Все относятся к тебе по-разному, когда думают, что ты сломлен.

Уставившись на открытые раны на своих ладонях, я стояла под резкими горячими струями воды в душе. Каждый раз, когда я разжимала и сжимала руки, меня пронзал приступ боли. Вода скапливалась в углублениях порезов. Я позволяю ей образоваться там, как плотине, только для того, чтобы поднять руки вверх и наблюдать, как вода ручейками сбегает по всей длине моих рук.

Каким же гребаным беспорядком были последние пару недель.

Меня вынудили взять отпуск до конца года. Я не думала, что у моего босса, Эрла, хватит духу взмахнуть топором, но я ошибалась. У меня все еще были затуманенные глаза после импровизированного сна, и тогда, когда мы выходили из здания, Эрл отвел меня в сторону и вынес приговор. Смысл этого дошел до меня только сегодня, четыре дня спустя.

Несмотря на заботу, которую он излучал в зале заседаний, с тех пор Шон почти не разговаривал со мной. Мы были так далеки от стадии медового месяца, что, возможно, балансировали на той прекрасной окраине Сплитсвилля. Мне не хотелось думать об этом, и, повинуясь инстинкту, моя ладонь сжалась, кончики ногтей впились в рану. Я приветствовала пронзившую меня пронзительную боль, это ощущение притупляло побуждения в моем сознании думать обо всех вещах, о которых я не хотела. Когда я концентрировалась на боли, все остальное превращалось в белый шум на заднем плане.

И все же было странно не работать каждый день. Не иметь цели или что-то делать. Быть во власти кого-то другого. После разоблачения кошмара я провела первые два дня в кататоническом состоянии, попеременно пялясь в потолок и разглядывая небольшую потертость на стене спальни Шона. Он то входил, то выходил из комнаты, иногда пристально глядя на меня с порога двери. В других случаях он забирался ко мне в постель и прижимался своим телом к моему, шепча мне что-то на португальском, что не предназначалось для понимания. Большую часть времени, однако, казалось, что между нами на его огромной кровати был океан. На третий день он сказал мне принять душ; я этого не сделала. На четвертый день он пригрозил сам затащить меня в душ.

Я подумывала бросить ему вызов, просто чтобы посмотреть, согласится ли он, но, учитывая, что он сказал это без веселья, я поняла, что это был бы просто инфантильный способ снова привлечь его внимание. Я была в растерянности, и хотя он несколько дней уверял меня, что ничего не изменилось, я не могла избавиться от ощущения, что так оно и было.

Опустив голову в ручей, я приветствовала удар горячей воды по голове, который больше походил на удары пуль. Я чертовски надеялась, что это очистит мой разум от вызванной тревогой паутины. Мне не нравилось, что земля под моими ногами была такой, словно я взбиралась по неровной местности в сандалиях, а мои лодыжки рисковали потеряться.

Было так много неопределенности в том, что будет дальше. Неделю назад я думала, что приблизилась к тому, чтобы во всем разобраться. Теперь я уже не была так уверена.

Я едва расслышала тихий стук костяшек пальцев в дверь ванной, думая, что я одна в доме. Вздрогнув, я вышла из потока воды, просунув голову в щель между кафельной стеной и занавеской для душа.

— Да?

Я не могла вспомнить, когда в последний раз произносила больше нескольких слов. Мои голосовые связки словно заржавели, звук искажался.

Я почувствовала нерешительность через дверь ванной и по резкому шипению воды из душевой лейки.

— Я могу войти?

Отпустив полупрозрачную занавеску, я повернулась к крану и выключила воду. Я не знала, как долго я там пробыла, но в душе была благодарна, что обжигающая вода не закончилась.

Я прочистила горло.

— Да.

Пар хлынул через дверь, как только она открылась, проносясь мимо него горячими струями. И снова мои пальцы сжались вокруг занавески для душа, пока я не отодвинула прокладку для душа ровно настолько, чтобы увидеть его. Я подслушала, как Трина вчера сказала ему, что он дерьмово выглядит. Если дерьмовый вид означал, что он все еще выглядел съедобно в поношенных рабочих джинсах и другой футболке, плотно облегающей бицепсы, то да — он выглядел ужасно.

Я знала, что она имела в виду мешки у него под глазами. Те, которых не было до моего появления в его жизни. Стыд медленно разгорался во мне, я избегала его взгляда.

— Я ухожу, — краем глаза я увидела, как его руки нашаривают карманы. — Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится.

— Как... — я боролась с хриплым звуком, вырвавшимся из моего горла. Сделав укрепляющий вдох, который обжег мои легкие, я попыталась произнести предложение снова. — Как прошло вчерашнее шоу Ливи?

То, на которое я планировала пойти, чтобы сегодня написать свою историю и уложиться в срок. Я ненавидела то, что мне приходилось спрашивать, как все прошло, что я не была там и не видела этого сама. Не обращайте внимания на неловкую ситуацию, в которую, как я себе представляла, я поместила его с семьей в мое заметное отсутствие. Возможно, мне следовало пойти на шоу в качестве зрителя, даже если бы я больше не освещала эту историю, но до сегодняшнего утра я не могла оторваться от его постели.

Поскольку ничто не могло отвлечь мой разум от невыразимой боли, мои мысли поглотили меня. Все причиняло слишком сильную боль.

Шон прочистил горло, привлекая мое внимание.

— До или после краха пятого уровня за кулисами?

— О, нет, — мой желудок сжался.

Он сделал слабую попытку изобразить полуулыбку.

— Она взяла себя в руки. Это был страх перед сценой.

— Страх перед сценой? Она казалась такой уверенной, когда мы встретились.

Я попыталась улыбнуться в соответствии с его улыбкой, уголки моего рта приподнялись, мои глаза искали его взгляда.

Он потер затылок.

