пока мурмиллон уходил с песка. Перед самыми воротами он снял шлем, и я ахнул.

— В чем дело? — спросил Луций сквозь смех.

Я смотрел на удаляющегося гладиатора с недоверием.

— Я знаю его.

— Что ж, он везунчик; кто он?

Я всмотрелся пристальнее, чтобы убедиться, что не ошибся, но, несмотря на отсутствие бороды и короткую стрижку на римский манер, я узнал его.

— Это брат моей матери, Вульферам, отец моего кузена Альдгарда; мы не знали, погиб ли он в нашей последней битве с твоим народом или попал в плен.

Лицо Луция внезапно стало серьезным.

— Семья, а? Тогда твой долг — освободить его, а мой долг, как твоего друга, — помочь тебе.

— Это единственный вход и выход, — сказал Луций, когда мы обошли гладиаторскую школу, к которой принадлежал Вульферам. Это был двухэтажный комплекс за городскими стенами, на Марсовом поле, на противоположной стороне Фламиниевой дороги от мавзолея, который Август в то время строил для себя и своей семьи. — И хотя нас довольно легко впустят внутрь, нет никаких шансов, что нам позволят выйти с одной из их вещей.

Я посмотрел на железные решетчатые ворота, наглухо закрытые и охраняемые четырьмя громилами из бывших обитателей заведения — скорее для того, чтобы никто не вышел, чем чтобы не вошел.

— Я все же думаю, что нам стоит просто сделать ланисте предложение и выкупить его свободу. Это было бы намного проще.

Луций повернулся ко мне, нахмурив лоб с выражением страдания.

— А где веселье в простоте? Простота — это для тех случаев, когда нет времени на широкий жест, на экстравагантность, на дерзость. У нас полно времени, Арминий; твой дядя не будет драться еще по меньшей мере месяц или два, и нам не потребуется столько времени, чтобы придумать, как сжечь это место дотла.

— Сжечь дотла?

Луций ухмыльнулся.

— Разумеется; разве есть лучший способ заставить их открыть ворота? Мы вытащим твоего дядю в этой суматохе, и все решат, что он просто один из тех бедолаг, чей обугленный труп останется на развалинах.

— Будем надеяться, что нет, и что мы сами не разделим эту участь.

— Именно этот риск и сделает все чертовски веселым.

Помню, я не смог сдержать улыбку, уловив в его глазах жажду опасности и приключений.

— А как же остальные, кому может повезти меньше, чем нам?

— Какая им разница, где сдохнуть: в огне или на песке арены?

— Но, может быть, им суждено дожить до старости.

— Значит, так и будет. Умрут только те, кому суждено сгореть; а пожару суждено случиться, потому что я его уже вижу.

И, конечно, пожар случился; но его последствия оказались не совсем такими, как мы планировали.

Луцию было легко провести нас в школу; ланиста Кассиан Крисп был польщен тем, что приемный сын императора проявляет такой интерес к его гладиаторам, и разрешил нам приходить и смотреть на тренировки в любое время. Это дало два очевидных преимущества: во-первых, мы смогли изучить устройство школы. Во-вторых, я увидел Вульферама, и хотя поговорить с ним не удалось, через подкупленного раба я узнал, где его камера, и передал весточку. Он знал, что я приду за ним.

Примерно десять ночей спустя после нашего первого осмотра зданий мы подъехали к ним глубокой ночью в крытой повозке. Даже в такое время Марсово поле не было пустынным — в Риме мало мест, где бывает тихо даже в самые холодные ночи, из-за дневного запрета на колесный транспорт в черте города. Но нам это было на руку: мы могли проехать незамеченными, словно просто возвращались с ночной доставки. Мы подогнали повозку вплотную к задней стене комплекса, как можно дальше от ворот, укрывшись в тени от серпа луны, затем распрягли лошадь и отогнали ее прочь.

— Держи крепче, Арминий, — прошептал Луций, пока мы поднимали лестницу, не достававшую пары футов до верха стены. Через мгновение он был уже на крыше и спустил веревку, пахнущую маслом, в котором ее вымачивали два дня; к ней я привязал первый из четырех мешков с нашим снаряжением. Когда последний подняли наверх, я полез следом.

Школа была построена вокруг центрального прямоугольного двора, где тренировались гладиаторы. Первый и второй этажи двух длинных сторон занимали их камеры, тогда как по обе стороны от ворот располагались кузницы, оружейные, мастерские и склады. На той стороне, которую мы выбрали, находились кухни, столовая, лазарет и жилье для рабов; короче говоря: все самое горючее.

Я сбросил веревку вниз, стараясь, чтобы она упала на полог повозки, который тоже щедро пропитали маслом, а затем присоединился к Луцию на дальнем краю пологой крыши над тем местом, где, по нашим расчетам, находился склад при лазарете. Здесь Луций снял дюжину черепиц и теперь пропускал вторую веревку в дыру, привязывая ее к открывшейся стропильной балке.

Луций исчез в проеме.

— Идеально, — пробормотал он, коснувшись пола. — Тут полно бинтов, одеял и тряпья, которые так и просят огня.

Я спустил ему мешки, оставив себе лишь незажженный просмоленный факел и огниво, и стал ждать, слушая, как Луций поливает склад из амфоры с маслом.

— Я свистну три раза, повышая тон, когда закончу с галереей снаружи, — прошептал он, вытаскивая еще пару амфор из мешка. В комнате стало чуть светлее, когда Луций открыл дверь и вышел на деревянную галерею, тянувшуюся вдоль всего второго этажа и дававшую доступ ко всем камерам гладиаторов.

Сердце колотилось в груди, и, несмотря на холод, ладони вспотели, пока я ждал, казалось, целую вечность, хотя на деле прошло не больше времени, чем нужно, чтобы отлить после хорошей попойки. Раздался сигнал, и, ударяя кремнем о железо, я вскоре высек искры на трут, раздувая их в пламя. Когда факел вспыхнул, я соскользнул по крыше и поднес его к пропитанной маслом веревке. Она занялась мгновенно, сине-красный огонь побежал вниз с ленивой скоростью, от которой мое сердце забилось чаще, пока наконец не коснулся полога повозки, воспламенив его резкой вспышкой. Я смотрел вниз, наблюдая, как разгорается огонь, пока дерево не занялось, а полог не прогорел, обнажив штабеля амфор внутри, каждая из которых была заткнута промасленными тряпками; они тоже начали гореть.

Я взбежал обратно по крыше и скользнул по веревке в склад, держа факел над головой.

Луций стоял в дверях, его силуэт выделялся на фоне света.

— Горит?

Вместо ответа я ухмыльнулся.

— Тогда давай.

Он исчез справа. Я швырнул факел в груду бинтов; они вспыхнули ярким золотым пламенем, которое быстро перекинулось влево и вправо, а также вниз, в лужу масла на полу. Когда и она загорелась, я выбежал наружу вслед за Луцием; язык пламени гнался за мной по пропитанной маслом деревянной галерее.

Через несколько мгновений раздались первые крики, и, пока мы бежали к лестнице, ведущей на тренировочную площадку, небо над нами озарила вспышка: взорвалась повозка с амфорами, разбрызгивая горящее масло по всей внешней стене и освещая темноту яростным оранжевым заревом.

Мы перепрыгивали через две ступени разом: Луций с тремя оставшимися мешками за плечом, я — с огнем, лижущим лодыжки. Спрыгнув на песок, мы метнулись вправо, в глубокую тень под галереей, так как от ворот на другой стороне двора к нам уже бежали темные фигуры. Затормозив у запертой двери, Луций вытащил из мешка лом и вогнал его в дверной косяк.

— Три, два, один!

Мы оба навалились всем весом на лом, и с треском ломающегося дерева дверь распахнулась; мы ввалились на кухню.

— Хватай ведра! — крикнул Луций, указывая на кладовую слева от огромной центральной зоны готовки, где, как мы знали по нашей разведке, хранилась кухонная утварь.

Схватив столько ведер, сколько смог унести, я побежал обратно через кухню, пока Луций клал два последних мешка на решетку над все еще тлеющими углями; они тут же начали дымиться.

— Сюда! — заорал я, выскакивая во двор и размахивая ведрами перед людьми, бегущими к огню от ворот.

Ближайший свернул ко мне; бросив ему ведро, я подбежал к ближайшей бочке с питьевой водой, расставленным по двору для утоления жажды гладиаторов во время тренировок, крича остальным следовать за мной, и уже через несколько мгновений я организовал цепочку, борющуюся с огнем, который теперь сползал по ступеням.

Луций выбежал с еще полдюжиной ведер, пока появлялись новые люди для борьбы с пожаром; мы создали еще одну цепь, прежде чем броситься назад за новыми ведрами для все нарастающих усилий. На кухне мешки уже пылали, нагревая спрятанные в них амфоры; Луций забрал последний мешок у двери, когда мы выбегали из кухни в последний раз.

Никто не задавал нам вопросов, потому что с виду мы помогали бороться с общей угрозой: пожаром. Никто не заметил, что нам здесь не место, потому что по той же причине мы вписались идеально. Никто даже не обратил на нас ни малейшего внимания, ведь мы трудились ради общего блага. Мы были врагами в самом сердце, и все же оставались невидимыми; внутри я хохотал так, что готов был лопнуть.

Повсюду гладиаторы начали колотить в запертые двери, требуя выпустить их, так как пламя распространялось, несмотря на усилия наших команд; их шум перекрывал крики цепочек с ведрами и стоны пациентов лазарета на втором этаже: те, кто мог ходить, помогали выбраться тем, кто не мог, пока галерею окончательно не охватило огнем. Но громче всего были крики из рабских помещений, когда пожарище подступило к их засовам.

Мы с Луцием метались туда-сюда, выкрикивая слова поддержки, но не делая ничего путного, и остерегались подходить близко к кухонной двери. Грохот нарастал вместе с пламенем, как и отчаяние гладиаторов, и вопли рабов, чье жилье занялось огнем. Затем, с гулом раскаленного воздуха, из кухонной двери вырвался сноп огня — взорвались оставшиеся амфоры. Волосы у двоих, стоявших ближе всех, вспыхнули, и они с воплями рванули к ближайшей бочке с водой. В кухне бушевало пламя, а наверху вовсю пылала крыша.

— Выпускайте гладиаторов! Выпускайте гладиаторов! — перекрывая царивший хаос, прогремел голос Луция.

Я подхватил клич, толкая людей к дверям камер и срывая засовы.

— И тех, что на втором этаже! — крикнул Луций, указывая на лестницы посередине двора с обеих сторон, пока еще не тронутые огнем.

Увлекая за собой пару человек, я рванул к левой лестнице вслед за Луцием; мы взлетели наверх, перемахивая через две ступени разом.

Добравшись до верха, я указал налево и крикнул двоим помощникам:

— Берите тот край! Мы пойдем направо.

Справа находилась камера Вульферама. На бегу мы срывали внешние засовы, выпуская гладиаторов — со многими были женщины. Они хлынули на галерею, в одних набедренных повязках или вовсе нагие, а мы пробирались дальше, пока я не распахнул дверь и не увидел Вульферама. С ним была женщина; она была в тунике, а он — лишь в набедренной повязке. Я выдернул ее из камеры и толкнул вдоль по галерее.

Луций швырнул мешок Вульфераму.

— Одевайся!

Дядя вытряхнул содержимое на низкую койку: туника, плащ, пояс и сандалии. Я побежал дальше, отпирая остальные камеры, а когда вернулся, дядя был уже одет.

— Как ты меня нашел? — спросил он на нашем языке.

— Повезло. Я видел, как ты дрался — и проиграл.

— Нет времени на болтовню, о чем бы вы там ни говорили! — крикнул Луций на латыни, выбегая из камеры в хаос, царивший на галерее.

— Не высовывайся, — прошипел я Вульфераму, и мы последовали за ним.

Расталкивая всех локтями, мы спустились на тренировочную площадку и влились в поток, стремящийся к главным воротам, которые все еще были заперты. Позади нас огонь охватил галерею с обеих сторон, отрезав первые камеры гладиаторов, которые, без сомнения, уже пылали. Жар стоял невыносимый, и тела людей лоснились от пота в багровом зареве. Все попытки бороться с огнем прекратились. Рядом с пламенем остались лишь те несчастные, кто оказался у него на пути; теперь они лежали, дымясь, — либо мертвые, либо, если им совсем не повезло, катающиеся в жуткой агонии, пока песок раздирал чудовищные ожоги.

Рев у ворот нарастал, но они оставались на замке, разжигая ярость гладиаторов, которых бросили сгорать заживо.

— Я не могу открыть ворота, пока Кассиан Крисп не даст разрешение выпустить его имущество! — кричал начальник стражи разъяренной делегации узников.

— И где ланиста? — яростно отозвался вожак группы, жилистый фракиец.

— У себя дома на Квиринале; мы послали за ним, он скоро будет.

Фракиец оглянулся: первые пролеты галереи рухнули с порывом обжигающего ветра, и пламя вспыхнуло с новой силой.

— К тому времени мы все будем бегать тут как двуногие факелы — и ты тоже.

— Я не могу вас выпустить!

— Черта с два!

На стражников набросились, быстро разоружили и под угрозой лютой расправы выбили из них, где ключи от ворот и оружейной. Дверь караульной выломали, ключи забрали, и, как только оружейная была разграблена, ворота отперли. Тем временем пара центурий из недавно сформированных Городских когорт уже строилась на Фламиниевой дороге, прямо снаружи, пытаясь сдержать массовый прорыв более сотни только что вооружившихся профессиональных убийц.

Мы с Луцием и Вульферамом держались позади, когда ворота распахнулись и гладиаторы хлынули наружу, потрясая орудиями своего ремесла и устремляясь прямо на стену щитов, стоявшую между ними и свободой.

Луций ухмыльнулся мне и Вульфераму, пока людская волна набирала неудержимую мощь.

— Прямо через ворота, потом резко влево, а драку оставим профессионалам?

— Звучит разумно.

— Куда бежим? — крикнул Вульферам, когда мы влились в толпу, спасающуюся от огня.

— Врата Салус ближе всего! — ответил Луций, когда металлический лязг скрестившихся клинков перекрыл разноголосицу проклятий и угроз.

К суматохе добавились первые вопли боли; мы выскочили за ворота и прижались к стене слева. Впереди строй центурий Городской когорты прогнулся под напором десятков бойцов, находившихся на пике физической и боевой формы, вырвавшихся из ворот подобно взрыву.

Мы пробирались к крайнему правому флангу строя центурий вместе с дюжиной гладиаторов, которые больше хотели сбежать, чем прорубать путь с боем. Прорыв в центре строя оттянул края назад, но между стеной и последними солдатами, еще не вступившими в бой, оставалось меньше двух шагов. Заметив наше приближение, они сомкнули щиты и напряженно смотрели поверх кромок, выставив левые ноги вперед и отведя правые руки назад, готовые нанести колющий удар сквозь щели в стене щитов.

Луций притормозил, пропуская нескольких человек между солдатами и нами; мы с Вульферамом прижались к нему, осторожно продвигаясь следом. Вокруг нас гладиаторы, привыкшие к поединкам, тщетно пытались пробить строй людей, обученных сражаться как единое целое. Беглецы медленно сдавали позиции, и я понимал: если мы не прорвемся, нас прижмут к стене и перебьют — или, что еще хуже, схватят и разоблачат.

Справа от меня гладиатор рухнул от колющего удара отточенного гладия снизу; на землю черным глянцем выплеснулась кровь, слабо отливающая оранжевым в свете пожара. Его меч звякнул о мостовую; я нагнулся, чтобы поднять его.

— Дай сюда, — потребовал Вульферам, перехватив мое запястье. Он взял оружие, взвешивая его в руке. — Вперед! — крикнул он, толкая меня в спину Луция.

Не раздумывая, мы рванули вперед, прижимаясь к стене, в то время как фланг строя сдвинулся, чтобы закрыть брешь. Вульферам ускорился рядом со мной, выкрикивая боевой клич нашего народа, которого я не слышал годами. Этот древний, но знакомый звук придал силы моим ногам, и они понесли меня вперед, пока Вульферам тараном несся на крайнего правого солдата, целясь острием клинка прямо ему в переносицу.

Тот мгновенно вскинул щит, толкая его вперед и вверх, чтобы отразить удар; этого замешательства хватило, чтобы мы с Луцием проскочили в брешь. Вульферам врезался плечом в щит противника и со звоном обрушил свой клинок на меч солдата, который уже летел к моему бедру. Лишенный поддержки справа, солдат рухнул на землю, запутавшись в ногах товарища, стоявшего сзади и пытавшегося закрыть брешь. Мы с Луцием припустили вперед, Вульферам перемахнул через упавшего, и мы втроем помчались, спасая свои жизни, по усеянной гробницами Фламиниевой дороге. Мы бежали в сгущающуюся тьму, прочь от адского пекла и кровавой бани, которые устроили ради освобождения одного человека.

Мне показали, что значит широкий жест, и я был в восторге. Более того, я усвоил ключевой урок: главное качество лидера — это умение видеть цель.

Через пару сотен шагов, видя, что погони нет, мы замедлили бег, проскользнули меж гробниц влево и, пересекая Поле Агриппы, направились к Вратам Салус.

— Как только войдем в город, — сказал Луций, тяжело дыша от напряжения и, несомненно, от восторга, — пойдем через Квиринал вниз, на Римский форум, а оттуда на Палатин. Мы сможем провести твоего дядю во дворец; никто не посмеет обыскать мои покои, даже если нас заподозрят в причастности к столь гнусному происшествию.

— Зачем ты вообще в это ввязался? — спросил Вульферам. — Я знаю, кто ты; я сражался перед тобой три или четыре раза.

Луций посмотрел на Вульферама, пока мы приближались к освещенным факелами воротам.

— Если ты знаешь, кто я, то поймешь, когда я скажу: я сделал это, потому что мог.

— Столько жизней ради освобождения одного человека.

— Да; только подумай, насколько ценной это делает твою жизнь теперь, так что не растрать ее попусту. А сейчас плотнее закутайся в плащ и изображай нашего телохранителя, пока мы проходим через ворота.

Дежурные солдаты у Врат Салус отступили с дороги, стоило Луцию назвать свое имя, и мы прошли под аркой, в то время как другой отряд спешил нам навстречу. Когда мы разошлись в свете факелов, их предводитель глянул в нашу сторону и внезапно остановился.

— Луций Юлий Цезарь, простите, что не оказываю вам должного почтения, но я по срочному делу.

— Не берите в голову, Кассиан Крисп; прошу, не смею вас задерживать.

Ланиста кивнул мне, а затем глянул на Вульферама, который старался держать лицо в тени. Едва заметно замешкавшись и нахмурившись, словно что-то заподозрив, Кассиан Крисп поспешил прочь, к руинам своего дохода.

Луций проводил его взглядом и ударил ладонью по стене.

— Дерьмо!

Два дня спустя мы с Луцием сидели на каменной скамье в саду, в самом сердце дворца Августа. Мы ждали уже три часа с самого рассвета, когда пришел вызов явиться к императору, как только ему будет угодно; мы ничуть не сомневались, о чем пойдет речь.

— Я, разумеется, буду все отрицать, — сказал Луций по меньшей мере в десятый раз, — как и ты.

— Крисп видел нас и узнал Вульферама; сколько раз мы будем это мусолить? Отрицай сколько влезет, твой приемный отец тебе не поверит.

— Конечно, поверит; он не поверит ничему дурному обо мне, потому что, по его мнению, мое поведение всегда было безупречным.

— Не будь так уверен, Луций, — прервал нас женский голос, застигнув врасплох.

Мы оба оглянулись через плечо; Ливия, жена Августа, стояла там — красивая, суровая, отстраненная, наполовину скрытая колонной крытой галереи, окружавшей сад. Я никогда лично не имел дел с этой элегантной женщиной, которая, если верить слухам, играла в римской политике куда большую роль, чем просто жена Августа.

— Август видит гораздо больше, чем ты думаешь, и слышит еще больше; он прекрасно осведомлен о некоторых твоих неприятных маленьких увлечениях, Луций. Он был снисходителен к тебе и твоему поведению, потому что до сих пор это не стоило ему денег. Но теперь у него есть очень популярный ланиста, утверждающий, что его сын сжег его заведение, стал причиной гибели или побега более половины его товара и необходимости наказать остальных. Думаю, если ты попытаешься выкрутиться с помощью лжи, то лишь усилишь его гнев — который, смею тебя заверить, и без того значителен. — Она улыбнулась, словно мысль о гневе императора возбуждала ее, хотя в глазах оставался тот же холодный взгляд, которым она пронзила Луция. Затем они на мгновение метнулись ко мне, и я содрогнулся от силы ее воли. — Что до варвара, советую тебе держаться от него подальше в будущем, Луций; он не кажется мне приятным спутником. В нем слишком много леса, и это то, что никакая цивилизация не сможет искоренить. Можно забрать варвара из дикой природы, но никогда — дикую природу из варвара.

Даже не взглянув на меня снова, она повернулась и ушла, не оставив у нас сомнений в серьезности нашего положения; однако я чувствовал странную благодарность за то, что она спасла нас от того, чтобы сделать все еще хуже.

Луций сглотнул, провожая ее взглядом; исчезла его врожденная патрицианская уверенность, и впервые я увидел неуверенность на его лице.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

— Делать? Не знаю; мне нужно подумать.

Мы просидели молча еще около получаса, обдумывая совет Ливии, пока наш тревожный покой не был нарушен появлением Первого Человека в Риме. Он пришел один, одетый в простую тунику; в руке он держал садовый нож.

Я значительно вырос с тех пор, как видел его в последний раз, и теперь, в шестнадцать лет, был выше этого самого могущественного из людей, даже несмотря на то, что он носил обувь на толстой подошве и каблуках высотой в два пальца. Но рост ничего не значил в разговоре с Августом; власть исходила от его маленькой фигуры в той легкости, с какой он держался. Казалось, он обладал высочайшей уверенностью в каждом своем движении; даже легкое подергивание мизинца исполнялось так, словно было спланировано заранее и использовано именно в этот момент, потому что это было именно то подергивание, которое нужно, чтобы подчеркнуть его мысли.

— Что мне сказать этому человеку, Луций? — спросил он без предисловий — светская беседа не имела для него значения, если, конечно, он не использовал ее, чтобы выбить собеседника из колеи.

Я посмотрел на Луция краем глаза и был потрясен; его лицо превратилось в маску невинности. Он решил, что Ливия блефует.

— Какому человеку, отец?

Август улыбнулся приемному сыну и внуку и удерживал его взгляд несколько долгих мгновений; Луций не дрогнул, сохраняя на лице небрежный озадаченный интерес.

Август протянул руку и сжал его плечо.

— Я надеялся, что твоя реакция будет именно такой, мой мальчик; на самом деле, я был уверен в этом. Ливия, похоже, считала, что это безобразие совершил ты.

— Какое безобразие, отец?

Август коротко пересказал историю пожара в школе, которая была удивительно точной, за исключением отсутствия упоминания о нашем участии.

— Значит, Крисп думает, что это сделали мы, только потому, что мы прошли мимо него у Врат Салус прошлой ночью.

— Он говорит, что тебя сопровождал один из его гладиаторов.

— Нет, отец; я был с Арминием. Какой-то человек прошел через ворота прямо перед нами. Я никогда не видел его раньше; он бежал и обогнал нас прямо перед тем, как мы прошли мимо стражи. Я не обратил на него внимания, но если подумать, нет причин, почему он не мог быть одним из сбежавших гладиаторов; как только он прошел, он очень быстро побежал вверх по Квириналу.

Август переключил внимание на кустарник и принялся обрезать с него сухие ветки и листья.

— И что же вы двое делали на Марсовом поле в такое время ночи?

— Мы возвращались из Храма Флоры; мы делали ей подношение, так как ее праздник начинается через несколько дней.

Август несколько мгновений был сосредоточен на садоводстве.

— Да, Флоралии в конце апреля; с каких пор ты ею интересуешься?

— Я всегда приношу ей жертвы в начале весны.

— Посреди ночи?

Луций пожал плечами.

— Нам не спалось, и мы подумали, что...

— Лжец! — прорычала Ливия, появляясь за спиной Августа.

Август продолжал обрезать кусты, не глядя на нее.

— Дорогая моя, не нужно быть такой агрессивной.

— А тебе не нужно быть таким доверчивым.

— Доверчивым?

— Да, доверчивым. — Ливия указала пальцем на Луция. — Ты веришь всему, что он тебе сказал, не так ли?

— Я, безусловно, не верю, что он поджег лудус, стал причиной смерти более двух десятков гладиаторов и способствовал побегу еще многих. Зачем ему это делать?

Ливия посмотрела на мужа с недоверием и набросилась на него за то, что его так легко одурачил юный манипулятор. Август позволил тираде пронестись над ним и продолжил обрезку, словно отдыхал в одиночестве. Луций бросил на меня косой взгляд, и я увидел торжество в его глазах, пока Ливия, разъяренная тем, что ее ложь не заставила его признать вину перед Августом, давала волю чувствам — безрезультатно.

Тогда я понял ценность недоверия и то, как оно может уберечь тебя.

— Ты закончила, женщина? — безмятежно спросил Август, когда Ливия сделала короткую паузу, чтобы набрать воздуха. — Потому что советую тебе закончить, пока я не потерял терпение.

В его голосе сквозила скрытая угроза; холодная, ледяная угроза.

Ливия открыла рот, но передумала продолжать; она метнула в Луция взгляд, полный чистой злобы, затем с жалостью посмотрела на мужа и, с удивительным для ее гнева достоинством, удалилась из сада.

Август хохотнул.

— Женщины, а, мальчики? Какие подозрительные бестии; вечно готовы вскинуться и подумать о людях худшее быстрее, чем сварится спаржа.

Луций наклонился и начал собирать срезанные ветки.

— Истинно так, отец; даже когда это нелогично. Что я мог выиграть, спалив школу гладиаторов?

Август обдумывал вопрос несколько мгновений.

— Вот и я гадаю; в этом нет смысла. — Он замолчал, погрузившись в размышления, явно не догадываясь, что все это было сделано ради освобождения моего дяди, которого уже тайно вывезли из Рима и отправили обратно в Германию, чтобы его нельзя было использовать как свидетеля против нас. — Как бы то ни было, ты, похоже, чем-то досадил Ливии, так что, думаю, будет лучше, если я уберу тебя с ее глаз на какое-то время. Твой брат, Гай, собирается на Восток, чтобы заключить договор с царем Фраатом Парфянским. Тот, похоже, пребывает в уверенности, что если он вмешается в дела Армении, то я казню четырех его сводных братьев и соперников на престол, которых мы держим здесь в качестве заложников. Я приказал Гаю взять два легиона и создать угрозу западным провинциям Парфии. Тем временем я отправил гонцов к Фраату, сообщив ему, что я, конечно же, не казню его соперников, если он вмешается в дела Армении, хотя они и служат залогом хорошего поведения Парфии. Однако я рассмотрю такую возможность, если они с Гаем не придут к приемлемому соглашению, гарантирующему интересы Рима в Армении. Тебе уже шестнадцать, так что, полагаю, будет правильно, если ты сопроводишь брата. Наденешь форму, наберешься военного и дипломатического опыта. Что скажешь?

— Но, отец, я бы предпочел остаться в Риме.

— Чтобы тебя обвинили в новых шалостях? — Он снова хохотнул и хлопнул Луция по плечу. — Послушай, мой мальчик; я не верю, что ты это сделал, но это не значит, что ты этого не делал. Нет дыма без огня — уж простите за каламбур, — и тебя обвиняли во многих других выходках и проступках, которые ты всегда отрицал, находя весьма веские причины, почему тебя там даже быть не могло. Но на этот раз свидетель и твое собственное признание поместили тебя рядом с местом преступления.

Человек всегда должен помнить о своих возможных слабостях: быть может, я выживший из ума старый отец и позволяю тебе водить меня за нос. Так что ради всеобщего блага ты присоединишься к брату в его миссии на Востоке; тебе это пойдет на пользу. Кроме того, как ты можешь быть моим сонаследником, если не знаешь вод, в которых я плаваю? — Он посмотрел на меня. — Арминий поедет с вами, чтобы увидеть масштабы империи Рима; вы оба будете служить военными трибунами в штабе Гая.

Мы с Луцием переглянулись и ухмыльнулись: поджог и убийство сошли нам с рук, и теперь в награду нам предстояло увидеть Восток.

Тумеликаз обвел взглядом четырех римских гостей, пока Айюс сворачивал свиток, а Тибурций готовился читать следующую часть.

— Еще одна порция иронии, полагаю, вы согласитесь, господа: императрица Рима своей злобой показала моему отцу важность недоверия и необходимость сохранять хладнокровие перед лицом любого, кто известен своей лживостью; а это касается практически каждого, кто пробил себе путь к власти.

Младший брат пошевелился, выходя из задумчивости.

— Со стороны Луция это был просчитанный риск — отрицать все перед Августом; ему нечего было терять. Я бы поступил так же на его месте.

Тумеликаз поднял брови.

— Нечего терять? Он был сонаследником Августа.

— Да, но он должен был осознавать, даже тогда, какие амбиции питала Ливия в отношении своих сыновей. Она убедила Августа сделать Друза первым полководцем империи, и с той славой, которую он уже снискал, выживи он, именно он, а не его угрюмый старший брат Тиберий, стал бы очевидным наследником Августа, если бы Луций и Гай как-то исчезли. Но теперь, когда Друз был мертв, а Тиберий находился в добровольном изгнании на Родосе, она начала плести интриги по устранению Гая и Луция, чтобы Август был вынужден прибегнуть к Тиберию. Луций рассчитал: если она лжет, чтобы запугать его и заставить признать вину перед Августом, тем самым поставив под сомнение все его прошлые отрицания и лишив благосклонности приемного отца, то Август поверит ему, если он отвергнет обвинение. Однако, если она не лгала и Август точно знал, что он виновен в поджоге, то он все равно мог сначала отрицать это, а потом признаться под давлением, так как результат был бы точно таким же: все его прошлые проступки вскрылись бы, и он упал бы в глазах Августа.

— Значит, вы считаете, Луций думал, что Ливия пытается его подставить?

— Разумеется, так и было, и большинство людей подозревает, что именно она в конечном счете ответственна за смерть обоих братьев.

Тумеликаз предложил гостям свой кувшин с маринованными яичками; желающих не нашлось.

— Мой отец указывает на это позже в своем рассказе, но у него никогда не было иных доказательств, кроме косвенных.

— Но эти доказательства интересны, — заметил уличный боец. — Кто стал императором после Августа? Старший сын Ливии, Тиберий, потому что Гай и Луций оба умерли молодыми; и если хотя бы половина слухов о Ливии правдива, то я бы сказал, что это больше, чем просто совпадение, если вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — согласился Тумеликаз, — но правду никогда не узнать наверняка. Впрочем, мы снова забегаем вперед, Эрминац касается этих смертей позже. А сначала у нас миссия в Парфию. Тибурций, пропусти путешествие туда, это в основном описание мест по пути следования; единственный интересный момент — постоянные споры между Луцием и Гаем. Они переправились в Грецию, затем спустились в Афины, оттуда снова кораблем в Антиохию в Сирии, где их встретили два легиона и ауксиларии. Оттуда они маршем дошли до Тапсака на Евфрате, границы между Римом и Парфией; рядом с городом, посреди реки, есть остров. — Он взял следующий свиток из рук Тибурция и быстро просмотрел его. — Читай с этой строки: «Глупость Гая росла вместе с его властью».

— Да, господин. — Старый раб забрал свиток и быстро нашел место.

***

Хотя Гай был всего лишь представителем Августа, а не самим императором, он настаивал, что не переправится на остров раньше Фраата; римлянин никогда не должен ждать варвара, рассуждал он. Очевидно, Фраат придерживался совершенно противоположного мнения, и с большим на то основанием, поскольку был царем — Царем Царей, если быть точным.

— Мы застрянем тут навечно, если ты не уступишь! — кричал Луций на Гая, когда тот в очередной раз отверг мольбу брата переправиться на остров, где уже были установлены шатры для встречи. Офицеры штаба Гая, собравшиеся вокруг претория — командного пункта в центре лагеря, — выглядели смущенными, будучи свидетелями столь публичной ссоры между братьями.

Но Гай был непреклонен.

— Я не начну переговоры с позиции слабости.

— Переговоры уже состоялись, идиот; ты здесь просто для того, чтобы завершить их и подписать договор от имени Августа, чтобы Армения вернулась в нашу сферу влияния. Да всем насрать, кто прибудет на этот остров первым!

— Мне не насрать. — Гай повернулся к старшему военному трибуну своего штаба, сыну недавно назначенного префекта преторианской гвардии. — Сеян, проводи моего брата и... — Он посмотрел на меня и усмехнулся. — ...его ручную зверушку, наружу.

Луций Элий Сеян выпроводил Луция и меня из палатки с величайшей вежливостью и множеством извинений; он всегда стремился подольститься к людям со статусом. Луций, кипя от злости на упрямство брата, стряхнул руку Сеяна и вылетел из палатки.

Думаю, именно в этот момент Луций понял, что он — натура более гибкая и прагматичная. И хотя я не могу сказать, что он возненавидел Гая, за ту короткую жизнь, что ему оставалась, он определенно начал испытывать к нему неприязнь и перестал смотреть на него снизу вверх как на старшего брата. Он стал откровенен со мной в своей критике Гая, и я полагаю, что врагам Рима стоит сильно жалеть о смерти братьев: проживи они оба дольше, думаю, их взаимная антипатия, вспыхнувшая в тот момент, разрослась бы, и если бы они остались сонаследниками Августа, это стало бы причиной гражданской войны после его смерти. Но этому не суждено было случиться.

В течение двух дней Гай и Фраат сверлили друг друга взглядами через реку в окружении своих армий. Парфяне с десятью тысячами конных лучников и вдвое меньшим числом тяжелой кавалерии катафрактов представляли собой буйство красок: яркое убранство лошадей, флаги, знамена и пестрые наряды самих парфян, чей лагерь был разбит в полном беспорядке, резко контрастировали с ровными линиями и тусклыми цветами римского лагеря и его обитателей. Мои симпатии тут же оказались на стороне парфян: я видел народ яркий, непредсказуемый и гордый. Это напомнило мне о моем собственном народе, о его свободной, неупорядоченной жизни, где мужчина мог выставить напоказ свое богатство и доблесть в одежде, вместо того чтобы всем носить одинаковые бесцветные тоги или одинаковые рыжеватые туники легионеров. Там, за рекой, я видел личностей — первых, кого я встретил с момента прибытия в Рим, — и моя тоска по дому стала еще острее. Не то чтобы римляне не были личностями, просто они проявляют это иначе, так что постороннему все они кажутся очень похожими.

И пока я стоял, глядя на парфян, находившихся в четверти мили на другом берегу, я проник в самую суть римского характера: их солдаты выглядят одинаково; их элита из сенаторского и всаднического сословий одевается одинаково и следует одним и тем же путем карьеры. И хотя между ними существует ожесточенное соперничество за статус и положение, все они хотят одного и того же для Рима и готовы отложить личные разногласия, чтобы действовать сообща ради этой цели. Я рассудил: если это так, то их поведение можно предсказать в определенных обстоятельствах, угрожающих Риму, а значит — им самим и их семьям. Их сила в единстве и способности действовать как одно целое — та сила, что делает легионы непобедимыми в лобовом столкновении, — может стать и их слабостью. Если я смогу заставить их действовать по предсказуемому сценарию, мне не придется бить их в лоб: я смогу заставить их прийти ко мне, в место, которое выберу я, и где они не будут ожидать меня встретить.

И именно с этим зерном мысли, с идеей о том, как избавить Германию от захватчиков — идеей, которая до сих пор ускользала от моего отца, — я присоединился к Луцию в его очередной сумасбродной выходке.

В Тапсаке было много лодок, в основном рыбацких, так что мы без труда переправились через реку к парфянскому лагерю. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, что мы римские военные трибуны, а не шпионы, мы оба надели бронзовые мускульные кирасы, поножи, военные плащи и шлемы. На мне был великолепный кавалерийский шлем со съемной личиной, выполненной как живое лицо, — подарок Луция, когда мы снаряжались в Риме; он нашел забавным подарить мне маску, заявив, что она делает меня больше похожим на римлянина, скрывая мои варварские черты.

— Меня зовут Луций Юлий Цезарь, — сообщил Луций по-гречески парфянским стражникам на пристани, когда наш рыбак аккуратно подвел лодку к берегу, — и я желаю видеть царя Фраата.

Со времен завоеваний Александра греческий был общим языком для благородных мужей Востока — говорят, человек может добраться до самой далекой Индии и быть понятым, зная лишь греческий.

Офицер, командовавший стражей, сначала с изумлением уставился на Луция, выпрыгнувшего из лодки, а затем расхохотался.

— Есть только один римлянин, с которым желает встретиться Великий Царь, и уверяю тебя, юнец, это не ты.

Луций мало терпел подчиненных, и еще меньше — подчиненных, которых считал невоспитанными и снисходительными. Наплевав на то, что находится во вражеском лагере, он шагнул к парфянскому офицеру, который был вдвое старше его, схватил его за бороду и притянул к себе так, что их носы почти соприкоснулись.

— Ты, очевидно, не понимаешь, с кем говоришь, так что я упрощу тебе задачу. Полагаю, твой господин, Фраат, очень любит сажать на кол тех, кто его расстраивает. Когда он узнает, что ты не передал ему, что младший сын императора римлян хотел с ним поговорить, думаю, это расстроит его чрезвычайно. Ты когда-нибудь пробовал принять в задницу что-то покрупнее хрена?

Ошеломленный офицер, очевидно, не пробовал и не горел желанием начинать эксперименты с крупными предметами прямо сейчас. На его лице читалась неуверенность, пока он смотрел на шестнадцатилетнего юношу, схватившего его за бороду, и прикидывал, действительно ли тот является тем, кем назвался. Его люди шагнули вперед, обнажая мечи; офицер знаком велел им отступить. Он взял руку Луция и убрал ее от своей бороды, решив сотрудничать с надменным римским щенком, несмотря на поруганное достоинство.

— Мои смиреннейшие извинения, благородный господин; вы должны понять, у меня не было возможности узнать, что вы действительно тот, за кого себя выдаете.

— Я ничего такого понимать не собираюсь. Единственное, что я пойму, это: «прошу следовать за мной, я провожу вас к шатру Великого Царя и сообщу его управляющему, что вы просите аудиенции».

Офицер слабо улыбнулся, полностью побежденный.

— Благородный господин, прошу следовать за мной.

— А что, если он задержит тебя и возьмет в заложники? — спросил я Луция, пока мы ждали вызова к Великому Царю, потягивая пенистый напиток, от которого покалывало язык, но который был удивительно освежающим.

— И зачем Фраату это делать?

— Чтобы сильнее надавить на Гая и заставить его первым отправиться на остров.

— И заодно окончательно взбесить Августа? Он был бы безумцем, поступив так, ведь он наконец-то добился соглашения, которое должно продержаться поколение или около того, и, возможно, даже обеспечил казнь своих четырех сводных братьев. Нет, Фраат просто выслушает то, что я скажу, затем последует моему совету, и вскоре мы все уедем отсюда очень довольные — за исключением этого напыщенного засранца, моего брата Гая. Ты ведь скажешь мне, если я начну вести себя как один из тех пятидесятилетних стариков, которые никогда не командовали армией, никогда не были консулами, а потом раздуваются от важности, чтобы скрыть отсутствие достижений в жизни?

— Ты не можешь винить Гая; это не его вина, что Август дал ему власть и положение, которых до него не имел ни один восемнадцатилетний.

— Но это его вина, что он торгуется относительным достоинством с Великим Царем Парфии. — Он указал на необъятность шатра, в котором мы ждали, — он был вдвое больше любого римского и служил лишь приемной перед главным шатром для аудиенций. — Гай не понимает, что парфяне делают все совершенно иначе, чем мы. Посмотри на эту ненужную роскошь; действительно ли Фраату нужен такой огромный шатер, чтобы мы могли подождать и выпить прохладительного? Конечно, нет; но он, вероятно, даже не знает, что он у него есть. Это делают его придворные, потому что чем величественнее они делают своего царя, тем более важными чувствуют себя сами. Дело в гордыне, и гордыня не позволит им допустить, чтобы их Великий Царь выглядел ниже восемнадцатилетнего римлянина, пусть даже тот и приемный сын императора. Фраат знает это и потому не согласится первым отправиться на остров, ибо это было бы проявлением слабости, а слабость парфянского царя карается смертью от руки узурпатора. У Гая же нет таких ограничений, ему стоило бы просто проявить прагматизм и покончить с этим. Никто здесь не станет смеяться над ним за то, что он ждал Фраата. Мощь Рима не уменьшится от того, что маленький Гай проторчал на острове час или два; Август не станет его отчитывать только за то, что он моргнул первым. В Риме всем насрать.

Вошел камергер, мягко прочистив горло, раздвинул занавеси и вплыл внутрь.

— Царь Царей, Свет Солнца, Владыка Востока и Запада и Ужас Севера соизволил допустить вас к себе.

— Как мило с его стороны, — сказал Луций без тени иронии, прежде чем добавить себе под нос так, чтобы слышал только я: — А теперь я соизволю показать этому гордому ублюдку способ спасти его бородатое лицо.

По толпе пробежал ропот неодобрения, поскольку ни Луций, ни я даже не склонили головы, не говоря уже о том, чтобы распластаться на животах перед Фраатом, как того требовал протокол. Камергер, сопровождая нас к царственной особе, настаивал на том, чтобы мы совершили проскинезу, и теперь в ужасе смотрел на нас, стоявших перед царем рядом с ним, распростертым на полу. Он, без сомнения, был в ужасе от мысли, что вина за столь грубые манеры падет на него. Луций мог жаловаться на то, что Гай слишком печется о своем достоинстве, но сам он ни за что не стал бы пресмыкаться перед восточником, чего бы это ни стоило, особенно перед тем, кто был всего на пару лет старше его самого. Фраат, однако, казалось, не беспокоился об отсутствии протокола; на самом деле, он казалось, вообще ни о чем не беспокоился, восседая на своем высоком троне и уставившись тусклыми глазами с отрешенным выражением куда-то вдаль, поверх наших голов. Его борода, редкость которой выдавала его юность — в то время ему было восемнадцать, — была выкрашена в пурпурный цвет, а локоны длиной до плеч удерживала золотая царская диадема, инкрустированная рубинами и жемчугом. Ничто в его лице не указывало на то, что он заметил наше прибытие в павильон, который более чем соответствовал размерам приемной. Его стены были подняты, позволяя прохладному ветерку гулять между множеством резных деревянных столбов, поддерживавших высокую крышу; по всему полу были разбросаны ковры такого сложного плетения и разнообразия цветов, что каждый из них казался произведением искусства. И на этом пространстве, совершив полную проскинезу, стояла знать Парфии.

Рядом с троном стоял человек весьма преклонных лет; он опирался на посох, его спина согнулась под грузом времени, которое также проредило его бороду и волосы и сделало глаза красными.

— Что привело вас на этот берег реки, Луций Юлий Цезарь? Зачем вы тревожите покой Света Солнца?

Луций выпрямился и посмотрел прямо на царя, отвечая его глашатаю:

— Мы надеемся, что не причиним неудобств Свету Солнца; напротив, мы пересекли реку, чтобы предложить решение проблемы и помочь облегчить его думы.

В остальном неподвижном лице Великого Царя мелькнула искра интереса.

— Тогда говори, — приказал глашатай, — дабы Свет Солнца мог судить твои слова.

Луций помолчал несколько мгновений, глядя на свои сцепленные перед собой руки, словно обдумывая, как лучше преподнести свои слова Великому Царю.

— Бывают времена, когда ради соблюдения видимости нужно изменить саму видимость. Свет Солнца не отправится на остров раньше моего брата Гая, который, в свою очередь, не отправится на остров раньше Света Солнца. Кто бы ни был прав или виноват в этой ситуации, она заводит нас в тупик, в результате которого договор, согласованный между нашими двумя великими державами, не будет подписан, пока мы сидим здесь, в изнуряющей жаре, ничего не добившись. Поэтому у меня есть предложение: Гай отправится на остров, если будет казаться, что Свет Солнца уже прибыл туда. Все, что должно произойти, — это переправа свиты и знамен Великого Царя через реку; когда Гай увидит это, он решит, что выиграл противостояние, и поплывет туда, и в этот момент Свет Солнца сможет взойти на корабль и прибыть после него.

Луций развел руками и поднял брови, подчеркивая простоту плана, и все глаза обратились к Фраату в ожидании его реакции.

Она последовала не сразу и удивила всех, когда наконец проявилась: Фраат посмотрел на своего глашатая и спросил его мнение.

Глашатай шагнул вперед.

— Я не могу одобрить это; это означало бы, что я и все твои покорные слуги должны будем разлучиться с тобой и ждать прибытия этого римского щенка…

— Твое достоинство здесь не при чем, старик! — Луций указал пальцем на глашатая. — Свет Солнца спросил тебя, что ты думаешь о моем предложении, а не о том, удобно ли оно тебе лично.

Глашатай отпрянул от резкости отповеди из уст столь юного человека и умоляюще посмотрел на своего господина; Фраат продолжал смотреть прямо перед собой, ни на чем не фокусируясь.

Луций надавил на него.

— Отвечай, старик: ты хочешь, чтобы твой господин последовал моему совету ценой некоторого личного неудобства для тебя, или ты хочешь сохранить свое достоинство в неприкосновенности и уйти отсюда, чтобы стать известным как Великий Царь, которого перехитрил восемнадцатилетний римлянин?

Внезапный общий вздох при намеке на то, что Великий Царь может быть кем-то иным, нежели непогрешимым, почти просвистел у меня в ушах, и все глаза устремились на Фраата, чтобы оценить его реакцию.

Фраат едва заметно кивнул, и уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.

— Ступай, сын Августа, и прикажи своим людям наблюдать за рекой завтра вскоре после рассвета.

И снова, вопреки всякому протоколу, мы повернулись к Великому Царю спиной, чтобы уйти.

— Но твой друг останется здесь как залог. Если я прибуду на остров и не обнаружу там Гая, я немедленно уеду, оставив его здесь, одного и посаженного на кол.

Я почувствовал, как Луций напрягся рядом со мной и бросил на меня косой взгляд, прежде чем повернуться обратно к Фраату.

— Если ты желаешь, чтобы кто-то остался, то пусть это буду я, Свет Солнца.

— Если бы я насадил тебя, сына Августа, на заостренный кол, мы бы вернулись к состоянию войны. Однако кто будет оплакивать относительного никого из темных северных лесов — кроме тебя, пожалуй, Луций Юлий Цезарь, учитывая, что вы спутники уже около пяти лет. А теперь ступай!

Ошеломленный точностью сведений Великого Царя, Луций открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем, передумав, повернулся и покинул павильон, оставив меня пораженным тем, что Фраат знает, кто я такой.

— Ты будешь ужинать с моей матерью и со мной за моим столом сегодня вечером, Эрминац, — сказал он, поднимаясь с трона и усугубляя мое изумление, назвав меня моим германским именем. Все в павильоне пали ниц перед вставшим Великим Царем; в своем замешательстве я обнаружил, что тоже лежу на животе.

Мы ели в почти полном молчании добрую часть часа, развлекаемые диссонирующей — по крайней мере, для моего слуха — музыкой, создаваемой разнообразными свирелями, арфами странной формы и мягко ударяемыми барабанами, меняющими высоту тона. Помню, я чувствовал себя немного неловко, так как, не взяв с собой другой одежды, все еще был в форме. Странным мне показалось лишь то, что его матери не было, хотя он утверждал, что она будет; на самом деле, компания — дюжина человек, включая глашатая, — была исключительно мужской, но потом я рассудил, что это естественно, поскольку парфяне еще усерднее прячут своих женщин от посторонних глаз, чем греки. Тем не менее, еда была роскошной, как и следовало ожидать за столом Царя всех Царей Парфянской империи. Мелкие белые зерна, которых я никогда раньше не видел, легкие по текстуре, смешанные с курагой, изюмом и орехами зеленого оттенка, поданные с жареной бараниной, настолько нежной, что первый же кусок заставил меня обильно истекать слюной; были также похлебки из нута с...

***

— Думаю, мы можем пропустить все это, Тибурций, — сказал Тумеликаз, прерывая старого раба; никто из его четырех римских гостей, похоже, не возражал. — Полагаю, вы согласитесь, господа, что перечисление меню, а затем описание манер парфян за столом и их обеденных нарядов не имеет отношения к нашему делу. — Он взял свиток и пробежал по нему глазами. — Единственное, что представляет интерес, это то, как мой отец описывает, что Август отдал греческую наложницу выдающейся красоты отцу Фраата, другому Фраату, четвертому с этим именем, в рамках переговоров о возвращении Орлов, потерянных Крассом при Каррах. Эта женщина, Муза, вскоре стала любимой женой Фраата, и он сделал ее сына своим наследником. Затем Муза убедила Фраата отправить других своих сыновей в Рим в качестве заложников, как того требовал новый договор, семнадцать лет спустя. Как только все возможные соперники ее сына оказались в руках римлян, она отравила Великого Царя и посадила своего сына на трон, чтобы тот стал пятым царем по имени Фраат. Само по себе это не очень интересно и не примечательно; интересно то, что случилось после.

Он вернул свиток Тибурцию, указывая на строку.

— Начинай отсюда.

***

Фраат вытер пальцы, затем приложил руку к груди и громко рыгнул — в Парфии это служило знаком довольства и насыщения; все остальные сотрапезники последовали его примеру, почти заглушив музыку, пока рабы торжественно сновали вокруг, убирая остатки трапезы.

Когда должное почтение к еде было выказано, Фраат впервые за вечер обратил на меня внимание.

— Мне известно, Эрминац, на удивление много о различных заложниках, находящихся сейчас в Риме; видишь ли, мои сводные братья входят в это сообщество, и мои агенты неустанно следят за ними, докладывая мне не только об их делах, но и об остальных. Я знаю, что вы с Луцием сеете хаос в Риме, а Август ничего не делает, чтобы вас остановить; более того, он даже не верит донесениям о твоем поведении. Я знаю, что ты сын Сегимера, вождя херусков, и что если тебе удастся вернуться на родину, ты станешь королем после него. Я знаю также, что ты и твой младший брат, Хлодохар, больше не разговариваете, потому что ты считаешь его слишком романизированным, а значит, сам себя таковым не считаешь. Поэтому, полагаю, можно с уверенностью заключить, что, несмотря на дружбу с Луцием Юлием Цезарем, ты Риму не друг. Я прав?

Пораженный проницательностью этого юного монарха, я колебался несколько долгих мгновений, прежде чем дать ответ, рассудив, что мое положение будет надежнее, если я скажу правду; у него будет меньше поводов усадить меня на кол, если Гай не доберется до острова первым, зная, что я враг Рима. Однако ответил я осторожно:

— Если я вступлю в свои законные права наследования, Свет Солнца, то мой долг будет перед моим народом.

Фраат улыбнулся и поднял свой украшенный драгоценными камнями кубок в тосте за меня.

— Это ответ человека, который подозревает, что у Августа повсюду уши; даже в этом шатре. Но, хотя я могу заверить тебя, что ничто сказанное здесь не выйдет наружу, я не стану давить на тебя. Достаточно сказать, что я чувствую: мы могли бы стать друзьями.

Едва заметным движением правой руки он отпустил остальных гостей, которые, низко кланяясь, попятились прочь от царственной особы; остался только глашатай.

Когда гости покинули шатер, занавесь позади Фраата отдернули; вошла женщина, и я едва не вскрикнул при виде ее красоты. Она в буквальном смысле захватывала дух. Ее длинные шелковые одеяния скрывали движения нижней части тела, отчего казалось, что она плывет. Голова ее была опущена, и она не поднимала подведенных глаз, но я видел достаточно, чтобы страстно возжелать ее, хотя она была старше меня более чем вдвое. Кожа ее была бледна, как рассвет в первый день прихода Ледяных богов в мае. Рот, миниатюрный, но с полными губами, контрастировал со щеками, подобно ранней розе на морозе Ледяных богов; в нем сквозила капризность, словно она бросала вызов любому, кто посмел бы отказать ей в малейшей прихоти. Но именно ее волосы, уложенные высоко и перехваченные шелковой лентой, сквозь которую хитроумно были пропущены пряди, образуя прическу в виде диадемы, притягивали взгляд, несмотря на красоту лица: золотисто-рыжие, как восходящее солнце над замерзшим озером; золото, смешанное с медью и отполированное до такого блеска, что мне казалось: коснуться их — значит коснуться самой драгоценной вещи в этой Срединной земле.

И я был не единственным мужчиной в комнате, кто оказался заворожен. Когда она приблизилась, Фраат, при всей своей отстраненности и взгляде в пустоту, не мог оторвать от нее глаз. Он поднялся с ложа и протянул руки, чтобы она взяла их, подойдя ближе. Он посмотрел на нее сверху вниз и вздохнул, словно изумленный красотой, которую видит впервые; ее глаза поднялись, чтобы встретиться с его, и они были полны любви и желания, делавших их теплыми, несмотря на ледяную голубизну. Он погладил ее по щеке и наклонился, чтобы поцеловать; их губы соприкоснулись и разжались, и мне пришлось отвести взгляд, опасаясь ревности, вскипавшей во мне от того, что этот царь владеет такой женщиной. Вместо этого я посмотрел на глашатая, старого и морщинистого, который улыбался мне, словно знал, что я чувствую, и упивался этим, потому что подобные порывы больше не посещали его иссохшие чресла.

— Матушка, ты хорошо провела день?

Я резко обернулся, чтобы увидеть, кто произнес эти слова; но нас было только четверо.

— Да, сын мой, — ответила женщина. — Но я считала часы до этого мгновения.

Я надеялся, что ужас не отразился на моем лице, когда правда обрушилась на меня.

— Эрминац, — произнес Фраат, все еще глядя ей в глаза, — это моя мать, Муза. Когда она услышала, что ты сопровождаешь Луция, она попросила о встрече с тобой, если ты покажешься подходящим для наших целей.

— Почту за честь, — ответил я хриплым голосом.

Муза выскользнула из объятий сына и опустилась на ложе; она знаком показала, что мне следует поступить так же, пока Фраат устраивался рядом с ней. Улыбка глашатая исчезла, и он снова стал воплощением придворной торжественности.

Муза изучала меня несколько мгновений, словно взвешивая мой характер; мне было не по себе под ее взглядом, пока я старался не представлять себе те действа, которым предавались она и ее сын.

— Ты знаешь, каково это — быть увезенным из дома и принужденным жить в другом месте, не так ли, Эрминац?

— Знаю, э-э... моя госпожа. — Я не был уверен, как обращаться к кровосмесительной королеве.

Музу, казалось, не слишком заботила точность титула.

— Двадцать лет назад Август забрал меня из моего дома в Коринфе. Я была свободнорожденной и, несмотря на юность, самой успешной гетерой в моем городе, взимая небольшое состояние за вечер в моем обществе. Моя мать была знаменитой гетерой и хорошо обучила меня искусству услаждать мужчин. Но красота двулика, подобно Янусу, и когда слухи о моей дошли до ушей императора, он завладел мною, невзирая на мое свободное происхождение, и отдал чужеземному царю, чтобы скрепить сделку, словно я была не более чем вульгарно размалеванным украшением или дрессированной обезьянкой. — Она замолчала и погладила бороду сына, улыбаясь мне. — Полагаю, ты гадаешь, на что мне жаловаться: я мать Великого Царя, и мы правим совместно; у меня больше власти и богатства, чем я могла надеяться получить в Коринфе.

«Во многих смыслах», — подумал я.

Глаза Музы ожесточились.

— У меня украли гордость. У меня отняли власть над собственным телом. Вместо того чтобы жить в мире, полном мужчин, которых я могла выбирать по своему желанию — каждый вечер нового, иногда возвращаясь к нескольким фаворитам ради их постельных талантов или беседы... гетера — это не просто шлюха, ты же знаешь?

Я не знал, но все равно кивнул.

— Навыки нашей профессии охватывают весь вечер развлечений: изысканная беседа, музицирование, танцы, а также чувственные утехи, заставляющие мужчин расставаться с деньгами так, как мне всегда казалось забавным. Но какой прок от этих навыков, если тебя внезапно швыряют в мир женщин, в царство гарема? Мир, вращающийся вокруг лишь одного мужчины, где все женщины ревниво соперничают за его внимание, его благосклонность и за одну-единственную ночь, чтобы получить шанс забеременеть и произвести на свет мальчика; ребенка, который станет твоим инструментом, чтобы возвыситься над другими женщинами. И я воспользовалась своим шансом, забеременела и с годами пробилась на самый верх иерархии, используя сына как оружие, пока не избавилась от всех соперниц, всех других возможных наследников, а затем и от самого Великого Царя. Но есть еще одна вещь, от которой я не избавилась, и это причина моей утраченной гордости: Рим. Рим, который обменял меня ради собственной выгоды, чтобы вернуть Орлов, потерянных при Каррах. И теперь, когда их вернули, я хочу забрать их обратно.

Я был ошеломлен ее неистовостью, нараставшей по мере того, как она говорила, но понимал ее обиду, ее ненависть. Она была права: я знал, каково это, когда твою гордость вырывают с корнем, лишают контроля над собственной жизнью и против воли помещают в среду, которая тебе чужда. Я знал это слишком хорошо; и вот она, кровосмесительная царица-мужеубийца, сидела передо мной, и я сочувствовал ей.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как вы это сделаете, моя госпожа.

Она откинула голову и коротко рассмеялась.

— Я бы тоже, мой сильный юный германский воин, я бы тоже. Но боюсь, этого никогда не случится. Даже римляне не настолько глупы, чтобы не извлечь уроков из Карр; они больше никогда не подставятся в открытой пустыне под удар нашей массированной кавалерии. Теперь нас ждут лишь малые войны, мелкие стычки по сравнению с кампанией при Каррах. Но у тебя, с другой стороны, по твоим землям бродят легионы; легионы с Орлами; легионы с Орлами, которые только и ждут, чтобы пасть. Ты мог бы сделать то, что мне сейчас не под силу; ты мог бы забрать римских Орлов и помочь мне вернуть мою гордость.

Я смотрел на нее, на эту убийцу, любовницу собственного сына, красавицу, наполненную холодной ненавистью, на эту Ледяную Королеву, и понимал: кем бы она ни была, я не могу и не хочу отказывать ей в просьбе. Даже если бы у меня не было желания унизить Рим так, как она того хотела, я сделал бы это ради нее, чего бы это ни стоило, но как именно это осуществить, я не представлял.

— Что заставляет вас думать, моя госпожа, что я способен на такое?

Муза улыбнулась, и эта улыбка пронзила мое сердце.

— Тебе уже доверяют в Риме; ты спутник Луция, и сам Август отправил тебя сюда сопровождать его. Ты любимый заложник, а поскольку римское высокомерие безгранично, они полагают, что раз ты стал похож на одного из них, то останешься таким навсегда. Они не могут даже вообразить, что человек, вкусивший плодов и комфорта Рима, захочет отвернуться от него. Твой путь — не Курсус онорум, не череда военных и магистратских должностей, которым следуют знатные римляне; твой путь будет чисто военным. Тебе дадут командование и ответственность не в легионах, а в ауксилариях.

И тут я вспомнил последние слова отца перед тем, как почти восемь лет назад я уехал в Рим с центурионом Сабином: «Рим обучит именно те войска, которые составят костяк армии, что освободит нас от него; я называю это удачным завершением нашего дела». Зерно мысли, которое уже зародилось во мне, теперь дало всходы: меня осенило, как именно я могу победить Рим и какой путь должен для этого избрать. С растущей уверенностью я сказал:

— Я буду верно служить Риму в его ауксилариях, а затем, когда у меня не останется ничего, кроме доверия и уважения императора, я буду умолять позволить мне возглавить моих собственных людей. — Я посмотрел на кавалерийский шлем с маской, который положил на пол рядом с собой. — Подарок Луция мне пригодится; я добьюсь, чтобы император сделал меня префектом вспомогательной кавалерийской алы херусков.

Муза снова улыбнулась, и мне пришлось подавить желание схватить ее и прижать к себе, овладеть ею.

— Именно, мой храбрый германский воин; римляне по-прежнему упорствуют в опасной глупости, позволяя своим ауксилариям служить в их же родных провинциях. Херуски, хатты, фризы — у всех есть договоры с Римом, обязывающие их поставлять людей для вспомогательных когорт, и многие из этих когорт служат в Великой Германии, защищая расквартированные там легионы.

Настала моя очередь улыбаться.

— Все будет так просто, стоит лишь составить план.

— Не правда ли? В данный момент в Великой Германии стоят три легиона; все, что тебе нужно сделать, — это найти способ заставить наместника вывести один из них на уязвимую позицию.

— Наместник должен быть человеком определенного склада; тем, кто действует предсказуемо, по-римски, — сказал я. Я обдумывал свою теорию о том, можно ли предсказать, что все римляне будут действовать одинаково при определенных обстоятельствах, непосредственно угрожающих Риму. — Но дайте мне время, и я уверен, что смогу создать обстоятельства, чтобы заманить наместника в место, которое выберу я, где угроза будет достаточно велика, чтобы даже самый невоенный человек счел благоразумным выставить вспомогательные когорты для разведки на флангах.

— А затем уничтожить этот легион теми самыми войсками, которые они обучили для своей защиты.

— Широкий жест будет заключаться в уничтожении двух других легионов, когда они придут на помощь товарищам.

Муза посмотрела на меня вопросительно.

— Прости?

— Широкий жест: вот чему научил меня Луций. Если что-то делаешь, делай это с таким размахом, чтобы содеянное невозможно было исправить. Именно так все и будет. Я всегда мечтал поднять свой народ на восстание против Рима, но это было бы ничто по сравнению с таким замыслом. Действуя так, если я смогу заключить союзы с ауксилариями из других племен, а также привлечь на свою сторону самих соплеменников, я смогу уничтожить присутствие Рима к востоку от Рена и к северу от Данувия всего тремя ударами.

Она протянула мне руку, и я с удовольствием взял ее.

— Я знала, что ты поймешь. Теперь сосредоточься на этой цели и только на ней. Забери их Орлов и верни свою и мою гордость.

Так был определен курс моей жизни.

На следующий день мы...

***

Тумеликаз поднял руку, останавливая Тибурция.

— Не думаю, что нам нужны утомительные подробности того, как Фраат одурачил Гая, заставив его переправиться через реку. Гай был в ярости и пытался уехать, но Луций убедил его, что его достоинство пострадает еще больше, если все увидят, что его не только обманул восточник, но он еще и усугубил дело бегством. И договор, как вам, римлянам, наверняка известно, был подписан.

Патриций встал и размял ноги.

— Что случилось с Фраатом?

— Мой отец упоминает чуть позже, что через несколько лет он женился на своей матери и попытался сделать ее царицей. Этого парфянская знать стерпеть уже не смогла, и они убили его. Что касается Музы, ну, она умерла в то же время и, зная парфян, вероятно, с куда большим содержимым между ног, чем ей доводилось принимать раньше. Но нет нужды испытывать к ней жалость после убийств, на которые она подстрекала; как нет нужды и в следующем свитке, поскольку он касается лишь последних двух лет пребывания моего отца в Риме. Мы продолжим историю почти три года спустя, когда мой отец уже убедил Августа в своей полной преданности. Айюс, тот свиток, пожалуйста.

Хлодохар посмотрел на меня, не скрывая ненависти.

— Никогда, Арминий, никогда. Я не поеду с тобой и твоими грязными херусками.

На вопрос, заданный на нашем языке, он ответил на латыни; это идеально иллюстрировало, насколько мы отдалились друг от друга. Я попробовал зайти с другой стороны, надеясь изменить его решение в самый последний момент, ведь наш корабль отплывал в Массалию в полдень.

— Если ты поедешь со мной и поступишь на службу в ауксиларии, мы в конце концов попадем домой; мы снова увидим родителей, сестру, родину...

Хлодохар сплюнул.

— Все это для меня мертво. Я не дикарь и не дурак: Август, может, и доверяет тебе настолько, чтобы поставить во главе кавалерийской алы херусков, но я знаю, что ты повернешься и укусишь кормящую руку, как только сможешь, и я не буду в этом участвовать; я не стану страдать за твое предательство. Рим — это все, что мне нужно.

— Если я это сделаю, ты умрешь, потому что, оставшись здесь, ты останешься заложником.

— Я друг Германика; я римлянин всаднического сословия. Я не заложник хорошего поведения варвара-отца или брата.

Я смотрел на него, наши взгляды сцепились, не мигая, и я видел, что он окончательно потерян для меня и моего племени; больше говорить было не о чем. Я резко развернулся и в последний раз покинул дом Антонии, чтобы начать путь, который, как я надеялся, приведет меня домой. С сердцем, которое то тяжелело от потери брата, то легчало при мысли о том, что я наконец покидаю Рим, я присоединился к Луцию и его небольшой группе штабных офицеров для короткой поездки в Остию, порт Рима, поскольку наши пути на какое-то время совпадали.

Обычно вдоль дороги на Остию не стояло столько крестов, но когда мы проехали через ворота, а затем миновали зернохранилища, оставляя Рим позади, меня поразило количество недавних казней неграждан. Рим демонстрировал всем, кто прибывал к его вратам, какая участь уготована любому, кто пойдет против него.

— В Остии было небольшое восстание государственных рабов, — пояснил Луций, заметив, как я качаю головой, глядя на масштаб казней.

Сеян, прикомандированный теперь к штабу Луция, поскольку Гай все время проводил в Сенате, харкнул, отправив сгусток мокроты на окровавленные, переломанные ноги жертвы, уже находившейся при смерти.

— Император велел моему отцу не щадить их, так что он разделил пленных пополам, — ухмыльнулся он. — Это счастливчики.

— А остальные? — спросил я.

— Мраморные каменоломни в Карраре; они будут подыхать два года, а не два дня. — Он рассмеялся; остальные поддержали его.

Я притворился, что смеюсь вместе с ними, но тут мой взгляд зацепился за отметину на одном из трупов; на груди, у самого сердца, под кровавой пленкой виднелась татуировка, которую я узнал мгновенно, ибо видел ее множество раз в детстве и надеялся, что однажды сам буду носить такой знак: это был волк; волк херусков.

Фальшивый смех застрял у меня в горле, когда я смотрел на некогда доблестного воина, покидающего эту Срединную землю без оружия в руке; как же он теперь найдет Вальхаллу?

Риму придется дорого за это заплатить.

***

Порт Массалия — смешанный город, основанный греками в той области Галлии, что ныне зовется Нарбонской; римляне называют ее просто Провинция, так как их власть здесь столь давняя. Поколениями она была центром всей галло-римской торговли, и потому население здесь состоит в основном из торговцев и воров — две профессии, которые, по моему опыту, взаимозаменяемы.

Август не дал мне четких приказов, как именно добираться до Оппидума Убиорума, столицы Нижней Германии на Рене, лишь бы я был там к середине июня, чтобы принять командование кавалерийской алой херусков. Поэтому я решил сопровождать Луция, так как наши пути совпадали до самого Лугдуна. Я понимал, что это, вероятно, последняя возможность побыть с ним, прежде чем военная служба разделит нас: его — в легионы, меня — в ауксиларии. И как только я еще раз докажу свою преданность, убивая врагов Рима во главе моей новой кавалерии херусков, я твердо решил увезти их обратно в Германию, а затем... что ж, а затем я знал, что не вернусь, и мы с Луцием станем врагами.

Но в итоге я был избавлен от этого.

Едва мы высадились в военном порту Массалии, я почувствовал: с Луцием что-то не так; его энергия угасла, и причиной тому не шесть дней в море от Остии. Совершив с ним с полдюжины плаваний, я знал, что морская болезнь его не берет. Обычно, прибыв в новый город, он предлагал закатить попойку вакхических масштабов, которая длилась бы пару очень приятных дней и оставляла после себя след из разрушений, долгов и покойников. Однако в Массалии Луций лишь занялся выполнением инструкций Августа, проводя смотр четырех когорт новобранцев, ожидавших его здесь. Пару дней он наблюдал за их маневрами, убеждаясь, что их подготовка сносна, пока остальные офицеры его штаба терроризировали квартирмейстеров, заставляя опустошать склады, на что те — после пары казней без суда и следствия — согласились.

— Этих ублюдков нужно проучить, — объявил Луций штабу на вечернем совещании в роскошной резиденции префекта гарнизона на третий день нашего пребывания в Массалии. — Сеян, устрой несколько внезапных проверок; если найдешь доказательства, что очередной квартирмейстер придерживает снаряжение ради собственной выгоды, снеси ему башку. Тот факт, что это обычная практика, для меня не оправдание. Я не позволю своим людям маршировать пятьсот миль без достаточного количества палаток, запасных сапог, туник и плащей, без должного пайка и оружия, чтобы убивать врага, когда мы туда доберемся, и, разумеется, без мулов и повозкок, чтобы все это везти. — Он обвел офицеров свирепым взглядом, глаза его были жесткими от возмущения; пот на лбу блестел в свете ламп. — Как только мы получим все необходимое, разжалуйте остальных квартирмейстеров в рядовые; пусть идут с нами, чтобы им напомнили о важности сменного снаряжения.

— Даже честных, сэр? — спросил молодой трибун с узкой каймой на тунике.

— Я никогда не слышал о честном квартирмейстере, так что да; тогда, может быть, в следующий раз, когда я прибуду куда-то за припасами, ко мне отнесутся с чуть большим уважением.

— Или они лучше спрячут свои запасы до вашего прибытия, — заметил Оппий, префект небольшого гарнизона Массалии. — Они очень изворотливы, уж я-то знаю; они считают все на своих складах личной собственностью и ненавидят с этим расставаться.

— Тебе не следовало доводить до такого состояния с самого начала; сколько они тебе платят, чтобы ты закрывал глаза? — Луций обвел чашей с вином мраморные и бронзовые бюсты, дорогое стекло, серебро и мебель, составлявшие роскошное убранство комнаты; он сделал глоток. — И вино твое, похоже, высшего качества; настоящее итальянское фалернское, а не эта галльская имитация, похожая на помои. — Он указал на две амфоры, стоящие в углу. — И его немало.

— Меня оскорбляет этот намек, Цезарь; я скрупулезно слежу за линией снабжения, проходящей здесь и далее к границе на Рене.

— Тогда почему мои офицеры были вынуждены казнить двух квартирмейстеров на месте?

— Потому что они стали слишком жадными.

Луций повернулся к нему, лицо его побледнело от того, что мы все приняли за гнев на очевидно наплевательское отношение этого человека к хищению военного имущества, но тут он поперхнулся, затем закашлялся, внезапно ловя ртом воздух. Я вместе с несколькими другими бросился подхватить его, так как ноги его подогнулись, а глаза вылезли из орбит. Мы уложили его на ложе; грудь его ходила ходуном, пока он пытался втянуть хоть немного воздуха.

— Назад, дайте ему место! — крикнул я, автоматически принимая командование, так как страдал мой друг. Я открыл рот Луция и, не видя явной преграды в горле, сунул палец глубоко внутрь, повернув его голову набок. Он забился в конвульсиях, а затем с огромным усилием его вырвало, обдав ноги стоящих вокруг. С новым позывом из него выплеснулось еще больше, и он начал дышать короткими резкими вдохами; он закрыл глаза и через несколько мгновений восстановил контроль над дыханием.

— Вон, — пробормотал он, — все вон.

После минутного колебания мы начали отступать; Луций схватил меня за руку.

— Не ты, Арминий; мне нужен тот, кому я могу доверять, чтобы подать мне пить.

— Доверять?

— Да, доверять; тот, кто, как я знаю, не стал бы работать на Ливию.

Я налил ему чашу воды из кувшина на столе Оппия.

Луций покачал головой.

— Нет, Арминий, не оттуда; выплесни. Налей мне вина из одной из тех запечатанных амфор, что уже были здесь; не из тех, что мы привезли с собой.

Я выплеснул воду на пол, взял одну из амфор в углу, сломал восковую печать, вытащил пробку и наполнил кувшин.

— С чего ты взял, что Ливия пытается тебя отравить? — Я наполнил его чашу и вложил в его дрожащую руку.

— Если она избавится от меня, у Августа останется только Гай в качестве наследника; у каждого мудрого правителя должен быть хотя бы один запасной. Но что, если Гай тоже умрет молодым?

Я понял мгновенно.

— Тогда он будет вынужден отозвать Тиберия с Родоса?

Луций сделал глоток, пролив изрядное количество на подбородок.

— И Ливия получит своего сына обратно и сможет диктовать свои условия. Я понял, что она это и планировала, когда начал чувствовать себя все слабее и слабее во время плавания сюда; кто-то травил меня, и я не мог понять как, ведь мы все ели и пили одно и то же. Но я понял почему.

— И ты уверен, что это Ливия?

— Кто еще выиграет от моей смерти?

Я снова наполнил его чашу, и на этот раз он пил увереннее, дыхание успокаивалось.

— Как нам ее остановить?

Луций покачал головой.

— Думаю, уже слишком поздно; каким-то образом она умудрилась дать мне смертельную дозу медленно действующего яда перед нашим отъездом. Я не ел и не пил ничего, что мы не делили бы между собой, и был очень осторожен с чашами и тарелками, всегда меняясь с кем-то под тем или иным предлогом. И все же мне становилось все хуже, так что порой мне трудно дышать, а зрение затуманивается. Я написал Гаю, чтобы предупредить его, что он следующий, но ты же знаешь его: он мне не поверит. Ливия победит.

Я поднялся.

— Я позову врача.

Луций рассмеялся; смех вышел слабым, полным сожаления.

— Не трудись, друг мой; я уже за пределами врачебной помощи. Ливия не настолько глупа, чтобы использовать то, от чего есть лекарство; она слишком хороша в этом деле.

— Тогда что мы можем сделать?

— Сделать? Ничего; но мне нужно, чтобы ты дал мне обещание — ради нашей дружбы.

— Если смогу, я сделаю.

— Что может помешать тебе?

— Не знаю; просто... — Я замолк, не в силах назвать истинную причину: я планировал больше никогда не возвращаться в Рим. — Чего ты хочешь от меня?

— Только одного: отомсти за меня.

Мы отправили тело Луция в Рим на следующее утро; он умер в полночь. Мою скорбь уравновешивала тревога: как исполнить обещание, данное умирающему другу, если я надеялся никогда не возвращаться в Вечный город? Но судьба, которую плетут для нас Норны, всегда полна неожиданных поворотов, и мы слепы к их замыслу.

Я пробыл в Оппидуме Убиорум не больше восемнадцати месяцев, когда предсказание Луция сбылось: Гай внезапно умер в Армении, и Тиберия отозвали с Родоса. Цена, которую Ливия потребовала от Августа, заключалась в предоставлении ее сыну военного командования — и огромного: он стал верховным главнокомандующим в Великой Германии. Целью этого назначения было покорение и включение в состав империи южных пограничных земель Германии, прилегающих к Данувию. Это подразумевало разгром маркоманов в Бойгеме, куда они недавно переселились, вытеснив проримское кельтское племя бойев из их хаймата, или родины, — отсюда и название региона. Для этого Август приказал собрать одну из крупнейших группировок войск со времен гражданских войн, приведших его к власти. В провинцию Реция были направлены десять легионов и соответствующее число ауксилариев; моя ала херусков оказалась в их числе. Я с энтузиазмом отнесся к этой задаче, видя в ней возможность приблизиться к своей цели: если Тиберий добьется успеха — а не было причин полагать иначе, учитывая размер его армии, — мы докажем свою преданность Риму, участвуя в великой победе над германским племенем. Это повышало шансы на то, что нам позволят служить ближе к родным землям.

С этой радостной мыслью в следующем году я повел свою алу на юг, вдоль Рена, а затем на восток, в Рецию, к лагерю Тиберия в Августе Винделиков. Все мои люди были из моего племени, и многих я знал понаслышке, помня репутацию их отцов с детства. Хотя все они добровольно пошли служить в римские вспомогательные войска, в душе они оставались истинными херусками и считали меня — несмотря на уважение к моему все еще живому отцу — больше римлянином, чем херуском. Даже после того, как я прокомандовал ими почти три года и вытатуировал на груди волка херусков. Как я мог разубедить их словами? Я, проживший в Риме все эти годы и получивший всадническое достоинство из рук самого императора? Я, говоривший на латыни свободнее, чем теперь на родном языке? Я, поставленный над ними Римом? Лишь мой дядя Вульферам и кузен Альдгард, пошедшие на службу из чувства долга передо мной и ставшие моими старшими декурионами, знали мою истинную натуру. Для остальных я был, по сути, чужаком для собственного народа.

Но все должно было измениться вскоре после нашего прибытия в Августу Винделиков.

Тиберий выглядел еще более угрюмым, чем я его помнил, когда я вошел в его преторий вскоре после прибытия.

Он посмотрел на меня скорбными глазами, словно недавно получил дурные вести.

— Значит, ты сын Сигмария; помню, видел тебя пару раз в Риме.

— Так и есть, полководец, хотя официально нас не представляли.

— Да, не думаю. — Он вздохнул, будто тяжесть его ноши была такова, что он едва мог ее выносить. — Возможно, мы узнаем друг друга лучше в предстоящей кампании.

— Это было бы моим величайшим желанием. — Я был искусен в лести — предмет, который я тщательно изучил под руководством Луция.

Тиберий, однако, сам льстецом не был и видел все насквозь.

— Это военный лагерь, а не званый ужин на Палатине, Арминий. Здесь я жду, что мужчины будут вести себя как мужчины, а не как сикофанты. Мне нужны солдаты, а не придворные.

Должен признать, он мне сразу понравился.

— Прошу прощения, полководец; я слишком долго прожил в Риме.

— А я был слишком долго вдали от него, чтобы желать, чтобы он следовал за мной сюда. Твоей але выделили казармы?

— Да, полководец.

— Хорошо; размещай их, а затем присоединяйся ко мне и моему штабу за рабочим ужином сегодня вечером. У тебя здесь будет много дел, префект; кавалерия — мои глаза и уши, а мое зрение и слух должны быть острыми на очень большом расстоянии.

— Мы выступаем через два дня и переправимся через Данувий у Сорвиодурума, — объявил Тиберий переполненному триклинию, отламывая ломоть черствого уставного хлеба и передавая его соседу; за его походным столом не было места роскоши. — Оттуда около двухсот миль до Марободена, столицы маркоманов. Моя разведка докладывает, что Маробод, их царь, будет находиться там в ближайший месяц — времени предостаточно, чтобы добраться туда и принудить их к битве. Разгромим их и, желательно, заодно убьем царя — и тогда мы схватим племя за яйца. — Он обвел взглядом лица легатов и префектов ауксилариев; они мудро закивали в мерцании немногих ламп, которые позволил себе Тиберий. Убедившись, что подчиненные поддерживают его, он повернулся ко мне. — Арминий, твои херуски и ала батавов переправятся на транспортах за две ночи до начала переправы основных сил, так что вы выступаете завтра. В десяти милях от реки есть высокая гряда холмов глубиной в тридцать миль; сквозь нее на север ведет один перевал. По обе стороны от перевала — самый негостеприимный лес, как раз та местность, к которой, полагаю, привыкли твои херуски.

Я ухмыльнулся и поднял кубок.

— Они будут чувствовать себя там как дома, полководец.

Моя попытка пошутить пропала втуне для Тиберия.

— Я так и думал. Мне нужны донесения со всей протяженности перевала к тому времени, как остальная армия переправится через реку два дня спустя. Батавы будут твоей поддержкой: одна ала на перевале, другая — у входа, чтобы ты мог отступить к ним, если в окрестностях окажутся значительные силы врага. — Он взял горсть чесночных зубчиков из миски на столе и сжевал один целиком, поворачиваясь к соседу. — Вар, ты примешь общее командование колонной и возьмешь с собой легионную кавалерию из Девятого Испанского в качестве эскорта и посыльных. Уверен, легат Бибакул не будет против одолжить их тебе.

Тучный мужчина, сидевший напротив меня, поднял куриную ножку.

— Ради высшего блага, полководец, ради высшего блага.

Публий Квинтилий Вар выпятил грудь, явно довольный тем, что получил личное командование авангардом.

— Я буду держать тебя в курсе, полководец.

— Проследи за этим, Вар; и помни обещание моего отчима.

— Разве я могу забыть?

Я с вопросительным видом повернулся к префекту одной из ал батавов, возлежавшему рядом со мной.

— Ему обещано губернаторство в Великой Германии, как только она станет официальной провинцией, а не военным командованием, — сообщил мне префект.

— Вот как? — Я посмотрел на человека, которому суждено было получить власть жизни и смерти над моим народом, и решил, что с ним стоит сблизиться, чтобы выяснить, подходит ли он под тот тип римлянина, который был мне нужен для моих планов.

Так на следующий день началось мое знакомство с Публием Квинтилием Варом, пока мы ехали на восток к Данувию.

— Конечно, это была великая честь — стать консулом вместе с Тиберием, — сообщил мне Вар с той снисходительностью, которая доступна лишь сыну патрицианского рода с великой родословной. — Но это неудивительно, учитывая, что мы оба в то время были женаты на дочерях Агриппы. Не могу отрицать, это чертовски помогло моим перспективам, и с тех пор я ни разу не оглядывался назад, что вполне справедливо для старшего из живущих Квинтилиев. Теперь я любимый наместник Августа. — Необъяснимо, но он счел это замечание исключительно забавным и скомпрометировал свое патрицианское достоинство, разразившись приступом того, что я могу описать лишь как довольно женственное хихиканье. В конце концов он овладел собой. — Видишь ли, это будет мое третье назначение наместником после консульства. Сирия, Африка, а теперь Великая Германия; все военные провинции с легионами, что показывает, насколько велико доверие Императора к моим способностям. — Он похлопал своего коня в ободряющей манере, словно уверяя животное, что оно едва-едва достойно нести столь великую персону. — Полагаю, Германия станет самым трудным назначением, судя по всему, это дикое место; ты так не считаешь, Арминий?

— Так было, когда я уезжал шестнадцать лет назад; между Реном и Альбисом едва ли найдется хоть одно каменное здание.

— Тогда это первое, чем я займусь, если меня утвердят наместником. Нам нужны гражданские здания, достаточно большие, чтобы внушать трепет местным; только тогда мы сможем вершить римское правосудие с должным авторитетом.

— Несомненно, Вар, — сказал я, совершенно не понимая, к чему он клонит; но, как и со всеми людьми, у которых завышено чувство собственной важности, если хочешь им понравиться, нужно просто с ними соглашаться. — И я уверен, что Император непременно утвердит вас в этой должности.

— Вопрос не в том, буду я наместником или нет; это и так ясно. Нет, вопрос в том, понадобится ли Германии наместник вообще, ибо если ее не объявят усмиренной областью, она останется военной зоной, а не провинцией. Вот в чем спор: готова ли Великая Германия к гражданскому управлению?

— Что ж, наместник, — сказал я без тени иронии, — давайте мы с вами позаботимся о том, чтобы так и было.

Вар посмотрел на меня, загоготал и потянулся, чтобы хлопнуть меня по спине.

— Вижу, мы с тобой отлично поладим, Арминий.

И мы поладили; я об этом позаботился.

***

— Теперь мы видим, как далеко вперед планировал мой отец, — прервал Тумеликаз. — И ему не составило труда завоевать полное доверие человека, которого он уже задумал предать. — Он кивнул рабу. — Переходи к переправе через реку.

***

Ночная переправа через реку — всегда рискованное дело, особенно через такую широкую, как Данувий; но пытаться сделать это, не послав сначала разведчиков проверить, не занят ли дальний берег врагом, было поступком глупца. Те способности, которыми хвастался Вар и которые, по-видимому, так высоко ценил Император, были, очевидно, сильно преувеличены. К счастью, нас не ждали крупные силы; однако мы не переправились незамеченными, чего пара разведчиков могла бы предотвратить. Это была ошибка, которая будет стоить многих жизней, и по ней я судил, что Вар — именно тот человек, который мне нужен: типичный римлянин, которого можно заставить реагировать так, как я хочу. Мое сердце пело; теперь оставалось лишь заставить мой собственный народ действовать согласно моей воле. А это, я знал, будет непросто.

Дальний берег Данувия — это возделанная, богатая земля, ничем не отличающаяся от имперской стороны: усадьбы, аккуратные сады и скот, пасущийся на сочных лугах; легкая местность для быстрого прохода даже в темноте. Лишь когда добираешься до холмов, дикий лес, которого так боятся римляне, вступает в свои права. Когда рассвет очертил скалистые пики горной гряды перед нами, мы начали подниматься к перевалу, рассекавшему ее.

Хотя никто из нас не спал, возбуждение от начала кампании стерло усталость, и я был бодр и свеж, когда Вар подозвал меня, едва мы приблизились к входу в перевал.

— Можешь начинать прочесывать холмы, Арминий, — сказал он, когда я осадил коня рядом с ним и поднял маску шлема. — Половина твоей алы на север, другая половина на юг; пары миль в каждую сторону должно хватить, чтобы выявить любую угрозу засады. Я поведу обе алы батавов медленным шагом на восток, так что ты сможешь отступить к ним, если попадешь в беду.

Это застало меня врасплох.

— Обе?

— Разумеется.

— Но как же прикрытие тыла? Наверняка одна из ал должна остаться здесь, у входа в перевал, на случай, если враг попытается запереть нас в ловушку.

Вар рассмеялся; снова как-то по-женски.

— Они не посмеют этого сделать, когда основные силы армии готовятся переправиться через реку, даже если бы они были здесь, в чем я сильно сомневаюсь, так как мы не видели никаких их следов.

— Это потому, что только начало светать.

Он посмотрел на меня с выражением, граничащим с возмущением из-за того, что я смею подвергать сомнению его решения.

— Вы правы, господин, — быстро подтвердил я, — десяти легионов должно быть более чем достаточно для охраны нашего тыла.

От этой легкости лицо Вара просияло.

— Именно; в конце концов, они начнут прибывать на западный берег в ближайший день или около того.

Я отсалютовал ему, удивляясь, как он выжил в Сирии с таким беспечным отношением к безопасности своих войск. Однако нутром я чувствовал, что он, вероятно, прав: никакой враг не попытается ударить сзади, зная, что в тылу неумолимо наступают десять легионов. И так я разделил свои силы и, приняв командование южным крылом, повел восемь турм по тридцать два человека в холмы, пока Вульферам с таким же количеством отправился на север.

Разведка на вражеской территории всегда требует осторожности, и мы продвигались вперед с методичной тщательностью. Я организовал свои турмы так, чтобы каждая прочесывала фронт в полмили, а сам остался в тылу с четырьмя резервными турмами, готовыми прийти на помощь любому из моих отрядов, если те попадут в переплет. Мы медленно продвигались вперед, постоянно поддерживая связь с основными силами Вара, идущими по перевалу, чтобы они не обогнали нас. Я даже не потрудился проверить, выслал ли Вар разведчиков перед собой: это было настолько элементарное действие, что мне и в голову не пришло, что он может пренебречь даже такой элементарной предосторожностью. Мы шли дальше, и к десятому часу преодолели почти половину тридцатимильного перевала, не увидев врага; мои гонцы приходили и уходили через равные промежутки времени, докладывая, что в главной колонне все спокойно, и что отряд Вульферама на севере движется с той же скоростью, что и мы, и тоже никого не встретил. Короче говоря, операция шла по плану, и это знание, должно быть, подтолкнуло и без того беспечного Вара к еще большей небрежности. В ту ночь мы разбили лагерь вместе с основными силами в перевале, и примечательно было то, что мы не возвели частокол и выставили мало часовых; Вар был убежден, что маркоманы слишком напуганы главной армией позади нас, чтобы представлять угрозу. И той ночью оказалось, что он прав; мы проснулись лишь от новостей о трех дезертирах и одной смерти от травм, полученных при падении накануне.

Мы позавтракали и вернулись на свои посты, чтобы двигаться к концу перевала, которого надеялись достичь к вечеру; к этому времени переправа через Данувий должна была начаться всерьез.

Все началось с одного крика, высокого и пронзительного; это был крик чистой, медленной, затяжной агонии, а не вопль раненого в бою, и донесся он позади нас. Один крик не заставил бы меня отозвать людей и броситься на защиту Вара; в конце концов, этому могло быть множество объяснений — правда, ни одно из них не было приятным для того, кто кричал. Второй крик, столь же душераздирающий, как и первый, встревожил больше, а третий, прозвучавший аккомпанементом ко второму, стал уже серьезным поводом для беспокойства. Именно в этот момент вернулся очередной гонец от командной позиции Вара; он не сообщил ничего нового и сказал, что выехал до первого крика, хотя добавил, что ему показалось, будто все три крика донеслись с одной стороны. И тут я связал одно с другим: три разных крика, три дезертирства за ночь; что, если это были не дезертирства, а похищения? Если так, то это заявление о намерениях: мы не одни, и этих троих только что принесли в жертву, чтобы обеспечить победу; так поступило бы любое германское племя. Но стоило этой мысли оформиться, как она подтвердилась безошибочным звуком германской атаки: рога и боевые кличи эхом разнеслись по холмам так, что, казалось, невозможно определить, откуда они доносятся — спереди или сзади. Одно было несомненно: отряд Вара атакован. Я послал всадников собрать дальние турмы с приказом следовать моим путем на север, а сам с четырьмя имеющимися отрядами двинулся на север, туда, где, по словам гонца, в последний раз находилась позиция Вара.

Мы мчались вперед так быстро, как позволяла густота леса. Звуки битвы нарастали с той же скоростью, что и моя уверенность: огромные силы, необходимые, чтобы вступить в бой с двумя алами батавов и иметь шанс на победу, означали, что прибытие двухсот пятидесяти человек мало повлияет на исход, — разве что люди Вульферама подоспеют с противоположной стороны в то же самое время.

Прорвавшись сквозь деревья, я увидел перевал; батавы, находившиеся в ста футах под нами, были жестко зажаты как с востока, так и с запада. Вар совершил классическую ошибку римского аристократа-командира, полагающего, что способности даются по праву рождения: он не провел разведку впереди, не прикрыл тыл и, как следствие, умудрился попасть в окружение; он идеально мне подходил. Около двух сотен пеших воинов-маркоманов подкрались, чтобы ударить с тыла, в то время как столько же бросились на него прямо по перевалу. Его кавалерия не смогла развернуться из колонны из-за узости прохода, и их численность была сведена на нет, так как одновременно могли сражаться не более десяти человек спереди или сзади. Остальные пытались успокоить коней в медленно сжимающемся пространстве колонны, пока крутые склоны перевала кишели маркоманами, запирающими их в ловушку. Творился хаос, и в течение часа большая часть отряда Вара была бы мертва или захвачена в плен.

Не оставалось иного выбора, кроме как прийти ему на помощь и тем самым завоевать его благодарность и доверие.

— Спешиться! — крикнул я, и сердце забилось быстрее при мысли о том, что я впервые поведу своих людей в бой. Теперь у них появится шанс увидеть, из какого теста я сделан, хотя я и не был лишен трепета: не считая пары совсем мелких стычек, это был мой первый настоящий бой.

Декурионы передали мои приказы, и через несколько мгновений половина алы превратилась в пехоту, куда более приспособленную для атаки вниз по крутым склонам перевала прямо в спины маркоманов к западу от Вара, которые пока ничего не подозревали. Если мне удастся их рассеять, Вар сможет отвести своих людей обратно к реке и воссоединиться с основными силами армии Тиберия.

Времени на тактическое планирование не было, и я знал: будь здесь Луций, он бы посоветовал просто ударить быстро и жестко; именно так мы и поступили.

Выкрикивая боевой клич моего народа — впервые в ярости, — я опустил личину шлема, обнажил спату и, размахивая ею над головой, рванулся вперед. Мы неслись вниз по крутому склону — некоторые падали и катились кубарем, теряя опору, — в стремительной атаке, нацеленной во фланг воинам, находившимся между Варом и Тиберием.

Маркоманы были настолько поглощены стаскиванием зажатых и неподвижных кавалеристов с коней для резни, а грохот битвы был столь оглушителен, что наша атака оставалась незамеченной, пока я не вонзил клинок в непокрытую голову молодого воина. Я снес верхушку его черепа, словно крышечку жуткого вареного яйца, наполненного серым, а не желтым желтком, который брызнул на его товарищей, оповещая их о нашем контакте. Но от внезапной фланговой атаки очень трудно оправиться: поскольку инерция удара разбрасывает людей в стороны, строй очень быстро теряет сплоченность и прорывается. Мы прошли сквозь их массу, пожиная конечности и жизни кровавыми взмахами мечей и ударами копий, замедляясь по мере продвижения, так как маркоманов спрессовало перед нами; но конные солдаты батавов, видя, что мы пришли на помощь, возобновили борьбу. Пользуясь замешательством врага, они ставили коней на дыбы, так что передние копыта молотили воздух, раскалывая головы и ломая ключицы. В считанные удары сердца маркоманов оттеснили в двух направлениях, оставляя за собой мрачные трупы и воющих раненых.

Перемазанный запёкшейся кровью, я работал мечом с растущей радостью, не столько из-за успеха атаки, сколько потому, что эти маркоманы только что показали мне, как небольшие силы племенных воинов могут свести на нет преимущество более многочисленных и дисциплинированных римских войск. Если бы мы не пришли на помощь с фланга, Вар бы погиб. Итак, размышлял я, пока воины разворачивались и бежали туда, откуда пришли, а мы преследовали их со всей жестокостью, на которую были способны: что случилось бы, будь мы на стороне маркоманов? Если войска, прикрывающие фланг римской колонны, повернуть против своих подопечных, то колонна окажется в окружении, и истина последних слов моего отца поразила меня в самое сердце: «Рим обучит именно те войска, которые составят костяк армии, что освободит нас от него». Теперь я видел подтверждение замысла Музы о том, как можно уничтожить легион, и полностью понял направление мысли отца: если моя ала херусков и все остальные германские вспомогательные отряды, охраняющие походную колонну, обратятся против легионеров, которых они должны защищать, и если к ним присоединятся воины племен, то уничтожение этой колонны станет лишь вопросом времени — при условии подходящей местности и обстоятельств.

И тут на ум непрошено пришло влияние Луция: зачем останавливаться на одной колонне? Почему не армия? Целая армия, армия Великой Германии; армия, которой вскоре будет командовать человек, пренебрегший разведкой и прикрытием тыла, человек, чью жизнь я только что спас. Это стало бы величайшим из жестов: уничтожение каждого римского солдата на земле Великой Германии.

Пока эти мысли переполняли мой разум, приблизился Вар, спрыгнул с коня и обнял меня.

— Друг мой, мы все перед тобой в огромном долгу; всего с горсткой людей ты спас нас из очень неприятного положения, и я этого никогда не забуду.

Я склонил голову.

— Это был всего лишь мой долг, господин.

— Долг, который может понять лишь римлянин: спасти жизни товарищей, попавших в беду, вместо того чтобы бежать и спасать свою шкуру; теперь я вижу, Арминий, что время, проведенное в Риме, сделало тебя человеком.

Я не стал разубеждать его, когда прибыл гонец из основной армии, которому наконец удалось прорваться.

— Ну? — спросил Вар мужчину. — Как идет переправа?

— Никак, господин. Она отменена.

— Отменена?

— Да, господин. Меня послали отозвать вас на западный берег. Сразу после того, как вы переправились, прибыл курьер от Императора; в Паннонии началось огромное восстание, и оно разрастается. Август приказал Тиберию двинуть армию на юг и подавить его со всей необходимой силой. Передовые части уже выступили.

***

— Так началось Паннонское восстание, — сказал Тумеликаз, — но оно мало нас интересует, поскольку мой отец служил с отличием и безжалостностью, возглавляя карательные рейды, сжигая деревни, устраивая засады на налетчиков и тому подобное в этой грязной войне на истощение. Но, несмотря на то что маркоманы формально остались непокоренными, Вара утвердили наместником Великой Германии, и он вступил в должность на следующий год. Два года спустя, когда восстание в Паннонии было взято под контроль, алу моего отца перебросили на север; он наконец-то возвращался домой, и это было возвращение, которое он к тому времени уже давно спланировал. Читай дальше, Айюс.

Мы переправились через Рен у Кастра Ветера, зимних квартир Восемнадцатого легиона, а затем последовали по Дороге Длинных мостов на восток вдоль реки Лупия, границы между землями марсиев на юге и бруктериев на северном берегу. Хотя память о стране моих предков померкла за шестнадцать лет, что я отсутствовал, казалось, мало что изменилось: поселения и хутора были все так же привычно организованы вокруг центрального длинного дома старшей семьи; поля вокруг них по-прежнему были разделены на небольшие участки, а не представляли собой огромные угодья римских ферм, обрабатываемые рабами; и люди, трудившиеся на них, все еще носили германские одежды. Единственным отличием была военная дорога, по которой мы шли: она вела прямо в сердце Германии, чтобы легионы Рима могли проникать в нее по своей воле и безнаказанно.

Если мои люди ликовали при мысли о возвращении домой после шести лет службы, то можно лишь представить, что чувствовал я после моего долгого изгнания. Но вот я здесь, возвращаюсь домой римским гражданином всаднического сословия, возглавляя четыреста вспомогательных кавалеристов, гордых мужей моего племени херусков, обученных Римом сражаться за него; но теперь, преданные в мои руки, они станут одним из орудий гибели Рима в Германии.

Моим приказом было явиться к наместнику, моему старому знакомому, Публию Квинтилию Вару. Тот факт, что он все еще был у меня в долгу со времен Реции, означал, я надеялся, что мне будет легко втереться к нему в доверие; а если я собирался уничтожить этого человека, было жизненно важно, чтобы он доверял мне безоговорочно. Префект лагеря в Кастра Ветера сказал мне, что Вар направился на восток в начале сезона кампаний с намерением пройти маршем через Германию с тремя легионами — Семнадцатым, Восемнадцатым и Девятнадцатым, — чтобы утвердить власть Рима над новой провинцией и дать людям почувствовать вкус ее законов. Нельзя было выбрать более неумелого политика, юриста и солдата для столь деликатной задачи.

— Он ожидал, что мы увидим справедливость в римском законе и честность в их налогах, — пожаловался мне Малловенд, молодой вождь марсиев, пока мы сидели в его чертоге и пили. Шла четвертая ночь моего пути на восток. — Он не принимает в расчет обычаи нашего народа, вынося приговоры, часто оскорбляя и истца, и ответчика. — Малловенд пренебрежительно махнул рукой на мою форму префекта ауксилариев. — Более того, он облагает нас непомерными налогами, чтобы собрать деньги на римскую экспансию на восточный берег Альбиса. Но полагаю, ты будешь защищать его действия, ведь ты теперь один из них.

Я внутренне вскипел от оскорбления, но сумел сохранить бесстрастное лицо, сделав большой глоток эля; мне было не с руки ссориться с этим молодым гордым вождем. На самом деле, мне было не с руки ссориться с кем-либо из вождей германских племен по эту сторону Альбиса.

— Сколько у тебя людей служит в армии Рима?

Бледно-голубые глаза Малловенда улыбнулись мне поверх края рога для питья, оценивающе.

— Мои люди вольны брать римское серебро.

— Чтобы тебе не приходилось платить им своим?

Вождь марсиев с грохотом опустил рог, расплескав пенистое пиво по столу; разговоры вокруг смолкли, и дюжина моих людей, сопровождавших меня, занервничала, пересчитывая воинов-марсиев, сидевших длинными рядами на скамьях в задымленном зале.

— Ты смеешь ставить под сомнение мою щедрость к моим людям в моем же чертоге, Эрминац? Ты, кто питался римскими объедками большую часть жизни? Ты, за кем не идут люди, кроме тех, что дал тебе Рим?

Я поднял ладони и склонил голову набок, показывая, что признаю его правоту и не желаю продолжать спор.

— Прошу прощения.

Он хмыкнул и протянул рог рабу, чтобы тот наполнил его; окружавшие нас воины вернулись к разговорам, довольные тем, что их господин не ввязался в спор, ведущий к насилию.

Я наклонился к нему через стол.

— Но серьезно, Малловенд, сколько людей из твоего племени служит Риму?

Он подозрительно посмотрел на меня, но не увидел хитрости на моем лице, ибо вопрос был искренним и не имел целью поймать его в ловушку.

— Около восьмисот пехотинцев, плюс-минус, служат в Первой когорте марсиев под началом своих офицеров, а не присланных римлян.

— Даже префект?

— Да, это мой кузен Эгино.

Я ухмыльнулся, позабавленный высокомерием и глупостью Рима.

— Что ж, это просто идеально.

Вождь марсиев посмотрел вопросительно.

— Идеально? В каком смысле?

— Ты все еще можешь ими управлять. Сколько еще твоих людей берут римское серебро?

— Еще четыреста служат в Четвертой германской когорте; другая половина — бруктерии.

— Представляю, какое напряжение царит в этой когорте.

Малловенд с сожалением покачал головой.

— О том и речь: они не считаются с нашими обычаями и заставляют моих людей служить бок о бок с соседями, с которыми, не будь мы оккупированы Римом, мы бы обычно воевали.

Я, как и все в Великой Германии и двух германских провинциях Рима к западу от Рена, прекрасно знал о неприязни между марсиями и их соседями к северу от Лупии. Я понизил голос.

— Но мы оккупированы Римом, и потому в этот раз вы не воюете с бруктериями, а значит, их можно рассматривать как...?

Он вытер пену с длинной светлой бороды и вопросительно приподнял бровь.

— Как не совсем врагов в данный момент? — Он хохотнул, довольный своей слабой шуткой.

— Если ты хочешь назвать их так, то да. Суть в том, что у тебя более тысячи полностью обученных и вооруженных людей внутри римских оккупационных сил...

— Плюс кавалерийская ала.

— Тысяча двести пехотинцев и почти пятьсот всадников; а что у бруктериев?

Он задумался на несколько мгновений.

— Примерно столько же пехоты и вдвое больше кавалерии.

Я знал, что завладел его вниманием, ибо ему стоило больших усилий проглотить гордость и признать, что бруктерии хоть в чем-то превосходят марсиев, даже в служении Риму.

— А сколько воинов вы могли бы призвать на пару?

Он сделал большой глоток эля, проводя подсчеты в уме.

— Вместе мы могли бы выставить восемь тысяч хорошо вооруженных мужей и еще пять тысяч всякого сброда, плюс по пятьсот или около того всадников каждый.

— Соедини этих воинов с ауксилариями, и что ты получишь?

Он ухмыльнулся при этой мысли.

— Я вижу, к чему ты клонишь, друг мой; но этой силы не хватит, чтобы остановить три легиона.

— Согласен, — сказал я, уступая, — этого не хватит, чтобы остановить три легиона в боевом порядке; но мы, объединившись с четырьмя другими племенами в союз, где ни одно племя не будет главенствовать, союз Всех Людей, и против трех легионов, растянувшихся на марше?

Он уставился на меня в шоке.

— Как ты заставишь три легиона оказаться в таком положении, чтобы устроить им подобную засаду?

— Оставь это мне, Малловенд; вопрос в том, если я это сделаю, встанешь ли ты вместе со своими исконными врагами на битву с общим противником? — Я впился в него жестким взглядом, схватил за левое запястье и понизил голос до резкого шепота. — Если ты хочешь снова иметь свободу сражаться со своими врагами, когда пожелаешь, то сначала ты должен встать вместе с ними за моей спиной. Я намерен освободить эту землю так, чтобы она осталась свободной, а для этого нам нужно убить каждого римского солдата здесь до единого, чтобы они боялись возвращаться.

Его глаза сузились.

— Почему предводителем должен быть ты? Ты ведь даже не вождь.

— Именно поэтому, Малловенд: я не вождь; и, как ты верно и деликатно заметил, я питался римскими объедками большую часть жизни, и за мной нет людей, кроме тех, что дал мне Рим. Мой отец, Сегимер, еще жив и по-прежнему вождь херусков, так что у меня нет положения в Германии, кроме того, что дал мне Рим: префект вспомогательной алы херусков. Я могу рассчитывать на доверие Вара, потому что он будет видеть во мне больше римлянина, чем германца; это доверие будет оказано мне и только мне, и оно станет его погибелью. Присоединяйся ко мне, и я соберу конфедерацию племен; все равны в союзе Всех Людей.

Малловенд обдумывал это пару глотков эля, пока его и мои люди затягивали хриплую застольную песню, в такт ударяя рогами по столу и хлопая себя по бедрам.

— Я пока не могу дать слово, что присоединюсь к тебе; но могу сказать, что не пойду против тебя. Я никому не передам того, что ты сказал сегодня вечером, и буду готов помочь тебе, если покажется, что ты добьешься успеха.

— Другими словами, ты не хочешь рисковать оказаться на проигравшей стороне?

Он пожал плечами.

— Я и так сейчас на проигравшей стороне, зачем делать себе еще хуже?

Я знал, что это лучшее, чего я мог от него добиться, и, по сути, это была разумная позиция; в конце концов, кто был бы настолько безумен, чтобы обязаться выступить против трех римских легионов?

С точно такой же реакцией встретил мое предложение и Энгильрам, старый вождь бруктериев, когда я навестил его двумя ночами позже в его чертоге к северу от Ализона — крупнейшего римского форта на этом пути. Оставив большую часть своей алы лагерем у стен Ализона, я переправился через Лупию и проскакал с дюжиной спутников двадцать миль до главного поселения бруктериев, расположенного на опушке Тевтобургского леса — великих лесных чащоб севера. Здесь меня приняли с почетом, вывезли на кабанью охоту в лес, угостили мясом и элем отменного качества, выслушали с учтивым вниманием, а затем проводили, напутствовав туманными обещаниями поддержки — разумеется, если обстоятельства сложатся удачно, а время будет подходящим, и прочими подобными банальностями. И снова я не мог винить Энгильрама за нерешительность; в конце концов, он прожил долгую жизнь и дотянул до своих седин отнюдь не благодаря безрассудству. Не мог я упрекнуть и Адгандестрия, молодого вождя хаттов, который, похоже, вознамерился повторить секрет долголетия Энгильрама, также отказав мне в безоговорочной поддержке — и это несмотря на то, что я сделал крюк почти в шестьдесят миль, чтобы навестить его в чертоге в Маттии, главной твердыне хаттов.

— Мой народ пойдет за мной против Рима, только если будет уверен в победе, — сообщил мне Адгандестрий, когда мы беседовали наедине в углу его огромного зала. — Во времена моего отца мы потеряли слишком много жизней в карательных рейдах за неудачные нападения на Рим. Теперь, когда он пирует в Вальхалле, я твердо решил не отправлять к нему своих воинов без крайней нужды. Три легиона трудно уничтожить, даже если тебе удастся заманить их туда, где они не смогут маневрировать. Почему ты выбрал Тевтобургский лес?

— Я был там несколько дней назад, говорил с Энгильрамом...

Адгандестрий сплюнул с отвращением при этом имени.

— Ты ведь не ждешь, что эта змея тебя поддержит?

— В данный момент я не жду поддержки ни от кого, ибо все, похоже, больше пекутся о своих шкурах, чем о чести.

Глаза Адгандестрия вспыхнули гневом, но внешне он остался спокоен.

— Оскорблять хозяина — дурной тон.

— Я не хотел оскорбить, я лишь констатировал факт. — Я поднял руку, останавливая его ответ. — Все, с кем я говорил до сих пор, в восторге от идеи освобождения Великой Германии от Рима, но никто не готов нанести первый удар, опасаясь промаха. Чтобы сделать это, я должен знать, что племена пойдут за мной. Какой прок, если я хитростью заманю Вара с его армией в Тевтобургский лес, а против него у меня будет лишь три или четыре когорты ауксилариев? Тысячи воинов должны быть готовы обрушиться на его колонну с обеих сторон, как только он поймет, что его собственные вспомогательные войска предали его. Мы должны ударить жестко, всей возможной мощью, пока он застигнут врасплох, если хотим уничтожить его полностью; если мы позволим ему ускользнуть, это превратится в затяжную битву на несколько дней, и нам, возможно, никогда не удастся добить его.

Я ударил кулаком в ладонь и холодно посмотрел на молодого вождя хаттов.

— В Тевтобургском лесу мы можем спрятать достаточно людей, чтобы остановить Рим раз и навсегда; но этих людей там не будет, если вожди не приведут их туда.

Хотя мы были почти ровесниками, Адгандестрий рассмеялся мне в лицо, словно я был несмышленым ребенком, хвастающим чем-то недостижимым.

— Ты правда думаешь, что способен на это? Ты? Объединить достаточно племен, чтобы уничтожить три легиона? Все видят в тебе лишь римского прихвостня, разгуливающего в мундире, который тебе дали, когда ты отрекся от своего рода и принял римское гражданство.

Настал мой черед злиться, но я знал, что ссора с этим надменным молодым вождем ничуть не приблизит поражение Рима, поэтому прикусил язык и постарался выровнять дыхание.

— В том-то и суть; неужели ты настолько тупоголов, что не видишь: эта форма — ключ к нашей победе? Если каждый германский воин в римском облачении повернет оружие против Рима в один миг, когда тот этого не ждет, внезапность удвоит их численность. Но нужны подкрепления; ты, Энгильрам, Малловенд, вожди хавков и сикамбров, а также мое собственное племя, херуски, должны привести своих людей в Тевтобургский лес в то время, которое я выберу. Подумай, Адгандестрий, подумай об армии, которая может у нас быть; подумай, что эта армия сделает, если застанет три легиона врасплох в походной колонне.

Адгандестрий накрутил бороду на палец, обдумывая этот образ.

— Когда это будет?

Я почувствовал облегчение.

— Не в этом году. В этом году я должен завоевать доверие Вара. Это случится в следующем году, когда он двинется на запад по Дороге Длинных мостов в конце сезона кампаний. Если я сфабрикую восстание на севере, он свернет туда, чтобы его подавить. Все дело в расчете времени; мне нужно заставить его повернуть на север так, чтобы он прошел через Тевтобургский лес. С нашими ауксилариями в качестве проводников мы сможем вывести его на место бойни, и там мы покончим с этим.

Вождь хаттов улыбнулся своим мыслям.

— Хорошо, Эрминац. Я буду ждать твоего слова и приведу воинов в твою засаду. Однако есть одно условие.

— Назови его.

— Если первое столкновение пойдет неудачно, мы не вступим в бой.

— Значит, если начальная атака провалится, ты сбежишь и оставишь нас умирать?

Адгандестрий пожал плечами.

— Мой отец говорил мне, что одно из главных правил войны — никогда не поддерживать тех, кто терпит неудачу.

Я покинул его, зная, что более твердого обязательства от него не добьюсь. Тем не менее, его люди будут там, и он будет абсолютно прав, следуя совету отца. Мне просто придется сделать так, чтобы начальная атака не стала провалом.

Эта проблема занимала мой ум, пока мы ехали через темный Бэканский лес, а затем пересекали реку Визургис, чтобы наконец снова ступить на земли херусков. План созревал в моей голове с тех пор, как я увидел густую громаду Тевтобургского леса во время охоты с Энгильрамом: местность там холмистая, густо поросшая деревьями и изрезанная оврагами, и если армия будет достаточно опрометчива, чтобы войти туда, ее продвижение станет опасно медленным.