— Люди всегда выглядят так, пока мы не узнаем их получше, — его улыбка погасла.

Мы оба задержали дыхание, когда это утверждение просочилось между нами. Я не смогла убрать с лица обиженное выражение, прежде чем он заметил.

— Черт, я не это имел в виду.

Он шагнул вперед, в ванную.

Занавеска для душа выскользнула из моих рук, возвращаясь на место, как защитный саван между нами. Я могла разглядеть его высокую фигуру сквозь полупрозрачную тонкую преграду. Его выдох был резким, мысли громкими, хотя он некоторое время молчал.

Кончики его пальцев коснулись прозрачной ткани.

— Я не это имел в виду, детка.

У меня защипало в глазах; горло сжалось, чтобы прочистить комок, переполненный эмоциями. Только не это дерьмо снова. Нет, я превысила свою норму слез до конца года. Я снова открыла кран, вода заглушила дрожь в моем голосе.

— Ты опоздаешь на работу.

Он почувствовал мою тактику еще до того, как вода снова стала горячей. Занавеска в душе отдернулась, застав меня врасплох. Мои глаза отражали мой разинутый рот, когда я смотрела через плечо, как он, одетый, заходит в ванну.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Он сосредоточил свое внимание на мне, сокращая небольшое расстояние между нами, попав под стремительный поток воды.

— К черту работу.

Он развернул меня лицом к себе, на его ресницах выступили капельки воды. Его одежда была похожа на липкую пленку, облегающую каждую впадинку и выпуклость его тела. Он убрал волосы с моего лица, погладив ладонью по щеке.

Его большой палец нашел мою нижнюю губу, проводя по ней взад-вперед.

— Ты расстроена из-за меня?

Тревога окрасила мое лицо, когда я уловила беспокойство в его глазах. Я покачала головой, от трения подушечки его пальца о мою нижнюю губу по мне пробежали электрические разряды.

Ну, была одна часть меня, которая не дремала, даже если остальная часть меня чувствовала, что она отключена.

— Можешь сказать, если это так, — пробормотал он.

Его глаза были полуприкрыты, когда он обнаружил устойчивый ритм движения большим пальцем взад-вперед.

— Я бы это заслужил.

— Почему? — спросила я.

— Потому что ты была отстранена, и я знаю, что это из-за того, как я себя вел. Я не знаю, о чем ты думаешь, — сказал он, его палец задержался на середине моей нижней губы.

Он осторожно потянул ее вниз, только чтобы отпустить и наблюдать, как она возвращается на место. Одна из его рук скользнула к моим волосам, мое тело напряглось от этого движения. Я не могла отделаться от мысли, что последний человек, который так прикасался к моим волосам, использовал их, чтобы причинить мне боль.

Моя реакция не ускользнула от его внимания, его пальцы ослабили мое беспокойство с нежностью, которая вызвала ожог, затуманивший мои глаза слезами, с которыми я боролась и не давала им пролиться. Кончики его пальцев массировали мне кожу головы легкими движениями, от которых у меня отяжелели веки.

Затем его рука опустилась, и я почувствовала, как его ладонь скользит по моей груди, пока биение моего бешено колотящегося сердца не стало пульсом в его собственной руке на одном уровне с моей грудью. Этот жест вызвал острую боль, которая пронзила мое тело. Я накрыла его руку своей, пытаясь притупить жжение.

— Я не отстраняюсь. Я прямо здесь.

— Это то место, где ты хочешь быть?

Я сморгнула влагу с ресниц, пристально глядя на него. Это чреватое тревогой кольцо окружало глубину его красновато-коричневых глаз, и мое сердце замирало, пока мне не показалось, что я почувствовала, как оно ударилось о фарфор. Это то место, где я хотела быть.

— Хемингуэй... — он колебался.

Он облизал губы. Мы стояли в тишине, и ничто, кроме биения моего сердца под его теплой ладонью, не заполняло пустоту.

— Я думал… Я был...

Глубина его невысказанной вины была ощутимой, заставив меня убрать его руку со своей груди. В его глазах отразилось замешательство, когда его рука упала вдоль тела. Мне не нужно было, чтобы он прикасался ко мне, если он собирался нанести карающий удар. От этого контакта я бы рухнула к его ногам, и я не позволю этому спровоцировать еще один срыв. Я выпрямилась на своем месте, делая вдох, который не совсем доходил до моих легких.

— Что ты подумал? — спросила я.

Его брови нахмурились.

— Я думал, что потеряю тебя.

Это было не то, что я ожидала, что он скажет.

— Что потеряешь меня?

Его губы сжались, он едва заметно кивнул. Он перевел взгляд на водовороты, которые кружились возле сливного отверстия. Дискомфорт отразился в мелких морщинках его лица, как будто он переваривал мысль, которая ему не нравилась, за пределами скованных рамок его собственного разума.

— Шон?

Его пристальный взгляд встретился с моим. Его челюсть двигалась взад-вперед.

— Что? — процедил он сквозь зубы, шмыгая носом. Я потянулась к его руке, переплетая наши пальцы ножницами.

— Я никуда не собираюсь уходить.

Его смех был сухим, на лице отразилось недоверие.

— Ты уверена в этом?

— Все это не касалось тебя, — уклончиво ответила я, мои пальцы нащупали подол его промокшей рубашки, его тело стало теплым от моих прикосновений.

Его ноздри затрепетали от прикосновения, его взгляд опустился, чтобы понаблюдать. Он был таким твердым под моими блуждающими руками, и чувство безопасности окутывало меня с каждым движением моих ладоней по его животу.

— Я просто перебираю в голове кучу дерьма.

Его горло сжалось, когда он сглотнул, когда он убрал мои волосы с плеч, костяшками пальцев коснувшись моего виска.

— И ты не можешь сообщить мне, что там происходит?