Однако главным преимуществом леса было не это, а его расположение к северу от Дороги Длинных мостов. На протяжении более ста миль дорога огибала южный край лесного массива, и именно по ней каждую осень римские легионы маршировали обратно на зимние квартиры на Рене. Если я принесу Вару весть о вымышленном восстании на севере, когда он преодолеет четверть пути, у него останется три выбора: вернуться и обойти, пойти вперед и затем обойти, или просто свернуть на север и пройти через лес. Третий выбор покажется ему самым быстрым, поскольку так он будет двигаться по прямой. С германскими ауксилариями в качестве проводников он будет чувствовать себя в достаточной безопасности — ровно до тех пор, пока они не обернутся против него; а сделают они это с легкостью, ибо служат под началом своих собственных офицеров.

Но чтобы это сработало, мне нужно было заранее спрятать в лесу не менее двадцати тысяч человек; и в этом заключался вызов: как переместить двадцать тысяч полностью вооруженных воинов со всей страны в одно место так, чтобы римляне этого не заметили? И когда это будет сделано, как я смогу снабжать их провизией столько времени, сколько потребуется, чтобы привести к ним Вара и его легионы?

Над этой логистической задачей я размышлял, пока мы пересекали тучные пахотные земли херусков, а перед нами все вырастала громада Гарца, увенчанная его высочайшей вершиной — Броккеном. К тому времени, как мы поплелись вверх по извилистой тропе, ведущей к чертогу моего отца, я уже почти нашел решение; ответ казался очевидным. Но затем вид родного дома, которого я не видел шестнадцать лет, вытеснил все мысли из головы, когда радость возвращения к семье захлестнула меня, и я ударил пятками коня, чтобы галопом проскакать последнюю четверть мили.

Встреча с отцом и матерью была столь же горькой, сколь и радостной; моя сестра умерла во время прихода Ледяных богов в мае этого года, ровно в шестнадцатую годовщину нашего с братом отъезда в Рим. Слезы орошали бороду отца, когда он сообщал мне эту весть и рассказывал, как она прожила жизнь, лишенная обоих братьев, и как печаль не позволила ей понести, так что внуков не осталось.

— А что слышно о Хлодохаре? — спросил отец. Мы сидели у открытого огня в его чертоге и жадно отхлебывали из рогов в память о женщине, которая для меня, тогда еще совсем юного, осталась лишь смутным воспоминанием.

Я вытер эль с губ тыльной стороной ладони и поставил рог.

— Он потерян для нас, отец; он влюблен во все римское и ничего не помнит о здешней жизни.

Лицо отца помрачнело.

— Как ты позволил этому случиться? Ты ведь должен был его беречь.

— Я ничего не мог поделать, отец. Он стал особым другом Германика, одного из римских принцев, и наотрез отказывался говорить со мной на нашем языке. Сомневаюсь, что он помнит больше дюжины слов; он заявил, что это язык дикарей. Он отказался служить со мной в але херусков, оставшись с Германиком. Последний раз я видел его в Паннонии два года назад; он не захотел говорить со мной даже на латыни.

Отец обдумывал мои слова несколько мгновений.

— Этот Германик, он сын Друза?

— Да, отец.

— Тогда он, вероятно, станет таким же великим полководцем, каким был Друз, и Хлодохар будет служить ему.

— Станет, на самом деле он уже становится таковым. А это значит, что однажды мы с Хлодохаром встретимся на поле битвы, когда Германик придет по мою душу за то, что я совершил.

— Что же ты натворил, сын мой?

— Я осмелился мечтать. Помнишь, что ты сказал мне напоследок?

— Это было давно.

— Но это засело у меня в голове. Ты сказал: «Рим обучит именно те войска, которые составят костяк армии, что освободит нас от него». Эта мысль осталась со мной, и теперь я придумал, как использовать те войска, что Рим так любезно нам предоставил. — Я изложил свой план уничтожения Вара и трудности, которые предвидел, а отец просто смотрел на меня, ошеломленный.

— Ты планируешь одним ударом перебить всех легионеров в Великой Германии?

— Да, отец; широкий жест.

— Воистину широкий.

— И научил меня этому римлянин. — Я улыбнулся при воспоминании о Луции и подумал, что бы он сказал о моем плане; без сомнения, он одобрил бы замысел, если не цель. — Я рассчитаю время так, чтобы оставленные гарнизоны были вырезаны, как только мы вступим в бой с армией Вара. Затем мы перекроем Дорогу Длинных мостов, чтобы не дать отрядам отступить в порядке, и прочешем округу в поисках отставших; пощады не будет. Немногие переберутся через Рен, но это нам на руку; они расскажут о гневе Великой Германии, и их товарищи побоятся вернуться и мстить за мертвых. Но в конце концов они вернутся за отмщением, и вот тогда мы должны заманить их в сердце страны; мы не встретим их у Рена, пусть идут; мы встретим их на Альбисе, вдали от их баз. Мы будем терзать их линии снабжения и заставим бояться окружения так далеко от дома, затерянными в наших лесах. Короче говоря, отец, мы заставим их понять, что у Рима здесь нет будущего, и им лучше позволить нам самим вести свои дела. Наши люди по-прежнему будут служить во вспомогательных когортах, наши купцы будут торговать с империей, но их сборщики налогов, их законы и язык останутся на той стороне Рена. Германская культура выживет, нетронутая латинским влиянием, но наш народ все равно будет получать выгоду от римского серебра.

Отец покачал головой, скорее в изумлении, чем в недоверии.

— Это была и моя мечта — использовать войска, обученные Римом, против него самого. За те годы, что тебя не было, сын мой, я искал и ждал возможности сделать именно то, что ты описал, но только силами херусков и только против одного легиона, в надежде, что наша победа вдохновит другие племена расправиться с остальными, когда те придут мстить нам.

— Но ты же знаешь, отец, в глубине души, что другие племена ничего бы не сделали; они бы смотрели, как Рим разрывает вас на части, и радовались бы этому. Такова реальность германского единства.

— Боюсь, ты прав, Эрминац; мне не удалось склонить ни одного вождя поддержать идею совместных действий.

— Потому что ты сам вождь, а какой вождь захочет подчиняться другому?

— Именно. — Он помолчал и посмотрел на меня, медленно осознавая суть. — Но ты не вождь. Ты просто человек с мечтой, германской мечтой, за которую вожди могут ухватиться, не роняя достоинства перед другим. Как ты их соберешь?

— Я говорил с Адгандестрием, Энгильрамом, Малловендом, а теперь и с тобой.

— К кому еще ты обратишься?

— Только к хавкам и сикамбрам.

— Все племена вокруг Тевтобургского леса. А что насчет Маробода и маркоманов на юге? Если бы они поддержали наше дело, это стало бы огромным подспорьем; их много.

— Нет, отец, только эти шестеро. Перемещение больших групп воинов на большие расстояния привлечет внимание римских шпионов, и Вар заподозрит неладное. Чтобы все получилось, я должен начать сбор людей в лесу по крайней мере за месяц до атаки, принимая по несколько сотен каждый день от разных племен.

— Их всех нужно будет кормить.

— Знаю; дичь, лесные ягоды и грибы дадут какое-то пропитание, но этого не хватит, поэтому в этом году я начну организовывать схроны с зерном и запасы солонины.

— Это огромное предприятие.

— За такое нельзя браться без планирования наперед; все должно быть в порядке.

— Откуда ты возьмешь еду?

— Все три вождя, с которыми я говорил, сказали, что готовы поддержать меня, если первый удар будет успешным; они введут своих людей в лес, но не выступят против Рима, пока наш народ и ауксиларии не нанесут решительный удар по колонне. — Я поднял руку, успокаивая гнев отца. — Я знаю, что ты думаешь, отец, я думаю так же. Однако винить их нельзя; если дело сорвется, месть, которая обрушится на нас, будет долгой и кровавой. Тем не менее, они готовы ждать и наблюдать. Так что я возьму с них плату за эту привилегию: они пожертвуют зерно и скот. Если они хотят шанс на славу, то только на моих условиях.

— А что насчет нашего народа?

— Наш народ рискует больше всех; мы ничего не жертвуем, но именно мы устроим склады в лесу. Нам нужно, чтобы наши люди вырубили несколько полян прямо сейчас, чтобы посеять траву для выпаса.

Отец ухмыльнулся; он точно понял мой замысел.

— Значит, только мы будем знать, где склады.

— И раскроем их местоположение только при необходимости.

— Значит, мы сможем оставить излишки себе и обеспечить нашему народу сытую зиму, если атака сорвется и мы окажемся в осаде в Гарце.

— Именно; но она не сорвется, отец. Я намерен предусмотреть все. Но сначала мне нужно найти Вара и доложить ему.

— Я отведу тебя к нему завтра; он на берегах Альбиса, вершит суд и раздает римское правосудие.

Там мы его и нашли, в дне пути, сидящим в курульном кресле в шатре на западном берегу Альбиса, в землях свевов.

— Они выглядят в отличной форме, — заметил Вар, хлопая меня по спине, пока осматривал мою алу, закончив заседание суда на сегодня. — Много ли они видели боев с тех пор, как я видел их в последний раз?

— Карательные рейды в Паннонии, зачистка мятежников, но ничего похожего на дело против маркоманов в Бойгеме, — ответил я, значительно преувеличивая те события, чтобы напомнить Вару, что он обязан жизнью мне и моим людям. Я почувствовал на себе хмурый взгляд отца.

Вар снова хлопнул меня по спине.

— Кровавый был денек; как они наскочили на нас так быстро — ума не приложу.

«Из-за твоего непрофессионального отсутствия разведки», — подумал я, но не сказал.

— И все же твои парни их отогнали; рад видеть их снова, и тебя, Арминий. Я приветствую талантливых молодых офицеров в своем штабе.

Его тон был покровительственным и отстраненным, но я с улыбкой поблагодарил за прием и с радостью принял приглашение отужинать с ним — приглашение, которое он не распространил на моего отца.

Пока мы смотрели, как он уходит, отец сплюнул на землю.

— Зачем ты спас ему жизнь?

— Учитывая все обстоятельства, я бы сказал: это удача, что я так поступил.

***

— В этом году я намерен сделать несколько вылазок за Альбис и проверить стойкость семнонов, — объявил Вар, когда гости заняли свои места за столом. — Думаю, пора научить их, что Рим обосновался на этом берегу реки навсегда, и мы не потерпим набегов еще менее мытых варваров с той стороны.

Это замечание вызвало несколько сдавленных смешков среди офицеров.

— Мы планируем установить там постоянное присутствие? — спросил Вала Нумоний, префект одной из галльских кавалерийских ал.

— Нет, Вала; Император приказал мне лишь обезопасить нашу восточную границу по Альбису, но при этом взимать дань и набирать ауксилариев из племен между ним и следующей большой рекой, Виадуа. Полагаю, его долгосрочная политика заключается в том, чтобы несколько цивилизовать их через контакты и торговлю, а также через их молодых воинов, которые будут служить в нашей армии, учить наш язык и входить во вкус нашего серебра. Как только это будет достигнуто, он включит эти земли в состав империи как новую провинцию Дальняя Германия с границей по реке Виадуа.

Вала выглядел впечатленным.

— А что дальше?

— Не знаю. Торговцы докладывают о другой реке под названием Вистула, еще в паре сотен миль к востоку от Виадуа, но захочет ли Август расширяться так далеко — вопрос спорный; для начала мне говорят, что тамошние племена — готоны, вандалы и бургунды — еще более дикие, чем семноны, и их личная гигиена поистине чудовищна, а не просто ужасна.

Раздался взрыв подобострастного смеха и несколько едких замечаний о германской чистоплотности; никто не смотрел на меня смущенно, и я понял, что вписался идеально: мои короткие волосы, одежда — туника и туфли — делали меня похожим на римлянина, а безупречная латынь заставляла звучать как римлянин. Это было как в ту ночь пожара, когда мы спасали Вульферама: поскольку я казался правильным, никто не подозревал, что я неправ. Им и в голову не приходило, что в сердце я германец, поэтому я смеялся и шутил вместе со всеми, чтобы моя истинная преданность оставалась скрытой.

— Но серьезно, господа, — продолжил Вар, когда жила юмора начала иссякать, — наша цель в этом году — начать умиротворение восточного берега Альбиса, но пока не оккупировать его. Август велел мне научить их мыться, прежде чем мы это сделаем!

Это вызвало новый прилив веселья и шуток, и я смеялся так же громко, как и остальные, когда подали первое блюдо, густацио. С глазами, влажными от смеха, я смотрел на разнообразие блюд, расставленных на столе, и, хотя они были элегантно поданы и представляли собой изысканное сочетание ингредиентов, я презирал их за вычурность и тосковал по оленьему окороку на открытом огне на лесной поляне, вместо того чтобы делить кухню врага, смеясь над его шутками за счет моего народа.

***

— И вот он там, — сказал Тумеликаз, прерывая чтение взмахом руки, — офицер в штабе Вара. Принятый своими как равный; ничем не отличающийся от тех, в ком течет латинская, галльская или испанская кровь, потому что у него было римское имя, римская форма и римский акцент. Кем еще он мог быть, если не римлянином? Зачем бы ему хотеть быть кем-то иным, кроме как римлянином? Вы просто не можете постичь, как кто-то, получивший ваш драгоценный дар гражданства, может захотеть отвергнуть его, не так ли?

Он помолчал и улыбнулся, глядя, как его римские гости неловко заерзали на сиденьях, зная, что он сказал правду.

— О, Рим, ты сам себе злейший враг: считая себя столь совершенным, ты не можешь понять, что кто-то способен найти в тебе изъян. И из-за этого высокомерия, этой слепоты, этого самодовольного удовлетворения Вар впустил человека, спасшего ему жизнь, в свой круг, не ведая, что тот всю жизнь втайне отвергал Рим; не ведая, что этот человек, Эрминац, планировал убить каждого римского солдата в Великой Германии.

— Вот теперь намного лучше, — сказал уличный боец, возвращаясь в шатер и поправляя одежду с довольным видом. — Этот эль, который вы тут так любите, пролетает сквозь меня насквозь. — Он посмотрел на Айюса и Тибурция и ухмыльнулся. — Не знаю, как вы, парни, с ним справляетесь; отлить приходится три-четыре раза, прежде чем почувствуешь эффект.

Старые рабы посмотрели на Тумелика, который кивнул, разрешая им говорить.

Ответил Айюс.

— Господин позволяет нам вино время от времени. Теперь, когда виноградники, которые вы, римляне, посадили...

— Мы, римляне, — поправил уличный боец, усаживаясь обратно.

Айюс медленно и печально покачал головой.

— Нет, вы, римляне; мы потеряли право называть себя так, когда потеряли наших Орлов.

— Как скажешь, приятель.

— Теперь, когда виноградники, которые вы, римляне, посадили в галльских и двух германских провинциях, созрели, вина из этих мест стало много, и оно дешевое.

Уличный боец налил себе еще эля.

— И что, оно хорошее?

— Для рабов сойдет.

— Не думаю, что покупать им вино — это доброта, — сказал Тумеликаз. — Скорее, я бы счел это мукой — напоминанием о доме для тех, кто поклялся никогда не возвращаться; но такова цена за то, что вы пришли на нашу землю, а потом предпочли не сгореть в наших кострах после пленения. Впрочем, я покупаю его, и они пьют с благодарностью, и, возможно, это облегчает ту часть их жалкой жизни, которую они выбрали, ибо они никогда не просили меня не покупать его для них. — Он посмотрел на двух древних орлоносцев, которые опустили взгляды на свитки на столе перед собой. — Но кто скажет, что творится в этих лишенных гордости умах; и, в конечном счете, кого это волнует? Они здесь, чтобы выполнять функцию, так что не будем излишне о них беспокоиться.

Он взял следующий свиток и быстро просмотрел его.

— Итак, мой отец работал с Варом, помогая ему выполнять приказы Августа по началу умиротворения восточного берега Альбиса. Он множество раз переправлял свою кавалерийскую алу, чтобы наказать племена, совершавшие набеги на нашу сторону; он брал пленных, захватывал вождей и сжигал деревни. Ни он, ни его люди не жаловались, ибо они сражались с племенами, которые в прошлом причиняли вред херускам, и теперь он мог отомстить за этот вред, делая вид, что исполняет волю Рима. Вар принимал все за чистую монету, но был один человек, который каким-то образом видел его насквозь, и этот человек был не римлянином, а германцем из того же племени, что и Эрминац. На самом деле он был его родичем, двоюродным братом Сегимера — Сегестом. Была ли у него глубокая любовь к Риму или же он презирал Эрминаца по причинам, которые станут ясны, но Сегест делал все возможное, чтобы убедить Вара в вероломстве моего отца. — Он вернул свиток Айюсу. — Читай с этого места.

Старый раб сощурился в свете лампы и начал.

***

Я никогда не видел подобной ей; она затмевала Музу и отбрасывала любую женщину рядом с собой в глубокую тень. Ее красота была юной и свежей, как молодое деревце весной, и она лучилась энергией и радостью жизни, как ягненок, резвящийся солнечным утром. Волосы настолько светлые, что стоили дороже золота того же веса, кожа гладкая и бледная, почти зеркальная, и глаза, которые... Что ж, глаза, в которых мужчина мог потеряться навечно: синие и глубокие, как море в летний день, они могли лишить тебя уверенности и оставить дрожащей развалиной с одного взгляда, очарованным ими. Я увидел ее, Туснельду, впервые, когда сошел снег, и вожди и под-вожди шести племен собрались в чертоге моего отца, и я понял, что должен обладать ею. Однако ее считали еще на одно лето слишком юной для замужества, и, кроме того, было серьезное препятствие любым моим планам в этом направлении: ее отец, Сегест, двоюродный брат моего отца; он ненавидел Сегимера, полагая, что сам должен править херусками, и поэтому, как сын объекта его ревности, я тоже был ненавидим. И все же я смотрел на нее, когда она въезжала на подворье моего отца в свите Сегеста, как измученный жаждой человек смотрит на прохладный ручей; желая почувствовать, как она омывает меня целиком, а затем испить ее. Но даже если бы не было этого препятствия и путь к обладанию ею был бы открыт в тот день, я бы не стал; не в тот момент. Ибо к первому разу, когда я положил на нее глаз, мои планы уже далеко продвинулись, и я знал, что у меня не будет времени на радости юной жены, пока они не принесут успешные плоды.

Первую зиму по возвращении в Германию я провел в разъездах, посетив сначала вождей хавков и сикамбров. Оба дали мне точно такие же ответы, что и остальные: они приведут своих людей в Тевтобургский лес, но не вступят в бой, пока не будут уверены в победе. Я оставил этих великих мужей в их чертогах со словами благодарности и хвалы за их мужество и прозорливость — ведь они хотя бы допустили мысль о том, что могут стать частью армии, которая освободит нашу землю от людей, захвативших ее силой. Однако мне удалось вырвать у каждого из них одно твердое обещание: они предоставят припасы. И пока мои херуски собирали мешки с зерном и фуражом, сгоняли скот и овец в лес, запирая их на дюжине или около того полян, которые мы расчистили за последний год, я вновь навестил трех других вождей.

— Значит, — задумчиво произнес Адгандестрий, обдумывая мои слова у ревущего огня в центре своего чертога, — ты хочешь взять с нас плату за честь присутствовать при твоей первой атаке; я правильно понял?

Я изо всех сил старался скрыть раздражение от нарочитой тупости этого человека.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, Адгандестрий. Я просто планирую наперед. Если ты верен своему слову...

— И нет причин полагать, что это не так; хатты всегда держат слово.

— Несомненно. Когда ты исполнишь обещание и приведешь своих воинов в Тевтобург, они должны будут есть; некоторым, возможно, придется скрываться там целую луну.

— Луну?

— Да, целую луну. Мы должны заставить Вара пойти на нас; мы должны ждать, а для этого нам нужно быть на месте заранее, сильно заранее.

— А что, если я решу не приводить своих воинов заранее — сильно заранее?

— Тогда у тебя не будет возможности разделить честь победы над Римом. — Я выдержал его взгляд, и глаза мои отвердели. — И ты не сдержишь свое слово, а когда мы победим, каждое племя в Германии будет знать, кто был там, а кто обещал быть, но не явился. И ни один мужчина не захочет делить с тобой стол, ни ты, ни твои воины. Вас будут считать никчемными не только другие племена, но и ваши собственные женщины.

Это вызвало именно ту реакцию, на которую я рассчитывал: с грохотом опустив кулак на стол, Адгандестрий вскочил на ноги, опрокинув скамью на устланный тростником пол. Его люди резко повернули головы, реагируя на вспышку гнева своего господина, пока тот хватался за кинжал, с силой вгонял острие в столешницу и оставлял оружие дрожать передо мной. Я остался недвижим, не отводя от него взгляда.

— Ты смеешь унижать меня и хаттов? Ты, сын друга Рима? Человек, который стоял в стороне и позволял Риму обирать свой народ до нищеты, играл роль лизоблюда при Варе, пока тот топтал его земли? Человек, который...

— Был практичен, Адгандестрий; практичен! Как и все вы. Твоему отцу, возможно, удалось заключить более выгодный договор с Римом; возможно, ему не пришлось отправлять сыновей в заложники, но лишь потому, что он не пытался победить Рим в бою. Мой отец вел переговоры с Друзом, проиграв великую битву, в которой был выкошен цвет херусков; мой отец не мог выбирать условия. Но теперь условия выбираю я, и ты можешь быть частью этого или нет. Пусть решает твоя честь. — Я уперся ладонями в стол и поднялся, ни на миг не отрывая от него глаз. — Что должны чувствовать к тебе твои женщины, Адгандестрий? Как должны воспринимать хаттов? Подумай об этом, потому что только ты можешь решить это дело.

Я повернулся и ушел, зная, что нажил врага на всю жизнь.

Тем не менее, нарисованная мной картина будущего, где у хаттов нет чести, задела Адгандестрия, и он начал посылать припасы в Тевтобург, хотя делал это так, словно идея принадлежала ему, а я был дураком, что сам до этого не додумался. Энгильрам из бруктериев и Малловенд из марсиев требовали меньше уговоров; первый, с мудростью, свойственной возрасту, видел очевидную необходимость, а ненависть второго к Риму означала, что он согласится на все, что сделает поражение империи более вероятным, даже если идея исходила не от него.

И так, под прикрытием зимы, когда легионы вернулись на зимние квартиры, а оставленные в Германии гарнизоны редко отваживались отходить дальше замерзших рек, где рубили лед, чтобы наполнить бурдюки, мы мало-помалу заполняли наши базы снабжения; к весенней оттепели там было достаточно провизии, чтобы кормить двадцать тысяч воинов в течение месяца. Эту новость встретили с разной степенью одобрения, когда я сообщил ее вождям и их под-вождям, собравшимся вокруг большого стола в освещенном очагом и факелами чертоге моего отца в Гарце. Шли последние дни перед тем, как Рим пробудится от зимней спячки, и его легионы двинутся на восток от Рена, чтобы вновь утвердить свое господство над Германией — в последний, как я надеялся, раз.

— А почему ты должен охранять припасы, Сегимер? — спросил Адгандестрий моего отца, отмахиваясь от дыма и с раздражением глядя на центральный очаг; поленья отсырели от талого снега.

— Не мне отвечать, Адгандестрий; здесь командует Эрминац, как тебе прекрасно известно, дабы ни один вождь не возвышался над другим.

Мой дядя, Ингвиомер, кивнул в знак согласия.

— Это логично.

Сегест, мой родич, сплюнул на тростник.

— Значит, логично вместо этого подчиняться мальчишке.

Я впервые посвятил под-вождей племен в план, до этого советуясь лишь с верховными вождями, и многие, особенно Сегест, чувствовали себя оскорбленными тем, что их держали в неведении.

— Что такого есть у этого мальчишки, что заставляет его думать, будто он может победить три легиона? — продолжил Сегест, и в его голосе сочилось презрение; глаза его злобно сверкнули в мерцании факелов.

— У меня есть видение, Сегест; у меня есть видение, воля, ненависть и план, но, что важнее всего, у меня есть доверие Вара. Я единственный здесь ношу форму Рима. Да, вы сражаетесь на стороне Рима, но как германские союзники, а не как я — префект вспомогательной когорты. Меня видят римлянином, и потому мне можно доверять; вас же считают едва отесанными варварами, надежными не более, чем парфяне.

Сегест был в ярости.

— Мы держим свое слово!

— Парфяне тоже, но римляне предпочитают в это не верить. Все дело в восприятии: во мне они видят гладко выбритого, короткостриженого солдата в кирасе, тунике и красном плаще, говорящего на беглой латыни с патрицианским акцентом. Скажи мне, что они видят, глядя на вас?

Мой родич обвел взглядом собравшихся вождей и предводителей: узлы волос на макушках, длинные бороды, штаны и вихри татуировок на открытой плоти.

— Ты стерпишь это оскорбление от щенка? От римского выкормыша!

— Я не хотел оскорбить; это наблюдение, помогающее ответить на твой вопрос, почему я думаю, что смогу победить три легиона. Я могу победить их, потому что доберусь до них изнутри; ты же, с другой стороны, ты и все остальные можете взять их только снаружи, в лоб. Мы все знаем, что происходит, когда с Римом сталкиваются в лоб.

Сегест харкнул и сплюнул еще раз.

— Я больше не намерен слушать этого недомерка. — Он отодвинул стул и стремительно вышел из зала.

Я смотрел ему вслед с глубоким сожалением; не потому, что он не присоединится к нашему делу, что, конечно, досаждало, а потому, что именно этим утром, когда он прибыл со свитой и семьей, я впервые узрел Туснельду; теперь я гадал, как же мне получить его разрешение на брак с его дочерью. Но вскоре отец вытеснил эту тревогу из моих мыслей.

— Я прослежу, чтобы он не натворил глупостей, — прошептал мне на ухо Ингвиомер, пока собравшиеся разразились гулким обсуждением того, кто прав и кто виноват в увиденном.

Я потрясенно посмотрел на дядю.

— Ты имеешь в виду, он может нас предать?

Он пожал плечами.

Отец наклонился вперед, понизив голос.

— Он гордый, но завистливый младший родич; он никогда не был больше, чем вождем подплемени херусков. Теперь он видит тебя, вернувшегося после лет изгнания, готового снискать больше славы, чем ему когда-либо грезилось, видит, как вожди и предводители исполняют твою волю, и находит это невыносимым. Он скорее предпочтет увидеть твой провал и обречь Германию на рабство, чем остаться в памяти лишь как родственник великого Эрминаца.

— А что, если бы его запомнили как моего тестя? — прошептал я.

Отец нахмурился, глядя на меня из-под кустистых бровей, пытаясь понять, что именно я имею в виду.

— Ты женился бы на Туснельде?

— Почему нет? Она красива, следующей весной войдет в возраст, и это теснее связало бы со мной Сегеста.

Он покачал головой.

— Все, что ты говоришь, — правда, но даже если бы Сегеста удалось уговорить отдать дочь за тебя, он не смог бы позволить этому браку состояться, не нарушив клятвы, данной Адгандестрию.

— Адгандестрию?

— Да, Туснельда помолвлена с ним.

Я посмотрел через стол туда, где сидел вождь хаттов, и поклялся себе Великим Громовержцем, что такая жизненная сила и красота никогда не будут осквернены человеком, ставшим моим врагом. Подавив горечь, я призвал собравшихся к порядку и дождался тишины, которая в конце концов наступила.

— Итак, теперь, когда припасы готовы, мы ждем до сентября. Тем временем мы не делаем ничего, что могло бы вызвать подозрения у Вара. Мы исполняем его волю и платим римские налоги. Если он попросит ваших воинов для усиления своих легионов и ауксилариев, сражающихся к востоку от Альбиса, вы посылаете их или, еще лучше, сами ведете их к нему на помощь. Мы — самые покорные подданные; мы приветствуем Рим и полностью согласны с планом Августа, по которому Вар готовит аннексию восточного берега Альбиса. Мы с нетерпением ждем создания Дальней Германии и сделаем все, что в наших силах, чтобы занять Вара в этом году вдоль Альбиса. Нигде в Германии не будет никаких волнений, ничего, что могло бы отвлечь его от востока, чтобы, когда наступит сентябрьское равноденствие и придет время возвращаться на зимние квартиры, он выбрал Дорогу Длинных мостов на запад. И вот тогда я явлюсь к нему с вестью о вымышленном восстании ампсивариев к северу от Тевтобургского леса.

Я замолчал и обвел взглядом слушающих меня мужчин; все были сосредоточены на моих словах, и даже Адгандестрий, казалось, не возражал. Поэтому я счел безопасным отдать свой первый приказ.

— Полнолуние будет в начале сентября; именно тогда мы начнем накапливать силы в Лесу. Когда луна пойдет на убыль, начинайте присылать своих воинов группами не более сотни за раз; старайтесь, по возможности, чтобы они передвигались ночью — так массовое движение будет менее заметно. Мы встретимся в Роще Донара — той, что южнее, а не севернее, — на следующий день после равноденствия, и там будем ждать, пока мой отец не пришлет весть о выступлении Вара на запад. И тогда, друзья мои, он будет у нас в руках, и мы нанесем удар, эхо которого прозвучит в веках.

— А что насчет ауксилариев? — спросил Энгильрам.

— Им сообщат ближе к делу. Пошлите весть своим старшинам, служащим в когортах: когда придет время, они должны повиноваться моему слову, как если бы оно исходило от их вождя. Это будет момент, который решит все: если я смогу повести вспомогательные когорты в разведку впереди и по обе стороны от колонны легионов, чтобы обернуть их против нее, тогда вместе с моими воинами-херусками мы сможем расколоть колонну на две или три части. Если мы сделаем это, друзья мои, боги будут на нашей стороне, и мы уничтожим легионы по частям. Именно в этот миг я попрошу вас повести своих воинов нам на помощь; именно в этот миг мы должны использовать свое преимущество и вырвать победу. Если мы позволим им перегруппироваться, они построят оборонительные позиции; у нас нет дисциплины для ведения осады, и наши люди разбегутся. Поэтому мы должны покончить с этим в первый же день. — Я с силой ударил кулаком по столешнице. — В первый день, друзья мои; в первый день, или мы проиграли. Вы должны принять решение присоединиться ко мне к полудню первого дня.

Адгандестрий улыбнулся без тепла.

— А если мы решим не посылать наших воинов, что тогда? Наши люди, служащие во вспомогательных когортах, уже повернут оружие против Рима, этого нельзя будет отрицать. Вар решит, что это мы приказали им так поступить, и накажет нас так же, как и их.

Я посмотрел на него, удивляясь, как такой дар, как Туснельда, мог быть обещан человеку столь бесхребетному.

— Вар не может распять каждого мужчину в Великой Германии. Первым делом он придет за херусками. Мы — племя, которому есть что терять; мы пострадаем от его рук, если потерпим неудачу. Ты же, с другой стороны, можешь послать ему заложников, молить о прощении, сказать, что не знал, что злодей Эрминац отравил умы твоих людей. Или можешь выкрутиться любым другим способом, который тебе по нраву, Адгандестрий. Но помни: если ты решишь не вести свое племя в бой, мы потеряем шанс освободить нашу Родину навсегда. Я говорю: пусть Вар делает с нами что хочет, если мы проиграем; что он может сделать хуже, чем кража нашей земли и превращение нас в слабаков в глазах наших матерей, жен и дочерей?

Сначала было тихо, раздался лишь одиночный стук по столу; затем эхо отозвалось с другого конца. Потом присоединился третий, и удары зазвучали в такт, нарастая, медленные и уверенные. Мой отец ударил ладонью, присоединяясь к ритму, отчего мой рог для питья подпрыгнул. Я посмотрел вдоль стола: каждый мужчина, кроме одного, бил в такт; каждый мужчина одобрял мой план; каждый, кроме Адгандестрия. Я улыбнулся ему с торжеством, и он, злобно нахмурившись в ответ, все же присоединился к ритму, но с нарочитым усердием.

Но я не удостоил вниманием его сарказм, потому что знал: я завоевал хавков, марсиев, бруктериев и сикамбров. Со всеми этими воинами в союзе с херусками моего отца это дело станет возможным, что бы ни сделали хатты. Адгандестрий не нарушит слова; он не посмеет потерять лицо, уползая с поджатым хвостом. Он не захочет быть единственным вождем, у которого не хватило яиц помочь уничтожить три легиона. Его воины добавят свой вес в борьбу, и они заслужат свою славу, несмотря на колебания своего вождя.

По мере того как ритм становился все более неистовым, отец подал знак управляющему впустить воинов, ждавших снаружи, и начать вносить жареных кабанов, оленей и бочки с элем, чтобы пир мог начаться. Люди потянулись через все три двери, ликуя — не зная почему, но видя, что так делают их лорды, — и я смотрел на них с улыбкой. Но улыбка была вызвана не только удовлетворением от того, что мой план одобрили, хотя это было хорошо; нет, улыбку согревала другая мысль: я только что придумал, как унизить Адгандестрия и одновременно получить то, чего я жаждал. Это была сладкая мысль, и еще слаще ее делал масштаб жеста. Луций гордился бы мной.

Тумеликаз размял плечи и хрустнул костяшками, улыбаясь своим римским гостям, пока Айюс сворачивал свиток.

— Это был момент, когда мой отец стал лидером конфедерации племен, ответственной за то, чтобы Германия осталась для германцев. И это был также момент, когда мой отец решил свою судьбу и обрек себя на раннюю смерть. В отличие от вас, римлян, в нашей культуре не принято позволять одному человеку властвовать над всеми.

— Сто пятьдесят лет назад то же самое можно было сказать и о нас, — заметил младший брат. — Когда мы еще были республикой, один человек не мог господствовать над городом.

Тумеликаз почесал бороду.

— Пока Гай Марий не изменил условия военной службы и не сделал вашу армию профессиональной: оплачиваемой и с обещанием земли при увольнении, вместо долга всех имущих граждан, считавшихся обязанными защищать общество, в котором у них была доля. Я знаю вашу историю и ее последствия: как только солдаты стали клиентами своих полководцев, которые наделяли их наделами после двадцати пяти лет службы, стало лишь вопросом времени, когда отдельные личности накопят достаточно власти, чтобы навязывать свою волю всем остальным. Сначала Марий, затем Сулла, Цинна, Помпей, Антоний, Цезарь, и посмотрите, к чему это вас привело: теперь у вас есть император. — Выудив вошь из бороды, он осмотрел ее, прежде чем раздавить пальцами. — Мы же, будучи племенным народом, никогда не смогли бы принять Цезаря; вожди и предводители слишком горды, чтобы допустить господство над собой, и мой отец знал это, когда становился лидером конфедерации. Но он также знал, что ему придется продолжать оказывать свое влияние, чтобы удерживать конфедерацию вместе для отражения любых попыток Рима вернуть Германию. Я убежден, что он уже тогда понимал, чем это кончится, но, тем не менее, продолжал, пока... впрочем, я забегаю вперед.

Он сделал глоток эля, пока старые рабы возились со своими свитками. Опустив рог, он оглядел гостей, сидевших с каменными лицами в ожидании следующей части истории.

— Итак, Вар вернулся во главе трех легионов и восьми когорт ауксилариев, пять из которых были германскими. В тот сезон кампаний он следовал приказам Августа и прощупывал восточный берег Альбиса, испытывая волю вождей саксов и семнонов, раздавая и получая в равной мере дары и угрозы, но не делая ничего, что можно было бы истолковать как повод к войне. Вожди из еще более далеких восточных земель присылали послов, клявшихся в дружбе и ссылавшихся на нищету в надежде, что Рим не рискнет зайти так далеко или, если все же зайдет, обойдется с ними снисходительно.

— Так прошло лето, близилось равноденствие, и мой отец привел в исполнение первую часть своего плана: воспользовавшись контактами с восточными племенами, он заставил каждого вождя конфедерации обратиться к Вару с просьбой оставить гарнизоны на их землях. Якобы для защиты от возможной угрозы упреждающего удара этих племен на запад зимой, когда Альбис замерзнет и его будет легко перейти. Это, конечно, было крайне маловероятно, но наместник прислушивался к отцу, а тот часто выражал обеспокоенность тем, что восточным племенам нельзя доверять и что они, скорее всего, совершат набег на Великую Германию ради ее богатств — особенно учитывая, что сами они жаловались на свою бедность. Поэтому, когда вожди один за другим обратились с просьбами, Вар отнесся к ним серьезно и оставил по всей провинции двенадцать гарнизонов по полкогорты каждый, тем самым сократив свои силы почти на три тысячи человек.

Тумеликаз взял свиток, который готовил Тибурций, и пробежал его глазами, прежде чем вернуть рабу и указать на строчку.

— Отсюда. — Он снова посмотрел на гостей. — Итак, пришло время Вару возвращаться на запад. Он был доволен проделанной за лето работой, а оставленные гарнизоны лишь усиливали его чувство благополучия и безопасности. Он разрешил легатам легионов, большинству трибунов и немалому числу старших центурионов отправиться на зиму в Рим. Поэтому на пиру в честь завершения успешного сезона, незадолго до его отбытия, римлян почти не было — лишь вожди и под-вожди конфедерации. Тибурций.

***

Собрание было небольшим, но еда — отменной: не те крохотные вычурные блюда, которые обычно подают римляне, а жареное мясо, соленая капуста, карп, окунь, хлеб и сыр — германская пища. Полагаю, так вышло потому, что Вар был единственным присутствующим римлянином, отослав большинство офицеров либо в Рим, либо в один из гарнизонов, которые его обманом заставили оставить. Однако он, казалось, не замечал опасности, в которую сам себя загнал, и весь вечер глубокими глотками пил свое римское вино, пока мы, германцы — я, мой отец, Сегест, Энгильрам из бруктериев и пара его под-вождей, — хлестали эль, пока перед наших туник не промок, а мочевые пузыри не налились до предела.

— За успех нашего предприятия в следующем году! — провозгласил Вар, поднимая кубок с вином так, что красная жидкость плеснула ему на запястье. — Пусть боги наших народов прострут над нами свои длани, когда мы двинемся дальше на восток.

— За Восток! — крикнул отец, прежде чем осушить рог одним жадным глотком под одобрительные крики почти всех присутствующих.

Лишь Сегест хмурился, уставившись в свой рог, сжатый обеими руками; он просидел мрачнее тучи весь пир. Он нарочито сидел на ложе, вместо того чтобы возлежать на римский манер. Остальные уже привыкли к странной позе, которую принимают римляне во время еды, и хотя нам это казалось чуждым, мы переняли этот обычай как часть нашей показной романизации.

Вар протянул кубок рабу, чтобы тот наполнил его.

— Я вполне ожидаю, что Император прикажет полностью аннексировать восточный берег в следующем сезоне.

— Тактически это имеет смысл, — заметил Энгильрам; с его седой бороды капал эль. — Маркоманы в Бойгеме с куда большей охотой пойдут на переговоры, если окажутся в окружении, вместо того чтобы сопротивляться неизбежному.

Вар кивнул в знак согласия.

— Карательные рейды из Реции и Норика, похоже, лишь укрепили решимость Маробода; с тех пор как Тиберий был вынужден прервать вторжение ради подавления Паннонского восстания три года назад, он воспринимает мелкие набеги как признак слабости. Но когда мы перейдем Альбис, он обнаружит Рим повсюду вокруг себя, и у него будет простой выбор: подчиниться и стать царем-клиентом Рима или столкнуться с вторжением в свое горное царство с севера, юга, востока и запада. Это должно заставить его одуматься.

Это было встречено восторженным гулом согласия, очередным хором тостов и осушением рогов.

— И тогда, — продолжил Вар, — когда эта последняя часть Великой Германии будет покорена, а Дальняя Германия — усмирена, я смогу вернуться в Рим и насладиться милостью Августа и благами, которые последуют за приведение всей Германии под власть Рима. — Он огляделся, самодовольно улыбаясь, когда наш одобрительный гул сменился поздравлениями; наши лица скрывали презрение, которое мы испытывали к его хвастливому пренебрежению германской гордостью.

Всех нас — кроме одного.

Сегест швырнул свой рог на стол, расколов его и обдав элем всех, кто сидел вокруг.

— Вы думаете, все так просто? Что мы просто перевернемся на спину и подставим глотки, как побитые суки! Ты идешь через все это с закрытыми глазами; ты слеп! Все в этой комнате желают тебе смерти, все — кроме меня. — Он поднял палец и указал прямо на меня. — И это он; он тот, кто все спланировал: Эрминац. Эрминац, который притворяется таким верным, который всегда готов исполнить твою волю и повести своих преданных ауксилариев, куда ты попросишь; он увидит тебя мертвым меньше чем через месяц!

Все германские гости в недоумении уставились на Сегеста, который встал и покачивался от выпитого; рты открылись, а взгляды ожесточились от такого предательства. Я уже готов был отвергнуть обвинение, когда слева от меня раздался веселый гнусавый хохот, к которому я привык у римской знати. Вар смеялся. Я проглотил слова отрицания — которые, вероятно, прозвучали бы слабо и лишь сильнее меня обвинили, — и присоединился к его веселью; отец быстро последовал моему примеру, а за ним, один за другим, и остальные гости, пока Сегест не оказался окружен откровенными насмешками.

— И почему же, — спросил Вар в перерывах между приступами смеха, — человек, спасший мне жизнь, захочет убить меня сейчас? Он мог бы избавить себя от хлопот и позволить мне пасть под клинками маркоманов в Бойгеме три года назад.

— Да, Сегест, — крикнул я сквозь нарастающее веселье, маскировавшее облегчение, которое мы все испытывали, — скажи мне, зачем мне убивать человека, который в таком долгу передо мной? Человека, который, как наместник Великой Германии, может оказать мне милость?

Отец сделал вид, что сдерживает смех.

— В самом деле, скажи нам, кузен, какую выгоду получит Эрминац от смерти нашего наместника?

— Да, скажи нам, — подначил Ингвиомер с презрением в голосе.

Сегест набросился на отца и дядю.

— Вы прекрасно знаете, что речь не только о смерти Вара, но и о смерти каждого легионера в Германии.

— Каждого легионера в Германии! — выпалил Вар. — И как же ты исхитришься это сделать? Пойдешь на нас в лоб? Сколько бы воинов ты ни выставил против нас, вы будете раздавлены.

— Конечно нет, глупец, он планирует завести тебя в засаду.

Вар вскочил на ноги.

— Глупец? Глупец! Ты называешь меня глупцом? Ты, волосатозадый варвар, смеешь называть патриция из рода Квинтилиев глупцом? Прилюдно? Мне следует заковать тебя в цепи, пока ты не научишься хоть какому-то...

— Тогда закуй меня в цепи, — проревел Сегест, перебивая его, — глупец! Но убедись, что сделаешь то же самое с Эрминацем; на самом деле, арестуй всех здесь и забери нас с собой на зимние квартиры. Помяни мое слово, Вар, только это спасет твою жизнь.

Вар открыл было рот, чтобы накричать на Сегеста, но осекся, задумавшись.

— Зачем ты мне это говоришь? Если бы заговор с целью избавить Германию от меня и моих легионов действительно существовал, ты бы наверняка поддержал его или, по крайней мере, не стал бы выдавать, чтобы не прослыть предателем среди своих соплеменников?

— Какая у меня к ним верность? Вечно младший кузен, на которого всегда смотрят свысока, оказывая лишь жалкое подобие почестей. — Он взглянул на меня; глаза его налились ненавистью. — А теперь этот выродок намерен меня обскакать: он станет спасителем Великой Германии, хотя даже не является вождем, пока жив его отец; тогда как лучшее, на что могу надеяться я, — это выдать дочь замуж за вождя и хвастаться тем, что мой внук будет вождем. — Он медленно покачал головой, пока мы все смотрели на него как завороженные, слушая, как из него изливается эта годами копившаяся желчь. — Нет, Вар, у меня нет верности народу, который отводит мне роль человека незначительного, пустого места. Человека, которого не уважают. — Он сплюнул на стол. — Нет, я принял решение и поддержу Рим, потому что через него я смогу изменить свою судьбу; через него я смогу возвыситься до того положения, которого заслуживаю. Но Рим не устоит в Германии, если ты не перестанешь доверять ему.

Палец, которым он указывал на меня, не дрожал, несмотря на то что ранее Сегеста пошатывало от выпитого; жест был решительным и обвиняющим. Все глаза обратились к Вару, чтобы увидеть, повлияло ли это на него.

— Вон — с — моих — глаз!

Понадобилось несколько мгновений, чтобы все осознали: Вар имел в виду Сегеста, а не меня. Удивление, отразившееся на лице моего родича, быстро сменилось недоверием, прежде чем он развернулся и вышел из комнаты, оставив нас в ошеломленном молчании.

Первым пришел в себя мой отец.

— Мой кузен сам не свой с тех пор, как вернулся домой мой старший сын, — объяснил он Вару. — Полагаю, он втайне надеялся, что никто из них не вернется, а мой младший брат умрет рано; тогда он стал бы моим наследником.

Вар покачал головой, поджав губы, словно понимал это слишком хорошо.

— Значит, он пытается очернить его ложными обвинениями?

— Именно так.

— Просто дайте мне шанс доказать свою верность, — попросил я с предельным жаром; моя латынь была столь же точной и элегантной, как и у самого Вара. Я протянул кубок рабу, чтобы тот наполнил его вином, подчеркивая мою привязанность к Риму.

Вар улыбнулся и откинулся на ложе.

— Ты получишь этот шанс, Арминий; я об этом позабочусь. А когда все закончится, я прикажу казнить твоего родича за дурные манеры.

— Умоляю вас, не делайте этого. — Живот скрутило от отвращения, когда я понял, что почти заискиваю. — Им двигала лишь ревность. Мало того что я наследник короны херусков, так я еще имею звание префекта и всадническое сословие, а этого он вынести не может.

— Возможно, в следующем донесении мне стоит порекомендовать Императору возвести Сегеста во всадническое сословие в надежде улучшить его манеры? — Он рассмеялся собственной плоской шутке и допил остатки вина в кубке.

Мы присоединились к нему, подобострастно хлопая себя по бедрам от веселья и предполагая, что, возможно, Сегест станет счастлив только тогда, когда станет консулом, а его семье даруют статус патрициев.

— Но тогда, — сострил я своим самым отрывистым тоном, — его латыни придется стать гораздо лучше!

Это вызвало у Вара новый приступ хохота, и, пока остальные и я вторили ему, я оглядел их лица: те, чьи взгляды я поймал, смеялись лишь ртами; глаза же их выдавали изумление доверчивостью Вара.

***

Воздух был холоден, пронизан клочьями предрассветного тумана, светившимися оранжевым в отблесках сотен факелов, трещавших по всему лагерю. А лагерь был огромен, построенный для размещения трех легионов и их ауксилариев — почти двадцать тысяч человек, и это не считая вспомогательного персонала. Он служил главной базой для летней кампании и, как таковой, вмещал все три легиона только в самом начале, а теперь и в конце, когда они собирались, чтобы начать долгий марш на запад.

Я стоял вместе с другими префектами ауксилариев рядом с Варом на ступенях претория — одного из немногих постоянных зданий в море палаток — и наблюдал, как легионеры строятся в контубернии по восемь человек, а затем десятки таких групп объединяются при помощи резких голосов центурионов и их опционов, чтобы выстроиться центурией. По всему лагерю грохотали подбитые железом калиги, звякало и бряцало снаряжение, клубился пар от дыхания, сверкал начищенный металл, ревели команды, пели букцины и вздымались штандарты: мощь Рима в Великой Германии, с заспанными глазами и дожёвывая остатки завтрака, собиралась в походный порядок, предписанный полководцем. На заднем плане сотни рабов начали разбирать только что освобожденные палатки и гасить кухонные костры в облаках пара, пока другие запрягали мулов в повозки и грузили провизию.

Первым легионом за авангардом ауксилариев должен был идти Семнадцатый, и именно его легионеров — с походными шестами на правом плече и щитами за спиной — я провожал взглядом, пока они строились на принципии, площади в центре лагеря, и вдоль Виа Принципалис, пересекавшей лагерь с востока на запад. Я смотрел на них с холодным сердцем; жалости быть не могло, ибо если я хотел исполнить свой план, каждый из этих людей должен был умереть. Но именно в этот миг решимость мою затуманило сомнение; мое видение дрогнуло, когда я осознал чудовищный масштаб задачи, глядя лишь на один легион, марширующий передо мной. Несмотря на холод, я начал потеть.

Под рев рогов и крики центурионов и опционов люди отсалютовали своему полководцу, который дождался, пока стихнет грохот, прежде чем обратиться к ним.

— Воины Семнадцатого легиона, вы хорошо послужили своему Императору в этом году и заслужили зимний отдых. Для многих из вас это был последний год под Орлом Семнадцатого, и по прибытии на Рен вы получите отставку. Я благодарю вас за верную службу и желаю вам долгой жизни и радости от множества сыновей на земле, которую вы получите. Рим салютует вам.

Вар ударил правым кулаком в грудь; откуда-то из полумрака рявкнула команда. Аквилифер поднял штандарт с Орлом, значки когорт наклонились; как один, легион с грохотом развернулся направо и начал марш на запад, через Левые ворота, выходя на военную дорогу, которая пересекала столько мостов на своем двухсотмильном пути обратно к Рену. Когорты ауксилариев уже выстроились за пределами лагеря, готовые занять свои места в авангарде и по обе стороны от проходящего легиона.

Почти полчаса спустя, когда хвост Семнадцатого легиона исчез в воротах, легионеры Восемнадцатого начали занимать свои места вдоль Виа Принципалис, и вскоре Вар повторял свою речь перед ними. Свет неуклонно прибывал, и к тому времени, как перед Варом выстроился Девятнадцатый, лица людей были отчетливо видны, выдавая радость, которую они чувствовали при мысли о возвращении на зимние квартиры и связанном с ними относительном покое и комфорте.

Позади них, в окутанном дымом чреве лагеря, рабы продолжали разбирать пустые палатки, грузя их на мулов контуберниев, а затем наполняя повозку каждой центурии жерновами, палаткой центуриона, мешками с зерном и нутом, карробаллистой отряда и любым другим снаряжением, которое не несли на себе легионеры и которое было слишком тяжелым для вьючных мулов.

Суматоха отбытия продолжалась вокруг нас, пока строился обоз, и к хвосту колонны, голова которой к тому времени уже исчезла вдали на прямой как стрела дороге, пристраивался сопровождающий лагерь люд — в основном шлюхи и торговцы. Взошедшее солнце залило спины солдат с поклажей и их шлемы теплым утренним светом, так что колонна светилась, словно сияющее копье, брошенное на запад через плоские земли сердца Германии.

— Пятнадцать миль в день, господа, — сказал Вар нам, префектам, садясь на коня, которого удерживал раб-конюх. — Мы будем строить простейшие лагеря — только ров, что-нибудь, чтобы занять людей в конце перехода, — так как особой угрозы в пути нет. Если повезет, вернемся в Кастра Ветера дней через четырнадцать. Не слишком утруждайтесь разведкой по флангам; просто высылайте время от времени патрули, но в основном держите своих парней в колонне. Что касается передовой разведки, все, что нам нужно, — это посылать вперед небольшие отряды конницы ради проформы и для проверки мостов на предмет повреждения паводками и тому подобного. Арминий, это будет твоя обязанность; докладывай мне на рассвете, в полдень и на закате. Возвращайтесь к своим когортам, господа.

Коротко кивнув, он ударил пятками коня, чтобы проскакать вдоль колонны и занять свое место между Семнадцатым и Восемнадцатым легионами. Когда мои собратья-префекты двинулись следом, я удержал двоих из них, командовавших пехотными когортами: Эгино из марсиев и Гернота из бруктериев.

— Ты получал вести от своих вождей? — спросил я, пока мы медленно продвигались вдоль колонны; легионы как раз затянули хриплую походную песню, и мне пришлось повысить голос, чтобы меня услышали.

Гернот искоса глянул на меня.

— О чем именно, Эрминац?

— О весе моих слов.

Они переглянулись и оба кивнули мне.

— Мы должны относиться к ним так, словно они исходят от самих наших повелителей, — подтвердил Эгино.

Я улыбнулся.

— Хорошо. Тогда, если через несколько дней колонна свернет с дороги и двинется на северо-запад, в Тевтобургский лес, предупреди Вара об опасности засады в Лесу. Попроси, чтобы твои две когорты и пара других германских пехотных когорт прикрывали марш слева и справа; он увидит мудрость в этой предосторожности, так как будет думать, что идет на подавление восстания. Как только займешь позицию на его фланге, жди моего сигнала голосом; я буду говорить от имени ваших вождей.

Оба префекта заверили меня, что исполнят мою просьбу в точности, и я пустил коня вскачь, чтобы поговорить с префектами двух других германских когорт. Получив от них такие же заверения, я вернулся к своей але и приготовился ждать.

И я ждал два дня, и напряжение во мне росло с каждым мгновением, ведь я не мог проверить, все ли готово в Тевтобургском лесу. Прибыли ли воины? Кормят ли и поят ли их, чтобы у них не возникло искушения уйти? Сумели ли вожди и предводители удержать своих людей в узде, чтобы между племенами не вспыхнула вражда и драки были сведены к минимуму? Эти и другие тревоги проносились у меня в голове все то время, пока я ждал знака, который, я знал, запустит цепь событий, ведущих к гибели тысяч людей; но будут ли это германцы или римляне — зависело от того, что случится в ближайшие дни. И сомнения все еще терзали меня, когда каждый день я видел длину колонны; как можно убить всех этих людей? Как это вообще возможно?

Вечером второго дня, когда мы были на полпути между реками Альбис и Визургис, огибая с севера Гарц, показалось то, чего я ждал: Вульферам и небольшой отряд вспомогательной конницы херусков вылетели галопом с севера, направляясь к командному посту между первыми двумя легионами, где ехал Вар. Я тут же пришпорил коня, чтобы присоединиться к ним, хотя мне и не нужно было слушать их слова — ведь именно я вложил их им в уста.

— Что случилось, господин? — спросил я Вара, осаживая коня рядом с ним.

Вульферам и его товарищи отступили на почтительное расстояние, передав послание.

Вар закусил нижнюю губу, прежде чем ответить.

— Похоже, ампсиварии на севере воспользовались случаем, чтобы восстать против нас и перебить всех откупщиков и торговцев на своих землях. — Он указал на Вульферама. — Ты знаешь этого человека, Арминий?

Я ответил, что знаю: это мой дядя, брат моей матери, и мой старший декурион, и ему можно доверять.

— Мне следует свернуть на север и разобраться с этим по пути назад; это крюк не больше четырех-пяти дней, и погода обещает простоять ясной по крайней мере столько же.

И теперь он был у меня в руках.

— Позвольте мне отправиться туда с моей алой; мы доберемся вдвое быстрее, и если это лишь местный бунт, мне хватит людей, чтобы подавить его.

Вар посмотрел на меня, оценивая.

— Шанс доказать свою верность, Арминий; ну что ж, ступай. Но если одной алы окажется мало, пришли мне весть; я не хочу идти на запад, оставляя этот тлеющий огонь за спиной. Если оставить огонь без присмотра, он может разгореться.

— Не беспокойтесь, господин; я не побоюсь послать за помощью, если дело выйдет из-под контроля. Но я уверен, что мы справимся; вы можете мне доверять.

Вар кивнул.

— Я знаю, что могу. — А затем добавил с усмешкой: — Свою жизнь.

— Да, господин; свою жизнь. — Я отсалютовал ему в последний раз, развернул коня и, дав знак Вульфераму и его товарищам следовать за мной, помчался обратно вдоль колонны, чтобы собрать свою алу. Разослав гонцов и отозвав патруль, отправленный вперед, я повел своих людей на север. Теперь все дело было в расчете времени: мне нужно было ждать, пока Вар пересечет Визургис и достигнет южных пределов Тевтобургского леса. Тогда я пошлю сигнал бедствия и узнаю, такой ли он доверчивый глупец, каким я его считал. Тогда я увижу, приведет ли он три легиона в густые чащобы, чтобы прийти на помощь человеку, спасшему ему жизнь, и помочь подавить вымышленное восстание.

Тогда я увижу, придет ли он по собственной воле на место бойни.

— Он придет? — спросил отец, когда на следующий день я вместе с Вульферамом и его людьми въехал в уставленную черепами Рощу Донара на юге Тевтобургского леса.

Спешившись, я проигнорировал вопрос, ибо ответ был бы лишь догадкой; отец не стал настаивать, так как и сам понимал, что вопрос глупый.

— Все ли племена здесь?

— Хатты прибыли последними, два дня назад. — Он указал на свежеотрубленные головы, свисающие с ветвей многих деревьев священной рощи. — Надлежащие жертвы принесены, и жрицы объявили время благоприятным для нашего замысла.

Я скрыл облегчение от этой новости; она несколько уняла мою растущую тревогу по поводу масштаба предстоящей резни.

— Тогда мы проведем совет с вождями и под-вождями сегодня в сумерках. — Я повернулся к Вульфераму. — Разошли гонцов ко всем племенам: я проведу военный совет здесь, у этой рощи, на закате солнца.

На западе солнце садилось за холмы Тевтобургского леса, погружая долины и овраги во мрак. В Роще Донара и вокруг нее зажгли огромные костры, омывающие нижние ветви деревьев дрожащим золотым светом и отбрасывающие жуткие тени на кошмарные плоды, висевшие на них. Я приказал расставить столы квадратом вокруг одного из костров, чтобы никто, и уж тем более я, не мог сказать, что сидит во главе; если мы хотели сохранить этот хрупкий союз, все должны были видеть, что им оказывают равные почести. Адгандестрий все же умудрился счесть свое достоинство ущемленным, поскольку скамья, на которой сидели он и его приближенные, казалась ниже остальных, но после того как я поменялся с ним местами, спорить стало не о чем, и совет мог начаться.

Мы выпили по три полных рога эля во славу наших богов, наших предков и наших женщин, а затем я встал и обвел взглядом бородатые лица, светящиеся в отблесках костра; на всех, молодых и старых, читалось плохо скрываемое ожидание, словно у детей в канун зимнего солнцестояния. Даже Адгандестрий выглядел нетерпеливым.

Я поприветствовал каждого по очереди.

— Я хочу знать нашу силу; я обойду стол и спрошу каждое племя, сколько воинов они привели в Лес. Прошу, не преувеличивайте числа; достаточно того, что вы здесь, и неважно, привели вы больше или меньше людей, чем ваш сосед.

Первым заговорил Сегимер, заявив о восьми тысячах херусков и заслужив недоверчивый взгляд Адгандестрия, когда тот объявил, что прибыл с пятью тысячами, а затем попытался утверждать, что пять тысяч хаттов стоят восьми тысяч херусков. Я сжал плечо отца, удерживая его, когда он попытался встать и опровергнуть это утверждение, что неизбежно, как день сменяет ночь, привело бы к драке.

— Мы ничего не добьемся, если будем постоянно пререкаться, пытаться поддеть друг друга и перещеголять похвальбой, — сказал я настолько спокойным и тихим голосом, насколько это было возможно перекричать треск костра посреди нас. — Спасибо за твои пять тысяч, Адгандестрий, пусть они сражаются достойно.

— Они будут сражаться как боги войны.

— Я уверен в этом — когда и если ты им позволишь, — правдиво заметил я, заставляя замолчать высокомерного вождя хаттов.

Остальные четыре вождя назвали свою численность, и я насчитал в общей сложности чуть более тридцати тысяч воинов.

— А с моими четырьмястами восьмьюдесятью всадниками и тремя тысячами двумястами ауксилариев в четырех германских когортах мы можем рассчитывать на сбор почти тридцати пяти тысяч. Этого, друзья мои, должно хватить, если мы сможем ввести их всех в бой одновременно. — Я сделал паузу и посмотрел по очереди на каждого вождя. — Но для этого вы должны верить в нашу победу; вы должны верить, что, когда ауксиларии повернут оружие против колонны вместе с восемью тысячами херусков моего отца, мы возьмем верх, и колонна будет рассечена на три части. Если в этот момент вы не отдадите своим племенам приказ к атаке, мы рискуем потерять все, чего достигли, и у Вара появится шанс перегруппироваться и построить оборонительную позицию, с которой мы не сможем его сдвинуть. Последует возмездие, и Рим больше никогда нам не поверит. Германия погибнет, и запад навсегда станет латинским. Это то, за что нас проклянут дети детей наших детей; и поверьте мне, они будут проклинать нас не на нашем языке, а на языке нашего врага.

За столом воцарилась тишина, пока собравшиеся осмысливали мои мрачные слова; возможно, я сгустил краски ради пущего эффекта, но никто не мог обвинить меня в этом, опасаясь, что его самого упрекнут в недооценке угрозы нашей культуре. Постепенно завязались тихие разговоры: различные вожди совещались со своими приближенными; мы же, херуски, сидели молча, ибо наш путь был ясен: мы возглавим атаку.

В конце концов Энгильрам из бруктериев встал и ударил кулаком по столу; вскоре все взоры обратились на него.

— Бруктерии не будут стоять в стороне, пока херуски сражаются; мы присоединимся к первой атаке, и я лично поведу своих воинов и стану первым из своего племени, кто пустит римскую кровь.

Его дружинники приветствовали старого вождя криками, когда он сел обратно, в то время как остальные хмурились и переговаривались между собой, пока не встал Адгандестрий и не указал на меня пальцем.

— Ты доверяешь предводителсьтву этого щенка, Энгильрам? Ты рискнешь жизнями своего народа в...

— Довольно! — крикнул я с такой силой, что сам удивился. — Не пытайся влиять на решение другого мужа, Адгандестрий; бруктерии будут сражаться бок о бок с херусками, так тому и быть. Ты сказал, что будешь ждать исхода дня, прежде чем решить, вводить ли в бой хаттов или ускользнуть, дабы избежать гнева Рима, если покажется, что удача не на нашей стороне. Я рад, что ты по крайней мере здесь; на том и порешим. — Я медленно поднялся на ноги и понизил голос. — Пусть каждый здесь делает то, что считает лучшим для народа, вверенного его заботам; но пусть никто не пытается навязывать свое мнение другому. Да будет между нами мир.

Вокруг стола раздалось нестройное бормотание в знак согласия.

— Мои разведчики докладывают, что Вар сейчас находится прямо к югу от Тевтобургского леса, поэтому завтра я отправлю ему послание с мольбой о помощи на севере. Чтобы не вызвать подозрений, я попрошу его прислать только один легион, а там, друзья мои, посмотрим, не приведет ли он всё войско.

Адгандестрий с отвращением сплюнул.

— Он даже не может гарантировать, что мы окажемся в позиции, удобной для засады на Вара.

Хродульф из хавков ударил по столу.

— Нет, не может, Адгандестрий, но по крайней мере он даст нам шанс; так будем же благодарны за это и помолимся богам этой земли, чтобы римская спесь Вара привела его прямо в этот лес. Хавки тоже будут сражаться рядом с Эрминацем.

Когда третье племя пообещало присоединиться к началу засады, мои надежды на успех возросли.

— Благодарю тебя, Хродульф; пусть Громовержец прострет длани над тобой и твоим народом. — Я сел обратно и глубоко вздохнул, ибо мы приближались к точке невозврата. — Гонец отправится завтра в полдень; это значит, что если Вар пойдет со всеми тремя легионами, то окажется в этих краях через три дня. Три дня, друзья мои, еще три дня жизни рабами.

Адгандестрий собрался было что-то добавить к этой фразе, но мой взгляд заставил его передумать и держать язык за зубами. Впрочем, я догадывался, что он хотел сказать, и он был бы прав: или еще три дня жизни вообще.

Эгино рассказывал мне уже после событий, что Вар не колебался, получив мое первое послание; он остановил колонну и начал перестроение в новый походный порядок для перехода через Тевтобургский лес, несмотря на протесты немногих оставшихся римских офицеров. Однако его было не переубедить, и, с сожалением должен сказать, он назвал мою дружбу главной причиной, по которой повел всю колонну через лес. Я сожалею, потому что, сколь бы правым ни было дело, унизительно обманывать кого-то, пользуясь ложной дружбой. Тем не менее, он повернул на север, но не только с легионами и вспомогательными когортами: этот глупец потащил за собой весь обоз вместе со всей прислугой и маркитантами. Огромная обуза даже в лучшие времена на прямой и хорошей дороге, а в холмистой местности, густо поросшей деревьями и подлеском, повозки и женщины замедлят колонну до менее чем десяти миль в день. Мало того, медленно движущийся обоз растянет колонну, которая и так занимала почти три мили, до почти четырех, тем самым истончив ее строй. Это делало куда более вероятным, что мне удастся прорвать ее в двух местах, что позволит нам уничтожать вражеские силы по частям.

Итак, я отправил послания четырем префектам ауксилариев, которые, верные своему слову, убедили Вара в пользе разведки к востоку и западу от направления движения: они должны были информировать меня о маршруте Вара, пока Энгильрам, Хродульф и я маневрировали, выводя воинов на позиции по обе стороны густо поросшей лесом долины, лежавшей, казалось, прямо на пути римлян. Там мы ждали, получая донесения каждые несколько часов о скорости продвижения медлительной колонны. Весьма разумно, чтобы не терять строй и, следовательно, сплоченность, Вар выслал вперед отряды, чтобы прорубить широкую просеку среди деревьев, валя многие из них на пути, дабы колонна могла пройти прямо в плотном строю. Однако это был долгий процесс, и он был вынужден останавливаться на два часа через каждые три, пока люди впереди, обливаясь потом, работали топорами и пилами, прокладывая путь, достаточно широкий для колонны в восемь человек в ряд.

Им потребовалось два дня, чтобы добраться до места, которое я выбрал для атаки, и все это время я слал все более настойчивые послания, призывая его поторопиться. Но наконец, в день грома и ливня, четвертый с конца месяца, который римляне называют сентябрем, сквозь потоки дождя показались первые конные разведчики, а позади них, вдалеке, послышались удары топоров и визг пил. Вар по собственной воле привел свою армию на место бойни.

***

— Погоди, Тибурций, — прервал его Тумеликаз, — может быть, ты расскажешь моим гостям, каково это было — находиться в колонне во время вашего медленного продвижения через Лес? Как аквилифер Девятнадцатого легиона, ты должен был находиться ближе к хвосту.

Старый раб посмотрел на хозяина; его слезящиеся глаза пару раз быстро моргнули, прежде чем он отложил свиток, а затем устремил взгляд в пустоту, вспоминая времена, давно ушедшие и давно забытые.

В шатре все молчали, ожидая, пока старик переберет глубоко спрятанные воспоминания, отсеивая те, о которых приказал вспомнить его господин.

— Мы не доверяли суждению полководца, — начал Тибурций, и голос его креп с каждым словом. — Конечно, мы должны были идти на подавление восстания, никто не мог винить его за это, но любой, обладающий хоть малейшими военными познаниями, видел, что продираться через холмистую местность, где леса больше, чем пашни, имея на хвосте обоз, было, в лучшем случае, глупостью. Мой легион шел в хвосте колонны, прямо перед арьергардом. — Он подавил улыбку, наползавшую на лицо при воспоминании о своем легионе. — В то утро мы прождали в походном порядке за пределами вчерашнего лагеря два часа, пока голова колонны выдвигалась, прежде чем смогли сделать хоть шаг вперед. Парни нервничали, они знали о лесах Германии достаточно, чтобы бояться духов, обитающих в них, и никто не хотел задерживаться ни на миг дольше необходимого в этом проклятом месте. Тревоги добавляло то, что многие старшие офицеры отсутствовали, получив разрешение вернуться в Рим на зиму. — Он с сожалением покачал головой. — Думаю, это был один из главных факторов, приведших к катастрофе.

— К победе, — поправил его Тумеликаз, хотя и не слишком резко.

— Да, господин, к победе, разумеется. Именно нехватка людей со званиями и опытом выбивала парней из колеи, пока они ждали тем утром, когда хвост колонны начнет движение. Поскольку наш легат и префект лагеря отбыли в Рим, нас вел Марцелл Ацилий, военный трибун с широкой каймой. Как вы можете догадаться, это был юноша, не достигший и двадцати лет, патрицианского рода и без военного опыта, пробывший с легионом только это лето.

— Толку — как от весталки в состязании по отсосу, — со знанием дела прокомментировал уличный боец.

Тибурций помолчал, а затем выдавил пару хриплых смешков, словно не смеялся очень давно.

— Именно; на самом деле, даже меньше, ведь он думал, что знает об армии всё, потому что его отец, дед и все мыслимые пращуры служили под знаменами Орлов. И потому, со всей спесью избалованной юности, он был, пожалуй, хуже, чем если бы легионом вообще никто не командовал.

— Хуже, чем нехватка бойца.

— Верно; мы все так и думали. В общем, мы вошли в долину шириной около двух третей мили, склоны которой поросли буком и сосной, и тут небо потемнело, и мы все почувствовали, как этот пейзаж давит на нас. Центурионы и опционы старались подбодрить парней, но вы же знаете, какой суеверный народ эти солдаты: к моменту, когда мы двинулись, каждая центурия уже успела нагнать на себя жути. Люди плевали через плечо и зажимали большие пальцы в кулак, чтобы отвести дурной глаз, и бросали долгие взгляды по сторонам и назад. Старший центурион — примипил остался в Риме — попытался затянуть песню, но вышло вяло, и все затихли после пары куплетов. А потом пошел дождь; сначала слабый, но его хватило, чтобы мы все промокли и пали духом, а через час или около того полило так, словно все боги сверху решили на нас обоссаться, а следом громыхнул гром, будто они все разом пернули. Так мы и брели угрюмо, останавливаясь каждые полмили, когда колонна, складываясь гармошкой, замирала из-за того, что впереди валили деревья или наводили мосты через ручьи. Мы шли, ступая по дерьму и моче обоза, что скользил перед нами, время от времени проходя мимо брошенных повозок с осями, переломленными торчащими из земли корнями, или хромых мулов, брошенных на произвол судьбы. Оглядываясь назад, полагаю, можно сказать, что этим мулам повезло. Весь день мы спотыкались, изо всех сил стараясь держать строй по восемь человек в ряд, скользя в глубокой грязи, которую превратили в клейкое месиво тысячи наших товарищей и вьючных животных, прошедших впереди. Даже если бы колонна двигалась быстрее, мы бы не смогли поспеть: ноги начинали гудеть с каждым шагом в этой трясине, и к шестому часу мы были истощены. А потом в нас ударили первые дротики.

Тумеликаз поднял руку.

— Довольно, Тибурций; ты забегаешь вперед отцовского рассказа. Читай дальше.

Старый раб взял свой свиток, щурясь в тускнеющем свете.

***

Там, сквозь деревья, внизу в долине, крошечные от расстояния, показались первые люди Вара, и я знал, что следующий час способен изменить историю навсегда. Я направил коня вправо, туда, где в рассыпном строю продвигались передовые разведчики вспомогательных когорт, и нашел Эгино прямо за ними, перед основными силами его людей.

— Останови своих людей здесь, Эгино; пропустим колонну, пока вторая когорта головного легиона не поравняется с тобой, тогда и ударите. Пошли вестового назад к Герноту и передай, чтобы он занял позицию для удара по второй когорте третьего легиона. Хродульф и Энгильрам отдают те же приказы двум когортам на противоположном холме.

— А где твои воины? — спросил Эгино, оглядываясь на гребень холма в пятидесяти шагах выше.

— Сразу за гребнем укрылись восемь тысяч херусков, а на другой стороне — восемь тысяч хавков и бруктериев вместе взятых. Моя кавалерийская ала в миле впереди, готова разобраться с конной разведкой легиона. Марсии и хатты стоят за воинами-херусками, выжидая исхода, а сикамбры вон там, позади хавков. — Я указал на противоположный холм чуть более чем в полумиле от нас, молясь, чтобы мои слова были правдой и ни одно из племен не усомнилось в последний момент и не ушло. — Дождь нам на руку.

Эгино кивнул с мрачным видом — вполне уместным перед попыткой уничтожить три легиона, — остановил свою когорту и отправил одного из младших офицеров назад с посланием для Гернота. Пока когорта строилась в четыре шеренги глубиной, лицом вниз по склону, я погнал коня к гребню, где нашел отца, блистающего в боевом облачении: бронзовый шлем с двумя кабаньими клыками, кольчуга, серебряные браслеты на предплечьях, кожаные штаны; на боку висел длинный меч в изящно украшенных ножнах и огромный боевой рог. Он поднял копье и овальный щит с изображением волка херусков, приветствуя меня, когда я приблизился; вода капала с его шлема на седеющую бороду, и он беззвучно изобразил рев, который хотел бы издать, если бы не строжайшая секретность. Мое сердце подпрыгнуло от радости; после всех этих лет мы наконец-то получим свое отмщение. Позади него, привязанный к дереву, стоял Сегест — кровь стекала с его распухших и разбитых губ, смываемая дождем, — а мой дядя сторожил его.

— Ты отпустишь его, когда все закончится? — спросил я, спешиваясь рядом с отцом.

— Конечно; я не стану убийцей собственного кузена.

— Он бы стал твоим, если бы мог сейчас сбежать к Вару.

— Но он не может, и я позволю ему жить. Вар в поле зрения?

Я кивнул и обнял отца; наши кольчуги звякнули друг о друга.

— Это за время, которое они у нас украли, отец, и за горе, что чувствует мать, не видя, как растут ее мальчики, и за то, что чувствовала моя сестра, когда у нее отняли братьев.

Он хлопнул меня по спине, а затем удержал за плечи на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня так, словно видел в последний раз.

— Встретимся над трупом Вара.

— Встретимся, отец.

Обернувшись, он махнул рукой Вульфераму, находившемуся среди деревьев в ста шагах; он вскинул обнаженный меч в воздух, и внезапно позади него тысячи воинов поднялись из подлеска, растянувшись вправо от меня, насколько хватало глаз, волной уходя в направлении хвоста римской колонны. Они двигались молча; те, что побогаче, — вооруженные мечами и копьями, в шлемах, доспехах и со щитами; бедняки — с непокрытыми узлами волос, защищенные лишь кожаными куртками и грубыми плетеными щитами, вооруженные только копьем да парой грубо вытесанных дротиков. Но каким бы ни было неравенство в их военном снаряжении, всех объединяло равное желание отомстить за поражение, нанесенное Друзом много лет назад, которое закончилось тем, что отец отдал сыновей в заложники Риму, а гордость херусков была погребена под римскими налогами.

Вместе с отцом мы повели наших воинов к гребню холма; сердце мое билось все чаще с каждым шагом, и с каждым ударом я молился, чтобы на противоположной стороне долины Энгильрам и Хродульф так же вели своих воинов на помощь ауксилариям, и если вели, то послушают ли они моих приказов?

Но эти тревоги вылетели у меня из головы, когда я поднялся на гребень и посмотрел вниз, в долину. Сквозь дождь и деревья виднелась первая когорта Семнадцатого легиона; это был элитный отряд легиона, и именно его я хотел изолировать и уничтожить первым.

Время пришло; я знал с уверенностью, что бить нужно сейчас, когда открылся разрыв между первой и второй когортами. Я опустил маску шлема и подал знак отцу, который поднес боевой рог к губам и выдул мощный звук, прокатившийся сквозь деревья.

И херуски взревели, рванувшись вперед и потрясая метательным оружием, которое они обрушили на врага, поравнявшись с двумя когортами ауксилариев, выпустившими свой первый залп из тысячи шестисот дротиков. В первые мгновения засады почти десять тысяч смертоносных снарядов дождем посыпались на не прикрытых щитами легионеров; хотя многие с глухим стуком вонзались в деревья, вибрируя, добрая часть нашла свои цели, а мгновением позже последовал второй залп, почти такой же мощный, сея кровавую смерть и хаос в мгновенно смешавшейся колонне. Метнув дротик, я прокричал боевой клич наших предков и помчался вниз по склону, на ходу выхватывая меч из ножен. Вдоль всей римской походной линии люди корчились на земле, сраженные смертоносным ливнем, который смешался с дождем небесным и вместе со свежей кровью превратил тропу в трясину.

Но на ногах устояло куда больше легионеров, чем пало, и, будучи войсками высшей пробы, они за считанные мгновения сняли щиты со спин и начали выстраивать сплошной фронт. Колонна шириной в восемь человек развернулась к нам лицом, превратившись в линию глубиной в восемь рядов; и именно этого момента я велел ждать Хродульфу и Энгильраму.

И они не подвели.

Пока мы неслись вниз по холму, оскалив зубы, воя от ненависти, с бородами, развеваемыми ветром от бега, и глазами, расширенными от страха и упоения битвой, залп, который, как я надеялся, разрушит римскую сплоченность, ударил в тыл их линии. Он пронзил незащищенные шеи и неприкрытые конечности, посеяв ужас в задних рядах, когда те поняли, что их атакуют с двух сторон. Но их дисциплина устояла, несмотря на шок от второй засады. Еще один град смерти обрушился на них, когда задние ряды попытались развернуть щиты к новой угрозе, выкашивая множество людей и создавая бреши, которые они изо всех сил пытались закрыть, пока мы сближались с ними.

Только теперь они начали видеть своих противников, и шок отразился на многих лицах, когда они разглядели не только германских соплеменников, но и знакомую форму и узоры на щитах своих ауксилариев. Созданные для защиты легионов, чтобы отдавать свои дешевые жизни вместо более ценных граждан легионов, ауксиларии теперь творили немыслимое: они пошли против своих господ. С пронзительным звоном железа, почти заглушившим ярость боевых кличей и отчаянные крики раненых, люди Эгино врезались в Семнадцатый легион, метя точно в разрыв между первой и второй когортами. Мгновением позже мои воины-херуски бросились на остальную часть этого легиона и на Восемнадцатый позади него, в то время как третий залп людей Хродульфа и Энгильрама ударил в только что выставленную стену щитов перед ними. Впечатывая умбон своего щита в прямоугольный щит легионера передо мной и нанося удар острием меча сверху в его уклоняющуюся голову, вминая шлем, я почувствовал, как дрожь пробежала по римским рядам от удара с тыла. Их восемь линий сжались, стиснув людей так, что работать мечами стало трудно.

Почувствовав трудности врага, мои херуски радостно взревели, колотя мечами по щитам и тыча копьями в широкие зазоры между ними. Они пронзали и резали плоть, ломали кости и калечили с упоением людей, так долго державшихся в цепях оккупации, а теперь выпущенных на волю, чтобы излить накопившуюся ярость от унижения.

Они убивали и калечили, и кровь лилась так быстро, что дождь не успевал разбавить ее, прежде чем она падала на землю; ноги вязли в липкой грязи, такой густой, что движение замедлилось и для легионеров, и для воинов. Это превратилось бы в долгую возню, если бы не один решающий фактор: легионеры сражаются как единое целое, а мои воины бились каждый сам за себя. Поэтому поединки один на один сошли на нет, когда легионеры, понимая, что иначе их ждет уничтожение, двинулись вперед, смыкая плечи, выравнивая ряды и образуя стену из обшитого кожей дерева. Клинки римской машины убийства, которой мы все боялись в ночных кошмарах, начали свою смертоносную работу, со свистом молниеносно вылетая сквозь теперь уже узкие щели между щитами; они жалили нашу плоть, как рой шершней. Мои воины, взбешенные сопротивлением, отпрянули, а затем снова бросились на стену, толкаясь усиленными плечами щитами или нанося удары ногами в прыжке. Но не слаженно, а лишь когда каждый набирался смелости попробовать еще раз после того, как последняя попытка пробить брешь была отбита римской командной работой. И, несмотря на бой с фронта и тыла, легион держался.

Я отступил из схватки, миновав более робких из наших, предпочитавших показывать удаль, выкрикивая оскорбления и делая ложные выпады в сторону врага, и отбежал на несколько шагов вверх по склону; отец присоединился ко мне. С этой точки я видел, что Семнадцатый легион, несмотря на подавляющий перевес врагов, стоял твердо. Только ауксиларии Эгино справа от меня добились успеха: зажав врага между собой и вспомогательной когортой, спустившейся с противоположного холма, они отсекли первую когорту легиона. Но голова легиона, хоть и отрезанная, была еще жива и дралась, как волк с брызжущей слюной пастью.

Именно в этот момент я понял, что нам не удастся сломить их — в этот раз, — но, возможно, мы сможем прикончить эту отсеченную голову.

***

— Довольно, Тибурций, — вмешался Тумеликаз, возвращая гостей в настоящее. Он повернулся к второму рабу. — Айюс, ты был частью этой головы; расскажи нам, что помнишь.

Глаза некогда гордого аквилифера Семнадцатого затуманились, когда он погрузился в последние воспоминания своей прошлой жизни.

— Это было внезапно и с востока; предупреждения не было, но откуда ему взяться, если нас атаковали те самые отряды, которые должны были нас предупредить? Дротики ауксилариев свистели повсюду, пара ударилась о древко Орла, которого я держал, заставив его качнуться, и я оступился, пытаясь удержать его прямо — ведь его падение стало бы худшим из предзнаменований. Заревели рога, центурионы рявкали приказы. Я опустился на одно колено, чтобы восстановить равновесие, и это движение спасло мне жизнь: рядом со мной Помпилий, корницен, издал сдавленный звук в свой рог и повалился набок с дротиком в виске и удивлением в глазах. Впереди нас пионеры, расчищавшие путь, в панике неслись назад по тропе к нам, пока еще один залп стучал вокруг моей головы. И тут я увидел, что это наши ауксиларии — марсийская когорта, если память мне не изменяет. Их фигуры выступили из деревьев, скрытые дождем, воплощая наш худший кошмар: союзники, решившиеся на предательство. Я почувствовал, как товарищи втянули меня в середину строя, чтобы защитить нашу птичку, как мы любили называть Орла, а затем шок удара сотряс наши ряды. Они ударили в заднюю часть когорты, но мы почувствовали это и в первых рядах, и пока мы пытались развернуться, чтобы поддержать товарищей позади, еще один ливень снарядов обрушился на нас, но на этот раз с запада. Фабий, примипил, уехал в Рим в отпуск, поэтому командование принял следующий по старшинству; кроша головы плашмя мечом, он развернул свою центурию на запад, навстречу новой угрозе, пока их снова сек еще один залп. Пионеры теперь присоединились к нам, крича о вражеской коннице впереди, которая уничтожила сто двадцать легионных всадников авангарда; ловушка, должно быть, была отменной, раз никто из них не сумел уйти.

— Затем последовал второй удар с запада; снова ауксиларии, но на этот раз они ударили во фронт нашей когорты, разворачивая нас так, что со своей позиции я мог видеть всю колонну, и от зрелища у меня перехватило дыхание: тысячи варв... тысячи германских воинов спрыгнули с холма, накрыв наш легион — растянувшийся, как положено, на тысячу двести шагов — и, без сомнения, Восемнадцатый за нами, и, возможно, дальше, до обоза и Девятнадцатого. Товарищи падали в брызгах крови, проклятия звенели в ушах, пока я стоял неподвижно, высоко держа нашу птичку, рядом со знаменосцем первой когорты, давая нашим парням ориентир для построения. И они построились, медленно; преодолевая шок и ужас внезапности, они прибегли к врожденной дисциплине, которую вбивают в каждого легионера и которая для ветеранов первой когорты стала второй натурой. Щиты поднялись, плечи соприкоснулись, люди второго, третьего и четвертого рядов, развернутые в обе стороны, сделали крышу, хотя снарядов сыпалось уже немного, так как бой перешел в рукопашную. И вот тут мы превзошли ауксилариев, которые сражаются в более рассыпном строю, чем мы, чтобы орудовать своими длинными спатами и двигаться по пересеченной местности. Но мы сомкнули ряды так, что на каждых двух ауксилариев приходилось по три легионера, и, хотя им удалось отсечь нас от колонны, мы заперлись в обороне и принимали всё, чем они нас осыпали, ни разу не подпустив их внутрь строя. — Айюс улыбнулся при воспоминании. — С таким же успехом они могли бы атаковать лагерную баню.

— А затем, едва различимый сквозь грохот битвы и шум дождя, послышался голос: «Вперед! Вперед! Шевелитесь, люди Семнадцатого! Вперед! Останетесь здесь — и вы умрете». Этот крик подхватили наши центурионы и опционы, и мы начали медленно, боком, продвигаться вперед, шаг за шагом, пока внешние ряды сдерживали врага, принимая глухие удары на щиты и делая выпады клинками в сторону нападавших — скорее в надежде на удачу, чем рассчитывая попасть. Не помню, как долго мы так шли, но спустя какое-то время позади меня раздались радостные крики — римские крики, — и вскоре по когорте пронеслась весть, что мы больше не отрезаны: нас нагнала вторая когорта, колонна снова стала цельной, и полководец добрался до ее головы. Вар был с нами, подгоняя нас вперед, туда, где мы могли бы разбить лагерь. Сама эта мысль вселила в нас надежду, и я наклонил Орла, давая сигнал к выступлению легиона, словно мы были на обычном марше, а не продирались с боем через лесистую долину, атакуемые с обеих сторон.

— В этом и заключается гениальность прославленной дисциплины римского легионера, — произнес Тумеликаз, прерывая монолог Айюса. — Действуя как единое целое, они могли отбиться от множества врагов. Какой полководец сказал, что соотношение семеро к одному вполне приемлемо? Неважно. Айюс, следующий свиток, и начни с того места, где я тебя остановил — когда Вар добирается до головы колонны.

Я готов был разрыдаться от досады, глядя на них: этот враг, закованный в, казалось бы, несокрушимую стену из кожи и дерева, медленно полз вперед, отбивая разрозненные атаки моих людей, и я ничего не мог с этим поделать. Как же я жалел тогда, что у нас нет метательных машин; но это были пустые мысли.

Теперь мне предстояло придумать, как распутать оборону колонны, как разобрать ее и выгрызть изнутри и снаружи. Одно было несомненно: разбрасываться жизнями моих воинов, позволяя им и дальше бросаться на стену лишь ради того, чтобы доказать, что они храбрее соседа, было бесполезно. Отец был того же мнения; вместе с Вульферамом он нашел меня, когда я бессильно взирал на три легиона, пробивающиеся сквозь ливень. Набрав полную грудь воздуха, он трижды протрубил в свой рог; звук эхом прокатился по долине, его повторили другие таны, и постепенно воины и ауксиларии вышли из боя и отступили вверх по склонам с обеих сторон. Колонна тяжело поползла дальше на северо-запад, в том направлении, где, по словам моих гонцов, бушевало восстание.

И тут меня осенило.

— Отец, мы дадим им пройти вперед; пусть наши люди изматывают их набегами «ударил — убежал», заставляя нервничать. Они остановятся, как только найдут подходящее место для постройки лагеря.

Отец посмотрел на меня скептически.

— И как мы их оттуда выковыряем, когда они его построят? Ты сам сказал, что у наших людей нет ни дисциплины, ни склада ума для ведения осады.

— Нам и не придется; я позабочусь о том, чтобы завтра он продолжил движение на северо-запад, мы будем медленно стачивать его силы, а затем загоним в место, которое выберем сами. Мне нужно поговорить с Энгильрамом.

— Значит, ты провалился, и теперь жизни херусков будут обречены, — прокаркал неприятный голос у меня за спиной.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать: это Адгандестрий спускается по склону.

— Нет, мы не провалились, Адгандестрий; мы просто еще не преуспели.

— Ты говорил, что должен разбить их первой же атакой, сломать строй и ворваться в их ряды. — Он указал вниз на колонну, которая тяжеловесно двигалась дальше, пока наши люди улюлюкали ей вслед с безопасного расстояния. — Что это, Эрминац? Это нетронутый римский строй.

Я резко развернулся к нему, схватив за ворот туники.

— Пораженчество — прибежище робких, Адгандестрий, и я не стану его слушать. Ты прав: жизни херусков будут обречены, если Вар выживет и кто-нибудь скажет ему, кто за это в ответе; а я уверен, кто-нибудь скажет. Поэтому у нас нет выбора, кроме как продолжать и убедиться, что Вар не выживет. Мы не отстанем от них; при такой погоде их продвижение будет медленным, так что мы будем травить их и стачивать по кускам. Уходи, если хочешь, и уводи своих воинов обратно, на посмешище своим женщинам; но херуски остаются здесь, и, надеюсь, хавки и бруктерии тоже.

— И марсии присоединятся к ним.

Я посмотрел поверх плеча Адгандестрия и увидел Малловенда, молодого царя марсиев, стоящего в нескольких шагах; с него ручьями стекала дождевая вода, пока он слушал нашу перепалку.

— Возможно, еще пять тысяч воинов изменили бы дело. — Малловенд замолчал и посмотрел мне в глаза; казалось, ему было неловко, он подбирал слова. Наконец он нашел их: — Я не был столь же достоин, как Энгильрам или Хродульф, и слышал ропот среди моих танов, пока мы наблюдали за атакой; они хотели быть ее частью. Я знаю, что если прикажу им уйти сейчас, это будет последний приказ, который я отдам. Я многому научился за этот час. Марсии остаются, и я буду сражаться в их первом ряду, чтобы вернуть уважение моего народа.

Я отпустил Адгандестрия, снял шлем и щупая подшлемник, позволил дождю смыть пот.

— Ты не пожалеешь об этом, Малловенд; будешь ты жить или умрешь, твое имя покроется славой в твоем племени и во всех племенах в этих землях. — Я многозначительно посмотрел на Адгандестрия.

— Я и не говорил, что мы уходим, — прошипел царь хаттов.

— Но и не сказал, что сражаешься. — Я повернулся к Вульфераму. — Пошли вестовых к нашим ауксилариям: пусть держатся на флангах колонны, в пределах видимости; пусть эти ублюдки нервничают. — Я обратился к Малловенду, когда Вульферам исчез в пелене непогоды: — Племена будут по очереди атаковать разные участки колонны, пытаясь расколоть ее пополам, так что... — Я замолчал, давая ему возможность вернуть уважение перед своими танами.

Малловенд понял, что я предлагаю.

— Для марсиев будет честью нанести первый из этих ударов.

— А для меня будет удовольствием наблюдать, как вы это сделаете.

Так прошел первый день, пока солнце опускалось на запад, невидимое за тучами, налитыми дождем, и гонимое ветром; каждое племя атаковало в какой-то точке колонны и неизменно получало отпор. Потери оставались позади линии марша, покрытые шлепками грязи; раненых соплеменников уносили в укрытия, а легионеров добивали с разной степенью милосердия — в зависимости от того, сколько товарищей потерял в этот день воин с ножом. Мы шли дальше, а Вар посылал кавалерийские вылазки, используя две галльские кавалерийские алы, оставшиеся ему верными, пытаясь поймать нашу пехоту без поддержки; они перехватывали немногих тут и там, но так и не нанесли нам урона, достаточного, чтобы меня встревожить.

Наступила ночь, но дождь не утих, и Вар не дал своим людям передышки; они оставались в колонне, не имея возможности построить лагерь в таком густом лесу, и вслепую ползли дальше, так как стоять на месте не имело особого смысла. В полной темноте мы не видели достаточно, чтобы организовать сколько-нибудь значимые атаки, поэтому довольствовались тем, что метали снаряды и пускали стрелы туда, где, по нашему мнению, был их строй. Случайный крик боли придавал нам духу, но цель была не столько в том, чтобы убить лишнего легионера, сколько в том, чтобы держать каждого из них в напряжении, с поднятыми щитами и настороже, пока усталость начинала подтачивать их боевой дух.

Наши воины отдыхали по очереди, но сомневаюсь, что им удалось толком отдохнуть в такой сырости. Однако к тому времени, как солнце превратило ночное небо в темно-серое полотно, наши люди уже жаждали снова броситься на колонну.

И они пошли в атаку вслед за залпами дротиков, пущенными над их головами так, чтобы ударить по колонне за мгновения до столкновения. Легионеры с трудом удерживали строй на раскисшей земле, уже превращенной в месиво тысячами подбитых гвоздями солдатских калиг. Боль и смерть раздавались людям, закованным в железные доспехи и прячущимся за полуцилиндрическими щитами, но они всегда возвращали столько же, сколько получали, и где бы мы ни били, нам не удавалось расколоть колонну. Ибо они равномерно распределили обоз внутри нее, и легионеры маршировали в четыре шеренги по обе стороны от него, так что естественных разрывов не было. Когорта переходила в когорту, легион сливался с легионом, так что строй превратился в одну длинную стену щитов и тяжеловооруженных людей; и не просто людей, а лучших солдат в мире. Мы должны были разбить их, но как?

Когда второй день подошел к концу, и римляне наконец вырвались из-под лесного полога на более открытую местность внутри Леса — земли, отчасти возделанные и богатые пастбищами, — я понял, что этой ночью, несмотря на непрекращающийся дождь, они смогут возвести хоть какой-то лагерь. Я решил созвать вождей и их танов, ибо пришло время держать совет.

— Они начали строить лагерь на расчищенной для выпаса земле, в паре миль отсюда, — сообщил отец собравшимся вождям и танам, сидевшим на бревнах у кострища, над которым жарились на вертелах два кабана. Над нами натянули кожаный навес с отверстием для дыма. Сражались все, кроме хаттов, и теперь пути назад не было. Внизу путь легионов освещало пламя множества пропитанных маслом погребальных костров, на которых сжигали наших павших; их свет плясал на раздетых, сочащихся влагой трупах пары тысяч легионеров, отмечая путь легионов и свидетельствуя о том весьма ощутимом уроне, который мы нанесли им за этот и предыдущий день. — Девятнадцатый легион выстроился лицом к нам, с двумя верными вспомогательными кавалерийскими алами на флангах, пока два других легиона занимаются строительством. Мы пытаемся мешать работе насколько возможно, но рабочие отряды хорошо охраняются. К наступлению ночи их периметр будет укреплен.

Послышалось общее разочарованное ворчание, но никто не посмотрел на меня с укором. Аромат шкворчащего мяса поплыл по кругу, напоминая о голоде.

Я пожал плечами.

— Мы не можем помешать им спрятаться в лагере, но можем не дать им там толком поспать; мы начнем огненную атаку в четвертый час ночи.

— Почему не сразу, как стемнеет? — спросил Энгильрам. — Это вообще лишило бы их всякого отдыха.

— Потому что мне нужна пауза, чтобы мой гонец успел пробраться через линии к Вару.

Это заявление было встречено полным недоумением всех присутствующих, но я не стал ничего прояснять.

— Энгильрам, ты знаешь Лес лучше любого из нас; если Вар продолжит путь к предполагаемому восстанию на землях ампсивариев, пройдет ли он через место, где мы сможем запереть его и прикончить?

Старый вождь погладил бороду; глаза его блеснули в свете костра, пока он мысленно перебирал географию огромного леса, который знал всю жизнь.

— Есть одно место на краю Тевтобургского леса, — сказал он наконец. — Перевал, который отлично подойдет для нашей цели. Чуть больше дневного перехода отсюда, на северо-запад, раскинулась огромная болотистая топь; между ее западным краем и грядой холмов проходит тропа. Большая часть земли между болотом и холмами расчищена для земледелия полосой шириной около полумили, которая затем сужается. Если Вар двинется в том направлении, это будет самый очевидный путь, так как он ведет из Леса на более открытую местность. В одной точке холмы подходят к болоту очень близко, так что открытой земли остается не более сотни шагов.

Я сразу понял, к чему он клонит.

— Хочешь сказать, его легко перекрыть?

— Да. Весь этот участок длиной около мили; он называется Тевтобургский перевал, и над ним нависает холм, который на нашем наречии зовется Меловой Великан.

— Калькризе?

— Именно. Он лесистый, но подлеска почти нет, так что по нему очень легко передвигаться, и в то же время он дает укрытие. На вершине деревья вырублены под пастбище; мы легко могли бы укрыть на этом холме каждого имеющегося у нас воина в ожидании Вара. Но как мы можем гарантировать, что он пойдет в этом направлении, когда самое очевидное для него — оставаться в безопасности за стенами лагеря, разослать гонцов и ждать подмоги?

— Только не в том случае, если он будет думать, что вся северная Германия охвачена восстанием, а сегодняшняя атака была скоординированной попыткой помешать ему прийти мне на помощь, чтобы подавить его.

Отец улыбнулся медленно и с гордостью в глазах, глядя на меня.

— Конечно, Эрминац, это глубокая мысль, достойная моего сына: заставь его поверить, что лидеры восстания хотят, чтобы он оставался в лагере и ждал помощи, и он решит сделать ровно наоборот. Но как заставить его поверить в это?

Я посмотрел на Вульферама, сидевшего рядом с отцом.

— Согласишься ли ты сыграть роль лже-гонца и пробраться в римский лагерь после наступления темноты?

— Если бы не ты, я бы до сих пор сражался на песке арены, Эрминац; или, что вероятнее, был бы мертв. Я ни в чем не могу тебе отказать.

Это чувство было встречено множеством кивков и одобрительным гулом.

— Спасибо, — сказал я, надеясь, что не отправляю человека на очень неприятную смерть. — Во второй час ночи проскользни в римский лагерь; требуй встречи с Варом, скажи, что пришел с вестью от меня. Он узнает тебя и, если повезет, поверит, когда ты скажешь ему, что я связан боем с превосходящими силами и отчаянно нуждаюсь в его помощи, чтобы восстание не разрослось. Скажи ему, что сегодняшнее нападение на него было попыткой помешать ему прийти мне на помощь и что мятежники планируют либо уничтожить его, либо держать запертым в лагере как можно дольше в надежде поднять против Рима весь север.

— Почему он мне поверит?

— Потому что ты также предупредишь его, что мятежники планируют атаковать лагерь в четвертый час ночи.

Вульферам показал щербатую улыбку.

— Что вы и сделаете, и это убедит его, что я верен Риму.

— Именно. — Мои мысли снова вернулись к ночи пожара, когда мы с Луцием освободили его. — Он не заметит подвоха, потому что будет думать, что ты сражаешься с общей угрозой.

— Но это также значит, что он будет готов к нашей атаке, — сказал Адгандестрий с явным отвращением. — И мы потеряем больше людей, чем при внезапном нападении.

— Я не думал, что ты потеряешь людей, учитывая, что ты до сих пор не вступил в бой; но ты прав: те, кто послал своих воинов, скорее всего, потеряют больше людей, чем могли бы. Но я считаю это справедливой ценой за то, чтобы Вар поверил Вульфераму и решил выступить завтра, выйти на открытое место и двинуться к холму Калькризе. Друзья мои, вы согласны?

— Марсии сыграют свою роль, — заявил Малловенд; его таны, сидевшие по обе стороны от него, прорычали согласие в бороды, не скрывая удовольствия от того, что их вождь решил сражаться. Один за другим согласились и остальные вожди, и Адгандестрий остался в одиночестве, когда Вульферама отправили в путь.

Все, что я мог делать, пока мы собирали воинов для ночной атаки, — это молиться Локи, богу хитрости и обмана, чтобы Вар поверил Вульфераму. Позже один из рабов, которому я это диктую, рассказал мне, что он...

***

— Погоди, — прервал Тумеликаз, — это ведь был ты, Айюс, верно?

— Я, господин; я был в претории, когда Вульферама привели к Вару.

— Ну? Говори.

Айюс склонил голову, подчиняясь воле господина.

— Вульферам приветствовал Вара так, словно испытал огромное облегчение, наконец найдя его. «Полководец, — сказал Вульферам, тяжело дыша, будто только что перенес огромное напряжение, — благодарение богам наших двух земель, что я нашел вас. Арминий послал меня срочно молить, чтобы вы пришли к нему на помощь; ампсиварии восстали, и фризы присоединятся к ним, если их вскоре не раздавить».

— Я помню, Вар посмотрел на него странно, словно не мог до конца понять, что видит и слышит. «Как ты сюда попал? Мы окружены германцами». — «Я знаю, они пытаются помешать вам продвинуться вперед. Но я ведь германец; никто не мешал мне проскользнуть через вражеские линии, да к тому же они заняты подготовкой к атаке. Похоже, они попытаются устроить огненную атаку в ближайший час или около того».

— Это заставило полководца отдать поток приказов, отправляя когорты на валы и приводя другие в резерв на случай прорыва. Сделав это, он отвел Вульферама в сторону и подробно расспросил его о ситуации на севере и о том, где именно он может найти Арминия; именно тогда его судьба была решена.

— Вульферам сказал: «Когда я оставил его, он отступал под натиском огромного войска, грозившего смять его; к счастью, это была в основном пехота, так что Арминий мог уйти от них. Он находится к северо-западу отсюда, на краю Тевтобургского леса, у северной оконечности обширной болотистой топи. Он сказал, что будет ждать вас там четыре дня, и если вы не придете, то постарается сделать все возможное, чтобы справиться с мятежниками теми силами, что у него есть».

Вар был полон тревоги.

— Как давно это было?

Вульферам ответил:

— Сегодня на рассвете; я гнал коня изо всех сил, чтобы добраться сюда. Вы можете быть там через два дня, полководец; если выступите завтра, будет не поздно.

— И я смогу подавить восстание к концу месяца. — Вар задумался на несколько мгновений, а затем дал ответ, погубивший три легиона. — Хорошо, скачи обратно к нему и скажи, что я буду там через два дня, несмотря на все попытки мятежников остановить меня.

Вульферам поклонился и вышел, а я продолжил присматривать за рабочей командой, начищавшей птичек и другие штандарты в их священном месте в претории.

Тумеликаз повернулся к гостям.

— Итак, не глупость вела Вара, а верность и честь. Верность своему мнимому другу, моему отцу, и честь Рима, которая была в его руках как наместника Великой Германии. Читай дальше, Айюс, с момента ночной атаки.

Бывшему аквилиферу потребовалось несколько мгновений, чтобы вынырнуть из воспоминаний, которыми ему только что приказали поделиться, и с влажными от слез глазами он оторвал себя от образа священного штандарта, который потерял.

***

Огонь — оружие обоюдоострое: хотя его разрушительная сила огромна, а способность внушать неподдельный ужас мучительной смерти даже самым стойким врагам неоспорима, у него есть и главный недостаток — он выдает позицию тех, кто его применяет. Будучи предупрежденным, враг может превратить огненную атаку в хаос; но мы все равно пошли на это. Мы были должны. По двум причинам: во-первых, Вар должен был убедиться в правдивости и надежности Вульферама, а во-вторых, это был очевидный способ атаковать укрепленный лагерь, учитывая, что у нас не было ни машин, ни навыков для ведения осады.

И поэтому наши люди гибли десятками, когда мы неслись по открытой местности к рву и брустверу, окружавшим римский лагерь, с пылающими факелами, пропитанными смолой вязанками хвороста и бурдюками с маслом. Внезапность больше не имела значения, поэтому мы ревели боевые кличи наших предков, призывая защиту богов и любовь наших женщин, пока огненные стрелы оставляли следы над нашими головами, а затем с глухим стуком вонзались в деревянный частокол лагеря. Снаряды баллист, невидимые в темноте, со свистом проносились мимо, чтобы разносить головы вдребезги и с глухим влажным звуком ударять в груди, вздымающиеся от напряжения, подхватывая кричащих воинов и швыряя их на идущих позади, сшивая их окровавленным железом и оставляя корчиться на земле единым клубком.

Мы шли со всех сторон, и со всех сторон они оборонялись. Наши лучники выпускали залп за залпом огненных стрел, прочерчивавших ночное небо подобно чуме падающих звезд, но это не заставило защитников пригнуться за бруствером. И когда мы подошли на дистанцию броска пилума, тяжелые снаряды обрушились на нас, дробя некогда бесстрашные лица, прибивая щиты к груди, сгибаясь от удара, впиваясь древками в землю, чтобы сбить пронзенного воина с ног и отправить его, вопящего, кубарем вниз, истекать кровью в мучительных попытках вдохнуть. Но мы все равно шли вперед и швыряли бурдюки с маслом так, чтобы они лопались на укреплениях, бросая следом факелы, поджигая пропитанное дерево. А затем, с храбростью людей, не видевших разницы между пиром с предками в Вальхалле и жизнью с родней в этом мире, мы скатывались в ров, по большей части избегая обожженных кольев, и пытались уложить вязанки у основания стен, чтобы усилить разгорающийся пожар, пока снаряды продолжали дождем сыпаться на нас. Трижды мы шли в атаку и трижды откатывались назад, оставляя позади убитых и покалеченных. Укрепления пылали, а защитники отчаянно заливали их любыми негорючими жидкостями, какие могли найти, так что к тому времени, как мы отступили в третий раз, около восьмого часа ночи, воздух был густ от едкого древесного дыма и пара, тяжелого от запаха мочи; но огонь бушевал внутри их лагеря, даже если им удалось сбить пламя на частоколе.

— Отведите всех воинов на южную сторону от лагеря, — приказал я, когда мы перегруппировывались под деревьями, окаймлявшими пашню, после третьей и последней атаки. — Вар скоро задумается об уходе, и мы не хотим ему мешать.

— Никогда не мешай врагу, когда он совершает ошибку, — произнес отец, цитируя изречение, которое, как я знал, передавалось из поколения в поколение царями херусков, — это невежливо.

Я усмехнулся, моргая, чтобы смахнуть дождь с ресниц, и в этот момент ворота на севере лагеря открылись, и оттуда галопом вырвался авангард двух кавалерийских ал галлов. Они построились, и их темные силуэты, освещенные отблесками бушующих в лагере пожаров, образовали заслон для легионов, которые начали выходить из лагеря под рев рогов. Ряд за рядом они выходили, вырисовываясь на фоне предрассветного неба, чтобы маршировать на помощь человеку, который смотрел, как они уходят; человеку, который был не впереди, а позади них. И я был тронут верностью и доверием Вара, но не настолько, чтобы испытать укол жалости; я просто уважал его честь, пусть она и не принесла ему пользы.

— Довольно пока, Айюс, — сказал Тумеликаз, поднимая руку, обводя взглядом своих четырех гостей и улыбаясь. — Итак, римляне, вот что мы имеем: чувство верности Вара стало причиной гибели почти всех его людей. Он покинул относительную безопасность своего укрепленного лагеря, чтобы идти на помощь человеку, которого считал другом, хотя Сегест и пытался втолковать ему, насколько он ошибается в этом предположении. И все же он пошел, ослепленный реальностью той веры, внушенной возмутительным высокомерием Рима: что, однажды получив гражданство, человек не может отвернуться от того, что, очевидно, является единственной стоящей цивилизацией в этой Срединной земле. С достойными восхищения мотивами Вар отправился на помощь тому самому человеку, который подверг его такой опасности, выдумав восстание на севере; восстание, в которое ему было слишком легко поверить, так как он прекрасно знал масштабы вражды, бурлившей под поверхностью недавно захваченной провинции.

— Не только неуместная верность Арминию заставила его идти, — возразил младший брат, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — На самом деле, я бы предположил, что это был вторичный фактор: по его мнению, на кону стояли и его честь, и честь Рима. Согласно ложному посланию, переданному Вульферамом, Арминий собирался ждать четыре дня у болота, так что Вару не показалось, что тот находится в непосредственной опасности. Ты должен понимать это, Тумелик, с твоим опытом жизни в Риме: да, ты прав, утверждая, что у нас столь сильна уверенность в Идее Рима, что нам трудно понять, почему человек может захотеть отвернуться от этого идеала. Но то, что делает эту концепцию столь сильной в наших умах, — это слияние личной и семейной чести с честью самой империи. Эти два понятия неразделимы, и при возможности — пусть и вымышленной — распространения восстания на фризов на дальнем севере, Вару казалось, что честь Рима под угрозой, а значит, косвенно, под угрозой честь его и его семьи. Если бы он оставил восстание без внимания и спрятался за частоколом, ожидая, пока другой человек благородного происхождения возглавит экспедицию, чтобы вызволить его и легионы, в то время как провинция распадалась бы вокруг него, его позор был бы невыносим, и у него не осталось бы иного выбора, кроме как броситься на меч. Он должен был идти, считал он Арминия другом или нет. Каждый из его офицеров и солдат понимал, почему оставаться на месте было невозможно.

Тумелик сделал глоток, несколько мгновений обдумывая это утверждение, прежде чем снова переключить внимание на Айюса.

— Что скажешь, раб? Когда твоя честь была еще при тебе, стал бы ты защищать ее и честь Рима, даже зная, что это означает опасный поход навстречу предполагаемому восстанию, под постоянными атаками племен и некоторых твоих собственных ауксилариев, которые, как ты понимал, пытались помешать тебе добраться до мятежников?

Впервые Айюс встретился взглядом с хозяином, и в его взоре промелькнула твердость, словно годы рабства начали спадать, и достоинство вновь заявило о себе.

— Это был единственный выход, открытый для нас; каждый человек в тех легионах принял бы то же решение, что и наш полководец, и они так же оставили бы лагерь в том же состоянии, в каком его оставил он, слишком хорошо зная жадность нецивилизованных племен. — Он снова опустил глаза на свиток в своей руке.

Тумелик напрягся, сжимая кулак, словно собирался ударить раба за столь откровенный ответ. Спустя пару ударов сердца он расслабился и мрачно усмехнулся.

— Значит, яйца у тебя все еще на месте после всех этих лет, раб; но следи за тем, как они влияют на твою речь, иначе рискуешь увидеть, как их добавят в этот кувшин. Но ты прав, отрицать не стану; то, как Вар оставил свой лагерь, сыграло роль: это выиграло ему еще один день, или так он думал, но в конечном счете не повлияло на результат. Однако это навлекло позор на союз моего отца и выставило германскую натуру не в лучшем свете. Читай дальше, Айюс, уверен, это место в рассказе доставляет тебе тайное удовольствие.

Было ли предположение хозяина верным, не отразилось на лице старого раба, вновь скрытом маской покорности; он пробежал глазами свиток и начал читать.

***

Солнце поднялось высоко за тяжелыми свинцовыми тучами, и пожары, все еще бушевавшие в лагере, утихли к тому времени, как арьергард прошел через ворота, а противостоявшие нам когорты ауксилариев, прикрывавшие фланг колонны, отступили. Все это время мы не показывались, держа людей под прикрытием леса, скрытыми от открытой местности и римского лагеря, давая им отдых и пищу, восстанавливая силы для грядущего. Когда звук шагов более десяти тысяч выживших на марше затих вдалеке, я приказал племенам собраться, готовым терзать римлян по ходу их продвижения: хавки и марсии справа, херуски и бруктерии слева, а сикамбры позади, чтобы добивать отставших.

— Хатты вольны следовать за нами, если у вас хватит на это духу, — сказал я Адгандестрию, встретившись с вождями и их танами, а также с префектами ауксилариев, присоединившимися к нам, чтобы обсудить расстановку племен; пока мы гнали Вара на северо-запад, было жизненно важно убедиться, что он пройдет между болотом и Калькризе.

Царь хаттов сплюнул мне под ноги, презрительно скривившись; за его спиной его люди ощетинились и схватились за рукояти мечей, готовые поддержать своего царя, если оскорбление будет сочтено нестерпимым.

— За хаттами дело не станет; мы будем сражаться, если и когда ты загонишь Вара на место бойни. Там ты увидишь, на что у хаттов хватает духу. А после, Эрминац, мы сведем счеты, и, думаю, именно в тебе обнаружится изъян: нехватка манер.

Я поднял руки в примирительном жесте.

— Если ты обещаешь сражаться, Адгандестрий, то я приношу извинения за свои манеры или их отсутствие. Прости меня, чтобы мы могли обнажить мечи вместе ради общего дела.