Я опустила взгляд. Как я могла признать, что случившееся с Кэшем разбило мне сердце, без того, чтобы он неправильно истолковал это как нечто другое? Как я могла сказать ему, что мне стыдно, что я была так слепа? Что я доверилась Кэшу. Я легла в постель с дьяволом, а он, в свою очередь, лег в постель с моей сестрой. Мой рот открывался и закрывался, но ничего не выходило. Жгучее жжение вернулось под веки, опускаясь вниз, пока не распространилось на грудь. Мой следующий вдох вышел резким, который он не пропустил.

— Просто скажи это, — он откинул мокрые волосы назад, отчего капли воды взметнулись в воздух. — Что бы это ни было.

— Я никогда не думала, что он способен на это или что я...

Выражение лица Шона посуровело, но он не сопротивлялся. Его руки легли мне на плечи, трение его больших пальцев взад-вперед бальзамом пролилось на мой разум.

— Что я могла быть настолько умышленно слепа к тому, что все остальные видели до меня, — закончила я.

Я была благодарна резкому потоку воды из душевой лейки, который бил меня по спине. Я подставила себя под сильный поток воды, позволяя потоку омыть мои мысли и забрать слезы, с которыми я боролась. Однако это никогда не смоет позора.

— Перестань прятаться от меня, — он вытащил меня из-под каскада, в котором я пыталась спрятаться. — Дай мне посмотреть на тебя.

Гравий покрыл мою трахею, когда я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Каждый раз, когда я смотрела на него таким образом, это было похоже на то, что я смотрю на него в самый первый раз. Это ошеломило меня.

— Люди, которых мы считаем преданными, разочаровывают нас.

Большие пальцы Шона прошлись по моим щекам. Как он узнал, что нужно вытирать, было для меня загадкой.

— Иногда наши сердца так сильно хотят доверять, что мы игнорируем происходящее, чтобы защитить себя.

— Это делает меня жалкой, — сказала я.

— Нет, детка. Ты совсем не жалкая, — мягко ответил он. Он изучал мое лицо, неуверенность отразилась в его выражении.

У меня было столько разочарований, что их хватило бы на всю жизнь. Я больше ничего не хотела, и мне больше не хотелось думать. Мои пальцы сжались на подоле его рубашки, поднимая ее. Влажный материал захлюпал, когда он собрался вместе. Он отслеживал мои движения, пока его рука не коснулась моей. Он стянул через голову промокшую футболку и бросил ее на перекладину, удерживающую занавеску в душе вертикально.

Ручейки воды скатывались по его груди, пробивались сквозь редкие темные волосы на коже и сбегали по контурам пресса, пока не встречались с линией талии джинсов. Потянувшись к поясу, он взял мои руки в свои. Его взгляд был таким же пристальным, как и рука, словно он читал мои мысли.

— Давай подождем еще несколько дней.

На моем лице отразилось огорчение, плечи округлились до ушей.

— Почему?

Он зажмурил глаза, выдохнув, что прозвучало болезненно. Его руки нашли линию моей талии, направляя меня, пока я не почувствовала твердое тепло плитки на своей заднице и позвоночнике. Его твердое тело обхватило мое, он оперся одной вытянутой рукой о стенку душа, а другой обхватил меня за талию. Я чувствовала бешеное биение его сердца в груди, его голова опустилась на мое плечо.

Мой голос почти утонул в шуме воды из душевой лейки.

— Ты же не хочешь трахать сломленную девчонку, верно?

— Ты не сломлена, — он усилил свою хватку на мне, как будто мог задушить эту мысль. — Это не то, что я хочу сказать.

Бас в его голосе был низким ворчанием у моей лопатки, подушечки его пальцев впились в мой бок, как будто он пытался взять себя в руки.

— И ты знаешь, что это не то, что я имею в виду.

Моя правая рука скользнула между нами, останавливаясь на напряжении его набухшей эрекции, которая, казалось, налилась кровью сквозь мокрую джинсовую ткань. Он сдержал проклятие, когда я обхватила его, его бедра инстинктивно преследовали мою ладонь, мой большой палец ласкал набухший кончик.

— Я пытаюсь поступить правильно, Хемингуэй, — он потянулся к моей исследующей руке, его пожатие было жестким на моей собственной. — Позволь мне, только один раз.

— Пожалуйста, перестань мне отказывать, — мое дыхание дрогнуло, когда я втянула воздух. — С такой скоростью от моей уверенности мало что останется, если ты это сделаешь.

Он запечатлел благоговейный поцелуй на моей щеке, из него вырвался сдавленный вздох.

Я была благодарна, что звуки воды, бьющейся о фарфор ванны, заполнили пустоту тишины, которая угрожала поглотить нас. Он не хотел говорить, и я тоже.

Когда я попыталась высвободиться из его объятий, он прижал меня крепче, его лоб все еще прижимался к изгибу моей шеи и плеча, его теплое дыхание смешивалось с поднимающимся паром из душа.

— Или трахни меня, или дай мне убраться отсюда, Шон.

Он поднял голову, что-то непреклонное вспыхнуло в его глазах, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

— Всегда стремишься сбежать от меня, когда твои чувства становятся слишком сильными, да?

— Что?

— Ты убегаешь, когда мы говорим о чувствах, или пытаешься отвлечь меня сексом, — недвусмысленно ответил он.

Я впала в уныние, слезы огненными струйками потекли по моим щекам.

Шон прижал руку, которая сжимала его мгновение назад, к гулкому биению своего сердца. Мои пальцы вжались в твердый участок кожи.

— Вот что ты делаешь со мной, — его горло сжалось, от мыслей стало трудно дышать. — Я сказал тебе, что ты не жила, и, честно говоря, я тоже.

Это признание высосало весь воздух из моих легких.

— Ты дала мне повод хотеть жить полноценно, без сожалений. Вот почему мне трудно не сказать тебе об этом... — слова замерли у него на языке, как будто его охватил страх и быстрым ударом по затылку вытеснил их из мыслей.

— Что сказать? — спросила я шепотом.

Его веки опустились, рот сжался в жесткую линию. Его ладонь скользнула к мясистой части моего бедра, кончики его пальцев впились в меня, как будто он пытался убедиться, что я не наброшусь на него, как только он произнесет свои следующие слова.

— Мысль о том, что я мог потерять тебя, усилила то, как сильно я хочу удержать тебя рядом.… что я хочу когда-нибудь жениться на тебе.

Когда я резко ахнула, его ресницы затрепетали, глаза открылись.

— Я хочу взять на себя обязательства перед тобой на всю жизнь. Твои мечты, твои амбиции, твоя жизнь, я хочу быть частью всего этого. Это не всегда будет легко; я знаю, что это не так, но я никогда не хотел легкости с тобой.

Я не смогла скрыть ошеломления на своем лице.

— Я как-то спросил тебя, действительно ли быть замужем за мной было бы худшим вариантом, — он прикусил губу, ожидание отразилось на его угловатом лице. — Так что, это так?

Опустив глаза на воду, текущую по кругу в сливном отверстии, я впервые позволила себе полностью рассмотреть ее. Я не думала о душном платье, кольце, шикарном месте проведения свадьбы.

Я думала о жизни, которую мы могли бы прожить вместе. Смех. Ссоры. Моменты, подобные этому, когда мы оба были подавлены и боролись, но все еще пытались найти друг друга в этом шуме. Я ощущала каждое далекое чувство, как будто они уже были воспоминаниями, выкованными в моем сознании, как будто мы уже пережили их.

Я покачала головой.

— Нет.

— Ты можешь представить себе будущее со мной?

Мой следующий вдох сотряс легкие.

— Я могу.

Я ничего так не хотела, как отдаться внутренним идеям в моей голове, которые были такими же реальными, как и он.

Его адамово яблоко дрогнуло.

— Но?

— Мне страшно.

Он опустил руку, которой оперся о стену, и притянул меня вплотную к себе, как будто мог каким-то образом приглушить мое беспокойство. Мои руки обвились вокруг его верхней части спины. Даже прижавшись грудью к груди, он все еще не казался достаточно близким.… Я задавалась вопросом, сможет ли он когда-нибудь быть достаточно близким. Он был татуировкой в моем сознании, клеймом на моем сердце.

— Что, если я впущу тебя, а ты передумаешь? Что, если ты найдешь кого-нибудь получше? Что, если меня будет недостаточно?

— Я ждал тебя всю свою жизнь, Хемингуэй, — он ослабил хватку и взял меня за подбородок, чтобы запрокинуть мою голову назад. — Ты была создана для меня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю, что ты тоже это чувствуешь.

Мои губы приоткрылись, воздух застрял в груди.

— То, что мы пытались отрицать, существует между нами. Энергия, которая высасывает весь воздух из комнаты и заставляет чувствовать, что время остановилось. Электрический ток. Ты не можешь этого отрицать. Это судьба.

Судьба. Рок. Решено за нас задолго до того, как кто-либо из нас узнал о существовании другого. Он был моим, а я — его. Ничто и никто не мог разорвать эту связь. Ни Кэш, ни моя мать, ни даже я. С этим нельзя было бороться, нельзя было это отрицать.

Ничто не могло изменить судьбу.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

Эти три важных слова, казалось, повисли в воздухе над нами, как только они покинули меня. Его глаза были непроницаемы, ноздри широко раскрыты, челюсть подергивалась. Чем дольше тянулось молчание между нами, тем хуже ощущалось это признание. Я больше не чувствовала себя уверенной в своем решении сказать ему это. Больше всего на свете мне хотелось выхватить эти слова из воздуха и проглотить их целиком. Зачем я это сказала? Почему я просто не оставила это в покое? Я почувствовала напряжение в его объятиях, но он не пошевелился, не моргнул, ничего не сказал.

— Сейчас самое подходящее время что-нибудь сказать. Я чертовски волнуюсь.

— Скажи это снова, — прорычал он.

— Я чертовски схожу с ума.

— Только не это, Ракель.

Верно. Не это. Жар обжег мое лицо, оставляя язычки пламени вдоль позвоночника. Я наклонила голову, позволяя глазам закрыться.

— Я люблю тебя.

Затаив дыхание, я ждала, что он скажет что-нибудь, хоть что-нибудь. Шон склонил голову вправо, его глаза пробежались по мне. Затянувшееся молчание билось пульсом в моих руках, мои внутренности выворачивало тем сильнее, чем дольше он оставался неуловимым. Он не сказал бы этого в ответ. После всего, это подготовило меня к этому. Разве я не сделала с ним то же самое? Я потеряла мужество. Я сделала это. Еще одна вещь, которую я сломала, еще одна вещь, которую я не могла вернуть.

Выскользнув из его объятий, я двинулась к щели между занавесками в душе. Он притянул меня обратно, прежде чем я успела собраться с мыслями, и вздох прорезал тишину.

— Куда, черт возьми, ты собралась? — он навис надо мной, прижимая мои руки к бокам.

— С меня хватит. Мне больше нечего было сказать.

Он сказал, что хочет когда-нибудь жениться на мне, я сказала ему, что люблю его... а он ничего не сказал в ответ.

— Да? Ну, а мне есть что.

У меня перехватило горло.

— Ты ничего не говорил, я подумала...

— Что я передумал только потому, что ты наконец сказала то, что я так долго умирал от желания услышать?

Моя нижняя губа задрожала.

Реакция не ускользнула от его внимания. Он освободил одну из моих зажатых рук, снова положив ее себе на сердце.