Мы сверлили друг друга взглядами, и между нами пробежало напряжение; ни один не проронил ни слова, пока все вокруг хранили молчание, готовые к насилию. Но насилия не случилось, так как Адгандестрий знал, что не может отвергнуть извинения, принесенные перед лицом стольких знатных мужей, объединенных враждой к Риму — что бы он ни думал обо мне лично. Он медленно расслабился, кивнул в знак согласия, и губы под его бородой растянулись в улыбке, которая не коснулась глаз.

— Мы будем сражаться вместе, Эрминац, и на этом все.

— Тогда хатты присоединятся к сикамбрам и погонят колонну с тыла.

— Мы сделаем это, потому что сами так решили, а не потому, что ты нам приказал.

— Тогда это хороший выбор. — Удовлетворенный тем, что большего от него не добьюсь, я повернулся к остальным вождям. — Мы нагоним их тыловые части через час или около того, а затем проведем остаток дня, изматывая остатки их боевого духа. Не давайте им спуску: залпы снарядов и молниеносные атаки. Они ни на миг не должны чувствовать себя в безопасности, чтобы страх рос в сердцах простых легионеров. Затем, когда стемнеет, Энгильрам поведет нас к Калькризе. Бруктерии, херуски, хатты и сикамбры займут позиции на самом холме, в то время как марсии и хавки отрежут любую возможность отступления, так что они окажутся полностью в нашей власти, и мы... мы повременим.

— А как насчет того, чтобы не дать им пройти вперед? — спросил Энгильрам.

— Это зависит от тебя, мой друг. Пошли всех воинов, кого сможешь выделить, вперед кратчайшим путем к Тевтобургскому перевалу и подготовь место. Перевал должен быть перекрыт; повали столько деревьев, сколько сможешь, между твоим Меловым Великаном и болотом, чтобы сделать путь непроходимым. Пусть другой отряд захватит с собой наш запас дротиков и стрел, чтобы там нас ждало достаточно оружия. Мы обрушимся на колонну как раз перед тем, как они достигнут преграды; они попытаются рвануть вперед, чтобы спастись от нас, и обнаружат, что путь закрыт. В этот миг они поймут, что вошли в хорошо расставленную ловушку, и страх, который мы взрастили в их сердцах, выплеснется наружу, когда они увидят, что нет пути ни вперед, ни назад, и что их привели на место их смерти. Когда они впадут в отчаяние, мы пожнем их жизни, и ни один не уйдет; ни один.

Я обвел взглядом группу, и признаков несогласия не было, даже Адгандестрий поглаживал бороду и одобрительно гудел вместе с остальными; теперь я знал, что склонил всех этих гордых мужей к своей воле, и с ними я смогу нанести величайший удар за наше Отечество, землю Всех Людей. Наша неудача в завершении дела в первый день теперь осталась позади, ибо все мы видели, как Вар окажется в ловушке в тени Мелового Великана, и, не имея пути к отступлению, с деморализованными войсками, у него не будет ни единого шанса.

— Итак, друзья мои, ступайте и ведите своих людей достойно, и пусть боги нашей земли помогут нам избавиться от захватчика.

Но среди богов нашей земли есть Локи; он хитрит и обманывает ради собственного развлечения, и в тот день он сыграл шутку, которая едва не стоила нашей земле свободы. Брошенный лагерь, сам по себе огромный — почти полмили в поперечнике, — лежал на нашем пути, пока мы шли по следу римлян. Я не придал ему значения; да и с чего бы, ведь это был просто пустой походный лагерь, покинутый обитателями, где теперь остались лишь дымящиеся следы пожаров, устроенных нашей атакой прошлой ночью? Я не отдавал приказа обходить его, и когда племена двинулись вперед, проходя по обе стороны, они увидели, что ворота открыты. А то, что лежало внутри, было слишком соблазнительным, чтобы устоять, — как и знал Вар, когда Локи надоумил его на такую хитрость: он бросил свой обоз и скрыл это, воспользовавшись прикрытием нашей огненной атаки, чтобы поджечь свои же повозки.

Внутри четырех стен лагерь остался нетронутым: ряды кожаных палаток все еще стояли так, словно восемь человек, деливших каждую из них, все еще спали внутри. Сквозь них хлынули наши люди, мои люди, потерявшие контроль, и набросились на добычу трех легионов. И я проклинал Вара и Локи в равной мере, ибо понял, что две кавалерийские алы, прикрывавшие лагерь с флангов, когда Вар выводил своих людей, были поставлены там с двойной целью: не только для отражения любой вылазки, которую мы могли предпринять, но и для того, чтобы перекрыть нам обзор. Чтобы мы не заметили, что обоз не стал частью колонны, а остался внутри лагеря в виде дымящейся груды повозок. Одним ходом Вар ускорил свое продвижение, избавившись от медлительного обоза, который задержал бы наше преследование, пока его не переберут и не присвоят каждую ценную вещь. Было взято лишь то, что можно увезти на спинах мулов; все, что требовало колесного транспорта, было брошено.

Вар выставил меня дураком.

Что я мог поделать? Я был бессилен перед алчностью людей, у которых за душой ни гроша и которые жаждут наживы любой ценой. А брать было что: это был не легкий обоз воюющей армии; нет, это был обоз войска, идущего с летних квартир на зимние, войска, забирающего с собой всё свое имущество. Это показывало, в каком отчаянии пребывал Вар, если он и его люди были готовы бросить всю эту добычу. Всё ради того, чтобы выиграть время и соединиться со мной — как они думали — на северо-западе, чтобы вместе подавить несуществующее восстание. Должно быть, он рассчитал, что после победы сможет вернуть большую часть потерянного, отобрав его у побежденных племен — либо те же вещи, либо натурой. Что бы ни творилось у него в голове, его уловка сработала, и я в бессильной ярости смотрел на безудержный грабеж, учиненный моими шестью племенами, дорвавшимися до армейской казны.

Они носились по лагерю, хватая все, что попадалось под руку, сгибаясь под тяжестью награбленного. Не только тяжелые кожаные палатки, амфоры с вином или мешки с зерном, но и жернова, чтобы это зерно молоть; это были запасы квартирмейстеров: доспехи, калиги, туники, плащи, одеяла и оружие — то, что уцелело в огне, — а также остатки разделанных туш тягловых быков.

А еще там был сундук с жалованьем, зарытый под преторием.

Одной этой жертвы хватило, чтобы лишить меня шанса сдвинуть армию с места, пока не перекопают каждый клочок земли. Вар поступил очень хитро: сундук зарыли так явно, чтобы его непременно нашли; и он был даже не полон. Однако большинство соплеменников не видели, что это наживка, призванная заставить их думать, будто здесь спрятано что-то еще, — чего, конечно же, не было. Но разве можно вразумить человека, охваченного алчностью?

— Я приказал нашим воинам оцепить преторий, — сказал Вульферам, врываясь в мои горестные раздумья, в то время как Громовержец наверху, словно с отвращением взирая на поведение своих детей, расколол небеса грохочущим ударом, и сквозь прореху хлынул ливень. Прошло почти три часа с начала грабежа, и конца ему не было видно.

Я на мгновение растерялся, но сумел сосредоточиться.

— А содержимое палатки?

— Всё исчезло; похоже, Вар был только рад позволить всем остальным бросить свои пожитки, но свои собственные упаковал и увез.

***

Тумеликаз поднял руку.

— Так оно и было, Айюс, не правда ли? — Он указал на богатую обстановку и роскошное серебро, украшавшее то, что некогда было командирской палаткой Вара.

Айюс склонил голову в знак согласия.

— Истинно так, господин, он приказал погрузить все это на мулов.

— А что разрешили взять остальным?

— Нам выдали пайки на четыре дня и разрешили взять всё, что мы сможем навьючить на мула нашего контуберния, поэтому каждый отряд из восьми человек решил оставить палатку и зерновую мельницу, чтобы нагрузить на скотину как можно больше личных вещей — много ли нам было от этого толку.

Тумеликаз удовлетворенно улыбнулся.

— Да, мы находим монеты на пути той битвы до сих пор и, без сомнения, будем находить еще долгие годы.

— Но в то время мы думали, что полководец поступает правильно и что без обоза, замедляющего нас, мы уйдем от преследования мятежников и вскоре соединимся с силами Арминия... простите, господин, Эрминаца, а затем, выбравшись из Леса, сможем принять бой на открытой местности.

— И тогда победа была бы за вами, — усмехнулся Тумеликаз.

— Конечно, господин; мы все верили в это, потому что так было всегда: никакие варвары не могли разбить три римских легиона в лобовом столкновении, и твой отец понимал это, раз решил устроить засаду на колонну, вместо того чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

Тумеликаз ударил кулаком в лицо старого раба, отшвырнув его голову назад; тот вскрикнул от неожиданности.

— Не смей рассуждать о том, что понимал или не понимал мой отец, раб. Твое дело — читать его слова и отвечать на мои вопросы, а не строить догадки, которые ты не можешь подтвердить.

Уличный боец дернулся было вмешаться, но его удержали двое братьев.

Айюс опустил голову, зажимая лицо руками; кровь сочилась сквозь пальцы из сломанного носа.

— Прошу прощения, господин, — прошептал он дрожащим от боли голосом, — я сказал лишнее.

Тибурций бесстрастно наблюдал за происходящим, ничем не выдавая своего отношения к тому, как обошлись с его товарищем по рабству.

— Продолжай чтение, — бросил Тумеликаз, прежде чем повернуться к гостям. — Как видите, в нем еще остался дух даже после тридцати трех лет рабства.

Никто из римлян не рискнул высказать свое мнение о состоянии человека, который когда-то был одним из лучших в своем легионе.

Айюс вытер кровь тыльной стороной ладони, вытер руку о тунику и снова взял свиток.

***

Пустая палатка претория была мне мало полезна, но я все равно поблагодарил Вульферама, потому что все мои воины ожидали, что я возьму ее как трофей; иначе я потерял бы лицо в их глазах, если бы кто-то из вождей присвоил имущество Вара себе. Только получив власть над армией, я не мог позволить себе потерять ее из-за вопросов принципа.

Затем, сквозь хаос грабежа, я увидел человека, с которым мне нужно было поговорить срочнее всего, если мы не хотели упустить момент.

— Энгильрам! — проревел я, перекрывая какофонию алчности. — Энгильрам!

Старый вождь услышал меня и пробрался туда, где я стоял.

— Энгильрам, скажи мне, пожалуйста, что хотя бы ты контролируешь своих людей.

Энгильрам выглядел мрачным, но его слова принесли мне облегчение.

— Двухсот человек я отправил вперед, пообещав им больше серебра, чем они смогли бы вынести из руин лагеря; они ушли пару часов назад. Это обойдется мне недешево, но это был единственный способ оторвать их от грабежа.

Я сжал его плечо, сердце мое колотилось от облегчения, и посмотрел ему в глаза с благодарностью.

— Тебе вернется вдвое больше того, что придется заплатить, друг мой. Благодаря тебе у нас все еще есть шанс закончить это дело как следует.

— Я знаю, Эрминац; но нам нужно спешить. Если Вар пойдет быстрым маршем, он будет у Калькризе завтра после полудня. Мы должны выступить в ближайшее время, чтобы успеть обойти его и ждать там, когда он прибудет.

Такова была реальность, с которой я уже столкнулся в мыслях, но не знал, как преодолеть: мы не только сильно отстали от римской колонны, но и были отягощены добычей. Я не видел способа двигаться достаточно быстро или скрытно, чтобы занять позицию для уничтожения колонны так, чтобы они не заметили нашего присутствия. Оставалось только ждать, пока безумие утихнет, а затем обратиться ко всему войску и призвать их оставить награбленное на время, дабы одержать великую победу.

Возможно, преторий Вара мне все-таки пригодится. Я повернулся к Вульфераму.

— Пусть палатку Вара упакуют и принесут мне.

Вульферам кивнул и отправился исполнять мое желание, а я остался стоять, наблюдая за продолжающимся грабежом и с трудом сдерживая нетерпение.

Мне пришлось ждать еще целый драгоценный час, прежде чем воины по общему согласию решили, что лагерь обобран до нитки и других сундуков с жалованьем в его стенах не зарыто. Я призвал вождей собрать свои племена на площадке к северу от лагеря и приготовился вернуть инициативу личным примером.

— Братья, сыны Всех Людей! — крикнул я с импровизированного помоста перед собравшимися под непрекращающимся дождем племенами. — Нам повезло: мы обогатились без особого труда. У каждого из нас есть какой-то трофей; у кого-то ценный, у кого-то не очень. — Я вскинул кулак в воздух. — Вославим же нашу удачу!

Это не вызвало возражений, и собрание отозвалось ревом, празднуя удачу. Много ударов сердца я поддерживал их ликование, пока не счел, что они готовы услышать мои слова. Я широко раскинул руки ладонями вниз и утихомирил почти тридцать тысяч мужей, которые теперь жаждали меня слушать.

— Удача улыбнулась нам, но за это пришлось заплатить цену.

Я сделал паузу, давая им поразмыслить, какой может быть цена, и, судя по лицам ближайших ко мне воинов, для них это не было очевидным.

— Цена такова: нас отвлекли от нашей истинной цели, ради которой мы затеяли это дело. И так было задумано, задумано нашим врагом; Рим провел нас.

Снова я замолчал, чтобы смысл сказанного дошел до каждого, чтобы каждый муж начал чувствовать возмущение от того, что его одурачили, даже если он еще не понимал как.

— Эта добыча, что сейчас у нас в руках, и так досталась бы нам; но сейчас, полученная раньше срока, она лишена важнейшей приправы: она не омыта кровью прежних владельцев. Нет, братья мои, нас надули; все это должно было достаться нам, перешагнувшим через трупы Вара и его легионов. А где Вар? Где его легионы? Разве вы видите их тела, безвольно лежащие на земле? Нет, братья мои! Нет, не видите! Не видите, потому что они в милях отсюда, их сердца все еще бьются, а руки и ноги целы. Они все еще живы на германской земле; на нашей земле; на земле нашего Отечества, где Все Люди должны жить свободными!

В ответ раздались крики возмущения: они осознали, что мои слова — правда, и что их ослепила жадность, разожженная врагом. Теперь, устыдившись, их возмущение начало перерастать в гнев.

— Но еще не поздно, братья мои; прошло всего полдня, как они покинули это место; мы еще можем нагнать их. Мы еще можем убить их, всех до единого!

Вой, исторгнутый объединенными племенами, заглушил все, что было до этого; это был вой жажды крови, мщения и чести.

Теперь они были у меня в руках.

— Мы должны спешить, братья, если хотим поймать их; нужно выступать немедленно, налегке и быстро. — Я повернулся к Вульфераму, стоявшему внизу, у помоста. — Вульферам, принеси мою долю добычи.

Дюжина моих херусков с натугой подтащила упакованную палатку претория к переднему краю помоста, а я стоял, глядя на нее, картинно почесывая затылок и потирая подбородок, словно погрузившись в глубокие раздумья.

Когда огромный тюк наконец оказался на месте, я посмотрел на своих слушателей; они притихли, ловя каждое слово.

— Но как я пойду быстро и налегке, братья мои, если буду отягощен своей долей добычи? Должен ли я отдать ее другим, чтобы они несли эту ношу, пока я мчусь мстить за свою гордость? Но как же гордость тех, других? Нет, братья мои; я не стану просить других о такой жертве. Вместо этого я брошу свою добычу, оставлю ее здесь, и попрошу раненых — тех, кто не сможет держать темп, который нам наверняка понадобится, — присмотреть за ней до тех пор, пока я не вернусь забрать ее. Так у меня появится шанс нагнать Вара и его легионы. Кто пойдет за мной и поступит так же?

Теперь никто, дорожа честью, не мог не последовать моему примеру; вскоре поле покрылось брошенным добром, а раненых от каждого племени вывели присматривать за долей соплеменников.

Теперь мы были готовы; теперь погоня могла начаться.

***

Я мчался по истоптанной тропе во главе херусков, отец и дядя не отставали ни на шаг; дождь и низко висящие ветви хлестали по лицу, сапоги скользили в размокшей грязи, но я держал темп. Позади следовали шесть племен; каждый муж был пристыжен тем, как Вар своей уловкой сыграл на их внутренней алчности, и каждый был полон решимости нагнать римскую колонну и покарать ее за этот позор.

Не сбавляя скорости ниже легкого бега, а порой переходя на галоп, мы преследовали нашу дичь и уже через три часа начали натыкаться на отставших — поодиночке или малыми группами. Это не имело значения, ибо умирали они одинаково: в вихре железа, когда мы проносились мимо, даже не замедляя шаг, вырезая из них жизнь; их глаза застывали в последнем ужасе, глядя на поток воинов, рвущийся сквозь дождь. Мы встречали их все чаще, чем ближе подбирались к арьергарду Девятнадцатого легиона, и никто не ушел от нашего гнева. Те, что пытались бежать, обнаруживали, что бежать некуда: наш фронт к этому времени растянулся так широко, что обойти нас было нельзя, а их истощение не позволяло опередить нас. Милосердия они не ждали и знали это, поэтому никто не молил о жизни, радуясь быстрой смерти вместо наших костров; некоторые пытались дать отпор, другие просто падали под нашими клинками, чтобы быть растоптанными нашими безостановочно бегущими ногами.

Мы шли дальше по полуоткрытой холмистой местности — смеси пашен и перелесков, отведенных под земледелие и вырубку, но в этот день обезлюдевших после прохода трех легионов. Вскоре холмы начали смыкаться, возделанные земли встречались все реже, и лес вновь вступил в свои права. Наш темп замедлился, но меня это не тревожило: я знал, что то, что мешает нам, еще тяжелее дается тысячам пехотинцев в плотном строю, марширующим в колонне.

И тогда, когда солнце начало клониться к западному горизонту, мы увидели их; мы увидели задние ряды Девятнадцатого легиона, который, по моим расчетам, находился по меньшей мере в полутора милях от авангарда сократившейся колонны. Радость наша была такова, что мы возликовали и проревели хвалу богам нашего Отечества, так что легионеры услышали нас и вскрикнули от страха, предупреждая передние ряды, что они не ушли от ужаса, гнавшегося по пятам. И так, лишенные внезапности, мы вонзили клинки в заднюю когорту Девятнадцатого.

Мы облепили их левый фланг, рубя и коля мечами и копьями; но, несмотря на нашу численность и накал ненависти, их превосходная дисциплина удержала строй. Они сомкнули щиты и, сверкая клинками в просветах, медленно продвигались вперед, пока задние ряды пятились, отбиваясь от нас. Мы продвигались вдоль колонны, но их оборона была тверда; тут и там менее опытный легионер опускал защиту и падал под градом ударов, но его место тут же занимал товарищ, так что перед нами, казалось, вечно стояла стена из дерева и кожи, которую мы не могли преодолеть.

К этому времени подоспели остальные племена и начали обтекать колонну с обеих сторон: хавки и марсии справа, а бруктерии присоединились к нам слева. Я приказал своим херускам выйти из боя, и мы растворились в лесу вместе с бруктериями, чтобы незримо продвигаться вдоль колонны. Страх окружения невидимым врагом должен был начать грызть нутро каждого человека под тремя Орлами, ставшими нашей добычей; ибо полное падение духа теперь было нашей целью на ближайшие часы до сумерек и всю ночь напролет. С этой целью я встретился с Энгильрамом из бруктериев, когда мы поравнялись с головой колонны.

— Как далеко до Калькризе? — спросил я старого вождя.

Энгильрам запустил пальцы в бороду.

— Если считать, что они остановятся на ночлег через пару часов, думаю, они прибудут вскоре после полудня завтрашнего дня.

— Мы продолжим давить на них: залпы снарядов, чтобы нарушить строй, затем короткие налеты, пока их оборона в смятении. И постарайся захватить пленных.

Так и пошло: пока люди Вара брели по тропе, по щиколотку в грязи, держа строй по восемь в ряд, с щитами наготове, мы налетали на них из укрытия омытого дождем леса по обе стороны колонны. Молниеносные налеты, смертоносные и лишающие воли, каждый раз выбирающие новую цель и каждый раз оставляющие след из трупов, так что идущие следом когорты вынуждены были смотреть в остекленевшие глаза мертвецов. При возможности мы выхватывали кричащих людей из строя и утаскивали их вверх по склону. Мы не давали им передышки, как не давали ее хавки и марсии, действовавшие на другой стороне, так что воздух был постоянно наполнен криками искалеченных и умирающих. Каждый человек в колонне ждал, что скоро придет его черед умирать, с тревогой оглядываясь через плечо, вглядываясь в тени под капающим пологом леса, вечно подгоняемый хаттами и сикамбрами в хвосте колонны, так что отдых был невозможен, и времени перевязать раны не было. Лучшим лекарством, на которое мог надеяться раненый, стал меч, ибо никто не хотел попасть к нам в руки живым: все знали о наших кострах и нашем мастерстве причинять долгую смерть, и видели, как мы выдергивали пленных из их рядов. А я отдал приказ не дарить быстрой смерти тем, кого взяли живыми, и надеялся, что таких наберется немало, ибо у меня были на них планы на эту ночь; планы, которые одобрил бы Луций, будь он на моем месте.

С приближением сумерек голова колонны подошла к округлому холму в месте, которое Энгильрам называл Фельденфельт из-за каменистой почвы; и именно здесь выучка легионов проявилась во всей красе. Вспомогательная конница образовала защитный заслон, сбивая любую попытку атаки, нацеленную на срыв маневра Семнадцатого легиона, который разделился посередине: четыре ряда ушли влево, четыре — вправо, огибая холм. Прежде чем мы успели отреагировать, весь холм был окружен кордоном легионеров глубиной в четыре шеренги. На каждых двух копающих приходилось двое охраняющих, и менее чем за час холм был опоясан рвом глубиной в четыре фута с бруствером по пояс. Именно на эту оборонительную позицию вошли потрепанный Восемнадцатый и к тому времени жестоко истерзанный Девятнадцатый легион. Вперемешку с ними шли остатки маркитантов и прислуги, чьи ряды поредели еще сильнее, чем легионы, ибо мы не делали различий между солдатами и гражданскими; все должны были умереть, а безоружную женщину или ребенка убить легче, чем легионера в доспехах.

И так Вар сумел привести своих людей на ночлег в тот день, когда он едва не ускользнул из моих рук. Хотя его потери были не столь драматичны, как в предыдущие пару дней, они все же были значительны, и в тот вечер лагерь на пропитанной дождем открытой местности разбили менее девяти тысяч человек — меньше половины того числа, с которым он выступал изначально.

***

— И что чувствовали люди, деля холодную и безрадостную трапезу тем вечером, Айюс, на той каменистой земле? — спросил Тумеликаз, прерывая престарелого раба.

— Большинство из нас потеряли надежду, — ответил Айюс, не нуждаясь в раздумьях. — Мы молились всем богам, чтобы брошенный обоз выиграл нам время для побега, но когда племена снова нагнали нас, мы поняли, что они нас не отпустят. Именно тогда многие старшие офицеры, легаты и префекты ауксилариев, начали ставить под сомнение стратегию Вара. На вершине холма, где мы разместили наших птичек, состоялось совещание, и вскоре голоса зазвучали достаточно громко, чтобы мы могли их слышать.

«Он будет там, на опушке леса, и вместе мы выйдем на открытую местность и подавим восстание, — кричал Вар на группу офицеров в красных плащах, окруживших его.

«Хватит обманывать себя, Вар! — прогремел в ответ Вала Нумоний, префект галльской вспомогательной кавалерии. — Его там не будет, потому что он уже здесь». Он указал в ночь. «Он всегда был здесь; это он все устроил. Арминий предал нас и хочет видеть нас всех мертвыми, если мы продолжим идти колонной на северо-запад. Час за часом он будет изматывать нас, забирая жизни, пока забирать будет некого. Нам нужно добраться до следующего открытого участка, построиться к бою и посмотреть, рискнут ли варвары встретиться с нами лицом к лицу или просто уползут обратно в свои лачуги».

Вар возразил:

«Ни того, ни другого они не сделают; они обойдут нас, сметут Арминия и присоединятся к восстанию, и прежде чем мы опомнимся, весь север будет потерян».

«Нет никакого восстания! По крайней мере, на севере. Восстание здесь, и мы в самом его центре, и если мы не будем действовать, мы станем его жертвами. Арминий лжет».

«Арминий спас мне жизнь! — сказал Вар. — Зачем ему делать это, а потом предавать меня?»

«Именно ради этого: чтобы предать вас. Кто лучше заманит в ловушку, чем человек, которому вы доверяете собственную жизнь? Посмотрите на себя: вы слепы к его двуличию из-за долга перед ним, и именно на этом он играл все время; именно это нас всех погубит, и вы уже должны понимать, что так оно и есть».

Это, казалось, дошло до Вара, и он повернулся, уставившись в ночь взглядом человека, который только что принял то, что в глубине души знал всегда, но раньше не мог с этим смириться. Тогда он увидел свою глупость, и именно в этот момент в ночи снова начались крики, но теперь они приближались. Теперь мы знали, что пощады не будет и что мы либо найдем место, чтобы развернуться и дать бой, либо умрем вдали от дома. Мы начали впадать в отчаяние».

— А ты, Тибурций? — спросил Тумеликаз. — Ты начал отчаиваться? Ты мог представить, что когда-нибудь снова пройдешь по улицам Рима?

— Рима? — Бывший аквилифер Девятнадцатого легиона посмотрел вдаль, словно пытаясь представить город, которого не видел больше половины своей жизни. — Рима? Да, господин, к тому времени, думаю, образ Рима начал тускнеть в моем сознании. А по мере того как крики становились ближе, страх нарастал в нас всех, ибо мы знали, что нужно ждать ужаса. Но мы не ожидали масштаба этого ужаса. Из темноты, окружающей наш наспех разбитый лагерь на холме, со всех сторон донеслись десятки пронзительных воплей. Они приближались, и парни напряглись, готовясь к ночной атаке. Хотя это не было атакой в привычном смысле слова, на наш боевой дух это подействовало так же, как если бы враг успешно прорвал наши линии.

Затем они появились из тьмы: призрачные тени, несущие какую-то ношу между собой; кричащую, извивающуюся ношу, которую они швырнули в нашу сторону, прежде чем скрыться обратно в ночи. Некоторые из парней — те немногие, у кого остались пилумы, — метнули оружие им вслед, но я не думаю, что это нанесло какой-либо урон, кроме истощения нашего запаса снарядов. Тени исчезли, но крики не умолкли. Мы бросились вперед и затащили эти тела на холм, но это оказалось не так просто, как мы думали: ухватить их было очень трудно, они были скользкими от крови и извивались, как вытащенные на берег угри, все время визжа пронзительнее гарпий. И неудивительно, ведь это были лишь забрызганные кровью обрубки, одни туловища и головы; конечности были удалены. Их руки и ноги были отрублены, а короткие культи обмазаны смолой, чтобы остановить кровь, как и рана на месте, где когда-то висели их гениталии. Крики были нечленораздельны, так как во ртах не осталось ничего, чем можно было бы формировать слова, да и если бы осталось, они не могли видеть, к кому обратить свою муку, ибо их глазницы превратились в кровавое месиво.

Общий стон отчаяния поднялся над лагерем, почти заглушая агонию искалеченных. Что мы могли сделать с нашими товарищами, оставленными столь изувеченными и неполноценными? Каждый крик, каждое дерганье жуткой культи, каждое содрогание агонизирующего торса вселяли в нас страх и ужас, и мы все знали, что окажись мы одним из этих ослепленных чудовищ на земле, мы бы молили о конце; через несколько мгновений крики прекратились, когда мечи пронзили обрубки, разрывая их бешено бьющиеся сердца. Тогда мы направили свою ярость на незримого врага в ночи и выревели свою ненависть, столь же бессильную, сколь и глубокую, скрытым извергам, способным причинить такую жестокость нашим товарищам. Но из темноты не последовало ответа, и у многих наших людей по лицам текли слезы бессилия; истощенные нехваткой сна и непрерывным переходом по грязи, они не могли совладать с чувствами и теряли мужество, падая на колени и рвя на себе волосы.

Вар увидел состояние остатков своей армии и то, как на них подействовало расчленение пленных, и, должно быть, тогда осознал, что все это произошло из-за того, что он был одурачен Эрминацем; ответственность лежала на его плечах и только на его, ибо его предупреждали, а он отверг эти предупреждения. Он видел вокруг себя не три могучих легиона с их ауксилариями, а сборище деморализованных, перепуганных и выжатых людей, по случайности одетых в форму Рима. Он вел их, и именно он привел их к этому. Лишившись надежды соединиться с Эрминацем, теперь, когда он постиг реальность ситуации, он не видел ни достижимой цели, ни пути вперед или назад; он не видел ничего, кроме смерти, ибо именно смерть осаждала нас на том каменистом холме, и он знал, что участь, уготованная ему смертью от рук его бывшего друга Эрминаца, будет хуже, чем участь неподвижных теперь обрубков, усеявших периметр лагеря.

— У них оставался лишь один выход: продолжать бежать в прежнем направлении, пусть он и знал, что Эрминаца там нет, ибо это был кратчайший путь из леса, — размышлял вслух Тумеликаз, пока Айюс ходил по палатке, зажигая светильники, чтобы разогнать сгущающиеся сумерки. — Но он не знал одного: чтобы выбраться из Тевтобургского леса, ему придется пройти через Тевтобургский перевал. Тибурций, читай с рассвета четвертого дня.

Старому рабу, щурившемуся в свете зажженных огней, потребовалось несколько мгновений, чтобы найти нужное место.

***

— Они пришли в движение, — произнес Сегимер, мой отец, пока мы вместе с царями всех племен наблюдали из леса; первые лучи солнца подсветили свинцовое небо снизу, рассекая его зыбь густым багрянцем.

Я запомнил это, ибо по поверьям херусков красное небо поутру — знак от Громовержца, предупреждение, что в этот день он намерен пустить в ход свой молот. Это зрелище согрело мне сердце, ибо я знал: с его помощью мы всего за несколько часов вышвырнем Рим с его земель.

Я смотрел, как измотанные когорты строятся внутри своих наспех возведенных укреплений на каменистом холме, а затем выступают на северо-запад в колонне, которая стала вдвое короче, чем четыре дня назад: не более полутора тысяч шагов, даже меньше римской мили.

— Пусть племена не останавливаются, — сказал я окружавшим меня царям, — чтобы колонна не свернула с пути; когда мы приблизимся к Меловому Великану, мы опередим их и будем ждать. Там земля окрасится в тот же цвет, что и небо, и место это станет навеки священным, усеянное костями непогребенных врагов.

Даже Адгандестрий пробурчал в бороду слова одобрения, когда мы разошлись и вернулись к своим ожидающим воинам, которые успели выспаться и сытно поесть.

Мы были готовы к последнему дню.

И Громовержец тоже; не успело солнце подняться над горизонтом и на ширину ладони, как молот Донара обрушился вниз, вновь расколов небеса, и на землю хлынули потоки воды. Но нас, сынов Всех Людей, не тяготило снаряжение, впитывающее влагу; если плащ и штаны промокли — так тому и быть. У римлян же на походных шестах висели кожаные чехлы для щитов и кожаные сумки; за четыре дня дождей они набрякли и отяжелели, так что измученные солдаты еще сильнее страдали под их весом. Отставших — а их было немало — либо убивали на месте, либо сгоняли в стада для наших костров к тому времени, как хвост колонны отошел всего на полмили от холма. Вереницы пленников, связанных за шеи, уводили прочь ради торжеств, что последуют за нашей победой. А в победе я больше не сомневался: ведь было очевидно, что если они хотят выйти на открытое пространство, чтобы развернуться и дать бой, им придется пройти через Тевтобургский перевал. А перевал, благодаря Энгильраму, был закрыт.

Утро шло, а дождь и не думал утихать; местность становилась все более пересеченной, лес — гуще, и римская колонна едва ползла. Их пионеры под защитой спешившихся для этого галлов-ауксилариев из последних сил расчищали путь колонне, валили деревья и наводили переправы через реки, которые к этому времени вздулись и стали бурными. Но наши воины не давали им спуску, осыпая дротиками и стрелами; многие снаряды пролетали мимо щитов прикрытия, число римлян таяло, и движение замедлялось еще сильнее. Поскольку основная часть колонны практически встала, уцелевшим легионерам Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов стало куда проще держать строй щитов, и их оборона укрепилась; а ничто не могло повредить нашему делу сильнее, чем проблеск надежды у наших будущих жертв.

— Прекратить атаки на пионеров и авангард, Вульферам, — приказал я, поняв, что нужно делать.

Вульферам посмотрел на меня с недоумением.

— Мы должны дать им ускориться, — объяснил я. — Тогда их строй смешается. Мы не пробьем их оборону, пока они стоят на месте.

— А как мы справимся с ними, когда загоним на место бойни? Там они тоже встанут.

Я улыбнулся ему.

— Увидишь; доверься мне. До места засады осталось меньше четырех миль; я пойду вперед с половиной наших людей. Ты оставайся здесь и продолжай терзать их, как только они тронутся с места. Встретимся в тени Мелового Великана.

Я оставил его и, взяв с собой половину херусков, невидимый для римской колонны, проскользнул сквозь деревья, чтобы присоединиться к Энгильраму и его воинам-бруктериям. Они ждали в месте, избранном стать могилой для множества римлян: на Тевтобургском перевале, где лес сходится с болотом. Сгорая от нетерпения добраться до места, я вырвался вперед, оставив своих людей под началом отца.

***

— Как видишь, Меловой Великан сужает перевал, прижимая его к болоту, — сказал Энгильрам. Мы стояли под проливным дождем за грубым земляным валом, глядя вниз, на открытую местность — по большей части пастбище — у подножия Мелового Великана; с юго-восточного края, откуда появится колонна, ширина составляла четыреста шагов, но затем она постепенно уменьшалась, пока в устье перевала — за которым лежала открытая земля, где легионы могли бы развернуться и дать бой, — не оставалось чуть больше сотни. Он указал вдаль, на огромную пустошь, уходящую на север, насколько хватало глаз. — Это болото, и болото гиблое, особенно после таких дождей. Через него не спастись, если не обладаешь удачей и хитростью Локи. Единицы, может, и переберутся, но большинства трясина поглотит. — Затем он обратил мое внимание на северо-запад, на узкий дальний выход из перевала и деревья за ним. — Мои люди вырубили большую часть того леса, так что поваленные стволы остановят любого, кто попытается вырваться из перевала в ту сторону. А на случай, если они предпримут решительную попытку прорыва, я поставил там пятьсот воинов оборонять завал.

Я одобрительно кивнул.

— Отлично сработано, мой друг. А что с другим делом?

— Всё готово, идем.

Энгильрам повел меня наискось вверх по холму, так что вскоре деревья скрыли пастбище из виду; через несколько сотен шагов открылась картина, наполнившая меня ликованием: повозки, десятки повозок, каждая накрыта бычьей шкурой, защищающей груз от бесконечного дождя. Он откинул край шкуры, открывая сотни дротиков.

— Сделаны наспех, но для дела сгодятся. Думаю, в каждой повозке их не меньше пятисот.

Я попытался сосчитать повозки.

— Больше шестидесяти, — сказал Энгильрам, читая мои мысли. — У нас от тридцати пяти до сорока тысяч снарядов, чтобы обрушить на них.

Я усмехнулся старому царю бруктериев.

— Этого должно хватить.

— Надеюсь. Я поручил племяннику раздавать их по мере прибытия воинов; каждый получит по четыре штуки, пока запас не иссякнет, а затем они укроются за тем земляным валом, где мы стояли, чтобы их не заметили. Первый залп станет полнейшей неожиданностью.

Именно это я и хотел услышать; Энгильрам не подвел меня: средство, способное подавить римскую стену щитов до того, как она развернется, было готово. Прибывающим воинам выдавали дротики, и они присоединялись к бруктериям у вала среди деревьев, шагах в десяти от подножия холма. Сотни людей, пригнувшись за укрытием, были невидимы с открытой местности. Остальные ждали выше по склону, в лесу, готовые ринуться вниз, как только захлопнется ловушка. По моим расчетам, на Меловом Великане собралось около пяти тысяч воинов, и подкрепления продолжали прибывать по мере приближения колонны. Вскоре подошли хатты и сикамбры, уступив свое место в хвосте колонны марсиям и хавкам; именно тем предстояло отрезать любые пути отхода с места бойни — сейчас это было сочно-зеленое от дождей пастбище, но вскоре ему предстояло окраситься в багровый цвет от крови людей, которым здесь не место.

Так мы и ждали, пока крики и вопли в лесу становились все громче: воины продолжали терзать колонну, поддерживая страх врага убийствами, увечьями и захватом множества пленных.

Звук кровопролития становился всё ближе, и мы ждали в тишине; каждый воин знал, что внезапность будет стоить врагу куда больше смертей, чем если бы легионы ожидали ливень дротиков. Шум нарастал, пока наконец голова колонны не показалась среди деревьев на дальнем конце открытого пастбища. Они тут же ускорились, почти переходя на бег по высокой, нескошенной траве. За ними появились другие: остатки первой когорты Семнадцатого, переходящие на быстрый марш. Внезапно все пастбище заполнилось легионерами, отчаянно желающими использовать открытую местность, чтобы оторваться от своих мучителей, хотя бы ненадолго, чтобы получить передышку. Они шли вперед, и когда голова Семнадцатого поравнялась со мной — а я занимал позицию на полпути вдоль открытого участка, — из леса появился Орел Восемнадцатого. Кавалерия, которая спешилась, так как была хуже чем бесполезна в тесном лесу, теперь вновь села на коней и начала двигаться легким галопом вперед, по обе стороны колонны. Я смотрел, едва смея дышать, как продвигаются обреченные легионы. Вскоре стал виден Орел Девятнадцатого, и дистанция колонны сильно увеличилась, что, в свою очередь, означало, что их строй был не таким плотным; ряды начали растягиваться. Несмотря на рев центурионов и опционов, требующих держать строй, естественный страх легионеров перед тем, что их преследовало, заставлял их игнорировать крики и удары виноградных тростей.

Когда средние когорты Восемнадцатого легиона поравнялись со мной, я опустил маску на шлеме, пробормотал быструю молитву Громовержцу и, вскочив на ноги, отвёл руку, чтобы швырнуть дротик высоко в воздух. К тому времени, как он достиг зенита, это был уже один из тысяч снарядов, брошенных в римский строй; и когда он пробил верхушку шлема, свалив легионера словно мокрый мешок, второй залп уже был выпущен, а воины, прятавшиеся выше по склону, бросились в атаку и поравнялись с нами. И так я перемахнул через вал; метнув еще один дротик и выкрикивая боевой клич наших отцов-херусков, я повел своих людей вперед.

Радость наполнила меня, когда наконец настал миг избавить наше Отечество от людей с юга. Вот они, всего в пятидесяти шагах от нас, в беспорядке и умирающие под градом дротиков, который превратил и без того свинцово-серое небо в цвет сумерек. Десять тысяч снарядов упали на них за первые десять ударов сердца засады, и еще десять тысяч упали в следующие десять; три тысячи жизней были пожаты за это короткое время, сократив их численность почти на треть.

Внезапность, с которой мы напали, была полной; как раз когда они думали, что у них есть шанс оторваться, как раз когда они сосредоточились на том, что впереди, мы с криком вырвались из леса слева от них, оскалив зубы в ненависти, со смертью в глазах: люди севера, порождение их худших кошмаров, явились из темного северного леса прямо рядом с ними. Внизу град дротиков продолжал бушевать, валя людей, пытавшихся поднять свои промокшие щиты над головами; но бесконечный дождь взял свое, и клей, скрепляющий слои дерева, начал подводить, заставляя щиты распадаться под множественными ударами. И так мы помчались от вала, метая снаряды прямо в колонну, так что фланговые, уже расстроенные потерей строя при беге по открытой местности, были отброшены назад, пронзенные, ибо не могли развернуть стену щитов вовремя — так далеко они были друг от друга. Мой последний дротик пронзил глаз центуриона, вылетев из затылка его шлема с поперечным гребнем, выгнув его назад, вопящего, а его меч взлетел в воздух; вокруг него его люди дрогнули, когда их офицер с грохотом рухнул на землю, испуская последние стонущие вздохи. Прежде чем их опцион смог выкрикнуть приказ своим людям, мы врезались в них. Наши мечи свистели над головами, спины выгнулись назад, готовясь к удару сверху; и так они обрушились, почти одновременно, клинки рубили вниз, рассекая плоть и кость или высекая снопы искр, скрежеща по доспехам. Ударив умбоном щита вперед, выбив дух из истеричного юнца, я отрубил ему руку с мечом в брызгах крови, повалив его, вопящего, на землю, чтобы его изрубили следующие за мной воины.

По всей длине колонны мы рвали их, а дротики пролетали над нашими головами, впиваясь в задние ряды; тут и там линия изгибалась, как извивающаяся змея, но в целом держалась твердо. Шесть тысяч легионеров, все еще стоявших на ногах, не были просто смыты полной силой нашего прилива ненависти. Как бы они ни были напуганы, как бы ни были ошеломлены и расстроены, они сумели отступить на несколько шагов, а затем, чистой силой воли, порожденной инстинктом выживания, твердо уперлись ногами, и щиты начали смыкаться. Но воины все продолжали течь вниз с холма, наваливаясь сзади, добавляя свой вес к свалке, и я с ужасом увидел, какой бедой обернется, если засада превратится в толкотню с римской военной машиной.

— Назад! Назад! — закричал я, толкая человека позади себя. — Назад для новой атаки!

Я пробивался назад, физически утягивая за собой тех, кто был рядом; мы отхлынули от них, как волна, отступающая в обе стороны, когда приказ выйти из боя передавался по цепи. Римляне настороженно наблюдали за нами, тяжело дыша, забрызганные кровью, но их строй все еще был цел — едва-едва. Мы отступили почти к нашему валу и приготовились атаковать снова, хотя на этот раз, мы знали, они будут нас ждать.

Но тут случилось нечто, изменившее положение; из-за римских рядов прозвучал литуус, высокий и пронзительный, и я знал этот сигнал — отступление кавалерии. Каждый легионер тоже знал этот зов, и те, кто мог, обернулись, чтобы увидеть остатки кавалерии под началом Валы Нумония, бегущие на северо-запад, к завалу из поваленных деревьев. Они дезертировали, и великий стон вырвался у их бывших товарищей пехотинцев; и когда отчаяние осело на врага, я снова повел своих воинов вперед.

***

Тумеликаз подался вперед в своем кресле к римским гостям.

— Вала Нумоний — трус? Что ж, таково, безусловно, мнение вашего историка Веллея Патеркула.

Старший брат пренебрежительно махнул рукой.

— Он говорил с теми немногими, кто добрался до империи, и все они твердили одно и то же: Вала дезертировал.

— Разве? — Тумеликаз повернулся к рабам. — Что скажете вы?

Краткий обмен взглядами между ними решил, что говорить будет Тибурций.

— Вар собрал командование позади Восемнадцатого легиона; мы, трое аквилиферов, тоже были там, чтобы держать наших птичек в максимальной безопасности. Он созвал всех старших офицеров, когда германские воины отошли после первой атаки. Он знал, что это конец. Он повернулся к Вале:

— Ступай, — сказал он, — и забери кавалерию с собой; пробивайся к Амизии, оттуда у тебя есть шанс добраться домой.

— Ради чести моей, я не брошу тебя, — ответил Вала.

— Бросишь, — приказал Вар. — Какая польза, если ты умрешь здесь? Потому что именно это с нами и случится. Уходи, возвращайся в Рим и расскажи Императору, что произошло, чтобы он мог отомстить за меня и моих людей. Ступай, друг мой, и скажи им, что меня одурачили.

Он положил руку на плечо командира своей конницы и сжал его. Между двумя мужчинами повисла пауза, прежде чем Вала один раз кивнул и отвернулся. Затем Вар посмотрел на оставшихся офицеров и заговорил:

— Господа, для нас, кто остался, есть три выбора: сдаться варварам, и мы знаем, что это значит для нас; или умереть в бою, но рисковать пленом и теми же муками, как если бы мы сдались. Или же мы возьмем дело в свои руки. — Он замолчал, вглядываясь в лицо каждого; лишь один, казалось, был не согласен.

— Я за сдачу, — сказал Энний, префект лагеря Восемнадцатого. — Если мы сложим оружие сейчас и предотвратим дальнейшее кровопролитие, то Арминий наверняка дарует нам свободный проход к Рену.

— Вар рассмеялся в лицо мужчине, когда прозвучал кавалерийский литуус и удаляющийся топот копыт. «Как такой трус смог так высоко возвыситься? Конечно, Арминий не пощадит ни тебя, ни кого-либо здесь. Я это вижу и поэтому выбираю смерть от собственной руки».

Это был единственный выход для него теперь, и именно с такими мыслями он подошел к трем Орлам, которые мы все еще держали высоко поднятыми. С выражением лица, лишенным той гордости, что обычно пребывала на нем, он отстегнул нагрудник и положил его на землю. Большинство его старших офицеров подошли, чтобы поддержать его в последние мгновения, они тоже готовили себя к тому, чтобы избежать костров и клинков мятежных племен. Я и два других аквилифера стояли под нашими птицами, пока командование трех легионов опустилось перед ними на колени с мечами в руках, нацелив клинки чуть ниже нижних ребер с левой стороны груди. Без единого слова Вар упал вперед, так что рукоять его меча ударилась о землю, намертво остановив клинок, а инерция тела вогнала острие под ребра, прямо в сердце, в котором больше не было тяги к жизни. Воздух вырвался из его легких, но ни крика боли не сорвалось с его губ, когда окровавленное острие прорвало лопатку, и тело дернулось в предсмертном спазме, прежде чем затихнуть. Через несколько мгновений после его кончины офицеры последовали за ним по дороге к Паромщику, и Семнадцатый, Восемнадцатый и Девятнадцатый легионы лишились высшего командования именно тогда, когда нуждались в нем больше всего. Боевые кличи племен раздались снова, и мы знали: даже если мы сможем сдержать их во второй раз, в третий нам это уже не удастся.

Тумеликаз улыбнулся.

— Итак, римляне, теперь вы видите, что Вала не был трусом, а на самом деле хуже всех в воспоминаниях моего раба выглядит Энний. Впрочем, Вар тоже выглядит не лучшим образом. Никогда не бывает подходящего времени, чтобы умереть, но определенно бывает неподходящее; и Вар совершенно точно выбрал неподходящее. Его штаб и так поредел из-за того, что он отправил многих офицеров в отпуск в Рим, а теперь он увлек значительную часть оставшихся в бесполезное самоубийство. Он убил себя из страха перед тем, что случится с ним в плену, а не ради спасения чести; это было самоубийство труса. До этого момента у римлян еще оставалась возможность исправить положение. Изначальной целью моего отца было уничтожить колонну за один день, так как он знал: если оставить ее раненой, но цельной, она всегда сможет прорваться на открытую местность, развернуться и встретить объединенные племена лицом к лицу; мой отец не обманывал себя, он знал, кто выйдет победителем в такой схватке.

— И вот они оказались здесь, на перевале, на открытой местности. Пусть это замкнутое пространство, не чета тому, что лежало за устьем перевала, но все же достаточно открытое, а остатки его людей пережили атаку и все еще сохраняли подобие порядка. Как сказал Тибурций: именно это советовали его старшие офицеры прошлой ночью, это было единственное разумное решение. И все же, вместо того чтобы принять бой в этом месте и получить шанс вывести половину своих людей из Германии, он убивает себя и обрекает три легиона на смерть, ибо не осталось никого достаточно старшего по званию, кто мог бы внушить доверие такому количеству перепуганных людей. Кажущееся дезертирство кавалерии, самоубийство командующего и стольких офицеров положили конец тем крохам надежды и боевого духа, что еще оставались у легионеров. А затем, когда в лесу, через который пытался прорваться Вала, появилась новая сила, вырезавшая его и его людей, их падение духа стало полным. Они были окружены воинами с трех сторон, а за спиной у них было непроходимое болото, ставшее еще гибельнее от проливных дождей. Продолжай, Тибурций.

Тибурций опустил взгляд туда, где его палец все еще лежал на рукописи.

***

И когда мы обрушились на них во второй раз, мы почувствовали меньшее сопротивление; бегство кавалерии оказало глубокое воздействие на легионеров. Их отчаяние было осязаемым, и они отступали под тяжестью наших клинков и ударами наших копий. Мы рубили дальше, пока еще один, последний полный залп дротиков со свистом не пронесся над нами и не застучал по задним рядам, многие из которых к этому времени отчаянно пытались насыпать импровизированный вал в нелепой надежде, что он укроет их от нашего гнева. Мы теснили их, прореживали ряды, изматывали. Справа от меня хатты жестко давили на Девятнадцатый легион, а марсии и хавки заходили с тыла; это был слабейший из трех легионов, принявший на себя много ударов в арьергарде. Слева от меня бруктерии гвоздили Семнадцатый, в то время как сикамбры рыскали позади нас, атакуя там и сям, где появлялись бреши. Вскоре мы оттеснили их к их жалкой стене. Но это сооружение стоило жизни многим, кто пытался перепрыгнуть через него перед лицом наших безжалостных клинков. Мул, уже впавший в панику, бросился на вал, извернулся в прыжке и приземлился на шею, сломав ее; он был мертв еще до того, как его задние ноги коснулись земли. Другие мулы брыкались и метались в безумии, непрерывно ревя, сея хаос в и без того хрупком строю, пока легионеры карабкались через препятствие, возведенное позади них их же товарищами. Они кубарем летели через него, подставляя нам спины и получая позорные раны: мои воины метили в ягодицы, хохоча от ярости. Хотя многие так и не смогли перебраться через стену, немалому числу это удалось, чтобы усилить линии обороняющих ее. И тогда мы остановились и снова отступили, чтобы приготовиться к тому, что должно было стать последним штурмом остатков трех легионов, сжавшихся за своим самодельным бруствером.

На поле опустилась тишина, словно все присутствующие переводили дух, и пару мгновений единственными звуками были стоны раненых, приглушенные непрекращающимся дождем.

— Арминий! — крикнул голос из-за римских рядов. — Арминий!

Среди легионеров началось движение, и сквозь строй прошел офицер, которого я узнал, в окружении сотни рядовых.

— Энний, ты пришел молить о быстрой смерти?

— Я пришел молить о наших жизнях, Арминий; мы предлагаем сложить оружие в обмен на безопасный проход к Рену.

Ничтожное отсутствие достоинства в этой мольбе на миг ошеломило меня и, казалось, оскорбило честь многих легионеров, так как от многих из них послышались возгласы возмущения.

— А как же римская честь? — потребовал я ответа. — Даже если бы я отпустил вас, как бы вы смогли смотреть в глаза своим соотечественникам?

— Давай побеспокоимся об этом, когда окажемся к западу от Рена.

И снова на эту реплику ответили еще более громкие крики негодования.

— Похоже, ты в меньшинстве, Энний. Но если ты хочешь сдаться — милости просим, хотя уверяю тебя: на запад вы не пойдете. Некоторые из вас умрут в наших кострах, а остальные останутся в рабстве до конца своих жалких жизней. Иди же и испытай удачу или оставайся там и готовься умереть, сохранив честь.

К моему удивлению, Энний вышел вперед с большинством сопровождавших его рядовых под насмешки каждого римлянина, кто еще дышал. Когда он приблизился ко мне, я поднял маску и сплюнул ему под ноги.

— Уведите его, — приказал я Вульфераму, — и охраняйте хорошо; он сгорит первым.

Энний упал на колени.

— Арминий, ради дружбы, что была когда-то между нами, пощади меня.

Я отказался смотреть ему в глаза.

— Не может быть дружбы с таким трусом, как ты.

Это, как ни странно, было встречено одобрительными криками из римской линии, и я не чувствовал ничего, кроме уважения к тем, кто готовился умереть, потому что они желали умереть с честью. Я поднял меч и отсалютовал им, пока Энния, умоляющего о пощаде, утаскивали прочь; к моему удивлению, многие подняли оружие и отсалютовали в ответ.

Пришло время покончить с этим раз и навсегда; сверкнул опускающийся клинок, и из глубин моего существа вырвался боевой клич херусков, подхваченный моими соратниками. Другие племена взревели свои вызовы, пока некогда могущественные солдаты Рима, мрачные и молчаливые, сжались за своим последним рубежом обороны.

Молот Донара обрушился; его искры прочертили свинцовое небо за пару ударов сердца до того, как Громовержец оглушил нас, и мы ринулись в атаку.

Наши промокшие плащи и волосы развевались на бегу, мы наставили оружие на врага, воя от жажды их крови, пока молния снова раскалывала вышину. Дротики, подобранные на поле, полетели в нас, но нас было слишком много, чтобы это нанесло ощутимый урон. На каждого отброшенного назад воина приходилось двое, готовых занять его место, ибо мы знали: боги даруют нам свою милость.

Легионеры приготовились к удару, когда мы, несясь во весь опор, приблизились к ним. Напрягшись из последних сил, я оттолкнулся левой ногой, впечатал правую в гребень самодельной стены и бросился на щиты людей, стоявших за ней. Я с грохотом обрушился на обтянутое кожей дерево, лягая изо всех сил, и одновременно опустил меч на шлем передо мной, разрубив его. Размокшие, ослабленные щиты развалились под тяжестью моей атаки; воины по обе стороны от меня навалились с той же яростью, и мы прорвались. Мы использовали их стену против них самих, воспользовавшись ее высотой, чтобы спрыгнуть на людей, сжавшихся в размокшей грязи.

Теперь передышки не будет, теперь мы не проявим жалости, теперь мы будем убивать вволю. Мой клинок смазанным пятном прорезал воздух, сгустки крови отмечали его путь сквозь хлещущий дождь, чтобы развалить шею рядового второй шеренги, чей крик оборвался вместе с перерезанной трахеей. Натиск наш был столь яростным, а наша дерзость — прыжок через стену — столь неожиданной, что воля к сопротивлению иссякла. Люди, которые всего несколько мгновений назад насмехались над трусостью сдавшихся, теперь проявили ту же слабость: они повернулись и побежали.

По всей линии воля легионов была сломлена, разбита так же, как стена щитов, на которую мы бросились. Началось столпотворение: сыны Всех Людей безжалостно истребляли тех, кто пытался отнять у них землю и свободу.

И пока я пожинал жизни, впереди я увидел свою цель: Орлов. Они все еще реяли в вышине, возвышаясь над резней. С жестокостью, превосходившей все, что я творил в последние дни, я прорубал к ним путь, окруженный своими воинами, пока ливень размывал кровь, брызжущую на наши предплечья и лица. Мы прорезали последнюю шеренгу и увидели Орлов в окружении охраны — около двухсот человек. Но это нас не испугало, ибо мы знали, что скоро нас станет намного больше, ведь строй легионов распадался на глазах. Я не остановился, а бросился на мрачных людей, готовых отдать жизни, защищая священные символы, врученные им самим Августом. Мы сходились с ними, пока за нашими спинами творилась великая бойня; и тут сверху, словно в знак одобрения, Громовержец снова взмахнул молотом с чудовищным грохотом, от которого содрогнулась земля под нашими ногами. Окрыленные таким знаком божественной милости, мы не чувствовали страха — только радость, врезаясь в стену щитов. Смертоносные клинки римской машины убийства мелькали в прорехах, обрывая нити жизней многих вокруг меня. Но меня как-то щадили; мой меч, по которому струилась разбавленная дождем кровь, хранил меня, прогрызая путь сквозь железо и плоть, стоявшие между мной и моей добычей. И тут я увидел, что осталось только два Орла, и проклял человека, который опередил меня в чести первым захватить высший символ римского угнетения. Но я продолжал работать мечом, стиснув зубы, мышцы протестовали при каждом шаге или взмахе руки, подбираясь все ближе и ближе, пока охрана Орлов таяла под методичным истреблением.