— Я хочу, чтобы ты действительно почувствовала это, — потребовал он. Его сердцебиение было непреклонным и быстрым, сливаясь с пульсом под моей ладонью. — Пойми кое-что, Ракель. Ты дала ему повод победить, потому что я люблю тебя.

Я стряхнула его хватку, удерживаемую другой рукой, и крик вырвался из моего горла. Обхватив пальцами его шею, я притянула его ближе. Он последовал моему примеру, найдя мой рот. На этот раз он не сопротивлялся, когда я расстегнула его ремень, расстегнула брюки и стянула их с мускулистых бедер, хотя между нашими открытыми ртами из него вырвалось проклятие.

Он поцеловал меня с силой мужчины, который потерял волю бороться и поддался искушению.

— Раздвинь ноги, Хемингуэй.

Мои ноги подчинились ему прежде, чем я успела осознать приказ, и все осознанные мысли покинули меня. Он наклонился вперед, прижимаясь своей твердой эрекцией к моему животу, его рука скользнула между моих ног.

Его рот нашел раковину моего уха, от его басовитого рычания у меня по коже побежали мурашки.

— Я собираюсь провести остаток своей жизни, боготворя тебя, ты понимаешь это?

Его большой палец коснулся моего клитора, вызвав немедленную дрожь в моих бедрах. Он удерживал меня в вертикальном положении своими сжатыми бедрами.

— Я хочу, чтобы ты была моей. Каждую ночь, каждый день, вечность.

Моя голова прижалась к кафелю.

— Это очень похоже на предложение.

— Может, и так.

Он погладил языком мочку моего уха, в то же время его указательный палец проник в мой вход, и мое тело приняло его со стоном, наполнившим комнату.

— Может, и нет. Что бы ни уготовило мне будущее, я хочу, чтобы оно было с тобой. Хорошее и плохое. Спокойствие и хаос. Где бы ты ни была, я хочу быть там.

Я позволила своим мыслям затихнуть, отдаваясь движениям его пальца. Спустя долю минуты моя ладонь обхватила его ствол. Дыхание Шона обжигало мне щеку, звук, который он издавал мне в ухо, был насыщенным и мужественным.

— Пообещай мне, что ты никогда не сделаешь этого со мной.

Я покачивала бедрами в такт движениям его пальцев. Я знала, что он не Кэш, но меня охватил иррациональный страх.

Его ноздри раздулись, понимание окружило его.

— Никогда.

— Пожалуйста, не делай мне больно, Шон. Я этого не переживу. Я не могу пройти через это снова.

Пальцы его свободной руки зарылись в мои волосы, притягивая мой рот к своему. Поцелуй был мягким, от него по мне разлилось тепло.

— Никогда. Ты можешь доверять мне, — его пальцы соскользнули с моего естества. Он нашел изгиб между моим коленом и бедром, перекидывая его через сгиб своего локтя. — Я не причиню тебе боли, я обещаю тебе.

Он отпустил мой затылок, его рука направила свой кончик к моей пульсирующей киске. Он двигался взад и вперед по моему естеству, купаясь в моем возбуждении. Его первый вход в меня был робким, его бедра дрожали рядом с моей неподвижной ногой. Наши соответствующие торсы затряслись, наши тела зафиксировали плотное прилегание.

Он медленно двигался внутри меня, каждое движение было карательным и решительным, чтобы обосновать все сомнения и беспокойства, которые проникали в мой разум с каждым толчком и вытягиванием его члена.

— Ты такая чертовски красивая.

Я перевела взгляд на него, и у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня сверху вниз сквозь густые ресницы, поверх изгиба своего прямого, как стрела, носа. Его пальцы глубже погрузились в мое приподнятое бедро, следующий толчок был сильнее. Мое тело впитывало вялый и медленный жар, который он вызывал с каждой хореографической сменой.

Мои сжимающиеся стены подстегивали его; я хотела большего. Но Шон не пытался трахнуть меня, он даже не пытался заняться со мной сексом. Он пытался показать мне, как сильно любит меня, единственным способом, который, казалось, понимало мое тело. Когда я была раздета, и мне нечем было прикрыться. Когда я была уязвима перед ним.

Он занимался со мной любовью, и я хотела этого. Я нуждалась в этом, как в очередном глотке воздуха. Я приподнялась на ноге, которая коснулась фарфора. Прочитав мои мысли, он подставил мне свой рот. На вкус он был как опьяняющее сочетание мяты из его зубной пасты и кофе, пряные и пьянящие нотки, от которых у меня кружилась голова.

Я прервала наш поцелуй, чтобы посмотреть на него. Его рот сосредоточенно растягивался, пока он продолжал свою медленную и любовную пытку моим телом каждым ленивым движением бедер.

— Я люблю тебя, — прошептала я дрожащим голосом.

Его глаза распахнулись, и одним взглядом он подавил тревогу, которая угрожала поселиться в моем сознании и породить сомнения.

— Ты моя, Хемингуэй. Сейчас и всегда. Этого ничто не изменит. Ни то, что с тобой случилось, ни то, откуда ты родом. Ничего. Ты — это все.

Слова подстегнули его, его темп ускорился, бедра впились в меня.

— Ты понимаешь это?

Я кивнула, следя за его суженными глазами, что-то неземное вспыхнуло в них, что обожгло меня изнутри. Его толчки замедлились, хватка на моей задранной ноге ослабла. Прежде чем онемение успело проявиться, Шон развернул меня, уперев обе мои растопыренные ладони в стену, его руки поднялись по всей длине моих рук, разглаживая бока. Он раздвинул мои бедра, просунув руку между нами.

Его грудь прижималась к моей спине, его губы касались линии моего подбородка.

— Ты мне доверяешь?

Мое сердце сжалось от этого горячего вопроса, желудок скрутило. Я кивнула, чувствуя, что у меня перехватывает дыхание, хотя я и не произнесла ни слова.

— Скажи это. Да или нет?

Я задержала дыхание, прижимаясь лбом к плиткам, моя грудь тяжело вздымалась.

— Да.

Его открытая ладонь скользнула по изгибу моей задницы. Я почувствовала, как его пальцы покрывают мое возбуждение и начинают подниматься назад. Предвкушение зародилось в моей груди, мои пальцы забегали по кафельным стенам.

Его большой палец скользнул по моей складке, и у меня перехватило дыхание.

— Расслабься, Ракель.

— Я пытаюсь.

Его другая рука скользнула вперед, пальцы погрузились в мою киску. Его грудь прижалась к моей спине, его рот нашел мочку моего уха.

— Если ты не расслабишься, будет больно. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне.

— Я действительно доверяю тебе.

Мое тело затряслось. Бабочки заплясали у меня внутри, заставляя чувствовать себя беспомощной.

— Я тебе безоговорочно доверяю.

Шон колебался лишь мгновение, прежде чем оторваться от моего влажного тела. Подушечка его пальца массировала запретное место, каждый вздох заставлял мою грудь содрогаться. Когда его большой палец еще раз легонько подразнил это место, мое тело замерло в предвкушении. Я не могла примириться с битвой, которая разгорелась в моем сознании из-за того, нахожу ли я это унизительным или сексуальным, но я не хотела, чтобы это прекращалось. Мой позвоночник изогнулся, и вместе с этим я прижалась задницей к его пальцу, который проверял разрыв кожи.

Глубокий гул его одобрения достиг моих ушей, но прежде чем я успела ответить на него еще одним погружением, он убрал руку, немедленно накрыв меня своим присутствием. Его ладонь пробежалась по всей длине моего позвоночника, снова уговаривая меня подчиниться.

— Полегче, детка. Не торопись.

Он немного наклонил меня в талии, его ладони поглаживали мои бока, оставляя след необузданных эмоций, которые угрожали разорвать мои внутренности. Кончик его бороды щекотал мне плечи, его рот оставлял дорожку из пылких поцелуев по всей длине моего плеча к изгибу шеи, где он задел меня зубами. Моя шея едва не выгнулась, чтобы освободить для него больше места в моем отчаянном желании большего.

Шон направил головку своего члена обратно к моему входу, двигаясь взад-вперед между моих складочек. От трения у меня подкосились ноги, давление на клитор оставило мой самоконтроль опасно шататься над пропастью. Я издала стон, откинув голову ему на грудь. Он схватил меня за подбородок, наклонившись своим ртом к моему, его бедра ударились о мой зад. Мой следующий вдох прервался, когда он толкнулся в меня, мое тело выгнулось глубже в талии.

— Черт, — его пальцы опустились на мою талию, как будто он пытался укрепить себя. — Ты такая приятная.

Он ни на мгновение не вошел в меня. Мы просто стояли там, слившись воедино, дыша тяжело и быстро, наши тела впитали в себя тяжелые струи воды, льющиеся из душа. Я медленно подвинулась, поощряя его движение. Сначала он двигался медленно, первое движение его бедер было неуверенным, когда он сориентировался. Мои ладони скользнули ниже по плитке, мое тело изогнулось еще сильнее, задница была выставлена ему навстречу.

Я услышала его напряженный вдох, жест моего движения не остался незамеченным для него. Я подстегивала его. Я хотела, чтобы он попробовал это снова. Он выскользнул из меня, его рука скользнула мне между ног, томно оттягивая еще больше моего возбуждения назад, покрывая складку моей задницы. Мои веки опустились, я сосредоточилась на том, чтобы оставаться расслабленной. Я услышала, как он процедил слюну сквозь зубы, почувствовала ее тепло у моего заднего входа, когда он массировал ее там, как смазку.

Другой рукой он направил свой член обратно к моему входу, снова толкаясь в мою киску. У моего тела едва хватило времени сосредоточиться на знакомом вторжении, когда я почувствовала еще одно, но другого рода. Он не торопился, вводя свой толстый палец внутрь меня, мои мышцы почти обволакивали его. Его грудь прижималась к моей спине, его рот нашел мое ухо.

Он едва смог сдержать твердость в своем голосе, когда спросил:

— Все в порядке?

Мой кивок был слабым, мое тело было слишком поглощено неподвижным большим пальцем, проникающим в это запретное место, и его членом в моей киске, отчаянная пульсация там почти полностью лишила меня всех осознанных мыслей. Мои ногти царапали плитку, на которую я их раскладывала.

— Ракель, — его голос дрожал. — Мне нужно, чтобы ты сказала мне, или я остановлюсь.

Когда я промолчала, он убрал и палец, и член, но моя задница погналась за ним, легкая острая боль пронзила меня из-за бессердечности моих действий.

Он хмыкнул, но было трудно понять, от согласия это или от удивления. Мне показалось, я услышала, как он сглотнул. Его голос был слабым, когда он заговорил:

— Не делай так больше. Ты поранишься.

— Тогда трахни меня, — скомандовала я, прижимаясь к нему, извлекая из себя звук, который я не узнала.

Смешок Шона был низким, в нем слышалось что-то темное, почти зловещее. Он толкал свой член вперед, пока не вошел по самые яйца, его большой палец неподвижно лежал в моей заднице, пока он трахал меня сзади, позволяя моему телу привыкнуть к ощущениям. Другая его рука скользнула по моему бедру, опускаясь все ниже и ниже, пока он не прижал средний палец к моему клитору, обрабатывая меня круговыми движениями, которые, как он знал, я любила.