***

— Так где же был ты, Айюс? — спросил Тумеликаз. — Ведь это ты исчез; моего отца все-таки никто не опередил в захвате добычи.

Раб опустил голову.

— Я пытался спасти Орла Семнадцатого, но не смог. Я видел, как твой отец прорубает себе путь туда, где стояли мы, трое аквилиферов, и его намерения были очевидны. Я знал, что все потеряно и на самом деле нас скоро прикончат. Моей единственной мыслью было спасение моей птички; моя жизнь не стоила ничего, если я не уберегу ее от вражеских рук. Был лишь один путь, дававший шанс, поэтому я сорвал птичку с древка, завернул в плащ и побежал к болоту. Вокруг меня мои товарищи пытались бежать, всякое достоинство было утрачено, но я чувствовал, что смогу вернуть хотя бы его малую толику, если сумею уйти и переправить птичку обратно за Рен; если же это окажется невозможным, я утоплю ее в болоте.

— Но ты не сделал ни того, ни другого, — произнес Тумеликаз голосом, полным презрения. — Не так ли, Айюс?

— Нет, господин, не сделал. Я попытался пересечь болото, но постоянные дожди превратили землю в вязкую жижу; ноги мои засосало, и не успел я пройти и десяти шагов, как застрял и начал тонуть. Тут сзади я услышал крик. Я замер, ибо знал этот голос, я слышал его много раз прежде: это был голос Эрминаца. Я обернулся, и вот он — само воплощение ужаса, с ног до головы забрызганный кровью, стекавшей с него ручьями, в окружении воинов, двое из которых держали птичек других легионов.

— Марк Айюс, принеси мне этого Орла, и я избавлю тебя от костра! — крикнул он мне.

Я попытался двигаться вперед, потому что ни за что не отдал бы свою птичку врагу добровольно. Он увидел, что я не собираюсь подчиняться, и послал за мной двоих воинов. Они знали тропы в болоте; они ползли, а не шли. Я запаниковал и попытался утопить Орла в трясине, но они настигли меня слишком быстро; они достали его и вытащили меня, чтобы я стал пленником Эрминаца. И так как я не покорился, я знал, что мне уготованы костры их богов.

— А ты, Тибурций? — спросил младший брат с выражением интереса, а не презрения. — Как ты пережил захват твоего Орла?

Тумеликаз кивнул своему рабу, давая разрешение говорить.

— Они налетели на нас сквозь дождь, врубаясь в первую и вторую центурии первой когорты Восемнадцатого, которые должны были нас защищать; но ничто не могло уберечь нас от той ярости, что наконец настигла нас после четырех дней изматывания. Мы были обречены. Айюс исчез, и когда я повернулся к Грапту, аквилиферу Восемнадцатого, стоявшему рядом, он выхватил меч и, не мешкая, вогнал его себе в глотку. Ноги его подогнулись, и кулак, сжимавший древко птички, заскользил вниз, пока жизнь покидала его, унося с собой и его честь. Орел Восемнадцатого упал вперед, в грязь, и в тот же миг огонь прожег мое бедро; я посмотрел вниз и увидел древко дротика, дрожащее в мякоти левой ноги, и почувствовал, как валюсь набок — нога подломилась. Инстинктивно я схватился за рану обеими руками, а затем, поняв, что наделал, потянулся вверх и поймал древко птички. В отчаянии я попытался опереться на Орла, чтобы встать, но среагировал слишком поздно и рухнул, распластавшись в грязи, которая залепила мне глаза. Когда я протер их, все, что я мог видеть перед собой, — это штаны и кожаные сапоги врагов, перепрыгивающих через тела моих товарищей и несущихся ко мне. Я попытался нащупать меч, чтобы уйти тем же путем, что и Грапт, и сохранить честь, но когда я попытался встать на колени, чтобы выхватить его, удар в левую сторону головы отправил меня в небытие. Когда я очнулся...

— Достаточно, — прервал Тумеликаз. — Мы разберем то, что случилось, когда ты очнулся, в свое время. — Его улыбка не коснулась глаз, когда он повернулся к римлянам. — Мой отец захватил Орлов трех легионов, а в следующий час забрал и все остальные штандарты: всех когорт, центурий, а также изображения Императора и эмблемы легионов. Он также взял в плен более тысячи человек, включая двадцать четыре центуриона, девять трибунов, еще одного префекта лагеря и, конечно, двух моих рабов. Помимо них, там было около трехсот женщин и детей и полсотни погонщиков мулов — все, что осталось от обоза. Я бы удивился, если бы больше пары сотен человек сумели прорваться через наши линии или болото. Когда раненых врагов прикончили и оставили лежать там, где они упали, мы собрали яички павших вместе с их кольчугами, мечами и любыми другими полезными вещами — хотя недавно введенные пластинчатые доспехи, выданные немногим, мы не брали, нам от них не было толку. Наших мертвых собрали вместе с их оружием, чтобы с почестями отнести женам и матерям для омовения и погребения. Вскоре начали прибывать всадники из всех общин, которые умоляли Вара оставить гарнизоны: все они были вырезаны, как и любой торговец или чиновник, все еще находившийся на нашей земле. Римская оккупация Великой Германии за четыре дня превратилась в несколько десятков беглецов — или так мы думали. Но одна вещь пошла не по плану, и мы услышим об этом после того, как Тибурций расскажет нам, что он услышал и увидел первым, когда к нему вернулось сознание.

— «Это отучит тебя шипеть, мелкая гадюка», — вот под какие слова я очнулся, — произнес Тибурций ровным, лишенным эмоций голосом. — За этим последовал молящий вой, перешедший в булькающее хрипение; я открыл глаза и увидел Марцелла Ацилия, трибуна с широкой полосой из моего легиона. Он был голым и харкал кровью, пока его вытянутый язык держали перед ним. Из его глаз текли слезы — слезы боли, ярости и скорби, а также стыда за то, что он их проливает. Должно быть, все эти чувства проносились в голове юноши, когда он осознал, что больше никогда не заговорит, если вдруг случится невероятное и он переживет этот день. Но было очевидно, что он не выживет, ибо он был офицером, а их отбирали для особого обращения. Парень в ужасе уставился на иглу и дратву, заменившие его язык, который теперь валялся в грязи перед ним. Его голову запрокинули, челюсти сжали, а руки, связанные за спиной, рвались на волю; но нет, он был надежно схвачен. И будучи беспомощной, лишенной языка жертвой, он терпел, как игла проходила через его нижнюю губу, а затем через верхнюю; нить туго натягивали и завязывали узлом, прежде чем игла вонзалась снова. Стежок за стежком, тугой и точный, пока рот парня не оказался зашит плотно, как бурдюк с вином, и он с трудом пытался дышать через забитые кровавой пеной ноздри. Затем они отрезали ему яички.

В таком состоянии его и потащили к кострам.

Другой молодой трибун из моего легиона, Целий Кальд, в ужасе наблюдая, как его оскопленный соратник корчится в пламени, обрушил цепь, сковывавшую его запястья, на свою голову с такой силой, что череп раскололся, и он умер почти мгновенно.

Лишь много позже я узнал, что мы находились на вершине холма, который они называют Меловым Великаном; то самое место, где мы сейчас. Эта поляна и древний дуб — священное место в преданиях германцев; они сложили все захваченные штандарты вокруг дуба и развели костры по периметру поляны; рядом с каждым стоял алтарь. Жрицы, пронзительные и свирепые, выкрикивали заклинания богам этой земли, пока жрецы приканчивали жертв на каменных плитах, забирая их головы, чтобы развесить на ветвях вокруг поляны и на дубе в центре. Это были счастливчики; или, вернее, вторые по удачливости — самыми везучими оказались те, кто пал за четыре дня битвы. Что до меня, я бы сам лег под нож на алтаре, будь у меня выбор между ним и огнем. Об огне я слышал рассказы, но никогда не видел воочию. Огонь — это поистине ужасно. Они строят плетеную клетку в форме человека и загоняют жертву внутрь. Затем его поднимают с воплями на системе блоков, пока клетка не окажется высоко над пламенем. Огонь раздувают, чтобы жар усилился — не настолько, чтобы поджечь плетеные прутья, тщательно вымоченные в воде, но достаточно, чтобы жечь кожу. Жертва медленно запекается, визжа в агонии, моля о милосердии; но милосердия не будет, ибо с чего бы им лишать богов дара в благодарность за такую победу? Я смотрел, как того юношу затаскивают в его плетеного человека; из его зашитого рта не доносилось ни звука, кроме утробного рычания в глотке, а ноздри пузырились кровавой слизью. Его подняли вверх и поместили над огнем, и я смотрел, смотрел, как медленно плавились его ступни, как скукоживалась и обугливалась кожа на ногах; его, ну, его... — Тибурций замолчал, качая головой при воспоминании. — Его... просто усохло. В этот момент его мука стала такова, что желание кричать разорвало ему губы, и разодранным ртом он взмолился Юпитеру о спасении.

Но Юпитера не было в том темном лесу в тот день; и никогда он сюда не придет. Юпитер — бог Рима, бог города. Здесь, на севере, в лесах Германии, правят другие боги, и они не знают милости к Южному Человеку, который предпочитает упорядоченные виноградники, сады и поля вокруг городов с регулярными рынками, храмами и судами, где чиновники имеют власть собирать налоги и вершить суд. Боги Германии не понимают такого образа жизни, любя вместо этого своих сыновей, сынов Всех Людей, живущих свободно в темных чащах, поклоняющихся в рощах и рассказывающих сказки леса, восхваляя то, что для Южного Человека не означает ничего, кроме страха.

— И это не только германцы, — заметил Тумеликаз, — это все народы севера, включая Британию, как вы узнаете, если я помогу вам получить то, что вы ищете.

Вид римлян, с тревогой переглядывающихся друг с другом, позабавил его, хотя он и не подал виду; впрочем, он знал, что сказал правду.

— Но довольно о страхе Южного Человека перед лесом, который мы, северяне, так любим; Айюс, читай о его страхе перед огнем.

Айюс откашлялся, словно пытаясь оттянуть чтение следующего отрывка как можно дольше. В конце концов, у него не осталось выбора, кроме как начать.

***

Радость, кипевшая во мне, росла с каждой новой жертвой, кричащей в огне, и с каждой новой головой, повешенной на ветку. Священный дуб в центре поляны теперь был увешан подношениями нашим богам, а костры шипели от жира. Никто из офицеров не встретил смерть достойно: над пламенем они молили и вопили, не заботясь о своем достоинстве. Но это соответствовало моим намерениям, ибо я задумал сохранить двух пленников для целей этих мемуаров, и мне нужен был способ привязать их ко мне навеки. Я приказал привести ко мне двух захваченных аквилиферов и наслаждался видом этих некогда гордых мужей, стоящих на коленях в грязи.

— Вы видели наши костры и знаете, что вас ждет, не так ли? — спросил я.

Они не поднимали глаз от земли и молчали.

— Не так ли?! — крикнул я.

— Знаю, — ответил аквилифер Семнадцатого, Марк Айюс; голос его был тих, а взгляд отведен.

— И я тоже, — подтвердил его товарищ из Девятнадцатого, Гай Тибурций.

— И на что вы готовы, чтобы избежать этой участи?

Они переглянулись.

— На все, господин, — сказал Айюс, заставив меня презрительно усмехнуться тому, насколько покорным он стал всего за несколько часов. — Мы потеряли свою честь вместе с нашими Орлами; мы должны были умереть, защищая их.

— Меня не интересуют ваши мотивы, никчемные твари. Просто скажите мне вот что: если я дам вам выбор между кострами и жизнью, чтобы служить мне и моей семье до конца ваших дней, дав клятву никогда не пытаться сбежать и не убивать себя, — что вы выберете?

Они снова переглянулись; на этот раз заговорил Тибурций:

— Мы будем служить тебе, господин.

Я посмотрел на них с отвращением, а затем ударил каждого ногой в грудь, так что они повалились на спину в грязь.

— Я сообщу вам свое решение в свое время, — сказал я, уходя прочь, прекрасно зная, что позволю им жить, чтобы они записали историю моей жизни и моей ненависти к их роду.

***

— Это всегда моя любимая часть, — прокомментировала Туснельда из теней шатра. — Видеть, как римлянин читает вслух о своем унижении от руки моего мужа, — это греет мне сердце после всей боли, что причинил мне Рим. Никчемные твари; как верно. И все же я никогда не знала никого, кто добровольно пошел бы на костер, и не хотела бы судить, что сделала бы я на их месте. Но, как бы то ни было, помнится, именно в этот момент я вошла в историю Эрминаца. Он видел меня раньше, как уже упоминал, когда я прибыла в дом его отца с моим отцом, предателем Сегестом. — Она сделала паузу, чтобы сплюнуть на землю. — Я же его не видела, или, если и видела, то не заметила. Но победа и власть — величайшие афродизиаки, и когда я прибыла на это место с матерью после битвы, чтобы молить за жизнь моего отца, я увидела его впервые по-настоящему. И это толкнуло меня в самое сердце — такова была власть, исходящая от него в ореоле победы. Он уходил прочь от двух римлян, которых только что пинками повалил на землю, и наши глаза встретились; хотя я была помолвлена с другим, в тот миг я поняла, что должна заполучить его, и только его.

— Я сказала матери: «Я буду молить Эрминаца о жизни отца; думаю, я смогу найти к нему иной подход».

«Ты, пожалуй, права, дитя, — ответила она. — Эрминац любит меня так же мало, как и Сегеста».

Оставив мать у входа на поляну, я приблизилась к Эрминацу; сердце мое колотилось, но я стояла перед ним с высоко поднятой головой, молясь, чтобы дрожь или какой-либо другой внешний признак не выдали того, как от вожделения у меня повлажнели бедра. Попроси он меня — я бы легла на спину и раздвинула ноги прямо здесь и сейчас, среди костров и жертвоприношений. Но наш первый разговор сложился иначе.

— Господин мой, Эрминац, — произнесла я, удерживая его взгляд и тая внутри от красоты его глаз. — Я пришла...

— За жизнью отца? — спросил он, угадав мою цель; его взгляд был пронзительным, но в тот момент я не знала и даже не смела надеяться, что это потому, что он чувствует ровно то же, что и я.

— Истинно так, господин, — ответила я. — Я знаю, что он пытался предать тебя и...

Он снова прервал меня, чем удивил.

— Я дарую её тебе. Забирай его.

Мгновение я смотрела на него, ошеломленная.

Он рассмеялся, и этот звук заглушил крики людей, приносимых в жертву; это был не злой смех, а, напротив, радостный: смех, от которого мое и без того бешено стучащее сердце забилось еще быстрее, и мне захотелось петь и танцевать даже в этом месте смерти. Для меня это была музыка, и я знала, что он всегда будет делать меня счастливой, если только я смогу быть с ним, а не с Адгандестрием, с которым была помолвлена.

— Но ты должна сделать кое-что для меня взамен, Туснельда, — добавил он.

— Всё, что угодно, — ответила я совершенно искренне.

Он снова рассмеялся.

— Осторожнее с обещаниями, Туснельда.

Я улыбнулась.

— Я всегда осторожна.

— Тогда вот чего я желаю... — Но нет, лучше услышать это со стороны Эрминаца; продолжай, Айюс.

***

— Я всегда осторожна, — сказала она.

В этот момент я понял, что она чувствует то же самое, и после стольких смертей на душе стало легко.

— Тогда, Туснельда, пообещай мне вот что: придерживайся своих планов, пока я не попрошу тебя изменить их.

Я заглянул глубоко в синие омуты, которые так пленили меня, и на мгновение мы обменялись заговорщической улыбкой: она поняла и сделала меня счастливейшим из мужчин. Я повернулся и, отыскав Вульферама, сказал:

— Передай предателя Сегеста в руки его дочери.

Уходя прочь мимо дуба в центре поляны, я спустился с холма обратно к месту бойни, ибо мне оставалось сделать последнее дело, пока я ждал вестей от Альдгарда. Взяв свой шлем, я отстегнул маску и вырыл яму в пропитанной кровью земле; я больше никогда не буду скрывать свои варварские черты, как пошутил Луций, когда дарил ее мне. Теперь я был свободен от Рима, и мне больше не нужно было скрывать свои истинные чувства к нему. Я похоронил подарок Луция на поле поражения Рима, чтобы окончательно разорвать все связи с ненавистным захватчиком. Я не отомстил за убитого друга и знал, что никогда не смогу этого сделать, и, засыпая маску землей, молил его тень простить мне эту неудачу. Тепло, разлившееся внутри, подсказало мне, что он понял; я знал, что, хоть он и не одобрил бы моего успеха, он не мог не восхититься величием жеста.

Я улыбнулся воспоминаниям о Луции, увидев приближающегося Альдгарда с четырьмя воинами, которые несли тело; радость моя возросла, ибо я понял, что он преуспел в порученном деле.

— Где вы его нашли?

Альдгард посмотрел на тело, хмыкнул и сплюнул на него.

— Они пытались закопать его под тушей мула.

— Поставьте его на колени и заломите руки назад, — приказал я несущим тело воинам, обнажая меч.

Они позволили ногам трупа опуститься на землю, а затем потянули за запястья, отводя руки назад так, что мертвец стоял на коленях, прижав грудь к бедрам и свесив голову.

С въевшимся гневом, накопленным за годы вынужденного изгнания, я взмахнул мечом. Клинок пропел в воздухе и отсек голову Публия Квинтилия Вара, первого и последнего римского наместника Великой Германии — человека, которому я когда-то спас жизнь.

— Вели сохранить её в кедровой смоле, Альдгард, а затем я хочу, чтобы ты лично отвез её Марободу к маркоманам; скажи ему, что я посылаю это в знак доброй воли. Если он будет охранять границу по Данувию, пока я делаю то же самое на границе по Рену, то вместе мы сохраним Германию свободной; но чтобы оставаться свободными, мы должны быть едины. Если мы будем грызться между собой, Рим воспользуется нашей разобщенностью и снова навяжет нам свою волю. Скажи ему, Альдгард, что я желаю видеть единую Великую Германию.

— С тобой в роли царя? — раздался презрительный голос за моей спиной, прежде чем Альдгард успел ответить.

— Нет, Адгандестрий, — ответил я, поворачиваясь к царю хаттов, — с тем, кого мы решим поставить над всеми нами как царя.

— Раньше об этом речи не шло; ты ясно сказал, что не пытаешься править нами.

— Я и не пытаюсь, Адгандестрий; я лишь пытаюсь сохранить Германию в безопасности: её культуру, язык, законы, богов — всё это, чтобы у нас было германское будущее наравне с латинским.

— Но если бы тебя попросили стать царем единой Германии, ты бы согласился, не так ли?

Я не мог отрицать этого, но и не мог признать; я повернулся к Альдгарду.

— Ступай! И встреть меня в Гарце через две луны с его ответом.

— Да, мой господин.

— Видишь, Эрминац, люди уже называют тебя «мой господин», — заметил Адгандестрий, глядя вслед Альдгарду, уносившему голову Вара за ухо. — А когда они начинают так делать, остается лишь маленький шаг до того, чтобы ты на самом деле стал их господином, а этого я не могу и не стану терпеть. Мы внесли свою лепту в битву, и потому я увожу своих воинов домой сейчас, пока у кого-нибудь из них не сложилось впечатление, что их господин — ты, а не я.

Он уставился на меня со жгучей ненавистью, которую я вернул ему сполна, презирая его за явную готовность поставить личные амбиции выше блага нашего Отечества, и в то же время понимая его, ибо таков был обычай нашего народа, и так было всегда.

Мы сверлили друг друга взглядами с таким напряжением, что я почти вздрогнул, когда незаметно подошедший Энгильрам сказал:

— Эрминац, есть вести от моих людей к югу от Тевтобургского леса: им не удалось уничтожить римский гарнизон в Ализоне.

***

— Ализон, — задумчиво произнес Тумеликаз, глядя в потолок и вытянув ноги перед собой. — Какой это был обоюдоострый меч.

— Что вы имеете в виду? — фыркнул старший брат. — Ализон был единственным, что давало нам толику гордости во всей этой катастрофе. Луций Цедиций, примипил Восемнадцатого легиона, поставленный командовать гарнизоном Ализона на реке Лупии, бросил вызов твоему отцу и в итоге вывел своих людей из Германии. Это, несомненно, меч, заточенный лишь с одной стороны, и ранит он только Арминия.

Тумеликаз пробормотал что-то своим рабам, прежде чем снова повернуться к римским гостям.

— На первый взгляд вы правы, римлянин: Цедиций действительно спас свой гарнизон, а также многих римских гражданских, искавших там укрытия. И да, это можно расценить как удар по престижу моего отца, но на самом деле он был за это весьма благодарен, потому что это выиграло ему время и дало оправдание, в котором он политически отчаянно нуждался.

— Оправдание? — воскликнул младший брат. — Зачем ему нужно было оправдание перед своими соотечественниками?

— Это мы увидим в следующем отрывке. Тибурций, читай с того места, о котором я только что говорил.

***

Прошла ровно одна полная луна с тех пор, как я снес голову Вара с плеч, и мои херуски вместе с бруктериями стояли лагерем вокруг деревянных стен Ализона уже двадцать дней. Несмотря на мои мольбы остаться и завершить начатое до конца, другие племена разошлись по своим землям, унося с собой добычу, которую они заслужили, и трофеи, которые мы захватили. Среди них были три Орла и три эмблемы легионов, которые я распределил между племенами втайне, вместе со штандартами когорт, так что никто не знал, что получили другие.

Погода смягчилась и стала мягче, но дождей все еще хватало, чтобы лишить наши стоянки всякого уюта. Общая численность двух племен составляла менее четырех тысяч, ибо многие воины вернулись к семьям, довольные достигнутой победой и готовые хвастать своим участием в ней у костров с наступлением темноты.

С такими поредевшими силами мы предприняли множество штурмов стен, но каждый был столь же безуспешен, как и предыдущий. Я размышлял о причинах провала последней атаки, когда из крепости донеслись крики; несколько мгновений спустя ворота отворились, и наружу выгнали группу из примерно тридцати воинов. Они выли и держали руки в воздухе, демонстрируя вымазанные смолой обрубки, которые теперь украшали их вместо кистей. Они бежали мимо рядов насаженных на колья римских голов — напоминания осажденным о том, что их ждет, — и врывались в наш лагерь, в ужасе глядя на увечья, что отравят остаток их жизней.

Когда их культи перевязали, а пережитое потрясение утихло настолько, что к ним вернулся дар речи, мы с отцом расспросили их о положении дел в римском гарнизоне.

— У них достаточно еды, чтобы продержаться до прихода подмоги, — сказал мне старший из группы, не в силах оторвать взгляд от ужаса на концах своих рук. — Цедиций, командир, водил нас по складам, чтобы показать, как хорошо они запаслись зерном, солониной и капустой, вдобавок к колодцу, который дает вдоволь свежей воды.

— Как их боевой дух? — спросил я.

— Хорош; они не голодают, у них есть женщины, и они сохранили дисциплину. Все разговоры только о подмоге, которая, по их словам, вот-вот придет; никто не отчаивается и не готовится к смерти. Даже те два десятка беглецов, что выбрались из Тевтобургского леса, пребывают в неплохом расположении духа, особенно после того, как Цедиций позволил им орудовать тесаками, лишая нас рук в отместку за своих павших товарищей.

Отец посмотрел на меня с тревогой.

— Если они получат помощь, у них будет неплохой шанс добраться до Рена.

Я обдумал это мгновение.

— А так ли это плохо?

— Это даст им малую толику победы после столь тяжкого поражения.

— Знаю; но так ли это плохо?

Он нахмурился, не понимая хода моих мыслей.

— Я имею в виду, если они почувствуют, что спасли хоть крупицу чести, какой бы малой она ни была, они, возможно, будут менее склонны сразу же возвращаться, чтобы мстить за Вара. Особенно после того, как выжившие начнут рассказывать свои истории о разгроме в Тевтобургском лесу. Римляне очень суеверны и не питают любви к лесам; страх перед чащами будет расти по мере того, как рассказы о нашей дикости станут обрастать преувеличениями при пересказе. Это вполне может выиграть нам время до неизбежной попытки возмездия; время, чтобы объединиться и организоваться.

— Ты предлагаешь их отпустить?

— Я предлагаю вот что: когда придет подмога, мы используем это в своих интересах. И по другой причине тоже: они, вероятно, придут с достаточными силами, чтобы отбиться от нас и бруктериев, так зачем тратить жизни хороших людей, пытаясь остановить неизбежное? Если бы мне удалось сохранить союз, это была бы другая история: мы могли бы отступить, а затем обрушиться на них на обратном пути к Рену, как сделали с Варом. Но теперь я могу использовать эту неудачу как пример того, что случается, когда каждое племя печется только о собственных интересах. Это может быть нам на руку, отец, очень даже на руку.

И так мы оставили для вида небольшие силы осаждать крепость, а сами отошли на милю или около того к западу и стали ждать, пока римляне сделают свой ход.

Ждать пришлось недолго. Погода снова сыграла свою роль в моей истории, явив еще одно доказательство мощи Громовержца. Ночное небо раскололось от ударов молота Донара, и дождь хлынул сплошной завесой, плотнее, чем когда-либо за последний месяц. Люди забились в любые укрытия, какие только могли найти, и ждали, пока утихнет гнев Божий. Буря была такой силы, что римский побег заметили, только когда они миновали третий пост; они выскользнули под прикрытием непогоды. Я вознес молитву благодарности Громовержцу и пообещал ему немного римской крови за то, что он дал мне способ выпустить гарнизон так, чтобы они ничего не заподозрили. Я поднял своих воинов, и они начали вводить себя в боевое безумие, пока ряды легионеров маршировали с гражданскими в середине строя, укрытые грязной ночью. А затем мы услышали вдалеке рога, трубившие сигнал к ускоренному маршу, — звук приближающейся подмоги. Когда хвост уходящей колонны покинул крепость, я позволил своим людям наброситься на него, но лишь настолько, чтобы Цедиций подумал, что едва унес ноги и что, не подоспей подмога вовремя, он бы вовсе не выбрался. После того как мы пожали около сотни жизней, я медленно оттянул своих людей назад, мы разорвали контакт, и римляне исчезли на западе под проливным дождем. То, что рога, трубившие о прибытии подмоги, были на самом деле рогами самого гарнизона, разыгравшего хитроумную уловку, я узнал лишь позже, и это только добавило мне удовольствия от моей хитрости. Ведь Цедиций, должно быть, искренне верил, что перехитрил меня, и ни на миг не допускал мысли, что в дураках остался именно он.

С уходом Цедиция и его гарнизона последний живой свободный римлянин покинул нашу землю, и мне пришло время готовиться к тому, что, как я знал, непременно наступит. Не зря я провел все эти годы среди римлян: месть придет так же верно, как смерть следует за жизнью. Вопрос был лишь в том, сколько нам придется ждать, и как мы будем сопротивляться, когда она придет.

Настало время решать, как мы распорядимся своей свободой: будем грызться между собой или готовиться отразить Рим, когда он вернется мстить. С этими мыслями я распустил армию и вернулся в Гарц ждать Альдгарда с посланием от Маробода; он прибыл через два дня после моего возвращения, и его новости не сулили ничего хорошего для будущего Германии.

— Маробод, похоже, думает, что может использовать поражение Вара, чтобы выторговать у Рима условия получше, — сказал мне Альдгард вскоре после прибытия, сидя за столом в моем длинном доме у пылающего очага; он осушил свой рог с элем и наполнил его снова. Покрытый дорожной грязью, он примчался прямо из земель маркоманов, отказавшись от возможности отмыться, прежде чем сообщить свои вести.

Я отрезал кусок копченого сыра и передал ему.

— Пообещав не совершать набеги через Данувий, пока Рим наносит удар через Рен?

Альдгард вгрызся в сыр и спросил с набитым ртом:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сделал бы то же самое на его месте, если бы думал только о своем положении, а не о Германии в целом. Рим с радостью подпишет с ним сейчас мирный договор на чрезвычайно выгодных условиях — вероятно, ему даже не придется платить никакой дани вовсе, — лишь бы высвободить пару легионов из гарнизона на Данувии и перебросить их на север, к легионам на Рене, когда они придут за своим возмездием.

— Именно об этом он сейчас и ведет переговоры с Тиберием; он отослал голову Вара Августу в Рим, чтобы показать свою добрую волю и неодобрение твоих действий. Я удивлен, что мне позволили остаться в живых, так сильно он жаждет стать лучшим другом Рима.

— На время. Как только внимание Рима переключится на нас здесь, на севере, он позволит своим людям совершать набеги за скотом и рабами через реку. Я ожидал от него большего: я надеялся на союз или, по крайней мере, на обещание держать легионы Данувия занятыми в ближайшие пару лет. — Я с силой хлопнул ладонью по столу. — Коварный ублюдок!

— Ты сам сказал, что поступил бы так же при этих обстоятельствах.

— Я бы так и сделал; так поступил бы любой из царей любого племени до того, как мы одержали столь полную победу. Но теперь, когда Отечество свободно от захватчиков, несомненно, лучше обеспечить сохранение этой свободы, а не облегчать Риму возвращение. Меня злит именно близорукость политики Маробода: если Рим сумеет вернуть земли вплоть до Альбиса, то и его владения в Бойгеме окажутся под угрозой.

— Так что же нам делать? Отправить к нему посольство и надеяться переубедить его?

— Слишком поздно; условия договора, должно быть, уже согласованы, и подпишут его, вероятно, весной. — Я замолчал, размышляя, и подлил себе и Альдгарду еще эля из кувшина. — Полагаю, это говорит нам об одном: карательного похода в следующем году не будет.

— Почему ты так решил?

— Если договор подпишут не раньше следующей весны, они не рискнут перебрасывать гарнизонные легионы до лета, а значит, на Рене они окажутся только к осени. Для кампании в следующем году будет уже поздно. Возможно, Маробод все-таки оказал нам услугу, позволив Риму собраться с силами перед нападением; сборы требуют времени, и это время мы можем использовать для подготовки. Разошли гонцов всем царям севера, пригласи их в Калькризе на день летнего солнцестояния в следующем году; там мы решим нашу судьбу.

Но прежде чем встретиться с царями, мне нужно было закончить...

***

— Извечная беда германских народов, — произнес Тумеликаз, прерывая Тибурция. — Неспособность действовать сообща. Именно умение сотрудничать делает вас, римлян, столь грозными. Стоит помнить, что вы состоите из римлян, этрусков, кампанцев, самнитов...

— И сабинян, — добавил младший брат.

— Истинно так. И еще множества племен Италии, и все же мир видит лишь римлян.

— Мы прошли через множество войн, чтобы этого добиться, — заметил старший брат.

— Верно, но сто тридцать лет назад ваши латинские союзники воевали против вас за право получить ваше гражданство, чтобы стать такими, как вы. Представьте: сражаться с врагом ради того, чтобы он тебя поглотил! Я не могу вообразить, чтобы хатты сражались с херусками за честь стать частью нашего племени. Объединить племена, чтобы мы считали себя Всем Народом, — таково было мечтание моего отца, и он умер, зная, что эта цель недостижима. Я усвоил от него горькую правду и не разделяю этой мечты. — Он повернулся к Туснельде. — Но я прервал чтение как раз перед твоей частью истории, матушка; прошу прощения. Тибурций, продолжай с того места, где остановился.

***

Но прежде чем встретиться с царями, мне нужно было закончить одно незавершенное дело.

Как родственникам Сегеста, мне и моему отцу подобало присутствовать на свадьбе его дочери, что бы между нами ни произошло. Поэтому, когда следующей весной, как раз перед временем Ледяных богов, Адгандестрий прибыл в Гарц, чтобы забрать невесту, я позаботился о том, чтобы быть там. Задуманное мною было дерзким в высшей степени — еще один широкий жест, которым гордился бы Луций, и который должен был навеки сделать Адгандестрия и Сегеста моими врагами.

Адгандестрий въехал в Гарц с двумя сотнями своих воинов; они были в праздничном настроении, с гирляндами, привязанными к наконечникам копий и шлемам, и украшениями на конской сбруе. Наши люди приветствовали их криками, пока они поднимались все глубже в гряды холмов, что составляли сердце земель херусков, и казалось, что между двумя племенами, объединенными победой над Римом, воцарился мир. В последний раз хатты приходили сюда в таком количестве с набегом за год до моего возвращения; теперь же они явились с дружбой — или так они думали.

Адгандестрия, как и подобало царю хаттов, принял мой отец и устроил пир в своем длинном доме для него и его свиты. Из-за нашей взаимной неприязни нас усадили по разные концы высокого стола, и за весь вечер мы обменялись лишь короткими кивками. На следующий день, отоспавшись утром после неизбежного похмелья, Адгандестрий повел своих людей на юго-восток к поселению Сегеста; мой отец и я вместе с нашими домочадцами последовали за ними пару часов спустя.

Я не видел Сегеста с тех пор, как Туснельда вымолила его освобождение на поляне на вершине Калькризе. Он отверг все предложения примирения от моего отца и дяди Ингвиомера, швырнув их великодушие им в лицо, несмотря на то, что именно он пытался предать нас Вару и с радостью бы смотрел на нашу казнь. Он даже не пригласил нас на свадьбу, что ясно выразилось в том, как он приветствовал моего отца.

— У тебя хватает наглости являться на свадьбу моей дочери! — прокричал Сегест, увидев, как мы въезжаем в ворота его поселения.

Отец подождал, пока спешится, прежде чем ответить:

— Как царь херусков, я имею право ехать куда пожелаю на этой земле. И знаешь ли ты почему, Сегест?

Двоюродный брат отца нахмурился, но не мог отрицать правды, на которую намекал отец.

— Потому что теперь она свободна от римлян?

— Браво, кузен. Но будь по-твоему, мой сын был бы распят как предатель Рима, а мы так и остались бы провинцией. Но сегодня мы оставим все это в прошлом и будем праздновать.

Он встал перед Сегестом и раскрыл объятия.

Вокруг воцарилась полная тишина, пока двое мужчин смотрели друг на друга.

Нехотя Сегест шагнул вперед и позволил кузену обнять себя; его люди и наши разразились приветственными криками, когда они похлопали друг друга по спинам. Ингвиомер тоже обнял заблудшего родственника, а затем настал мой черед. Я соскользнул с коня и подошел к человеку, который всего несколько месяцев назад пытался выдать меня Вару.

Сегест попятился при моем приближении.

— Этого я сделать не могу.

Я холодно улыбнулся, прищурив глаза.

— Боишься, что твои друзья в Риме узнают, как ты обнимаешь творца их поражения?

— Тебе здесь не рады, Эрминац. Какие бы причины ты себе ни придумал, тебе не рады на свадьбе моей дочери.

— Не беспокойся об этом, Сегест; на свадьбе меня не будет. Я лишь подкреплюсь и уеду, раз уж прием оказался столь невежливым. Ты ведь не стал настолько невоспитанным, чтобы отказать путнику в еде и питье?

Выражение его лица говорило о том, что он с удовольствием отказал бы мне, но не мог сделать этого на глазах у стольких людей.

— Бери что хочешь и убирайся.

— Благодарю за столь любезное предложение, Сегест; я воспользуюсь им сполна, будь уверен.

Пир был устроен снаружи длинного дома Сегеста, за множеством столов, окружавших дуб в центре поселения. Его ветви украсили лентами, свисающими до земли, и дым от кострищ, где целиком жарилась дичь, клубился вокруг него. Повсюду царила атмосфера праздника: дети играли под теплым солнцем, пока их родители сидели вокруг, выпивая, беседуя и смеясь в ожидании, когда еда будет готова и начнется пиршество — церемония должна была состояться лишь после того, как все наедятся и напьются досыта, чтобы паре не пришлось удаляться на брачное ложе на пустой желудок. Воины состязались в силе, борясь или поднимая огромные камни над головой, пока рабы сновали туда-сюда, готовя угощение для своих господ. Группа музыкантов с дудками и лирами затянула веселую мелодию, и молодежь деревни начала выписывать сложные танцевальные па под дубом, держась за струящиеся с него ленты.

Я прохаживался вокруг, смакуя эту германскую идиллию и размышляя о том, как я вот-вот разрушу ее и вступлю на путь, означающий, что дружбы между хаттами и херусками больше не будет никогда. Впрочем, учитывая, что дружба эта была невозможна, пока жив Адгандестрий, мне казалось, что я ничего не теряю, но могу приобрести всё в задуманном мною деле.

— И так я вошел в длинный дом Сегеста.

***

Тумеликаз поднял руку.

— Матушка, думаю, тебе будет уместно продолжить, ибо это твой выход.

Туснельда вышла из тени.

— Я так хорошо это помню. Мать и самые знатные девы поселения одевали меня в дальнем конце отцовского длинного дома. На душе было скверно: до церемонии оставались считанные часы, и казалось, что, несмотря на сказанное на Калькризе, Эрминац не сможет изменить мою судьбу. Я ерзала, пока женщины пытались застегнуть платье и заплести косы, вплетая в них цветы; и тут в дверном проеме появилась тень, и сердце мое подпрыгнуло: Эрминац пришел за мной. Мать закричала, чтобы он убирался — мужчинам вход в длинный дом воспрещен, пока невесту готовят, — и он ушел, не сказав ни слова. Но одного его присутствия было достаточно, чтобы я поняла, чего он от меня ждет.

Я заторопилась, помогая завязывать пояс и впрыгивая в туфли, так мне не терпелось оставить мелочного душонкой Адгандестрия в прошлом. Отец устроил этот брак в надежде склонить хаттов к куда более проримской политике — той, которой я стыдилась бы сама и стыдилась бы быть орудием ее воплощения. Как он мог думать, что моей девственностью можно купить наше порабощение? Но он всегда был слабым человеком, преклонявшимся перед силой в других, ибо в себе ее найти не мог.

Довольная своим видом, я почти выбежала наружу и обнаружила, что пир уже готов, а отец ждет меня.

— Сегодня ты наполнишь меня гордостью, — сказал он, отступая на шаг и любуясь моими волосами.

— Надеюсь, отец, — ответила я, и говорила искренне, ибо действительно надеялась, что однажды он поймет: я поступила правильно.

Я взяла его под руку, и он повел меня к почетному столу во главе пиршества. Там он усадил меня по левую руку от себя, а Адгандестрий занял место справа. Мы сидели и преломляли хлеб, и отец провозгласил множество тостов за нас и наше счастье, но если его это и вправду заботило, пожалуй, ему следовало бы спросить меня о выборе мужа. После того как было осушено множество рогов, отец вдруг уставился перед собой, а затем указал на Эрминаца, сидевшего в дальнем конце столов.

— Какого дьявола ты все еще здесь? — проревел он, вскакивая на ноги и проливая содержимое рога себе на колени. — Я думал, ты сказал, что уедешь, как только подкрепишься!

Эрминац и бровью не повел на эту вспышку; все разговоры смолкли, и он оказался в центре внимания. Он нарочито медленно дожевал кусок, что был у него во рту, а затем запил его долгим, неспешным глотком эля. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он встал, перешагнул через скамью и сказал:

— Я еще не закончил подкрепляться, Сегест. Но раз уж тебе так не терпится, чтобы я убрался, я проявлю больше благородства, чем ты, выгоняя меня, и исполню твое желание. Однако есть еще кое-что, чем я хочу подкрепиться напоследок.

Он поднял руку, и появился всадник, ведущий коня. Когда тот приблизился, Эрминац вскочил в пустое седло и направил коня шагом вперед, остановившись прямо перед высоким столом.

Эрминац посмотрел сверху вниз на Адгандестрия и произнес:

— Скажи мне, каково это будет: знать, что твоя женщина думает о другом каждый раз, когда ты берешь ее?

Адгандестрий ответил ему взглядом, полным ненависти.

— Тебе лучше знать, Эрминац.

Тот ответил:

— Не знаю. Но я окажу тебе услугу и избавлю от этого унижения, хотя и сам не пойму, с чего бы мне тебе помогать.

Бросив быстрый взгляд в мою сторону, Эрминац развернул коня боком к столу.

Я среагировала мгновенно, вскочив со своего места и вскарабкавшись на стол.

— Я выбираю Эрминаца! — крикнула я, прыгая позади него, садясь верхом и обхватывая его за талию. — И пусть никто здесь не скажет, что я уехала не по собственной воле!

Мой возлюбленный развернул коня, пока вокруг поднимался рев; он пустил его в галоп, и Альдгард, второй всадник, последовал за нами. Прежде чем кто-либо успел опомниться, мы пронеслись через ворота и помчались как ветер на северо-запад. Я держалась за мужчину, которому решила посвятить остаток своей жизни, и смеялась над его дерзостью; и он тоже смеялся, ибо мы были вместе впервые и надеялись, что так будет всегда.

Однако мы не учли коварства родной крови.

— Коварство родной крови, — задумчиво протянул Тумеликаз, растягивая и выделяя каждый слог. — Как отравлены наши жизни коварством родной крови, а, матушка? Предана Германику собственным отцом и отдана Риму беременной ребенком Эрминаца — в отместку за то, что он увез тебя в день, когда ты должна была выйти за Адгандестрия. Сегест даже приехал в Рим два года спустя как гость Тиберия, чтобы смотреть, как его собственную дочь и внука — меня, рожденного в неволе, — проводят как трофеи в Триумфе Германика. Какая низость — злорадствовать над несчастьем собственной дочери, которое ты сам же и устроил из ненависти к сыну своего кузена, ставшему твоим зятем. А потом... но нет, это будет в конце истории моего отца; не будем забегать так далеко вперед. Но рассказ отца перескакивает; он прыгает на четыре года вперед, к году перед предательством моей матери. Айюс, читай.

***

Счастье — это товар, который в нашем мире достается нелегко, и хотя мы не желали никого, кроме друг друга, нам не суждено было быть вместе долго. Я все еще молюсь, что однажды мы воссоединимся, и я встречу сына, которого никогда не видел, — дар взамен нашей дочери, родившейся мертвой на второй год нашего брака; но это, пожалуй, история для другого дня.

Мое предположение, что пройдет по меньшей мере год до любого возмездия, оказалось верным; Тиберий совершил набег через Рен через два года после разгрома Вара. Однако вместо погоды на мой рассказ в этот момент повлиял другой фактор: возраст. Август старел и угасал; он отозвал своего наследника Тиберия в Рим и постановил, что граница империи должна проходить по Рену и не далее. Казалось, мы победили, и наша свобода теперь гарантирована. И это было как нельзя кстати, учитывая, что встреча царей, которую я созвал на Калькризе, закончилась ничем: никто не желал признать меня вождем единой Германии, а подходящей альтернативы, приемлемой для всех, найти не удалось. Но указ Августа означал, что нужда в единстве отпала. Рим, теоретически, больше не вернется, а значит, мы вольны вернуться к прежнему укладу жизни. И три года мы так и делали.

Мятеж легионов на Рене при восшествии Тиберия еще больше укрепил наше чувство безопасности, и потому настоящим потрясением стала весть, пришедшая в октябре того же года: земли марсиев разорены новым римским полководцем на севере, моим старым знакомым Германиком. Тысячи были преданы мечу, а Орел Девятнадцатого возвращен. Скорость кампании захватывала дух и застала всех врасплох. Но время года играло нам на руку — если бы мы успели собраться. Октябрь бывает суровым на северной равнине вдоль Лупии, и был хороший шанс обрушиться на армию Германика, когда она будет отступать на свои базы на западном берегу Рена; второй Тевтобургский лес был возможен.

Я разослал послания всем царям, умоляя их прийти к Лупии, и выступил с теми воинами, которых успел собрать за столь короткое время. Имея менее трехсот человек — но с обещанием подкреплений — я подошел к крепости Ализон в южных землях бруктериев и обнаружил, что то, что мы оставили в руинах, было отстроено заново. Там меня не встретил никто, кроме Энгильрама с четырьмя тысячами его людей; против нас стояли четыре неполных легиона и столько же ауксилариев. Но битва не входила в планы Германика: погода испортилась, земля размокла, зима была на пороге, и он отступал. Столь ничтожная сила, как наша, не стоила тех немногих жизней, что потребовались бы для нашего разгрома, и потому он отошел по дороге, зная, что я бессилен его остановить.

— Больше никто не придет, — сказал Энгильрам, пока мы провожали взглядом исчезающую из виду последнюю когорту. — Марсии слишком потрепаны, а остальные северные племена опасаются дарить тебе еще одну победу над Римом.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Дарить мне еще одну победу? Разве это не наша общая победа?

— Адгандестрий видит это иначе; это он действовал против тебя, заставляя других бояться твоих амбиций.

— Этот близорукий, мелочный...

— Обиженный и униженный гордец, — перебил Энгильрам. — Ты был неправ, когда увел у него Туснельду столь публично.

— Прав или нет, но неужели возможность пролить римскую кровь не перевешивает его гнев на меня?

— Ты знаешь, что такого не бывает. Но в ближайшие годы представятся и другие случаи; Германик вернется, и эта реальность вразумит некоторых наиболее прагматичных царей. Тогда, возможно, ты добьешься некоего единства; а пока мои воины будут терзать их всю дорогу до Рена, просто чтобы они знали: у нас все еще есть зубы.

Я поблагодарил старого царя бруктериев и, проклиная вероломство Адгандестрия, вернулся в Гарц.

Но у богов есть свои способы смирять гордецов, ибо в следующем году мишенью стали хатты; однако меня там не было.

***

— Мой отец, Сегест, явился в наше поселение после летнего солнцестояния, пока Эрминац был в отъезде, — произнесла Туснельда, резким жестом руки заставив Айюса замолчать. — Он пришел под ветвью перемирия, заявив, что хочет поговорить со мной. Я не придала этому значения, так как не разговаривала с ним с того дня, как Эрминац увел меня у него из-под носа четыре года назад. Ему и его эскорту позволили пройти через ворота; воинов вокруг было мало, так как большинство сопровождали моего мужа, который объезжал танов, симпатизировавших проримской позиции моего отца, пытаясь переубедить их. Этим он и воспользовался.

— Ты хотел поговорить со мной, отец? — спросила я, когда он вошел в дверь нашего длинного дома с двумя воинами за спиной.

— Нет, сука, говорить не о чем, — отрезал он.

Его люди схватили меня, ударив по затылку, и выволокли, полубессознательную, из дома. Снаружи остальные его люди выстроились в кордон; меня перебросили через лошадь, и прежде чем я успела прийти в себя, мы смяли тех немногих воинов, что пытались преградить ворота, и ускакали обратно в его поселение, которое недавно укрепили, судя по работам над частоколом.

Пол-луны меня держали пленницей, заперев в кладовой, и с исходом этой луны я поняла, что снова беременна, и заплакала. Но слезы лились недолго, ибо, проснувшись на следующее утро, я поняла: мой любимый пришел за мной. Из своей тюрьмы я ничего не видела, но слышала: со всех сторон доносились крики. Мы были окружены и в осаде. — Туснельда кивнула Айюсу. — Читай с этого места.

Айюс пробежал глазами по свитку.

***

Я схватил стоящего на коленях пленника за волосы, дернул его голову назад и кончиком кинжала выковырял ему левый глаз. Я подождал, пока его вопли стихнут.

— Спрашиваю в последний раз: где ее держат?

— В кладовой позади главного длинного дома.

Я заглянул в его единственный оставшийся глаз и увидел, что он говорит правду; я дал знак Альдгарду вложить ему в руку меч, чтобы он попал в Вальхаллу, умерев с оружием, а затем перерезал ему горло и позволил рухнуть на землю.

— Альдгард, мы выроем ров вокруг всего поселения; никто не войдет и не выйдет, пока я не верну Туснельду.

Он посмотрел на меня с непониманием.

— Но кто будет копать?

— Мои воины.

— Ты не можешь требовать от них рабской работы; они этого не потерпят. Они здесь, чтобы сражаться, а не копать.

В этом и заключалась беда: наши люди были слишком горды, чтобы вести осаду с умом; для них осада означала просто валяться у ворот, ожидая, пока враг выйдет на поединок, или же, как в Ализоне, бросаться на стены в тщетной попытке взобраться на них. Но я не мог позволить себе такого, пока Туснельда находилась за этими стенами.

И так мы зашли в тупик; днем никто не входил и не выходил, но по ночам припасы все равно просачивались внутрь, и осажденные не выказывали признаков слабости даже к середине сентября, когда с запада появилось войско Германика. Имея менее двух тысяч человек, я не мог противостоять ему; со слезами бессильной ярости я приказал отступать и наблюдал с дальнего холма, как отряд покинул поселение и влился в римские ряды. Моя жена теперь была пленницей Германика, и я не знал, как ее вернуть. Но, как я уже сказал, у богов есть свои способы смирять гордецов, и именно потеря Туснельды привела Адгандестрия ко мне.

— Они разорили мои земли, сожгли мой главный город Маттий, убили тысячи моих людей, и я хочу мести, — сказал он мне вскоре после прибытия в Гарц с жалкой горсткой в пятьсот воинов, через несколько дней после того, как Германик ушел — так и не вступив в бой.

— И почему ты пришел ко мне, к тому, кому ты всеми силами мешал собрать армию против Рима?

— Потому что то, что нас разделяло, исчезло и теперь находится в руках Рима.

— Туснельда?

— Да, теперь ее нет ни у кого из нас; ты хочешь ее вернуть, а я благодарен ей, потому что, если бы Сегест не призвал Германика на помощь, чтобы снять твою осаду и помочь ему бежать, я бы, несомненно, был мертв. Сегест предложил Германику такую награду, что тот бросил всё, чтобы прийти за Туснельдой, а ведь у нас оставалось еды и воды на считанные дни в пещерах на юге наших земель, где мы оказались в ловушке. Благодаря ее пленению мы выжили. Пока что давай оставим прошлое позади и объединим наши силы.

Я посмотрел на своего врага, и хотя я не видел и следа дружелюбия в его глазах, я знал, что его намерения честны; на время мы могли стать союзниками. Я заключил его в объятия.

— Мы снова соберем племена у Ализона. Мы попытаемся сделать то, что сделали в Тевтобургском лесу, то, что могли бы сделать в прошлом году, если бы... впрочем, неважно, что мы могли бы сделать в прошлом году, потому что мы сделаем это в нынешнем. Мы заставим их заплатить, когда они попытаются пройти через...

***

— Длинные мосты, — перебил уличный боец. — Я был там с Пятым Жаворонков.

Тумеликаз выглядел довольным этим признанием.

— Расскажи нам, римлянин; а я велю своим рабам записывать, чтобы дополнить повествование, так как мой отец не оставил подробного отчета об этом.

Уличный боец потер одно из своих сломанных ушей и несколько мгновений собирался с мыслями.

— Ну, лето предыдущего года выдалось напряженным, потому что Тиберий отказал в наших требованиях сократить службу с двадцати лет и пяти в запасе обратно до шестнадцати лет в легионах и четырех в запасе. Парни были, мягко говоря, не в восторге от таких новостей, и мы отказались присягать новому Императору. Мы хотели, чтобы императором стал Германик; его мы любили, а Тиберий был мрачным и далеким. Но он отказался и в конце концов пристыдил нас, заставив отступить. Как только мы вернулись под воинскую дисциплину, почти без предупреждения он велел построить мост, и мы переправились через Рен в земли марсиев вместе с самыми мятежными когортами четырех легионов Нижней Германии. Германик рассудил, что лучше нам выместить злость на германских племенах, чем друг на друге, и, вероятно, был прав. Так мы вернулись в край страха и лесов, не имея возможности жаловаться, так как только что покорились его воле и не могли бунтовать второй раз, не рискуя получить куда более суровые последствия, чем просто выдачу зачинщиков на казнь.

— Но казалось, повторения катастрофы пятилетней давности не будет: мы застали население врасплох. Мы прошлись по ним огнем и мечом, сжигая каждый хутор и вырезая всех жителей, кого находили, невзирая на пол и возраст. Некоторые из парней — очень немногие, — кто выбрался из Германии после Вара и попал в «Жаворонки», — можете представить, с каким усердием они взялись за дело, если понимаете, о чем я? Ну, после двадцати дней разорения всего, что попадалось на пути, нашли Орла Девятнадцатого, и Германик решил, что это отличное завершение сезона. Мы направились обратно к крепости Ализон, которую за время нашего развлечения отстроили ауксиларии, чтобы выйти на военную дорогу к Рену и заслуженному зимнему отдыху. Так мы и сделали, и зима выдалась славная. Следующей весной мы снова двинулись на восток, на этот раз чтобы дать хаттам хорошенько отведать нашего железа, и им это не понравилось, это уж точно. Мы сожгли Маттий, убив или обратив в рабство большинство жителей, а затем загнали остатки армии хаттов на юг, к пещерам высоко в скалах, которые они укрепили так, что взять их было почти невозможно. Но как раз когда мы собирались взять их измором, Германик внезапно снял осаду, и мы помчались на северо-восток. Когда мы увидели причину, то все поняли.

Он посмотрел на Туснельду.

— Вы были красивой молодой женщиной, и мы знали, что вы станете великой потерей для Арминия и трофеем для Германика. К тому времени сезон подходил к концу. Германик отправил два легиона обратно в империю на кораблях, вверх по Амизии, а затем в Северное море — но это другая история. А мы, вместе со Вторым, Четырнадцатым и Двадцатым, должны были возвращаться с его заместителем, Цециной, по военной дороге вдоль Лупии.

— Но всё оказалось не так-то просто; в Германии просто никогда не бывает.

— Дерьмо! — сказал мой приятель Секст, когда мы построились перед лагерем утром перед отправлением. — Дела плохи, Магн, совсем плохи.

Секст у нас не самый башковитый парень — по правде говоря, в любой компании он, скорее всего, окажется самым тупым, — но на этот раз он был абсолютно прав: дела выглядели совсем скверно.

— И впрямь дерьмо, дружище, — сказал я, сквозь зубы втягивая воздух. — Их там гребаная тьма.

И так и было: тысячи, или так казалось, выстроились на гребне холма в паре миль к востоку от нас, и вид у них был такой, словно они жаждали римской крови.

— А до Рена нам двести миль и двадцать мостов.

Секст скривил лицо так, как делает всегда в тех редчайших случаях, когда пытается считать.

— Это по мосту каждые семь миль, — предположил он наконец.

— Что-то вроде того, Секст, старина, что-то вроде того.

— А кто тебе разрешил иметь свое мнение, солдат?! — проорал мне в ухо стоявший сзади наш опцион Сервий. — Еще хоть звук в строю, и единственным мнением, которое у тебя останется, будет то, как сильно болят рубцы от трости на твоей спине с каждой лопатой дерьма, которое я заставлю тебя перекидывать с одной стороны выгребной ямы на другую, а потом обратно.

Мы с Секстом вытянулись в струнку и напустили на себя самое усердное воинское выражение лица, уставившись куда-то в пространство. Но гнев Сервия отвлек общий стон муки, вырвавшийся у всего строя из четырех почти полных легионов, словно нас всех разом отодрали в первый раз. Слева от нас, за рекой, на холмах, тянувшихся вдоль нее на запад, появились еще тысячи этих волосатых ублюдков... э-э, прошу прощения, благородных германских воинов. И по какому-то невидимому сигналу обе группы издали низкий рев, полный злого умысла: мерзкий звук, мягко говоря, но от него кровь стынет в жилах, когда знаешь, что впереди у тебя как минимум десять дней марша, а эти ублюдки будут все время кусать тебя за пятки, но тут же удирать, стоит нам развернуться, чтобы предложить честный бой лицом к лицу и выяснить, у кого железо острее, а яйца крепче.