Наши взаимные стоны одобрения окутали нас сквозь шум воды. Мне нравились разнообразные ощущения... Толчок его бедер, большой палец, который благоговейно дразнил меня, подушечка его пальца, кружащая по моему клитору. Это было слишком. Я не знала, на чем сосредоточиться. Его твердый член внутри меня, длинный средний палец, который кружил мой клитор, или восхитительный ожог, который вызывал его большой палец в моей заднице. Я тяжело дышала, мое тело принимало все это, и все же моя жадность требовала большего. Я попятилась к нему, подстрекая его каждым движением своей задницы, мой таз двигался назад. Я отбросила свои угрызения совести и растворилась в его толчках. Когда он толкнулся вперед, я отпрянула назад, чувствуя, как его большой палец погружается все глубже и глубже, пока не достиг костяшек пальцев. Проникающее ощущение спутало мои мысли, как внетелесный опыт, вызванный удовольствием спереди и уязвимостью сзади, от которого мои соски сморщились, а кожа покрылась мурашками. Мне это понравилось больше, чем я когда-либо думала, поэтому я отпустила это.

Кульминация захлестнула меня, как поток воды. Я ахнула как раз в тот момент, когда оргазм обрушился на меня, сдавленный крик вырвался из моего горла. Он ослабил хватку на моем бедре, его пальцы сомкнулись на моем горле, притягивая меня вперед, чтобы прижать мою спину к его груди.

— Блядь, блядь, блядь, — рявкнул он мне в ухо, его толчки становились яростными и настойчивыми, пока я не почувствовала тепло его семени, изливающееся в меня, его тело замерло напротив моего собственного, его прерывистое дыхание заполнило мои уши и овевало одну сторону моего лица.

Мы вместе кончали от кайфа, наша кульминация приближалась с черепашьей скоростью. Большой палец Шона высвободился, его размягчающийся член последовал его примеру. Он схватил меня за талию, заставляя выпрямиться. Он осторожно развернул меня, его глаза с беспокойством изучали мое лицо.

— Это было нормально?

Я сглотнула, жар обжег мою кожу, мой желудок скрутило, когда смущение разлилось по моей коже.

— Эй, — сказал он, его пальцы нежно касались меня. — Если я причинил тебе боль, я должен знать.

— Ты этого не делал.

Я перевела взгляд на наши ноги, пальцы которых были в нескольких дюймах друг от друга.

— Я, э-э... — мое горло с трудом выдавливало слова. — Мне понравилось. Больше, чем я думал.

Тяжесть нашего молчания повисла в комнате, мои щеки запылали. Он откашлялся, заставляя меня сосредоточиться. Его рот изогнулся в кривой усмешке, в глазах заблестело озорство. Он откинул волосы с лица, а затем потянулся за бутылочкой Irish Spring, стоявшей на подставке для душа, и растер его между ладонями, пока не образовалась пена.

— Я так и думал.

— Как ты узнал? — спросила я.

Шон ухмыльнулся мне, убирая мыло на место, прежде чем ополоснуть руки в струе воды. Он наклонился вперед и нежно поцеловал меня в нос.

— Потому что тебе нравится выходить из-под контроля больше, чем ты думаешь.

Я собиралась уйти от него, но он поймал меня за бедро, притягивая ближе к себе. Он поцеловал меня с непревзойденной нежностью, резко контрастирующей с тем, как он трахал меня. Вот кем был Шон — неуравновешенным мужчиной, в один момент теряющимся в муках страсти, но бесконечно нежным в следующий. Никогда не было никакой путаницы ни в его намерениях, ни в его чувствах. Он всегда показывал мне, кем именно он был. И, в отличие от меня, он никогда не оставлял меня в догадках.

— Я люблю тебя, Ракель, — он поцеловал оба уголка моих губ. — Этого ничто и никогда не изменит. Мы навсегда в этом вместе.

Я кивнула головой, но мое сердце болезненно сжалось в груди.

Мне так сильно хотелось ему поверить. Я хотела раствориться в его словах, в силе его обещания, в его красновато-коричневых глазах, которые были ловушкой в моем сердце с того дня, как я встретила его.

Но почему-то, несмотря ни на что, все это казалось обещанием, которое ни один из нас не мог сдержать.

— Ты хорошо выглядишь.

Я застал Ракель в ванной, когда она застегивала застежку сзади, наклонив голову вперед. Она встретилась со мной взглядом в зеркале, и его оценивающий блеск ожил, когда она скользнула взглядом по моей обнаженной груди. Мне никогда не надоест, что она так смотрит на меня, как будто мое присутствие, мое тело вытягивают весь воздух из ее легких. Потому что именно это она и со мной сделала — особенно то, как она выглядела сейчас. Это был первый раз, когда я видел ее такой наряженной. На ней было изумрудно-зеленое платье с длинными рукавами, завязывающееся сбоку в крошечный белый горошек по всему телу. Платье с глубоким V-образным вырезом спереди, из-под которого выглядывало кружево бюстгальтера, прикрывавшего ее скромное декольте от посторонних глаз. Затянутое платье расширялось в талии, расходясь прямо посередине обнаженных стройных бедер.

Она подвела свои медовые глаза черной тушью, создав маленькое крылышко в уголке, которое удлинило их, придав им почти кошачий вид. Ее губы были испачканы темно-лиловой помадой, и мне пришлось прикусить собственную нижнюю губу, чтобы удержаться от поцелуя на месте. Я чертовски надеялся, что ее помада не сотрется, потому что у меня было твердое намерение целовать ее до синяков на губах, когда в полночь упадет мяч.

— Это не слишком? Я не очень хорошо изображаю примерную девушку, — сказала она с нервным смешком, обхватив себя руками.