В общем, духовики начали гудеть в свои корну, штандарты закачались, а затем опустились или поднялись — в зависимости от того, какую серию проклятий выревел примипил каждой когорты. Штандарт нашей когорты наклонился влево, а затем один раз нырнул, когда корну прогудели сигнал «вниз»; центурион нашей центурии Карринас Бальбил, или Жоподер, как его ласково называли за новаторское использование виноградной трости, когда он считал простую порку недостаточным наказанием, вежливо попросил нас кругом и отступить на сто шагов. Как только мы это сделали, он попросил нас быть столь любезными и построиться в колонну. Мы стояли лицом на запад; мы не собирались давать бой, а, скорее, собирались делать ноги. С того места, где мы находились — в Пятом Жаворонков, девятая когорта, седьмая центурия, — невозможно было понять, что происходит, но слух быстро прошел по рядам, что все четыре легиона строятся в походное каре с обозом в центре. Мы были на левой стороне, Первый Германский — впереди, Двадцать первый Стремительный — справа, а Двадцатый прикрывал наши задницы — в чем, как заметил Сервий в редком приступе остроумия, они должны быть очень хороши, учитывая их привычку прятаться за нами каждый раз, когда назревает драка.

Одному Марсу ведомо, сколько времени ушло на то, чтобы разобраться, но в конце концов центурионы и опционы решили, что наорали на нас достаточно, и мы все оказались на своих местах. На фланге мы видели пару галльских когорт ауксилариев, построившихся в оборону, словно ожидая нападения из невидимого источника, в то время как две алы испанской конницы кружили по обоим флангам, без сомнения желая отбить у германских ублюдков охоту добыть пару галльских голов. Мы все знаем, что они ненавидят галлов так же сильно, как галлы ненавидят германцев, но галл в римской форме для них — зрелище настолько оскорбительное, что они растопчут собственных бабушек, лишь бы добраться до такой мерзости. Как вы можете представить, мы были вполне рады позволить им разбираться между собой, если это означало, что мы сможем продолжить марш в тишине и покое. Наконец, после новой порции гудения корну и кивков штандартов, Жоподер с величайшей заботой о наших чувствах предположил, что нам, возможно, захочется двинуться вперед удобным темпом ускоренного марша. Мы, разумеется, горели желанием угодить ему, столь любезна была его просьба, и, закинув поклажу на плечи, но держа щиты в руках, а не за спиной, мы радостно потопали на запад.

Но Германия не славится тем, что дает нам, римлянам, легкую жизнь, и у них есть весьма антиримские боги, один из которых, Донар, похоже, взъелся на нас с особой злобой. У него, кажется, есть молот, и в тот самый миг, когда мы перешли на быструю рысь, он обрушил свой молот на то, на что он его обычно обрушивает, и небеса разверзлись с грохотом, посрамившим все усилия наших духовиков во время недавних маневров. Лило как из ведра, и ветер налетал порывами, так что дождь хлестал полосами и вихрями, бил нам в глаза и просачивался сквозь кольчуги — нашей когорте еще не выдали новые сегментированные доспехи. Так что не прошли мы и мили, как стали выглядеть именно так жалко, как того хотелось Жоподеру, и это читалось в ликовании на его лице, когда он игриво постукивал нас тростью, помогая идти.

Слева от нас дождь частично скрывал бой на ходу, который галлы вели со своими друзьями, но с помощью испанской конницы и пары когорт подкрепления из аквитанов им, похоже, удавалось отбивать любые попытки устроить пир из наших яиц.

Уличный боец замолчал и нахмурился, глядя на кувшин Тумеликаза.

— Это просто противоестественно.

Покачав головой, он продолжил:

— В общем, мы шли дальше, стиснув зубы, пока мили накручивались одна за другой, и каждая была тяжелее предыдущей. И учитывая, что мы шли четырьмя легионами в походном каре, которое на самом деле было прямоугольником шириной в двести шагов и длиной более мили, по дороге шириной всего в десять шагов, мало у кого под ногами была твердая почва. Там, где находились мы, на сияющих вершинах седьмой центурии девятой когорты, к тому времени, как мы добирались до любого участка грязи, по нему уже протаптывалось несколько сотен других парней, так что идти было совсем не сладко, если вы понимаете, о чем я, — совсем не то, что приятный галоп по дорожке Большого цирка в Риме. И потом, конечно, было это маленькое дело с мостами, которыми мог пользоваться только транспорт, раз уж они стояли на дороге; всем остальным приходилось переправляться через реки как придется, зачастую по шею в воде. И если нам не было холодно, когда мы плюхались в воду, то уж точно становилось, когда мы карабкались на противоположный берег.

Мы топали дальше, легкие разрывались, глотки горели, несмотря на дождь, и почти никто из парней не был в силах даже отпустить шутку, что страшно бесило Жоподера, так как единственным поводом для зверств у него было воображаемое безделье. Но никто не собирался филонить, когда выбор стоял между физическими муками под любовными ударами трости Бальбила и развлечением с кучкой славных ребят, которые очень любят греть тебе пальцы ног над одним из своих костров в холодный день.

— Стой! — заорал Жоподер как раз в тот момент, когда я подумал, что костер, в конце концов, может быть не такой уж плохой штукой. Я вынырнул из кошмара, которому подвергался не знаю сколько времени, и обнаружил, что мы все стоим на месте, и теперь нас приглашают разбить походный лагерь на тридцать тысяч человек.

Что ж, мы никогда в жизни не работали так быстро и усердно; хотя каждая лопата земли казалась вдвое тяжелее обычного из-за огромного количества воды в ней, мы очень скоро вырыли две с половиной мили рва глубиной в четыре фута и насыпали землю вокруг него в четырехфутовый бруствер. Пока мы работали, ауксиларии сдерживали племена, прикрывая нас длинными заслонами на обоих флангах колонны; но, несмотря на все усилия, они не могли оттеснить ублюдков достаточно далеко в лес по обе стороны, чтобы мы могли нарубить дополнительного дерева, необходимого для частокола. Поскольку многие колья, которые мы несли с собой, были потеряны, ров и бруствер были всем, за чем мы могли укрыться. Но, по крайней мере, у нас были палатки, и вскоре мы уже ели свою безрадостную холодную пищу внутри, благодарные за то, что укрылись от дождя хотя бы ненадолго. И это действительно было ненадолго, ибо всего через два часа Жоподер лупит тростью по верхушкам наших палаток и предлагает нам присоединиться к десятой когорте, чтобы провести следующие пару часов в охранении периметра, дабы остальная часть легиона могла спать спокойно и крепко, укутавшись в свои спальники и зная, что мы присматриваем за ними, как заботливые наседки. Разумеется, мы сказали Жоподеру, что ничто не доставит нам большего удовольствия, и они с Сервием выразили свою благодарность, ударами выгнав нас на позицию рядом с восьмой центурией.

— И было это совсем не весело, ни капельки, потому что ауксиларии отошли в лагерь, и теперь ничто не мешало жаждущим крови ублюдкам подходить прямо ко рву и метать в нас дротики; и они делали это снова и снова. Слева от меня был Секст, а справа этот грек, Кассандр, которого только перевели в Пятый из восточного легиона, и он притащил с собой все эти мерзкие восточные замашки. Мы всматривались в ливень, сквозь который едва можно было различить тени массы людей; они бежали на нас, улюлюкая, завывая и издавая всевозможные жуткие звуки. Мы пригнулись за щитами, опираясь на верхушку бруствера.

— Держись, Секст, радость моя, — пробормотал я, чувствуя, как очко сжалось так, что могло бы задушить любопытную крысу. — Не думаю, что они несут нам завтрак и хотят спросить, хорошо ли нам спалось.

Мой приятель нахмурился.

— Это было бы глупо, потому что время завтрака еще не пришло, и именно они не дают нам спать.

— Не бери в голову, Секст, не бери в голову.

— Он не особо сообразительный, да? — заметил Кассандр.

— А он и не утверждал обратного, — ответил я.

Дальнейшее обсуждение этой темы прервал град дротиков. Они застучали по нашим щитам по всей линии, гулко и раскатисто, словно град по барабанам из бычьей шкуры. Не знаю, сколько их воткнулось в мой щит, но к тому времени, как волосатые ублюдки начали перемахивать через наш славный ров, он стал чертовски неподъемным, и я ничего не мог с этим поделать.

Когда ты только вступаешь в легион, тебя заставляют атаковать деревянный столб деревянным мечом день за днем на протяжении месяцев — если ты не на марше в двадцать миль с полной выкладкой, конечно. И никто толком не понимает, почему инструкторы так любят это с виду бессмысленное упражнение, пока тебе впервые не приходится пустить в ход железо по-настоящему. Так было и в ту ночь: мой клинок бил в брешь между моим щитом и щитом Секста, колол в лица и грудь, пока германские дикари пытались перелезть через бруствер, иногда хватаясь за дротики, торчащие в наших щитах, как за поручни, подтягиваясь и заставляя нас изо всех сил вцепляться в рукояти, чтобы защиту не вырвали из рук. Кровь брызгала из перерезанных артерий и грубо обрубленных культей, пока мы работали клинками; теперь это происходило автоматически, стало второй натурой, и часы у столба обрели смысл, а проклятия инструкторов теперь казались музыкой, задающей ритм нашим ударам. Коли, проворачивай, влево, вправо, дерни, снова коли — мы все стояли линией, в две шеренги, с Жоподером в центре, который выл от ненависти к немытым варварам за наглость, с которой они пытались ворваться в его лагерь, отправляя воина за воином туда, где находится германский загробный мир, в уплату за такое бесстыдство. Позади нас Сервий, упираясь жезлом опциона в спины второй шеренги, чтобы держать строй ровным, а также чтобы отбить у любого мысль, что в палатке было бы уютнее, орал на нас оскорбления для поднятия духа, пока мы отбрасывали их — мертвых, умирающих — на растущую груду тел во рву. В этом-то и заключалась проблема: чем больше мы убивали, тем мельче становился ров и тем легче им было взбираться на бруствер. Я почувствовал, как мой щит сильно дернули, и мне пришлось сжать рукоять изо всех сил, чтобы его не вырвали; быстрый взгляд вниз — и я увидел пальцы, обхватившие край. Резким боковым движением кисти мой клинок снес их, крики бывшего владельца потонули в грохоте, и я почувствовал, как давление на щит ослабло, но краем глаза заметил нечто, мелькнувшее в мою сторону. Инстинктивно я поднял щит, блокируя верхним краем удар копья, нацеленный прямо мне в глаза; но это движение открыло щель между бруствером и нижним краем щита. Я почувствовал, как из меня вышибло дух, и посмотрел вниз: острие копья ударило мне в живот. Я с силой опустил щит обратно на древко, и, к моему облегчению, оно сместилось; удара не хватило, чтобы пробить кольчугу. Однако теперь я начал злиться, как и Секст с Кассандром по обе стороны от меня; по правде говоря, вся центурия была не в духе, и, к великой радости Бальбила, мы проревели свой вызов и забрали столько жизней, сколько смогли, прежде чем они уползли обратно под проливной дождь.

Беда с германцами в том, что если один германец что-то делает, все остальные ублюдки обязаны повторить то же самое, чтобы не казаться слабаками; поэтому, когда мы отбили ту атаку, это был еще не конец, далеко не конец. Они вернулись, но на этот раз это были свежие силы, которые отсиживались во время прошлой попытки и теперь желали показать своим битым товарищам, как это делается на самом деле. Мы поменялись шеренгами, так что Сексту, Кассандру и мне нужно было только толкать, держа щиты над головами тех, кто стоял впереди. Только Жоподер, казалось, был счастлив оставаться в первой шеренге, и мы все были рады видеть его там в надежде, что какой-нибудь варвар окажет нам услугу, но, зловредные твари, никто из них этого не сделал. К тому времени, как нас сменили пару часов спустя, он был покрыт кровью, пребывал в отличном расположении духа, навалив изрядный курган мертвецов перед своим участком бруствера, и был более чем готов криками отправить нас спать. Спать, однако, было непросто, так как набеги продолжались всю ночь, и воздух постоянно наполняли крики искалеченных и умирающих, почти заглушая побудку духовиков за час до рассвета. Лагерь свернули, палатки погрузили на мулов каждой десятки, а крупные вещи, вроде зернотерки и палатки Жоподера, — на телегу центурии, которая также везла карробаллисту. Ауксиларии снова построились, чтобы прикрывать нас, пока нас криками загоняли в правильный походный порядок, но по какой-то причине племена воздержались от атаки, предпочитая наблюдать за нами издали, насмехаться и радовать нас видом своих задниц, пока мы уходили.

Лишь когда хвост колонны прошел пару миль, мы поняли, чего они ждали: они потрудились ночью на славу, и вскоре наши ноги начали вязнуть в грязи глубже, а затем грязь стала совсем жидкой, пока мы не пошли через бесконечную лужу, которая постепенно углублялась — сначала по щиколотку, потом по колено. Ублюдки потратили ночь, свободную от атак на нас, на то, чтобы запрудить пару соседних рек, так что пойма между ними оправдала свое название. Излишне говорить, что теперь нам приходилось совсем туго, и даже Секст, способный завалить быка, с трудом продвигался вперед, а темп колонны замедлился до шарканья, так как телеги постоянно застревали. И тут этот сраный Донар обрушил свой молот, и как раз когда Жоподер подумал, что хуже нам уже быть не может, сверху хлынуло еще больше воды, и ее приход возвестил о новой серии атак на ауксилариев. Но на этот раз из-за высокого уровня воды кавалерия не могла защищать их фланги столь же эффективно, и вскоре первая галльская когорта дрогнула, развернулась и, шлепая по воде, бросилась назад к нам, в основную колонну. А затем и остальные побежали, и волосатозадые дикари ринулись за ними, сбивая их на бегу и от души хохоча при этом, ибо ничто не радует их больше, чем вид мертвого галла. Досталось даже кавалерии: лошади не желали быстро двигаться по воде и шарахались, когда их понукали, так что многие всадники бросали своих коней, пытаясь спастись бегством.

Оставшись без прикрытия, мы оказались открыты для атаки, но честный бой лицом к лицу не входил в их планы. Дротики падали на нас почти так же густо, как дождь, и к этому моменту образ того, что случилось с Варом, был в мыслях у каждого, ибо мы много раз слышали рассказы о четырехдневной битве, и в этой армии не было человека, который не боялся бы ее повторения. И, похоже, именно это и происходило. Мы были беспомощны, пока смертоносный дождь падал залп за залпом на наши поднятые щиты; многие снаряды пробивались сквозь защиту из-за нашего беспорядка. А мы не могли ответить любезностью на любезность, так как все наши усилия были сосредоточены на защите и попытках двигаться вперед, и, кроме того, нам не пополнили запас пилумов из-за хаоса прошлой ночи. Немногие лучники, что были у нас, пытались отогнать дикарей, но их было так мало, что это почти ничего не меняло: германцы просто отступали, видя их, и сосредотачивали усилия в другом месте.

Часами мы брели вперед, оставляя позади только мертвых; тем, кому не повезло получить раны, не совместимые с маршем, с благодарностью принимали в сердце меч товарища, лишь бы не достаться кострам. Но мертвые вскоре снова нагоняли нас: дикари отрубали им головы и швыряли в нашу гущу, а мы бесились от бессилия, не в силах отомстить за надругательство над павшими.

День тянулся бесконечно, и голод терзал нас все сильнее, так как остановиться для еды мы не могли, да и развести костер посреди того, что превратилось в огромное озеро, было невозможно. Даже когда мы наконец выбрались на более сухую землю — иными словами, на землю, которая была просто трясиной, а не сплошной водой, — мы знали, что передышки не будет. Поэтому мы жевали любые крохи, какие могли найти в своих мешках, жалея, что не можем пустить в дело неприкосновенный запас на одиннадцать дней, который нес каждый из нас, потому что приказа вскрыть его не поступало.

Мы переправились через еще одну реку, которую не успели запрудить, и оказались на более открытой местности. Духовики завели свою шарманку, и вскоре Жоподер вежливо попросил нас приступить к рытью нашей части рва для ночного лагеря. Этот лагерь был ничем не лучше вчерашнего, наши страдания не утихали, как не унимались и дикари. Впрочем, мы так ухайдокались, что, сколько бы раненых ни кричало богам о своей боли, мы вырубались, как только заканчивалась наша смена на бруствере. Даже Бальбил проявил тактичность и не орал на нас целых четыре часа.

— Не думаю, что переживу этот день, — пробормотал Кассандр, когда вскоре после побудки снова начался ор, а мы пытались приготовить месиво из холодной муки и молотого нута.

— Ну, выбор невелик: идти дальше, упасть на меч или греть пальцы ног на кострах, — сказал я без особого сочувствия. — Лично я выберу первое, так как огонь не люблю, да и хотел бы избежать серьезного разноса от Жоподера за то, что убил себя без разрешения.

Кассандр буркнул что-то жалобное, хотя и признал правоту моих слов, а Секст выглядел мучительно озадаченным, пытаясь сообразить, как Жоподер сможет преследовать его в загробной жизни. Он все еще бился над этой задачей, когда мы снова построились, и духовики нашего легиона протрубили приказ выдвигаться ускоренным маршем.

Так вот, я не знаю, что именно произошло, потому что в те дни я ни о чем не спрашивал; я просто беспрекословно выполнял последний прооранный приказ, чтобы облегчить себе жизнь и избежать демонстрации того, как Бальбил получил свое прозвище, на моей шкуре у всех на виду. И я догадываюсь, что сам Жоподер не знал, как это случилось; но это случилось, и это едва не стало концом для всех нас.

Мы двинулись, ворча — насколько хватало смелости — о том, что нас гонят в таком темпе на практически пустой желудок, и не получая от Жоподера никакого сочувствия, кроме подбадривающих ударов виноградной тростью. Мы налегали, думая, что поступаем правильно, шагая по постепенно подсыхающей земле, поскольку Донар явно решил в тот день поваляться в постели. И бороться нам приходилось разве что с сильным, холодным северным ветром, который причинил бы нам немало страданий в нашей сырой одежде, если бы нам не посчастливилось потеть от напряжения бега с полной выкладкой.

Однако, похоже, никто не обращал внимания на то, что делает остальная армия, а делали они совсем не то, что мы — за исключением Двадцать первого на левом фланге, который тоже с энтузиазмом улепетывал бегом. Первый и Четырнадцатый, однако, решили начать день куда более вальяжно и прогуливались так, словно вышли на загородный променад со своими зазнобами. Что ж, неизбежное не заставило себя ждать: мы и Двадцать первый оторвались от остальной колонны, оголив обоз. А если есть что-то, что германец любит больше, чем трахнуть мертвого галла, так это открытый обоз; и перед этим они устоять не могли. Из утреннего тумана они вынырнули с улюлюканьем и...

— Рассказ моего отца об этом стоит послушать именно сейчас, — вмешался Тумеликаз. Он взглянул на двух своих рабов, которые скрупулезно вели записи; они положили стилусы на стол. — Сведете свои заметки позже, а я решу, что добавить к рассказу отца. Айюс, читай одиннадцатый свиток, с того момента, как Эрминац видит открытый обоз. Тибурций, поправь лампы и свечи.

Через несколько мгновений Айюс нашел нужное место и начал читать, пока Тибурций ходил по шатру, занимаясь горящими свечами и лампами.

***

Как мог быть отдан такой приказ, я не понимал; для меня это было безумием, но это происходило, и это была возможность, которую я не мог упустить: вот мой шанс расколоть римскую колонну надвое, прямо посередине, и расправиться с каждой половиной по частям. Вот мой шанс одержать еще более сокрушительную победу, чем у Мелового Великана. Я стоял с отцом и его дружиной во главе херусков, к северу от римского строя; без колебаний я поднял меч и прокричал богам наш боевой клич, восхваляя их и понося врагов. Я рванул вперед, сжимая меч обеими руками над правым плечом, не сводя глаз с разрыва между обозом и Четырнадцатым легионом, замыкавшим походное каре не более чем в четырехстах шагах от нас. Мои воины радостно последовали за мной, видя шанс на кровь и добычу. Впереди командование Четырнадцатого внезапно заметило опасность. Но они наступали развернутым строем, пять когорт в ряд и по двое в глубину, так как местность стала более открытой, чтобы закрыть четвертую стену каре. Однако боковые стены теперь исчезли; не имея времени для маневра, чтобы развернуться и встретить нас лицом к лицу, лучшее, что они могли сделать, — это остановиться и повернуться под прямым углом, перестраивая линию в колонну. В тот момент, когда они это сделали, хатты и бруктерии атаковали с юга, а хавки присоединились позади нас.

Паника в римских рядах была очевидна даже с двухсот шагов, когда они пытались отразить обе атаки: шеренги смешались, поступали противоречивые приказы, в какую сторону поворачиваться, и их сплоченность начала рушиться. Обоз начал рассыпаться: возницы пытались догнать либо два легиона, которые столь необъяснимо оставили их без прикрытия, либо ближайший к ним легион спереди или сзади. Но до спасения они не добрались; наш удар достиг цели. Почти четыре тысячи моих воинов врезались в дезорганизованный фланг Четырнадцатого, а затем хлынули в тыл обоза. Из-за неразберихи римляне не смогли дать залп пилумами, и мы ворвались в их ряды, почти не понеся потерь.

Опустив меч с правого плеча, я прорубил путь сквозь беспорядочно построенную первую шеренгу, отправив полторы головы в полет и заливая все вокруг кровью. По обе стороны от меня дружинники отца прорвали стену щитов во многих местах и начали сражаться так, как умели лучше всего: каждый сам за себя. Мы рвали их строй, сея хаос и смерть, пока ряды и шеренги распадались, и единая военная машина превращалась в не более чем сборище перепуганных солдат, лишенных поддержки.

Но даже в столь отчаянном положении римская армия способна собраться благодаря дисциплине, вбитой в людей годами муштры, и, особенно, благодаря профессионализму центурионов. К тому времени, как мы искромсали первые две когорты на фланге, центральные успели перегруппироваться — центурионы понимали, что промедление означает смерть для всех. Мы ударили в их стену щитов, как волна бьет о скалу, и вскоре я понял, что дальше нам не пройти. Тратить жизни моих людей на попытки расколоть орех, который нам еще ни разу не поддавался, было бессмысленно, тем более что большая часть обоза все еще ждала, чтобы ее разграбили. И вот погонщики умирали толпами, а разбегающихся мулов валили копьями, словно мы были на охоте в священный день одного из богов. Во второй раз мы захватили обоз целой армии. Пока мы грабили, три передовых легиона бежали на запад, а Четырнадцатый сомкнул ряды и, построив собственное каре, пробился мимо нас, оставив своих мертвецов грудами лежать на окровавленной земле. Я был рад отпустить их, ибо знал, что в ближайшие несколько дней, пока они будут добираться до Рена, представятся и другие возможности взять их. Скоро их не станет, и Тиберий, как и его предшественник Август, тоже будет оплакивать легионы.

Но этому не суждено было сбыться. Снова моя семья помешала мне, но на этот раз не Сегест (он теперь был в безопасности в Риме); этот человек был мне еще ближе. На следующее утро воины пяти племен просыпались с чугунными головами, как люди, перепившие вина, хотя привыкли к элю. Я стоял с отцом, Ингвиомером, Адгандестрием и Энгильрамом, наблюдая, как римляне снимаются с лагеря. Они разбили его на открытой равнине примерно в трех милях от того места, где мы разграбили их обоз. Забрав все ценное, обратив в рабство женщин и детей и принеся в жертву всех пленных в благодарность богам за милость, мы последовали за ними. Мы встали лагерем к востоку, чтобы утром они продолжили путь на запад и, как я надеялся, совершили бы похожую ошибку. Я знал, что их боевой дух пошатнулся: ночью в лагере был переполох, хотя мы к нему и близко не подходили.

***

— Да, — сказал Тумеликаз, останавливая чтение и глядя на уличного бойца. — Мне всегда было интересно, из-за чего это случилось; может, вы просветите меня?

Уличный боец провел рукой по волосам, с сожалением покачав головой.

— Не самый славный наш час, это точно. Сорвалась лошадь, а рабы, пытаясь ее поймать, напугали скотину так, что она понеслась через сектор Двадцать первого — не то чтобы это был настоящий лагерь, палаток-то почти ни у кого не осталось. Ну, как вы можете представить, парни были на взводе после всего, что пережили за последние дни, и многие решили, что периметр прорван. Стыдно признать, многие поддались панике. Поскольку палаток почти не было, не было и четких линий, а значит, и порядка, так что паника разлетелась мгновенно. Парни ломанулись к западным воротам, тем, что дальше от врага. А Цецина был ранен накануне, под ним убили лошадь, так что он лежал пластом и не мог выйти, чтобы успокоить парней, объяснить, что они испугались перепуганной клячи, и пристыдить их, загнав обратно на те клочки грязи, где им посчастливилось устроиться. Так что у ворот случилась неизбежная свалка, когда дежурный центурион отказался их открывать. И только когда пришел легат Двадцать первого — имя вылетело из головы — и пристыдил перепуганных барышень, заставив принять реальность, все начало успокаиваться. Когда толпа разошлась, на земле остались восемь тел; всех затоптали насмерть. Если память мне не изменяет, я слышал, что легату было так стыдно за своих людей, что он наказал всех причастных изгнанием из лагеря на целый год. Это означало, что им было отказано в защите и поддержке товарищей по ночам, и приходилось выживать снаружи как придется. Никто из них этот год не пережил.

Тумеликаз улыбнулся в свете ламп; зубы мягко блеснули в бороде.

— Как приятно слышать, что лучшие сыны Рима к тому времени шарахались от лошади; отец, без сомнения, посмеялся бы от души. Но, думаю, тем утром ему было не до смеха. Айюс, читай дальше.

***

Но, к моему удивлению, Цецина решил не бежать, а дать бой своей деморализованной армией. Я посмотрел на его позицию и рассмеялся.

— Если он думает, что мы настолько глупы, чтобы выйти против него в лоб, когда нам нужно лишь дождаться удобного момента, разорвать его фланги и вгрызться в хвост колонны, то он безумец.

Но вскоре выяснилось, что в этом мнении я остался в одиночестве. Ингвиомер, мой родной дядя, сплюнул на землю.

— Ты слишком долго пробыл вдали от родины, Эрминац; ты потерял истинное чувство германской гордости, гордости херусков. Неужели мы так и будем красться вокруг, бить врага в спину и в бок, пытаться утопить его — делать всё, кроме того, чтобы встретить его лицом к лицу, как подобает гордым сынам Всего Народа? Он предлагает битву; неужели мы, как бабы, откажемся?

Я уставился на него, не веря своим ушам.

— Ты такой же безумец, как Цецина. Ты ничему не научился в войне с римлянами? Бей их с фланга, устраивай засады, осыпай градом дротиков, кусай здесь и там — и ты лишишь их силы. Но выйди против них с фронта, лоб в лоб, строй на строй — и они всегда победят, даже если их будет в десять раз меньше. Всегда!

— Не в этот раз, Эрминац. Они устали, голодны и пали духом. Мы победим, и это будет триумф мужей, а не подлая засада в Тевтобургском перевале. Это будет победа, которой мы сможем хвастать с высоко поднятой головой. Отказаться сейчас — значит прослыть слабаками, и наши женщины будут насмехаться над нами.

Отец положил руку мне на плечо.

— Он прав, сын мой: нам нужно показать народу, что мы можем победить врага как мужчины, а не как воры, крадущиеся в тени. Чтобы править, нужно уважение, а его можно добыть только в честном бою. Эта усталая, голодная и деморализованная армия — наш шанс, и мы должны им воспользоваться.

Глядя на лица царей и их танов, стоявших позади, я понял, что этот довод убедил их. Про себя я проклял гордыню германского мужчины, заставляющую его совершать абсолютно нелогичные поступки. Но в тот момент я вспомнил, что у них не было преимущества образования, полученного от Луция Цезаря; мне никогда не отговорить их от этого самоубийственного курса. Спорить было бессмысленно.

— Хорошо, мы примем его вызов. И пусть кровь воинов, которых мы потеряем сегодня, тяжким грузом ляжет на ваши головы, ибо прольется ее немало.

Я этого не хотел, но какой у меня был выбор, кроме как сражаться во главе своего племени бок о бок с отцом и дядей? Прозвучали наши рога, и повсюду воины начали строиться в свои клановые группы, а затем и в племена; по кругу пошел эль, и они напивались для храбрости, пока перед нами Цецина — или так я думал тогда, не зная о его ранении, — завершал построение. Четыре легиона, пусть и неполного состава, и почти столько же ауксилариев противостояли нам, а нас было немногим больше, чем их. Это было безрассудное решение, но раз оно было принято, никто не мог пойти на попятную, не потеряв лицо. С мрачной усмешкой я подумал, что германский воин скорее расстанется с жизнью, чем с лицом.

И так мы двинулись вперед: наши люди улюлюкали и кричали, прикладываясь к мехам с элем и захваченным вином, без умолку хвастая своими подвигами и подбивая товарищей на великие дела. Мы приближались к римской линии — шириной в три легиона, каждый глубиной в три когорты, с четвертой в резерве, при поддержке на флангах ауксилариев из галлов, аквитанов и иберов, за которыми кружила легкая кавалерия. И эта линия не шелохнулась; по сути, она не издала ни звука. Молча они стояли и ждали. И я знал, что с каждым шагом, который мы делаем к ним, их уверенность растет, ибо это был тот способ боя, который они знали лучше всего, и они с наслаждением предвкушали, как отплатят за унижения, которыми мы осыпали их в последние дни. И вот, полный дурных предчувствий, я повел атаку.

***

— И как она выглядела, эта атака? — с неподдельным интересом спросил Тумеликаз.

— Как любая другая атака визжащих варваров, — ответил уличный боец, наполняя свою чашу. — Мы толком не спали, и с горячей еды прошло столько времени, что рукопашная была последним, чего нам хотелось, но мы знали: это наш лучший шанс добраться до Рена. Поэтому мы стояли, и никто не проронил ни слова, даже Жоподер; даже он забыл рычать на нас, пока массированная атака накатывала. Я чувствовал Секста справа и Кассандра у левого плеча; вокруг тяжело дышали товарищи, жадно глотая воздух, которого, как они знали по опыту, скоро будет не хватать. Ладонь правой руки стала липкой, сжимая первый из двух пилумов в ожидании приказа; я глянул на левое предплечье — мышцы вздулись, крепко удерживая щит перед собой, второй пилум был зажат в той же руке. Я вспомнил шок от удара всех прочих лобовых атак, с которыми сталкивался. Но сколько бы раз ты ни наблюдал поверх края щита массу потных дикарей, воющих и жаждущих твоей крови, карабкающихся друг по другу, чтобы первыми снести тебе голову, легче от этого не становится. От некоторых менее опытных парней несло мочой, и я надеялся ради их же блага, что Жоподер не узнает, кто виноват, потому что это была одна из его любимых причин для ненависти: если обоссать свою же позицию, станет скользко, а он любил потом наглядно демонстрировать разницу между скользким и сухим с помощью своей трости — если, конечно, виновник оставался жив.

— Корницены загудели, и Жоподер взревел; мы топнули левой ногой, отвели правые руки назад и по еще одной проревевшей команде метнули пилумы. Не глядя на плоды трудов своих, мы перехватили вторые снаряды в бросковые руки, и не прошло и четырех ударов сердца, как они уже летели по более низкой траектории в визжащую ненависть всего в двадцати шагах от нас, а мы уже обнажили мечи. Это прекрасное зрелище — залп пилумов, бьющий в цель: десятки ублюдков валились с ног, кровь брызгала и хлюпала, лица превращались в месиво, а груди были пронзены насквозь. Они падали десятками, точно вам говорю, и каждый валил с ног хотя бы одного из тех мудаков, что бежали следом. Но по моему опыту, потери никогда не останавливали атаку варваров.

— Приготовиться, никчемные выблядки! — ободряюще проревел Жоподер. — Ваши подружки прибыли. Плечи вниз!

Всё просто: вес на левую ногу, левое плечо жестко уперто в тыльную сторону щита, верхний край которого как раз на уровне глаз, и ты чувствуешь, как щит стоящего сзади давит тебе в спину, добавляя свой вес к твоему вместе со всеми остальными парнями в ряду. Бородатые, длинноволосые и татуированные, они представляли собой жуткое зрелище, когда сблизились с нами. А потом — трах! — времени на раздумья не осталось; они врезались в нас на полной скорости, и тут все дело в расчете времени. Наши щиты первой шеренги пошли вверх и вперед, впечатывая умбоны им в грудь и блокируя краями рубящие удары мечей сверху или колющие выпады копий. Мгновением позже ты всаживаешь клинок в открывшуюся брешь, молясь, чтобы попасть в плоть, — и она там была. Вправо и влево я проворачивал кисть, точно так, как мне показывали в первый день обучения. Кровь брызнула мне на руку, и я отдернул ее, чувствуя, как рана засасывает лезвие, пока рядом со мной Секст начал выть, как одержимый, ударяя щитом и коля мечом. Вдоль всей нашей линии мы налегали и кряхтели, почти никогда не глядя поверх кромки щитов, ибо удар копья мог стать последним, что ты увидишь в жизни. Мы работали клинками и умбонами, и нам было насрать на всё, кроме сохранения строя, потому что мы знали: сплошная стена римской тяжелой пехоты, подпираемая весом семи рядов сзади, — самое безопасное место в битве. Если, конечно, ты не сидишь на лошади, командуя всем этим из тыла.

Я был всего лишь одним солдатом в центурии где-то ближе к центру нашей линии, так что понятия не имею, что именно произошло, но за то время, которое нужно, чтобы трахнуть пару шлюх, вся эта волосатая орда уже бежала прочь, оставив землю устланной таким количеством мертвых и умирающих, что мечом не махнуть. Я никогда не видел столько трупов после такой сравнительно короткой стычки; их были тысячи, и еще сотни пытались отползти. На флангах галльские ауксиларии преследовали бегущих, наслаждаясь своим любимым времяпрепровождением — насаживанием германцев, пока кавалерия кружила по бокам, метая в них дротик за дротиком и валя их толпами. Прекрасное было зрелище, это уж точно.

— Не сметь, мать вашу, двигаться, свиные помои, — предложил Жоподер с диким оскалом на лице и такой мощью в голосе, что было ясно: он получает огромное удовольствие, — пока я не скажу!

Но он сотрясал воздух попусту, так как никому из нас не хотелось гоняться за ублюдками — пусть этим занимаются ауксиларии, рассудили мы, и с радостью наблюдали, как они это делают. Около часа мы стояли там, воняя мочой и дерьмом, довольные тем, что ничего не делаем. А потом заиграли духовики, но это были не корницены, а буцинаторы: мы выступали. Постепенно армия развернулась и двинулась дальше на запад...

— И мой отец смотрел, как она уходит, не в силах ничего сделать, чтобы остановить её, — сказал Тумеликаз. — Покрытый кровью, в которой было больше германского, чем латинского, он смотрел, как вы уходите, пока Ингвиомер лежал на земле рядом с ним, медленно истекая кровью через зияющую рану в животе. Я помню этот отрывок почти слово в слово.

«Глядя, как легионы покидают поле, один за другим, я посмотрел вниз на человека, который из гордости упустил наш шанс на победу, и не смог заставить себя винить его, пока он лежал, умирая: он поступил правильно согласно германскому образу мыслей. И как бы сильно я ни ненавидел Рим, этот день показал мне, насколько сильно Рим повлиял на мое мышление, насколько я стал частью их, сам того не желая. Я повернулся к отцу, который держал брата за руку. "Мы позволили им уйти, и теперь мы не сможем их остановить; так что следующей весной они вернутся, и еще больше наших людей должно будет умереть". Отец пожал плечами, слезы текли в его бороду. "Пусть приходят, и тогда, быть может, мы сделаем всё по-твоему". Но этому не суждено было случиться, ибо я знал, глядя, как арьергард исчезает на западе, что нам больше никогда не представится возможность терзать римскую армию на марше; все было кончено, если только не случится чуда. Но чудо случилось — в образе женщины на мосту».

Уличный боец нахмурился.

— Вы имеете в виду Агриппину Старшую, жену Германика?

— Не я, а мой отец, да, — ответил Тумеликаз, — и он был прав. Что произошло, когда вы добрались до Рена?

— Ну, мы были вымотаны вконец; пять дней после битвы, и ни следа дикарей, но мы были только рады идти так быстро, как могли; даже Жоподер, казалось, был доволен нашим темпом. Вечером пятого дня мы подошли к мосту, который построили для переправы через реку, и на нем, у восточного конца, стояла женщина. Подойдя ближе, мы увидели, что это Агриппина, и пока мы переправлялись, по колонне полетел слух, что префект Кастра Ветера запаниковал, услышав, что нас атакуют по пути на запад вдоль Дороги Длинных мостов. Он решил, что нас разобьют и Нижняя Германия будет захвачена, если он не разрушит мост. Но Агриппина не позволила ему и стояла на мосту несколько дней, держа на руках новорожденную дочь, названную в её честь. Проходя мимо, мы приветствовали её криками, ибо она спасла нас от того, чтобы остаться отрезанными на том берегу и стать легкой добычей, пока мы пытались бы погрузиться на любые корабли, которые могли бы прислать за нами. Как же мы любили её за то, что она сделала.

— Разумеется, вы любили её, — согласился Тумеликаз. — Но представьте, какой эффект эта любовь легионов Рена к жене полководца, которого уже считали опасным соперником, произвела на разум Императора, мрачно размышляющего в Риме. Представьте ревность и страх, которые она внушила, когда весть дошла до ушей Тиберия.

— Это был конец римских амбиций к востоку от Рена, — утвердительно произнес Тумеликаз, отвечая на свой риторический вопрос.

— Но мы вернулись на следующий год, — заметил уличный боец, снова осушая кубок, — и победили Арминия дважды.

— Но победили ли? В самом деле?

— Я знаю, что победили; я там был и оставил немало своих товарищей лежать на берегах Визургиса.

Тумеликаз подвинул кувшин с пивом через стол.

— Я не оспариваю это; я хочу сказать, что то, что казалось победой вам и Германику, на самом деле стало последним фактором, сотворившим чудо, о котором молился мой отец.

Старший брат фыркнул.

— Чудо, рожденное из его поражения! Мне это кажется маловероятным.

— И все же это было так. Тибурций, читай с момента прямо перед встречей братьев.

Бывший аквилифер прочистил горло, разворачивая последний оставшийся на столе свиток.

***

Хлодохар, мой младший брат, вернулся с армией Германика через год после битвы у Длинных мостов. От одной мысли об этом меня тошнило: моя собственная кровь сражается на стороне наших врагов. И все же он был не первым в моей семье, кто предал Отечество: Сегест, двоюродный брат моего отца, поступил со мной лично куда хуже, выдав врагу мою беременную жену, и она с тех пор родила сына, которого назвала Тумеликаз — добрым германским именем. Но, несмотря на его тяжкое предательство, преступление Сегеста казалось ничем по сравнению с готовностью поднять оружие против собственного племени. Не было сомнений, что Хлодохар готов на это, и именно это вызывало во мне отвращение, хотя с нашей последней встречи в Риме перед моим возвращением в Германию я всегда знал, что встречусь с ним на поле боя. Однако, невзирая на это, когда армия Германика спустилась по Амизии, а затем двинулась на восток к Визургису, снова предлагая нам битву, я счел своим долгом поговорить с отступником.

Мы ждали их на восточном берегу, в пойме, посвященной богине Идис. Я стоял у кромки воды и смотрел, как подходят когорты; за моей спиной двадцать пять тысяч воинов из трех племен горели желанием сразиться в открытом поле — желанием, которое я вновь не смог остудить разумными доводами, и потому мне пришлось уступить. Я надеялся выманить Германика на переправу и ударить, пока он будет в воде, но понимал, что шансы ничтожны: он был слишком опытным полководцем, чтобы подставиться под удар во время столь опасного маневра. Вскоре я увидел, как ставят его шатер, и крикнул центуриону, чья центурия лучников выстроилась вдоль берега, спросив, там ли сам Германик. Он спросил мое имя, и, услышав ответ, тут же послал гонца; прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел знакомую фигуру, шагающую к западному берегу.

— Ты все еще упорствуешь в своем предательстве, Арминий? — прокричал Германик через пятьдесят шагов речного потока, разделявшего нас.

Я рассмеялся над его римской спесью, и, к моему удивлению, он разделил мое веселье.

— Знаю, ты считаешь меня тупым и упрямым римлянином, который не понимает твоих истинных мотивов, Арминий; но ты ошибаешься. Я понимаю тебя полностью и знаю, что ты мнишь себя германским патриотом, а не предателем Рима. Не так ли, Эрминац?

Использование моего германского имени застало меня врасплох, но меня заинтриговало его признание, что не всё следует видеть глазами римлянина.

— Им я был всегда, хотя и вынужден был прятать это глубоко внутри, пока оставался, пусть лишь формально, на службе Рима.

— И когда тебе представился шанс оставить, скажем так, эту службу, ты им воспользовался. И должен признать, Эрминац, воспользовался умело: три легиона уничтожены, а величайшая военная сила Запада унижена. Мы хорошо тебя обучили — или, вернее, мой покойный шурин Луций; он всегда был охоч до широких жестов, и каким же широким жестом стал Тевтобургский лес! Даже если я перебью вас всех до единого завтра или послезавтра — что я твердо намерен сделать, — мне никогда не стереть память об этом и даже не приблизиться к полному отмщению, таков был масштаб содеянного. Я салютую тебе, Эрминац, и хочу, чтобы ты знал: будь моя воля, я бы заключил с тобой мирный договор. Но Тиберий никогда этого не допустит. Мира не будет, пока ты не умрешь. Впрочем, тебе будет приятно услышать, что Тиберий отверг предложение некоего неназванного лица отравить тебя, заявив, что это не римский способ расправы с врагами, и я всецело разделяю это чувство. Ты умрешь от клинка, Эрминац, и скоро, и, надеюсь, моей рукой; только тогда мы сможем заключить почетный мир. Желаю тебе удачи в том, что осталось от твоей жизни.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я крикнул ему вслед:

— Прежде чем мы встретимся на поле, Германик, я был бы благодарен за возможность поговорить с братом — если он с тобой, конечно.

Германик оглянулся через плечо.

— Он здесь, он никогда не отходит от меня ни на шаг, как истинный друг, каким всегда и был. Он вырос в звании с тех пор, как ты видел его в последний раз; теперь он префект, командующий вспомогательной когортой. Германской когортой.

Я пожал плечами, ибо в этом не было ничего нового: батавы и убии всегда служили Риму, и даже после разгрома Вара фризы и пара других племен снова начали служить во вспомогательных войсках.

— Можешь пожимать плечами, Эрминац; но это вспомогательная когорта, набранная не из обычных племен. — Он улыбнулся, и даже на таком расстоянии я видел, что это улыбка человека, готового сообщить ошеломительную весть. — Твой брат командует новой когортой хавков.

Должно быть, мое удивление было заметно даже издали.

— Да; и если они хорошо покажут себя в грядущей битве, я позволю им иметь префекта из своего племени, и твой брат станет префектом новообразованной когорты херусков. И это случится, Эрминац, после того как ты умрешь, а херуски будут разбиты. Но не будем больше говорить об этом; я пошлю за твоим братом, и он сам расскажет тебе, как все будет. Да пребудут с тобой твои боги, бывший друг.

С этими словами он оставил меня, и больше я его никогда не видел. Мне недолго пришлось размышлять над его словами, пока не прибыл мой брат, и когда он появился, именно его вид потряс меня. Я повернулся к телохранителям и отослал их, а затем попросил центуриона убрать лучников, чтобы мы с братом могли поговорить наедине; или, по крайней мере, настолько наедине, насколько это возможно, перекрикиваясь через пятьдесят шагов речной глади.

Оставшись одни, я некоторое время смотрел на брата, качая головой при виде его увечья.

— Как ты потерял глаз, Хлодохар?

Презрев родной язык, он ответил на латыни:

— Против марсиев, в прошлом году; камень из пращи на излете раздробил его.

Я не впечатлился и продолжил на наречии херусков:

— Так ты участвовал в той позорной резне, да?

— Это было справедливое наказание за зверство, которое они помогли совершить в Тевтобургском лесу; а поскольку ты был творцом того зверства, можешь считать себя ответственным за то, что случилось с марсиями.

Я не собирался позволять втянуть себя в этот лживый спор.

— Надеюсь, тебя хорошо вознаградили за убийство женщин и детей и за то, что ты пожертвовал половиной зрения.

Но Хлодохар предпочел не заметить сарказма в моем голосе.

— Помимо того факта, что я теперь префект ауксилариев и потому получаю весьма щедрое жалованье, как тебе известно, Арминий, я имею право носить военный венец в Риме, и был награжден различными другими дарами, включая это золотое ожерелье из рук самого Германика.

Я высмеял такое тщеславие.

— Дешевые побрякушки — жалкая награда за рабство, Хлодохар.

— Рабство! Как я могу быть рабом, когда командую собственной когортой в величайшей армии, известной людям? Взгляни на мощь Рима, Арминий, взгляни, как длинна рука Императора, что он может достать тебя здесь. Завтра ты умрешь вместе с тысячами наших соплеменников; но так быть не должно. Сдайся на милость Тиберия, он вполне может проявить великодушие; такова политика Рима — всегда проявлять милосердие к тем, кто сдается, в отличие от беспощадности к тем, кто этого не делает. Ты знаешь, что это правда, Арминий; если бы это было не так, объясни, почему с Туснельдой и твоим сыном обращаются как с друзьями Рима, а не как с врагами. Да их даже передали под мою опеку, и они живут в моем доме.

— Так верни их мне, если у тебя есть честь! Здесь, на свободе нашего Отечества предков, под опекой германских богов, должен воспитываться мой сын, а не в семье какого-то отступника. И ты должен быть здесь, Хлодохар; сколько времени прошло с тех пор, как ты видел нашу мать? Она горюет о тебе и жаждет твоего возвращения, чтобы смотреть в глаза остальному племени, не чувствуя позора твоего предательства. А что насчет нашей сестры, Хлодохар, ты о ней думаешь хоть иногда?

Я увидел, как брат задумался, и понял, что он отсутствовал так долго, что даже забыл о существовании сестры.

— Да, — сказал он, словно копаясь в памяти. — Как Эрмингильда?

— Она мертва, Хлодохар! Мертва уже десять лет, а ты даже не потрудился узнать, верно? Нет, не потрудился, потому что мы все для тебя мертвы; ты предал своих родичей, свое племя; по сути, ты предал весь свой род, и ты не более чем раб без чести. Хлодохар, жаба, барахтающаяся в слизи покорности.

Это оказалось невыносимым для Хлодохара, и он закричал, требуя коня и оружие. В тот миг я ненавидел его сильнее, чем кого-либо в жизни, и рассмеялся над тщетностью его порыва, видя пятьдесят шагов реки между нами.

— Если хочешь переплыть ее верхом, милости прошу, попытайся; но предупреждаю, Хлодохар, я не окажу тебе чести сойтись в поединке. Я пристрелю тебя из лука, прежде чем ты проплывешь и половину пути.

Это взбесило его еще больше, и трибуну пришлось оттаскивать его прочь, пока он выкрикивал угрозы в мой адрес.

— Мы решим это завтра, — крикнул я ему вслед, — если ты сможешь перейти эту реку на глазах у армии, ждущей, пока ты выкарабкаешься на тот берег.

И, разумеется, поскольку это была римская армия под началом одного из величайших полководцев, они могли это сделать — и сделали.

Они привели свои планы в движение ночью, и, диктуя это сейчас, несколько лет спустя, я все еще восхищаюсь Германиком и признаюсь, что опечалился, узнав о его смерти — отравлении на Востоке, якобы по наущению ревнивого Тиберия.

Мы проснулись бледным рассветом, влажным от росы и окутанным речным туманом, что цеплялся за деревья и стелился по воде. Противоположный берег был виден лишь урывками; сквозь клубящиеся полосы можно было различить пару когорт вспомогательной пехоты и одну кавалерийскую алу ауксилариев, строившихся на западном берегу.

— Батавы, — сказал я Альдгарду, пока мы сидели в седлах, щурясь, чтобы разобрать их штандарты. — Они попытаются переплыть реку.

— Пусть попробуют, — с ухмылкой ответил Альдгард. — Они сдохнут раньше, чем...

Крики, приглушенные туманом, но достаточно громкие, чтобы различить в них боль, донеслись с севера. Мы с Альдгардом переглянулись и пустили коней на звук. Вокруг наш лагерь, уже пробуждавшийся ото сна, пришел в неистовое движение: каждый был уверен, что нас атакуют основные силы римлян, каким-то образом переправившиеся в тишине ночи. Я снова проклял недисциплинированность моего народа, когда вожди кланов и боевых отрядов наперегонки бросились туда, где, по их мнению, был враг.

— Стоять! — кричал я, проезжая сквозь нарастающий хаос. — Держать позиции! — Но с тем же успехом я мог бы просить их сплясать жигу — толку от моих криков было столько же. Они начали стекаться на север, тысячи их, и я ничего не мог сделать, чтобы их остановить. А затем сквозь туман к югу от нас проступили призрачные очертания лошадей; ближайшие воины развернулись и с мощными боевыми кличами помчались к новому врагу, который тут же развернулся и исчез в тумане. Но это не остановило преследователей, и я с отчаянием наблюдал, как сотни их поглотила мгла, которая, как я знал, несла им смерть. Я ничего не мог поделать, ибо понял, что в этот самый миг батавы кладут щиты на надутые бурдюки для плавучести и переправляются через реку. Прославленные умением плавать в полном доспехе, они будут на том берегу через пару сотен ударов сердца в количестве, достаточном для создания плацдарма.

Я посмотрел на дальний берег, и легкий ветерок на несколько мгновений расчистил вид — достаточно надолго, чтобы мои страхи подтвердились: в воде были люди и лошади, а за ними спускали лодки. Но не все эти лодки были просто транспортом; нет, это были баржи, уже сцепленные вместе, готовые перекрыть Визургис и стать понтонным мостом. Моя армия оказалась расколота надвое парой небольших ночных переправ. Я посмотрел на юг и понял, что бессмысленно пытаться собрать воинов, погнавшихся за всадниками в ту сторону; те, кто выживет и попытается вернуться к основным силам, наткнутся на батавов и, несомненно, погибнут или побегут.

Оставался только север. Я отправился на север, пытаясь собрать армию в хоть сколько-нибудь дисциплинированное подразделение, а не в буйное сборище охотников за славой, не имеющих понятия о слаженных действиях и увлеченных преследованием отвлекающего маневра Германика. Преимущество вырвали у меня из рук, и теперь я никак не мог обрушиться на Германика во время переправы; я сдал восточный берег без боя и был выставлен дураком. Теперь я знал, что наша единственная надежда — построиться так, чтобы тыл прикрывал густой лес по северному краю равнины Идис, правый фланг защищала река, а левый опирался на холмы, вздымавшиеся в миле к востоку от реки. На этих холмах я разместил основную часть воинов-херусков, оставив равнину другим племенам. И так, с молитвой в сердцах, чтобы Богиня простерла над нами длани перед лицом мощи Рима, мы ждали прихода Германика.

Но какую власть может иметь малоизвестная Богиня над восемью легионами и их ауксилариями? Когда солнце взошло и туман рассеялся, мы увидели, как ряд за рядом они маршируют по четырем понтонным мостам, возникшим словно из ниоткуда, под прикрытием когорт ауксилариев. Вся армия переправилась к восьмому часу, но вместо того чтобы дать бой, Германик решил разбить лагерь и дать людям отдых.

В этот момент любой здравомыслящий человек предпочел бы дождаться темноты и отступить. Я же был вынужден остаться и встретить превосходящие силы, ибо отступление сочли бы трусостью, и я поплатился бы жизнью. Это ничего бы не дало, так как германская армия осталась бы на убой под командованием другого.

Поэтому мы остались, ночуя под открытым небом, под мириадами звезд, усеявших небо над нашей землей, — подозреваю, в последний раз для многих из нас.

Пытаясь предотвратить неизбежное той ночью, я прибег к хитрости, рожденной скорее отчаянием, чем логикой. С небольшим отрядом телохранителей я подъехал в темноте на расстояние оклика к римскому лагерю и велел Вульфераму — ибо знал, что мой голос узнают — попытаться склонить легионеров к дезертирству. Это был фарс...

***

— И это было оскорбительно, — перебил уличный боец. — Мы слышали этот голос из ночи, предлагавший нам сто сестерциев в день, а еще землю и германскую жену, если мы подведем своих товарищей и дезертируем. — Он замолчал, харкнул и плюнул на деревянный пол. — «Хер вам!» — орали мы в ответ. — «Мы и так заберем вашу землю и украдем ваших баб; с чего нам выбрасывать свою честь, чтобы получить то, что и так у нас в руках?» Ну, как вы можете представить, парни здорово завелись из-за этого и реально начали ждать завтрашней битвы, придумывая способы отомстить за оскорбление первому же волосатозадому дикарю, который попадется.

Уличный боец сделал паузу, ухмыльнувшись спутникам.

— Это был крупный просчет со стороны Арминия, учитывая, что до этого мы все только и хотели, что поскорее вернуться домой, и были совсем не в восторге от идеи переться дальше на восток. Но это нас завело, и Германик услышал, как переменилось настроение, потому что переоделся простым солдатом и ходил по лагерю ночью, подслушивая наши разговоры.

Так что когда за час до рассвета прозвучала побудка, большинство из нас уже были на ногах и набивали рты завтраком из мисок — так нам не терпелось начать. Нас чуть ли не удерживать пришлось, когда мы строились в когорты и открывали ворота — совсем не то, что в Битве у Длинных мостов, это уж точно. Короче, выстроились мы напротив этой массы хрюкающих варваров, и Германик выдал нам одну из своих зажигательных речей, мол, возвращаться к Рену дальше, чем идти вперед к Альбису, но боев за ним больше не будет, если мы победим сегодня и снова утвердим власть Рима в этой провинции.

Само собой, мы были только за, так что орали и приветствовали его, пока не охрипли. Когда мы наконец заткнулись, то услышали, как ликуют враги, и удивились: что же такого сказал им Арминий, чтобы они чувствовали такую уверенность перед лицом рядов очень злой тяжелой пехоты в полном доспехе. Не то чтобы нам правда нужно было знать — так, любопытство, которое быстро угасло, когда духовики начали делать то, что любят больше всего. А Жоподер, стоявший всего через два человека от меня, по другую сторону от Кассандра, начал так возбуждаться, что пускал слюни и закатывал глаза, предлагая нежнейшим тоном, что, может быть, мы захотим продвинуться к массе воинов, у которых на уме только наша смерть. Думаю, мы его изрядно шокировали, когда стало ясно, что в тот момент мы ничего не желали сильнее, и что его виноградную трость в ближайшее время оттирать не придется.

— Мы двинулись вперед: в первой линии шли галльские и германские вспомогательные когорты при поддержке лучников, а мы, Пятый, составляли часть второй линии вместе с тремя другими легионами; за нами, в третьей линии, шли еще четыре легиона. Все построение поддерживала кавалерия, кружащая на правом фланге — в основном батавы, галлы и испанцы, а также немного иллирийцев, — чтобы не дать всем этим ублюдкам на холмах спуститься и нанести нам серьезный урон. И если мы думали, что полны энтузиазма настолько, насколько это вообще возможно, разминаясь перед днем убийств, то вид восьми Орлов — по числу наших легионов, — парящих над нашими головами в сторону потной орды перед нами, заставил наш энтузиазм закипеть через край. По правде говоря, некоторые парни потом божились, что видели, как слезы радости катились по лицу Жоподера, когда он ревел нам, чтобы мы перестали вести себя как стая месопотамских мальчиков для утех, вынули наш общий палец из нашей общей задницы и начали вести себя как римские легионеры, готовые устроить праведную резню любому, кто посмеет затаить злобную мысль против Рима и его возлюбленного Императора.

Когда ауксиларии вошли в соприкосновение с передовыми массами германской орды, справа от нас раздался мощный крик, и холмы вдруг стали похожи на муравейник, кишащий тысячами гигантских муравьев, — настолько они ожили от воинов, несущихся на нас, чтобы ударить во фланг. Это принесло еще больше радости сердцу Жоподера, так как мы, Пятый Жаворонков, находились на правом фланге второй линии, а наша когорта, девятая, была на правом фланге легиона. Но что наполнило сердце Бальбила чистейшим восторгом, так это то, что наша центурия, его центурия, стояла на самом краю фланга когорты, и поэтому вся эта полная ненависти лавина шла прямо на нас. Духовики загудели, штандарты начали кланяться туда-сюда, пока наш легат отдавал приказы развернуться и встретить атакующих. Жоподер и Сервий орали на нас проклятия, и, не останавливаясь и даже не замедляя шага, мы развернулись, когда атака была еще в паре сотен шагов. Но приказа стоять и принять врага не поступило; казалось, от нас ожидали, что мы просто продолжим прогулку, словно проводим приятный полдень в садах Лукулла. И кто мы такие, чтобы спорить? Так что мы шли дальше, пока кавалерия не начала приходить в сильное возбуждение и не умчалась с грохотом в широкий охват, явно нацеленный на то, чтобы ударить в тыл ублюдкам, бегущим на нас. Ну, само собой разумеется, мы были благодарны за любую помощь, и именно с твердым знанием того, что мы будем сражаться с врагом, который скоро окажется в окружении, Жоподер, чей голос срывался от переполнявших его чувств, предложил нам метнуть пилумы. Что мы охотно и сделали, добавив следом второй залп, прежде чем обнажить мечи и приготовиться ко второму любимому занятию Жоподера: попытке набрать как можно больше крови и дерьма на свои сандалии.

Они налетели с улюлюканьем и воплями, уже забрызганные кровью от потерь, справедливо нанесенных нашими залпами пилумов. Размахивая мечами и копьями, с развевающимися волосами, покрытые своими странными татуировками, ведомые здоровенным ублюдком в трофейной кольчуге ауксилария, они сблизились с нами. С нескрываемым ликованием Жоподер проорал, что здоровяк — его, и они с ревом врезались в нашу стену щитов с такой скоростью, что мы пошатнулись и возблагодарили каждый из семи рядов позади, толкавших нас в спины. Напрягая левую руку, чтобы удержать щит вертикально, пока справа Секст рычал, как бешеная собака, я всадил острие гладия вперед и почувствовал, как оно зацепилось за кольчугу. Я нырнул под край щита, почуяв удар сверху; искры брызнули мне в глаза, когда железо скрежетнуло по железу, и громоподобный шум забил уши. Я снова нанес колющий удар, и на этот раз расколол кольцо и пронзил плоть — неглубоко, но достаточно, чтобы почувствовать, как противник отшатнулся. Секст ревел как вепрь во время гона, колотя по щиту молодого воина, а Кассандр извергал грязную греческую брань на своего противника, который визжал в ответ на своем поганом наречии.

И тут над всем этим шумом поднялся гвалт ненависти и лязг оружия, столь яростный, что люди с обеих сторон обернулись посмотреть на причину. Это было жуткое зрелище: Жоподер и здоровенный ублюдок сошлись друг с другом, и такова была их свирепость, что они создали свою собственную маленькую арену в пару шагов шириной и, казалось, возвышались над всеми. С дикостью, рожденной глубокой любовью к насилию, они набросились друг на друга, бросая тела вперед и осыпая противника яростнейшими рубящими и колющими ударами. Они кружили в своем личном танце смерти, и никто не смел вмешаться; по правде говоря, мне кажется, что вся битва рядом с ними замерла на несколько мгновений, пока мы дивились этой ярости. Но вскоре мы вспомнили, зачем мы здесь, и железо снова засвистело в воздухе. Я опомнился одним из первых и ударом наотмашь вскрыл горло человеку напротив меня. Здоровяк глянул влево, когда моя жертва с криком рухнула на колени, давая Жоподеру тот мимолетный миг, который был ему нужен, чтобы рубануть низко по бедру. Но он не рассчитал удар и зацепил край кольчуги. Ненависть переполнила здоровенного ублюдка, и с ревом, от которого заложило уши, и движением, смазавшимся от скорости, его рука с мечом описала дугу и обрушилась вниз. Поперечный гребень Жоподера разлетелся, клинок расколол его шлем и череп, застряв в верхних зубах. Клянусь, последним выражением в глазах Жоподера было ликование, когда они в последний раз, угасая, смотрели на человека, укравшего их свет.

Говорите что хотите о Жоподере — мы и сами часто это делали, — но он был наш центурион, и вид того, как его зарубил какой-то бородатый варвар, завел парней не на шутку, и меня в том числе. Я бросился вперед на ближайшего врага, седого старика, и врезал ему эфесом меча в лицо, кроша зубы, прежде чем вогнать край щита ему под челюсть, ломая кадык, в то время как Кассандр рядом со мной свалил еще одного телохранителя здоровяка ударом по бедру. Я закончил дело клинком в его глаз, расчистив себе путь, чтобы броситься на огромную скотину щитом вперед. Впечатав умбон ему в грудь, пока он пытался вырвать свой клинок из развороченной головы Жоподера, я вышиб из него дух, добавив прямой выпад в горло. Он почти увернулся, так что острие пробило кольчугу и вошло в плечо, заскрежетав по кости. Он пошатнулся назад, почти вырвав меч из моей хватки, вращая глазами, пока кровь пульсировала из раны. Я попытался достать его снова, но Сексту пришла та же мысль, и мы столкнулись, когда чьи-то руки схватили здоровяка и оттащили его от нас, а другие воины заняли его место. Но наша кровь вскипела, и мы врубились в них, имея в сердце лишь месть за Жоподера и за все унижения, которыми нас осыпали каждый раз, когда мы переходили Рен в эту землю странных богов и темных лесов.

Сколько это длилось после, я не знаю — казалось, недолго; и что именно происходило, понятия не имею, так как мы видели очень мало в нашем тесном углу поля битвы. Все, что я знал, — это удивительная легкость, с которой мы отбросили их назад после ранения здоровяка. Но мы их отбросили, прямо на нашу кавалерию, которая врубилась им в тыл, и прежде чем мы успели опомниться, они побежали, а мы преследовали их, убивая по желанию, упиваясь упоением величайшего чувства, какое только может испытать солдат.

— Думаю, я могу ответить, сколько длился бой до бегства, — вмешался Тумеликаз, глядя на уличного бойца с неподдельным интересом. Он взял свиток у Тибурция и, потратив несколько мгновений на поиск нужного места, начал читать.

***

Я кричал, протестуя, но мои мольбы падали в пустоту; никто не позволял мне пойти вперед, чтобы отомстить за него. Альдгард, с лицом, мокрым от слез, держал меня крепко вместе с другими, чьи лица слились в пятно. Оцепенев, я сдался и смотрел, как атака сначала захлебнулась, а затем, с неизбежностью, присущей колебанию недисциплинированных войск, сломалась. Но отражение атаки на нашем фланге само по себе не стало бы концом дела, если бы центр хотя бы попытался устоять — но он не попытался. Через пару сотен ударов сердца, по причинам, которые так и остались для меня неясными — ибо все участники слишком стыдятся даже упоминать об этом, не то что обсуждать причины, — основная масса германской армии сломалась, не дав боя, и распалась на две колонны: одна бежала на север в лес, другая — к холмам. Но в бегстве спина открыта, и тысячи были зарублены, получив бесчестные раны и устилая путь своего позорного отступления мертвецами.

Я скорбел о своих людях и об отце, когда почувствовал, как Альдгард тянет меня назад; его слезы все еще текли от потери. Я знал, что должен идти с ним и, забыв на время о скорби, попытаться собрать армию на севере, на последнем рубеже обороны, который мог придумать. Я оглянулся туда, где пали отец и Вульферам, оба теперь под ногами врага, а затем поморщился от боли в плече и проклял уродливого коротышку-легионера, который так эффективно отомстил за своего центуриона, убитого мною.

***

Тумеликаз снова уставился на уличного бойца.

— Итак, всего несколько сотен ударов сердца — вот ответ на твой вопрос, сколько это длилось после того, как ты ранил «здоровяка», как ты его называешь. Но это совершенно неинтересно по сравнению с нитями жизни, сплетенными Норнами. То, что ты оказался частью этой группы, пришедшей искать моей помощи — именно ты, из всех людей, — показывает мне, что я был прав, встретившись с вами, и что у богов есть какой-то более глубокий замысел, в который я не посвящен. Однако это укрепило мое решение помочь вам. Иначе зачем богам посылать ко мне уродливого коротышку-легионера, который отомстил за своего центуриона, убив моего деда Сегимера, моего родича Вульферама и ранив моего отца Эрминаца?

— Я проткнул Арминия? — Уличный боец не мог скрыть гордости. — Кто бы мог подумать? — Он посмотрел на младшего брата. — Что скажете на это, господин?

— Как ни странно, после всего услышанного совпадение меня не удивляет, учитывая, что мой отец сопровождал юного Арминия в Рим, а затем передал нам свой нож, чтобы вернуть его сыну, которого никогда не встречал. Похоже, мы все так или иначе вплетены в его историю.

Тумеликаз медленно кивнул в знак согласия.

— Да, такова воля богов. Но более того, рана не просто причинила боль Эрминацу: она помешала ему действовать в полную силу, когда его армию гнали на север, к валу, который ангриварии построили вдоль южной границы своих земель на восточном берегу Визургиса. Именно здесь он думал дать бой, и, возможно, будь он успешен и отбрось он Германика тогда, всё пошло бы иначе. Но этому не суждено было сбыться, и та рана стала главной причиной неудачи: она означала, что отец не организовал оборону со своей обычной энергией. Так сложился последний фактор, сотворивший чудо: вторая победа Германика за два дня оказалась невыносимой для ревности Тиберия, когда весть дошла до него вскоре после этого. Боясь восходящей звезды Германика и власти, которую его жена Агриппина имела над войсками на Рене, он отозвал его, якобы для празднования триумфа. Германик умолял дать ему еще один год кампании, но получил отказ; этот год, будь он дарован, стал бы всем, что было нужно, чтобы завершить дело и вернуть Великую Германию в империю.

Рим ушел, и мы принялись воевать между собой. Отец воевал с Марободом из маркоманов, но не смог прорвать естественную оборону Бойгема, и все закончилось незначительной стычкой, не имевшей никакого влияния на историю; как и все прочие войны между племенами.

И так, когда наша земля была в безопасности, а свобода поступать по своему усмотрению вернулась к нам, мой отец, понимая, что никогда не объединит все племена под своей властью и не станет угрозой Риму, довольствовался местом Сегимера как царя херусков и проводил много времени, диктуя свою историю двум рабам. То, что мы услышали — едва ли треть от всего, но этого достаточно, и теперь, поскольку рукопись у меня, я прочту последние строки, которые он продиктовал.

«Обдумывая послание Хлодохара и гарантию безопасного прохода от Сегеста ради его дочери, я знаю, что они лживы. И все же, как я могу не пойти, если есть малейший шанс, что я ошибаюсь и мой брат действительно возвращает мне жену и сына? Но если они действительно лживы и задумали убить меня, то, помня о моем давно умершем друге Луции, я сделаю им величайший жест».

Тумеликаз посмотрел на Туснельду.

— Где ты была, матушка? Разве Флав привез тебя обратно в эту землю? Ибо меня он точно не привозил.

Туснельда сплюнула.

— Он лгал, и мы воздали ему по заслугам. Нет, это был лишь способ заманить Эрминаца в ловушку; любовь ко мне означала, что он не мог не пойти.

— Расскажите нашим гостям, что случилось, — приказал Тумеликаз двум рабам.

Первым заговорил Айюс.

— Это была настолько очевидная ловушка, что казалось, есть шанс, что она настоящая; кто поверит, что великого Эрминаца можно поймать на такую простую уловку? И поэтому он пошел, взяв нас с собой как свидетелей на случай предательства. Мы прибыли к оговоренному месту встречи на берегу небольшого притока Рена, и там он приказал нам спрятаться и наблюдать. И так, дрожа на рассвете, ибо было время Ледяных богов, мы издали смотрели, как к нашему господину приближаются двое мужчин.

Тибурций перебил.

— Там были не только двое; позади них стояла дюжина или около того воинов, и хотя выглядели они как германцы, было очевидно, что снаряжены они в империи. Однако они держались позади, пока Эрминац приближался к двоим мужчинам. «Хлодохар, Сегест, — крикнул мой господин, когда они сблизились, — где мои жена и сын?» Они не ответили.

Айюс подхватил рассказ у Тибурция, который был заметно расстроен воспоминаниями.

— В этот миг наш господин понял, что тому, на что он надеялся вопреки надежде, не бывать, и в этот момент он потерял волю продолжать. Шагнув вперед, он раскинул руки, держа меч в одной из них, подставляя грудь брату и родичу. «Я не бегу от предателей, — крикнул он, — и не унижусь сражением с ними. Трус сражает человека, который отказывается защищаться, а проклятые убивают собственную родню. Я призываю проклятие Донара на вас, Флав и Сегест, и скрепляю это проклятие собственной кровью». И с криком богам о мести в этой жизни или следующей он позволил им сразить себя с оружием в руках, чтобы попасть в Вальхаллу.

— Величайший жест, думаю, вы согласитесь, — сказал Тумеликаз. — Когда жизнь больше не имеет для тебя ценности, пожертвуй ею, чтобы проклясть врагов; его мать тоже это понимала. Расскажите конец, рабы.

Айюс начал:

— Когда они ушли, мы выбрались из укрытия и отнесли тело господина его матери; мы сказали ей, что ответственность за смерть ее старшего сына несет ее младший сын.

Тибурций закончил:

— Она позаботилась о погребальных обрядах Эрминаца, наложила проклятие, сплетенное с сильной магией, на младшего сына и его потомков, а затем, чтобы скрепить его собственной кровью, бросилась на погребальный костер.

Никто не произнес ни слова, когда два старика закончили, начали сворачивать свитки и убирать их в футляры, не отрывая глаз от стола перед собой.

Тумеликаз задумчиво посмотрел в свою чашу с пивом.

— Мой отец был великим человеком, и это моя потеря, что я так и не встретился с ним. — Его глаза метнулись вверх и впились в римлян одного за другим. — Но я заставил вас сидеть здесь со мной и слушать его историю не для того, чтобы потом предаваться жалости к себе. Я хотел, чтобы вы услышали ее и поняли мотивы того, что я сделаю дальше; я намерен пойти против всего, за что стоял мой отец.

Лицо старшего брата напряглось.

— Значит ли это, что вы можете сказать нам, где спрятан Орел?

Тумеликаз почувствовал отчаянную надежду за этим вопросом.

— Я могу сказать, у какого он племени, это легко; он у хавков на побережье к северу отсюда, но как и где они его спрятали, знают только они. Но я сделаю больше; я буду деятельно помогать вам найти его.

— Зачем вам это?

— Мой отец пытался стать царем Великой Германии, объединив все племена под одним вождем. Представьте, какой властью он бы обладал, если бы преуспел. Возможно, у него хватило бы сил захватить Галлию; но хватило бы сил удержать ее? Я так не думаю; не сейчас, пока Рим так силен. Но это была его мечта, а не моя. Я смотрю далеко в будущее, во времена, когда начнется неизбежный упадок Рима, как это случалось со всеми империями до него. Пока же я вижу в идее Великой Германии угрозу для всех составляющих ее племен. Это потенциальная причина для ста лет войны с Римом; войны, которую в ближайшие несколько поколений у нас не хватит людей выиграть.

— Поэтому я не желаю быть вождем единого германского народа, хотя многие мои соотечественники подозревают обратное. Некоторые активно подстрекают меня, присылая слова поддержки, но другие завидуют мне и сочтут мою смерть шагом к удовлетворению собственных амбиций. А я просто хочу, чтобы меня оставили в покое и дали жить так, как мне не давали всю мою юность, — жить как херуск в свободной Германии. Мне ничего не нужно от Рима: ни мести, ни правосудия. Мы уже освободились от него однажды; было бы глупо ставить себя в положение, когда нам снова придется сражаться за свою свободу.

— Однако Рим всегда будет хотеть вернуть своего Орла, и пока он на нашей земле, они будут постоянно приходить и искать его. Хавки его не отдадут, да и с чего бы им это делать; но то, что они хранят его, подвергает риску нас всех. Я хочу, чтобы вы забрали его, римляне; берите и используйте для своего вторжения, а нас оставьте в покое. Поэтому я помогу вам его украсть, и племена узнают, что я помог Риму, и больше не захотят, чтобы я стал — или перестанут бояться, что я стану — подобием моего отца.

— Разве хавки не расценят это как объявление войны? — спросил младший брат.

— Расценили бы, если бы не другие обстоятельства. Видите ли, в моем положении удается кое-что узнавать: я знаю, что Рим собирает дань со многих племен в Германии, и также знаю, что недавно Публий Габиний, наместник Нижней Германии, начал требовать у прибрежных племен корабли вместо золота. Так вот, соседи хавков, фризы, очень дорожат своими кораблями, и я слышал, что, дабы не отдавать слишком много судов, они продали секрет того, где находится последний Орел...

— Публию Габинию!

— Именно. Так что хавки в любом случае скоро потеряют своего Орла, но если мы доберемся до него раньше, чем прибудет Публий Габиний с римской армией, то многие жизни хавков будут спасены.

— Далеко это?

— В тридцати милях к востоку отсюда течет река Визургис; по ней мы доберемся до самой северной земли хавков на побережье. Мы будем там послезавтра, если пойдем на лодках.

Тумеликаз взял мать за руки и заглянул ей в глаза; он снял мундир Вара и остался в простой тунике и штанах. Пламя единственной сальной свечи, горевшей в палатке, плясало в зрачках Туснельды; по ее щекам текли слезы. Снаружи доносился приглушенный шум сворачиваемого лагеря — рассвет уже окрашивал восточный горизонт.

— Сегодня утро холоднее, чем вчера, — прошептала Туснельда. — Завтра придут Ледяные боги; это всегда было временем дурных предзнаменований для нашей семьи. Неужели ты не можешь подождать три дня, пока они не уйдут обратно под землю?

Тумеликаз положил руку ей на затылок и притянул к себе; он поцеловал ее в лоб.

— Нет, мама; это нужно сделать сейчас, чтобы спасти жизни. Кроме того, я уже говорил с римлянами и носил мундир одного из их наместников. Донар меня еще не поразил, а если он решит призвать меня к ответу за клятву, то сразит меня вне зависимости от того, бродят ли по земле Ледяные боги или нет.

— Их холод добавит горечи его гневу.

— Нет, мама, это ничего не изменит; какое дело Громовержцу до Ледяных богов?

В палатку вошел Альдгард.

— Римляне почти готовы, милорд; нам пора выдвигаться, если мы хотим быть у реки к середине утра.

— Я скоро буду.

Альдгард поклонился и вышел.

Тумеликаз снова посмотрел на мать.

— Помнишь сказки, которые ты рассказывала мне, когда я был маленьким?

— Каждую из них.

— Если я не вернусь, сложи одну обо мне. Расскажи, как я бросил вызов гневу Громовержца, чтобы сохранить нашу землю, землю Всего Народа, свободной, пока у нас не хватит сил сразиться с Римом и победить его.

Он снова поцеловал ее, пока слезы продолжали неровными дорожками сбегать по ее изрезанному морщинами лицу, затем повернулся и оставил ее.

К середине утра колонна въехала в полуразрушенные остатки небольшого римского военного речного порта, заброшенного с момента окончательного ухода легионов за Рен двадцать пять лет назад. Хотя крыши большинства одноэтажных бараков и складов были еще относительно целы, их кирпичные стены разъедал густой темный плющ и другие вьющиеся растения. Деревенские ласточки влетали и вылетали через открытые окна, ставни которых давно сгнили, строя свои грязевые гнезда под карнизами пустых зданий. Стая диких собак, казалось, единственных местных обитателей, следовала за колонной, пока та спускалась к реке по мощенной камнем улице, проросшей травой.

— Мой народ не сжег этот порт, потому что отец считал его стратегически полезным, — объяснил Тумеликаз. — Он сделал его складом снабжения, откуда мог быстро обеспечивать свои войска провизией, используя реку, но после его убийства все бросили гнить.

— Почему? — спросил младший брат. — Он все еще мог бы быть вам крайне полезен.

— Да, можно было так подумать; но проблема в том: кто будет его наполнять и кто охранять? — заметил уличный боец. — Полагаю, желающих на второе было бы хоть отбавляй, а вот добровольцев на первое — кот наплакал.

Тумеликаз рассмеялся.

— Боюсь, вы слишком хорошо поняли моих соотечественников. Ни один вождь клана не отдаст свое зерно и солонину под охрану людей из другого клана, даже если все они херуски. У отца хватало силы заставить их делать это, но после его ухода они вернулись к старым привычкам: грызне между собой и объединению только перед лицом внешней угрозы от другого племени.

— Это заставляет понять, насколько мы были близки к покорению всей провинции, — сказал патриций, когда они проезжали мимо осыпающегося кирпичного храма. — Раз мы построили все это так глубоко в Германии, значит, были чертовски уверены, что останемся здесь.

— Уверенность, или, скорее, самоуверенность — вот в чем была проблема Вара.

Уличный боец нахмурился.

— Скорее спесь; очередной напыщенный мудак.

Любые другие мнения, которые могли быть у римлян, были отброшены, когда они проехали между линией складов и вышли на речную пристань. Перед ними, привязанные к деревянным мосткам, покачивались четыре изящные лодки: длинные, с пузатыми боками, высокими носами и кормой, с одной мачтой посередине и скамьями для пятнадцати гребцов с каждого борта.

— Мы живем в длинных домах и плаваем на длинных лодках, — пошутил Тумеликаз. — Мы, германцы, считаем, что это неплохая шутка.

Никто из римлян не разделил его веселья; вместо этого на всех лицах читалось одно и то же: замешательство.

— В чем дело?

Патриций повернулся к нему.

— Лошади, Тумелик, вот в чем дело. Как нам взять с собой лошадей?

— Никак. Лошади — это плата за лодки.

— Тогда как мы переберемся обратно через Рен?

— Домой доберетесь, выйдя в море, а затем вдоль побережья на запад. Ваши батавы справятся с такими лодками, они хорошие моряки.

— Но хорошая выучка не защитит нас от штормов, — пробормотал уличный боец. — В прошлый раз, когда Германик плыл обратно в Галлию, он потерял половину флота в Северном море. Некоторых бедолаг даже выбросило на берег в Британии.

— Значит, вы будете там, готовые и ждущие, когда наконец прибудет флот вторжения.

Старший брат кисло посмотрел на Тумеликаза.

— Это еще одна германская шутка? Потому что эта мне тоже не показалась особо смешной.

— Нет, просто наблюдение. Но такова сделка: лошади в обмен на лодки, и завтра вы будете в землях хавков.

Римляне сбили лошадей в кучу, переговариваясь вполголоса.

— Вот тебе и Рим, — заметил Тумеликаз Альдгарду. — Хотят только брать и не желают ничего отдавать взамен.

— А если они не согласятся?

— Согласятся; у них нет выбора. Приз слишком велик, чтобы они в конечном счете сильно переживали из-за нескольких лошадей; они просто терпеть не могут расставаться с чем-либо. Загони лошадей в один из складов и оставь человека присматривать за ними, пока мы не вернемся.

Младший брат посмотрел на Тумеликаза.

— По рукам.

— Но как же мои лошади? — процедил сквозь зубы патриций. — На их обучение уходят месяцы, и...

— А вы будете делать, что велено, префект, — рявкнул младший брат, прежде чем снова повернуться к Тумеликазу. — Но седла и уздечки мы оставляем себе.

— Договорились. — Тумеликаз улыбнулся про себя и, когда римляне спешились, шепнул уголком рта: — Что я тебе говорил?

— Ему очень не хочется расставаться с конем, — заметил Альдгард, видя, что уличный боец упрямо остается в седле.

С серьезным выражением лица Тумеликаз повернулся к Альдгарду.

— Тот, что похож на уличного бойца...

Альдгард поднял руку, прерывая его.

— Я знаю; он убил моего отца и твоего деда, а также ранил Эрминаца. Я слышал; я слушал всю историю, и, как ни странно, не удивился. Я знал, что это больше, чем просто совпадение. Жизнь твоего отца была сплетена так, что ее отголоски все еще звучат здесь, в этой Срединной земле, даже пока он пирует в Вальхалле.

Соскользнув с коня, Тумеликаз шагнул в лодку.

— История деяний Эрминаца и их влияния на Римскую империю и Германию пройдет через века; в этом я не сомневаюсь.

На следующее утро оба берега окутал тонкий леденящий туман, пока они продвигались на север во второй день своего пути; этой ночью прошли Ледяные боги. По следам их шествия через Германию равнина по обе стороны реки покрылась инеем; их ледяное дыхание, впивающееся в плоть, заставляло Тумеликаза с тревогой ощущать их близость и дурные знамения, которые они всегда несли его семье. Он поежился и коснулся амулета-молота, висевшего на кожаном шнурке на шее, моля Донара о прощении, но зная, что, будет оно явлено или нет, он должен продолжать свой путь ради отца.

Запах пота батавских ауксилариев, налегавших на весла, пропитал морозный воздух, и без того полный тоски от их тягучей, низкой песни, сливавшейся с пением гребцов в идущих следом лодках.

— Что ты чувствуешь, Альдгард, теперь, когда было время подумать, зная, что именно он тот уродливый коротышка-легионер, убивший твоего отца? — спросил Тумеликаз, глядя на уличного бойца, стоявшего со спутниками на корме позади него.

Альдгард пожал плечами.

— Это была битва, и, судя по его рассказу, он поступил с честью. По правде говоря, я не могу винить его за то, что случилось в честном бою; как и ты не можешь винить его за то, что он отнял жизнь у твоего деда.

— Нет, не могу. Скорее, мы должны быть благодарны ему за то, что он ранил моего отца и сделал его менее полезным в Битве при вале ангривариев. Германик одержал легкую победу, которая, как можно утверждать, стала последним доводом, заставившим Тиберия отозвать его. Возможно, мы смотрим на того, кто, сам не ведая, стал спасителем Германии.

Альдгард усмехнулся.

— Или мы смотрим просто на уродливого коротышку-легионера.

Тумеликаз разделил веселье кузена.

— И это тоже, но какая странная прихоть Норн — вплести его в мою жизнь; это может означать лишь то, что именно этот путь я и должен был избрать.

Крик дозорного на носу корабля, огибавшего излучину реки, привлек его внимание; в миле от них восточный берег был заполнен кораблями, изрыгающими войска. Лицо Тумеликаза отвердело.

— Похоже, Публий Габиний явился за Орлом; нам лучше поторопиться, если мы хотим его заполучить. — Он повернулся к рулевому. — Высадимся здесь; правь к берегу.

***

— Это главное поселение хавков, — прошептал Тумеликаз, указывая на большое селение примерно в миле от них, построенное вдоль низкой гряды — единственной возвышенности в плоском и унылом пейзаже, все еще окутанном легкой дымкой. К северо-западу от него шесть когорт вспомогательной пехоты выстроились в линию поперек покрытых инеем полей, прикрывая легион, разворачивающийся из походной колонны в боевой порядок позади них. Перед римскими силами стояла плотная масса хавков, постоянно растущая, поскольку люди сбегались из окрестностей на гулкие, тревожные звуки рогов, эхом разносившиеся повсюду и уходившие вдаль.

— Их священные рощи находятся в лесах к востоку, Орел будет в одной из них.

— Это может стать для нас желанным отвлекающим маневром, — предположил младший брат, выдыхая пар.

Уличный боец ухмыльнулся.

— Первая удача, которая нам выпала; похоже, им всем будет чем заняться в ближайшее время.

Старший брат выглядел столь же довольным.

— Нам пора выдвигаться, пока мы не отморозили себе яйца; если мы обойдем их с юга, туман скроет нас, и мы сможем добраться до леса незамеченными.

Тумеликаз не был так уверен.

— Не лучший расклад; хавки поймут, зачем те пришли, и либо перепрячут Орла, либо пошлют крупные силы на его защиту.

Младший брат подул на озябшие руки.

— Тогда нам нужно сделать это как можно быстрее. До лодок миля и полторы мили до того леса; если повезет, мы можем быть на реке через час.

Пока он говорил, группа конных воинов выехала из рядов хавков и медленно направилась к римской линии; один держал в воздухе ветвь, покрытую листвой.

Тумеликаз улыбнулся.

— Они собираются вести переговоры, это может дать нам больше времени; выдвигаемся.

Римляне вернулись в рощу, где ждали их батавские ауксиларии, а Альдгард присел рядом с Тумеликазом.

— Ты все еще намерен довести это до конца, милорд? Теперь не имеет значения, какие римляне доберутся до Орла первыми, наши или легион; кровь хавков все равно прольется. Твои действия этого уже не остановят; мы могли бы просто уйти.

— Могли бы; но гарантирует ли это, что они его найдут? Хавки хорошо прячут такие вещи. Мне нужно быть уверенным, что его найдут, поэтому я должен идти дальше. Я видел путь, который был сплетен для меня, Альдгард, и, подобно отцу, я должен дерзнуть по нему пройти.

Тумеликаз и Альдгард повели римлян и их ауксилариев быстрым бегом по равнине; к северу две армии были по большей части скрыты ледяным туманом, но он постоянно редел по мере того, как солнце поднималось выше. Время от времени он слегка рассеивался, и можно было различить фигуры; но они все еще стояли неподвижно.

Огромный крик поднялся, когда они преодолели почти милю.

— Норны готовятся перерезать нити жизни многих мужей, — сказал Альдгард, когда хавки начали бить мечами о щиты, ревом выражая свой вызов захватчикам.

Тумеликаз прибавил ходу.

— Хавки храбры, но они не смогут долго противостоять легиону.

Они перешли на бег, с брызгами пересекая ледяной ручей, коричневый от нечистот, стекающих из поселения хавков, и устремились дальше, держась значительно южнее гряды.

Римские корну начали свои низкие рокочущие призывы, передавая приказы по когортам; им отвечал рев рогов хавков, используемых скорее для устрашения врага, чем для оповещения соратников.

Еще больше воплей и боевых кличей наполнило воздух, пока не раздались безошибочно узнаваемые визги и улюлюканье германской атаки. Когда Тумеликаз повел их в лес, в воздухе разнеслись первые удары железа о железо и глухой стук щитов, принимающих удары; вскоре за ними последовали вопли раненых и умирающих.

Тумеликаз повернулся к младшему брату.

— Первая роща прямо на востоке, примерно в четырехстах шагах.

Они побежали дальше, следуя по извилистой тропе глубже в лес, время от времени перепрыгивая через упавшие ветви дуба или бука. Позади них батавские декурионы пытались удержать свои турмы в каком-то подобии колонны по двое, но терпели неудачу, так как их люди не привыкли действовать в пешем строю.

Он начал замедляться; позади офицеры ауксилариев дали знак своим людям рассыпаться в цепь. Они двинулись дальше, низко пригибаясь, ступая осторожно, пробираясь вперед сквозь деревья с дротиками наготове.

— Это прямо впереди, — прошептал Тумеликаз, давая сигнал остановиться.

Перед ними, сквозь легкую дымку леса, укрытого от солнечного света густым пологом, пространство становилось светлее там, где солнце било прямо на редеющий туман. Вдали слышались слабые звуки битвы, но поблизости единственным звуком, нарушавшим покой, было пение птиц. Тумеликаз пополз вперед; два брата и уличный боец последовали за ним, приказав ауксилариям ждать.

По мере приближения к роще туман становился прозрачнее, открывая поляну с четырьмя древними дубами в сердцевине. Посреди них, покоясь на двух больших плоских валунах, лежала плита серого гранита, рядом с которой громоздилась гора дров. Над ней, мягко покачиваясь, висела клетка, сплетенная из толстых прутьев; формой она в точности повторяла распятого человека, но была немного крупнее.

Уличный боец сплюнул и зажал большой палец правой руки между пальцами в защитном жесте, что-то бормоча себе под нос.

Младший брат присел на корточки рядом с Тумеликазом.

— Внутри никого нет, я вижу свет сквозь щели. Тумелик, что ты думаешь?

— Похоже, поблизости никого нет. Если Орел здесь, он должен быть у алтаря, но отсутствие стражи делает это маловероятным.

Он вышел на поляну; Альдгард и его люди шли по бокам от него, трое римлян следовали позади, нервно прощупывая землю дротиками, опасаясь кольев в скрытых волчьих ямах.

Осмотр алтаря и окрестностей оказался безрезультатным. Они искали следы свежевскопанной земли, обыскали поленницу и проверили дупла в деревьях.

— Наши римские друзья, похоже, боятся плетеного человека, — прошептал Тумеликаз Альдгарду, заметив нервные взгляды, бросаемые на зловещую конструкцию, тихо раскачивающуюся над ними.

— И поделом; я видел, как многие римляне испускали последний крик в честь богов в таких клетках.

— Его здесь нет, — заключил наконец Тумеликаз. — Нужно двигаться к следующей роще, примерно в полумиле к северу отсюда.

Тумеликаз и его люди шли в авангарде в сопровождении турмы, разбившейся на пары и ведущей разведку на флангах; остальные римляне следовали позади, едва различимые в редеющем тумане. Лязг и грохот сражения усилились, но не приблизились, пока они шли вперед. Свежие запахи сырой растительности и прелой листвы, поднимавшиеся из-под ног, придавали остроту чистому бодрящему воздуху, наполняя Тумеликаза силой; запахи родины разительно отличались от смрада болот вокруг Равенны, где он провел так много лет своей жизни. Нежное ржание впереди заставило его замереть как вкопанного; он поднял руку и опустился на одно колено. Оба брата присоединились к нему.

— Священные кони, — прошептал Тумеликаз, указывая через просвет в деревьях.

Вторая поляна была больше первой, и на этот раз в ее центре росла небольшая роща вязов. Их окружало кольцо из грубых деревянных столбов высотой в десять футов и в шаге друг от друга; каждый был увенчан черепом. Четыре привязанные белые лошади паслись на сочной траве внутри круга. Три головы — одна свежая, две другие разлагающиеся — свисали с ветвей рощи над деревянным алтарем.

Выждав несколько ударов сердца, они убедились, что и здесь никого нет. Лошади с любопытством посмотрели на них, когда они двинулись к роще, а затем продолжили щипать траву, убедившись, что нарушители не представляют угрозы и не имеют при себе лошадиных лакомств.

Тумеликаз повел римлян между двумя деревянными столбами в рощу; на земле валялось еще больше голов в разной степени разложения. Пучки волос, привязанные к ветвям наверху, указывали, где они висели, пока тлен не разъел скальпы и они не упали вниз.

— Кто были эти люди, Тумелик? — спросил младший брат.

— Вероятно, рабы. Или иногда воины из другого племени, захваченные в стычке; любой, кого берут в плен, знает, чего ожидать. — Тумеликаз кивнул на алтарь; дерево въелось засохшей кровью.

— Красота, — пробормотал уличный боец, тыкая землю дротиком в поисках признаков недавнего захоронения. — Полагаю, ваши боги лакают это с удовольствием.

— Наши боги сохранили нас свободными, так что да, они, должно быть, ценят человеческие жертвоприношения.

— Свободными, чтобы грызться друг с другом, — фыркнул старший брат, проверяя нижнюю часть алтаря.

— Таков путь всех людей: твой злейший враг — тот, кто ближе всех, пока иностранное вторжение не сделает этого врага твоим самым ценным союзником. Но идемте, его здесь нет; осталась еще одна роща к востоку.

Они углубились в лес; здесь туман еще держался клочьями, цепляясь за папоротники и нижние ветви. Хотя они уходили от битвы, ее шум, казалось, нарастал. Тумеликаз игнорировал его и ворчание римлян за спиной, пробираясь вперед в полуприседе и сосредоточив все чувства на том, что впереди. По воздуху проплыл тихий говор; он дал знак молчать и присел.

— Что там? — прошептал младший брат, садясь на корточки рядом с ним.

Тумеликаз прислушался и указал вперед. Сквозь туман едва слышно доносились голоса, ведущие тихую беседу.

— Они не дальше чем в сотне шагов, а значит, они охраняют рощу. Думаю, нам повезло.

Римлян кивнул и отдал приказ разведчику выдвинуться вперед; мгновением позже батав пополз в туман.

Тумеликаз оставил римлян планировать атаку и подошел к Альдгарду и его людям.

— Это не твоя забота; тебе не обязательно сражаться бок о бок с этими людьми.

— Ты будешь сражаться с ними, милорд? — спросил Альдгард.

— Да, хотя у меня нет желания проливать кровь хавков. Однако я привел этих римлян сюда, чтобы вернуть их Орла, и честь не позволяет мне стоять в стороне и смотреть, как они рискуют жизнями ради того, что принесет мне и моему народу куда больше пользы, чем им самим.

— Тогда мы сражаемся с тобой.

Тумеликаз положил руку на плечо Альдгарда.

— Да будет так, друг мой.

Кивнув остальным, он повернулся и вернулся к римлянам.

Вскоре появился разведчик.

— Пятьдесят, может, шестьдесят, — доложил он на латыни с сильным акцентом.

Младший брат выглядел облегченным.

— Спасибо, солдат. — Он повернулся к патрицию. — Ничего такого, с чем мы бы не справились. Выдвигайтесь, мы дадим вам счет до пятисот, чтобы окружить их.

— Эти люди пощады не дадут, — предупредил патриция Тумеликаз, когда тот уходил с половиной отряда батавов. — Они поклялись защищать Орла своими жизнями.

— Если он там, — буркнул уличный боец.

— О, он там, будь уверен; иначе с чего бы им охранять эту рощу, а не те две?

— Резонно.

Старший брат поднялся на ноги.

— Ну, вперед, зададим им жару.

Поляна то появлялась, то исчезала из виду, когда легкий ветерок начал играть с туманом. Временами можно было разглядеть воинов-хавков, стоящих к северо-востоку от рощицы из двух десятков смешанных деревьев.

— Донар, наточи наши мечи и даруй нам победу, — пробормотал Тумеликаз, сжимая амулет-молот на шее. — С этим Орлом мы избавим наше Отечество от Рима навсегда.

— И забирай на здоровье, — добавил уличный боец.

Тумеликаз проигнорировал оскорбление.

Вдоль всей линии люди совершали свои предбоевые ритуалы: проверяли оружие, подтягивали ремни и бормотали молитвы своим богам-хранителям.

— Ладно, покончим с этим, — сказал младший брат, подавая знаки влево и вправо, приказывая людям выдвигаться.

Почти шестьдесят человек в две линии поползли к краю поляны; впереди хавки переговаривались между собой, точа мечи и наконечники копий о камни или разминаясь, ничего не подозревая, пока грохот битвы все еще бушевал вдалеке.

Младший брат поднял руку, глубоко вдохнул, глянул влево, затем вправо и резко опустил ее вперед. Как один, батавы взревели боевой клич и рванулись из деревьев на врага, щит к щиту, с дротиками наготове.

Застигнутые врасплох, хавки пытались построиться в две линии; их командиры орали, заталкивая воинов на позиции, когда настильный залп дротиков ударил жестко, прорываясь сквозь бреши в незамкнутой стене щитов. Крики наполнили поляну, когда дюжина и более воинов были сбиты с ног, и тонкие окровавленные наконечники дротиков вышли из их спин.

Тумеликаз и его люди рванулись вперед на левом фланге батавов, выхватывая длинные мечи из ножен и образуя небольшой клин с Тумеликазом во главе.

Держа строй, батавы единым порывом ударили по неорганизованным хавкам, с взрывной силой впечатывая умбоны щитов им в лица и нанося колющие удары снизу, в мягкие пахи и животы, выпуская наружу их скользкое серое нутро. В паре мест образовалась стена щитов, и эти воины отбивались со свирепостью обреченных, выбрасывая длинные копья поверх кромки щитов в набегающего врага. Они били с такой мощью, усиленной инерцией атаки, что наконечники пробивали кольчугу и застревали на полпальца в груди нескольких кричащих батавов; недостаточно глубоко, чтобы убить на месте, но достаточно больно, чтобы вывести из строя, пока не подоспевал смертельный удар.

Быстрым рубящим ударом сверху вниз Тумеликаз рассек плечо широкоглазому, рычащему мужчине, раздробив ключицу, и одновременно блокировал ответный выпад, толкнув щит вверх. Из глубокой раны фонтаном брызнула кровь, заливая бороду врага, когда тот запрокинул голову к небу, оскалив зубы и широко раскрыв рот в крике, способном призвать валькирий. Используя вес оседающего на землю воющего тела, Тумеликаз вырвал меч из раздробленной кости, в то время как Альдгард справа от него нырнул под шальной замах и с взрывной силой вогнал острие меча снизу вверх в открытую шею противника.

С силой рванув щит влево и проломив чей-то череп, Тумеликаз перешагнул через корчащуюся жертву и выбросил вперед кулак с зажатым в нем мечом. Удар раздробил зубы следующего воина на его пути, содрав кожу с костяшек Тумеликаза. Не обращая внимания на боль, он полоснул клинком влево, чисто перерубив правое запястье воина, пытавшегося опустить меч; в багровом всплеске кисть упала, все еще сжимая рукоять, а рука продолжила движение вниз, изрыгая кровь из свежего обрубка, пока еще не замеченного из-за агонии разбитого рта. Глаза мужчины закатились, когда он увидел свою укороченную конечность, рассекающую воздух; он закричал, обдав Тумеликаза мелкой красной взвесью и осколками окровавленных зубов. Резким рывком Тумеликаз всадил колено в пах мужчины, согнув его пополам; крик резко перешел в утробное рычание, когда воздух с хрипом вышибло из тела. Резкий удар эфесом меча сверху вниз пробил дыру в затылке, и враг рухнул.

Внезапно по всей свалке прошла ударная волна: обходящий отряд ауксилариев ударил хавкам в тыл. Теперь это было лишь вопросом времени. Батавы давили, а редеющие хавки сопротивлялись все слабее, пока последний из них не сполз на взрытую траву, роняя мозги из остатков черепа.

— Стоять! Перестроиться! — крикнул кто-то, когда два отряда батавов встретились по обе стороны гряды, состоящей в основном из мертвых и стонущих хавков. Офицеры окриками загоняли своих вытаращивших глаза, запыхавшихся людей обратно в строй, пока те в горячке боя не навредили своим же товарищам.

Тумеликаз посмотрел на свою руку с мечом; она была в потеках крови.

— Надо начинать поиски, — сказал младший брат, жадно глотая воздух.

Тумеликаз кивнул и приказал Альдгарду и его четырем людям следовать за ним к роще.

Роща состояла примерно из двух дюжин деревьев разных пород, посаженных человеком много лет назад. Тумеликаз прошел меж них к каменному алтарю в темном центре рощи, между древним падубом и вековым тисом.

Алтарь был пуст.

Римляне присоединились к нему; Тумеликаз озадаченно посмотрел на них.

— Здесь нет никаких следов Орла. — Он пнул мшистую землю, но она была твердой, без признаков того, что ее недавно тревожили.

— А на деревьях вокруг? — спросил старший брат.

После тщетных поисков Тумеликаз покачал головой.

— Его здесь нет.

— Но ты сказал, что он будет здесь! — почти прокричал младший брат в разочаровании.

— Это не значит, что он обязан здесь быть; возможно, они перенесли его глубже в свои земли.

— Тогда зачем они охраняли эту рощу?

— Я не знаю.

— Может, они просто хотели, чтобы мы так думали, — предположил уличный боец. — В конце концов, полсотни человек не остановят тех, кто твердо решил забрать Орла, но этого хватит, чтобы убедить людей искать не там, где надо.

Младший брат нахмурился.

— Так где они могли его спрятать?

— Не знаю, может, спросим кого-то из раненых.

— Они не заговорят, чем бы вы им ни угрожали, — заявил Тумеликаз.

— А как насчет перспективы провести неприятное время в том плетеном человеке на первой поляне? Это могло бы...

— Конечно! — воскликнул младший брат, глядя на уличного бойца. — Ты прав. Они пытались отвлечь внимание от того места, где спрятали его, охраняя не ту рощу. Он в первой роще; мы проверили всё, но не заглянули внутрь плетеного человека, потому что он казался пустым — сквозь него пробивался свет — и потому что на него было жутко смотреть, так что мы старались его избегать. Но почему он качался, когда не было ветра? Потому что они только что закончили его вешать, когда мы пришли! Мы, должно быть, разминулись с ними. Он там.

Старший брат шлепнул себя по затылку.

— Конечно, как глупо. Я почти сказал в шутку, что это было бы хорошее место, чтобы его спрятать.

— И это было бы смешно? — спросил Тумеликаз; он никогда не понимал римского юмора.

— Не особо.

— Вот и я так подумал. Нам пора.

Тумеликаз повел их на юго-запад, вдоль той стороны треугольника, которую они еще не проходили. Грохот битвы справа становился все ближе, придавая последнему рывку еще большее чувство срочности.

После разрывающего легкие бега почти в милю они вошли на первую поляну с противоположной стороны. Плетеный человек все еще висел над алтарем в центре четырех дубов, образующих малую рощу. Тумеликаз подбежал к нему и остановился, глядя вверх на жуткое изделие.

— Видишь его? — спросил младший брат, останавливаясь рядом.

— Нет, я ничего не могу разглядеть внутри; нужно его спустить.

— Нам следует быть очень осторожными.

— Ты правда думаешь, я не знаю, какие ловушки могут его охранять? — Тумеликаз повернулся к Альдгарду. — Хрульфстан самый легкий; пусть лезет на деревья, чтобы спустить ловушки.

Используя сцепленные руки как ступеньки, Альдгард и его люди тут же начали подсаживать самого легкого из них на нижнюю ветвь.

— Отойдите от алтаря, — посоветовал Тумеликаз римлянам.

Они отступили, нервно глядя вверх, где зашуршала листва, а плетеный человек начал крутиться и раскачиваться по мере того, как воин поднимался выше.

Тумеликаз взглянул на качающуюся фигуру.

— Осторожно, Хрульфстан, не тряси так ветки. — Темп подъема замедлился, и движение плетеного человека уменьшилось.

Тревожный крик, за которым последовал скрип натянутых веревок, заставил Тумеликаза отпрыгнуть назад.

— Ложись!

Натужный скрип усилился; два огромных бревна, заостренных с обоих концов, рухнули с верхушек деревьев, описывая дугу через поляну так, что в нижней точке пролетали на уровне груди, проходя по обе стороны от алтаря. Скрип нарастал по тону и громкости, пока бревна проносились к зениту, натягивая пеньковые веревки, замирая на удар сердца в крайней точке маятника, прежде чем сменить направление.

Когда они просвистели обратно через поляну, стало ясно, что они не сами по себе, а соединены тонким железным лезвием посередине, которое проходило между верхом алтаря и ногами плетеного человека.

— Это задумано, чтобы разрубить пополам любого, кто попытается спустить человека вниз.

— Милые люди эти германцы, — прорычал уличный боец, пока бревна качались обратно с угасающей силой.

— А вы думаете, вы, римляне, милее, потому что распинаете людей или бросаете их диким зверям? — спросил Тумеликаз, поднимаясь на ноги.

— Тоже верно.

— Альдгард, руби веревки.

Раскачивание уменьшилось; Альдгард перехватил бревна и остановил их. Его люди начали перепиливать веревки мечами; они делали это осторожно, быстро отступая назад после каждого разреза и нервно поглядывая на деревья, но больше ловушек с высоты не сработало.

— Видишь там еще веревки, Хрульфстан? — крикнул Тумеликаз.

— Только ту, что держит плетеного человека, милорд.

— Он не видит там других веревок, кроме той, на которой висит плетеный человек, — перевел Тумеликаз для римлян. — Можно подходить, это безопасно.

Он забрался на алтарь и выпрямился: голова плетеного человека оказалась на уровне его колен.

— Они сделаны так, что могут открываться, по очевидным причинам, — сказал он, осматривая толстое плетение. — Этот открывается с обеих сторон; придется его спустить.

Он обнажил меч и встал на цыпочки; кончик лезвия едва доставал до веревки, висевшей точно по центру между четырьмя деревьями и уходившей в тонкий туман, все еще цеплявшийся за их темные верхушки. Он начал пилить; двое его людей встали по обе стороны алтаря, чтобы подхватить плетеного человека при падении. Веревка гудела, пока острая кромка вгрызалась в нее.

Тумеликаз налег сильнее, пряди веревки лопались одна за другой, пока не осталась лишь пара волокон. Он глянул вниз на своих людей, проверяя, готовы ли они ловить, и нанес последний режущий удар. Веревка лопнула; свободный конец взлетел к деревьям, и плетеный человек рухнул, с хрустом ударившись ногами об алтарь. Люди схватили его за ноги, не давая завалиться набок, когда сверху раздался слабый металлический звон. Тумеликаз на мгновение задумался, а затем задрал голову на звук, как раз когда солнце пробилось сквозь туман; его глаза и рот раскрылись в тревоге, когда вспышки полированного железа ринулись вниз из крон, словно молнии.

— Донар! — крикнул он в небо.

Два меча рухнули сверху.

Один клинок вошел в его горло строго вертикально, прорезая путь сквозь внутренности, пока с резким толчком не уперся в тазовую кость. Второй ударил в алтарь, погнулся и отскочил с громовым грохотом. Тумеликаз содрогнулся; его глаза с недоверием сфокусировались на эфесе прямо перед лицом, торчащем изо рта, словно крест, воздвигнутый на месте казни. Кровь свободно текла вокруг лезвия, струясь в бороду. Он знал, что его клятва не отменена. Ноги подогнулись; клокочущий, хриплый звук вырвался из горла, и кровь выплеснулась на навершие меча и привязанный к нему шнур, уходящий вверх, в окутанные туманом ветви. Он повалился на плетеного человека, сталкивая его с алтаря, так как центр тяжести оказался слишком высоко, чтобы потрясенные люди могли его удержать. Оставляя за собой дугу из кровавых капель, отмечавшую его падение, Тумеликаз рухнул вместе с ним, ударившись грудью о плетенку при падении на землю и слегка подпрыгнув из-за упругости сплетенных ветвей. Когда он с глухим стуком упал обратно во второй раз, плетеный человек разломился; наружу выкатился сверток, обернутый в мягкую кожу. Глаза Тумеликаза начали застилать белая пелена; когда младший брат поднял сверток, он увидел, что тот тяжелый. Это был Орел, он знал это.

Тумеликаз смотрел на младшего брата, держащего Орла, и чувствовал триумф, пока жизнь вытекала из него. Рим получил свой приз и использует его, чтобы увести свои армии прочь, на север. Рим совершал свою величайшую ошибку. Германия, земля Всего Народа, земля, которую его отец освободил от жаждущей завоеваний империи, была в безопасности на поколения вперед. В безопасности, чтобы растить воинов, чтобы набираться сил, чтобы ждать, пока придет время, и племена Германии вырвутся из своих темных лесов и сокрушат ненавистную империю.

Белый туман сгустился, и Тумеликаз знал, что скоро впервые встретит своего отца, Эрминаца. Он сможет стоять перед ним с гордо поднятой головой, смотреть ему в глаза и наслаждаться тем фактом, что они вдвоем, отец и сын, обеспечили германское будущее для Запада. Последним усилием он сжал рукоять меча, чтобы быть уверенным: Вальхалла ждет его.

Туман стал сплошным, и всё стало белым; белым, как иней Ледяных богов.

Это произведение исторической прозы основано на трудах Тацита, Светония, Диона Кассия, Иосифа Флавия и Веллея Патеркула.

Тумелик родился в Риме и был вынужден стать гладиатором. Тацит говорит, что расскажет нам о его судьбе в подходящее время; тот факт, что он так и не сделал этого, указывает на то, что рассказ был частью утраченного текста (либо 30–31 гг., либо 37–47 гг.), что дало мне свободу оставить его в живых ко времени действия этой истории.

Как заложник в Риме, Арминий, вероятнее всего, жил бы в доме Друза, поскольку именно ему Сегимер сдался и дал клятву верности. Исходя из этого, я счел возможным сделать его частью высшего общества Рима и другом Луция Цезаря. Чрезмерный характер Луция — мой вымысел, но он вполне вероятен.

Арминий получил от Августа всадническое сословие.

Гай Цезарь действительно отправлялся с миссией в Парфию для заключения договора с Фраатом V; нет никаких свидетельств того, что Луций ездил с ним, хотя Сеян действительно был там в качестве одного из трибунов. Фраат был сыном Музы, гетеры, которую Август незаконно передал Фраату IV в рамках переговоров о возвращении Орлов, потерянных при Каррах. Иосиф Флавий сообщает, что она вышла замуж за своего сына, но для парфян это было чересчур, и их свергли.

Луций умер при подозрительных обстоятельствах в Массалии в 2 г. н.э.; присутствие Сеяна в его свите — мой вымысел. Гай умер два года спустя, вынудив Августа отозвать Тиберия — совпадение?

Тиберий планировал массовое вторжение к маркоманам в 6 г. н.э., намереваясь дойти до самого Марободена (современная Прага), когда пришли вести о Паннонском восстании. Следующие пару лет он провел, подавляя восстание, и Арминий служил с ним в качестве префекта вспомогательной кавалерии. Присутствие Вара при вторжении в Бойгем — мой вымысел.

Битву в Тевтобургском лесу я основал главным образом на отчете Диона Кассия о четырехдневном сражении, которое происходило практически так, как описано. Племена действительно присоединялись одно за другим, и был страшный ливень. Благодаря фантастической работе, проделанной майором Тони Кланном по идентификации места последнего дня битвы у Тевтобургского перевала, теперь можно пройти по большей части этой местности — и я настоятельно рекомендую посетить музей, если вы окажетесь в тех краях. Патеркул рассказывает нам о сдаче Эггия, бегстве Валы с кавалерией и о том, как Луций Цедиций удерживал Ализон.

Страбон — единственный писатель, сохранивший имя Туснельды, хотя именно Тацит сообщает нам, что Арминий похитил ее, когда она была помолвлена с другим; то, что этим другим был Адгандестрий, — мой вымысел.

Тацит дает нам хорошие отчеты о кампаниях Германика, и я основывал свое повествование главным образом на них. Тем из вас, кто хочет прочитать больше по этому вопросу, я могу порекомендовать книгу «Величайшее поражение Рима» (Rome's Greatest Defeat) Адриана Мердока.

У Арминия и Флава действительно был разговор через реку перед битвой при Идиставизусе, и Флав действительно в итоге вышел из себя. Арминий был ранен перед финальной битвой у вала ангривариев, и в его не самой блестящей обороне винили именно это ранение. Тиберий действительно отозвал Германика до того, как повторное завоевание было завершено, якобы для празднования триумфа, но, вероятнее всего, потому что завидовал успехам Германика.

Арминий был убит родичем; были ли это Флав и Сегест, мы не знаем, но я посчитал, что они — самые подходящие кандидатуры для совершения этого деяния.

Публий Габиний действительно вернул Орла Семнадцатого легиона в 41 г. н.э. А чтобы узнать, как он его получил, вам придется прочитать «Павший орел Рима»!

Хотя это самостоятельный роман, он связан с «Павшим орлом Рима» тем, что идея написать историю жизни Арминия родилась у меня, когда Веспасиан встретил Тумелика в той книге. Поэтому обе книги имеют пару общих глав, хотя они рассказаны с разных точек зрения — Тумелика и Веспасиана. Надеюсь, дорогой читатель, вы простите мне это повторение.