Я слышал, как вращаются шестеренки ее разума, выталкивая ее застенчивые мысли вперед, как грязь, брызжущая из застрявших в грязи шин. Она пригладила мягкие волны своих волос, щипцы для завивки, которые она использовала для их создания, теперь лежали на краю столешницы, высвобождая пряди из-за ушей, пока они не упали вперед подобно вуали, скрывающей ее женственные черты. Мои ноздри раздулись, когда мой взгляд снова скользнул по ее стройной фигуре. Мой член дернулся в джинсах при мысли о том, чтобы схватиться за узел, который удерживал ее платье застегнутым, и развязать его одним ловким движением.

Слишком? Не в этой гребаной жизни.

— Сегодня канун Нового года. Все идет своим чередом... и мой дружок согласен.

Я пошевелил бровями, глядя на нее. При этих словах ее взгляд упал на напряжение, растущее за моей застежкой-молнией, когда я накинулся на нее, как на добычу. Она попятилась к стойке, взвизгнув, когда я обхватил ее с боков руками, заключив в клетку. Она положила ладони на мою обнаженную грудь, глядя на меня снизу вверх из-под густых ресниц. Она уловила озорство, искривившее мой рот в кривой улыбке, коснувшейся уголков моих глаз.

— Мы опаздываем, — увильнула Ракель, хотя это прозвучало с придыханием, и я еще не поцеловал ее.

Ее дыхание вырывалось из нее, делая что-то с моими внутренностями, что заставляло все мое тело чертовски сильно гудеть от соприкосновения наших тел.

— Раньше это нас не останавливало, — возразил я с усмешкой.

Я заправил ей волосы за уши, мое сердце увеличилось в три раза при виде нее. Последние две недели были сплошными американскими горками противоречивых эмоций. Я перешел от мысли, что это между нами никогда не будет взаимным обменом — что любовь, которую я испытывал к ней, всегда останется односторонней — к чувству, что я самый счастливый сукин сын в мире. Любить ее и получать взаимность было лучше, чем победа "Пэтс" в Суперкубке, "Сокс" в Мировой серии и "Брюинз" в Кубке Стэнли.

Комбинированно.

Это компенсировало все остальное дерьмо, через которое мы прошли, чтобы попасть сюда.

Недели, последовавшие за инцидентом, изменившим мою жизнь, запустили по моей воле вихрь отвлекающих факторов. Я возложил на Трину больше ответственности за надзор за проектом в Парке Наследия, чтобы освободить больше своего времени для того, чтобы занять Ракель до конца года. Я не хотел давать ей больше времени, чем ей было нужно, чтобы позволять ее разуму блуждать там, куда ему не нужно было соваться.

Трина была более чем счастлива услужить. Она работала в тандеме с Дуги, у которого, похоже, было больше терпения, чтобы обучить ее всем тонкостям строительства и реконструкции, чем у меня. С другой стороны, инструкции всегда было легче получать, когда они исходили не от, цитирую: «Твоего старшего брата Гринча».

Придурки.

В любом случае, я пытался дать Трине возможность стать вторым пилотом, освоиться с основами. Этот бизнес принадлежал нашей семье в течение многих лет, и пока я управлял им и возглавлял атаку, он принадлежал моим братьям и сестрам в такой же степени, как и мне. Это было имя нашей семьи, наше наследие. Если бы Трина серьезно относилась к тому, чтобы быть частью этого, я бы не был невыносимым ослом, который не мог разделить с ней внимание и славу.

Трина, не теряя времени, перевезла свои вещи из моего дома в квартиру, которую она снимала со своей подругой Лейни и ее маленьким сыном Эйданом в городе. Я все еще немного скептически относился к тому, как Лейни оплачивала свою часть арендной платы — девушка, насколько я мог судить, не работала. Это было для меня загадкой, но когда я потребовал от Трины более конкретного ответа, она сменила тему. От меня не ускользнуло выражение дискомфорта в уголках глаз моей младшей сестры или заметное нервное перенапряжение ее веса на носки ног.

Трина что-то скрывала от меня, защищая Лейни, и это заставляло меня нервничать. Я не хотел быть таким, как остальные члены моей семьи. Если бы я спросил, а она не захотела отвечать, я бы не настаивал, независимо от того, насколько это выбило бы меня из колеи. Лейни знала, где меня найти, если я ей понадоблюсь, и я сказал ей об этом, когда увидел ее и Трину на выходе в тот день, когда они вынесли последнюю коробку из старой спальни Трины. Лейни закатила глаза, а затем послала мне воздушный поцелуй, что вызвало предупреждающее шипение Ракель, которая наблюдала за всем происходящим со своего насеста на диване. Когда дверь со щелчком закрылась, и они выехали с подъездной дорожки, я позволил ей сесть мне на лицо в качестве наказания. Бедный я. Жизнь была тяжелой, когда ты заполучил девушку в конце фильма.

Однако мне было недостаточно просто заполучить девушку. Я хотел сделать девушку счастливой. Хотел дать ей все, чего у нее никогда не было, и даже больше. Для меня было важно создать для Ракель настоящий рождественский опыт, не омраченный ерундой ее воспитания. Я чуть не разревелся, когда она призналась, что у нее никогда раньше не было рождественской елки, а затем быстро отвез ее на елочную ферму на окраине города. Всю дорогу я напевал рождественские песни на пронзительном, отвратительном уровне, привлекая взгляды людей на каждом светофоре своим брутальным исполнением песни Элвина и бурундуков "Не опаздывай на Рождество". Ракель пыталась отказаться, но я ей не позволил. Я не возражал против головной боли, которую заработал. Оно того стоило, когда я увидел первый проблеск искренней улыбки на ее губах. Ее глаза блестели от того, что, как она заверила меня, было слезами счастья.

Не требовалась докторская степень по психологии, чтобы указать на очевидное — я был по уши влюблен в нее, и я бы сделал все, чтобы убедиться, что ничто и никогда больше не отнимет у нее счастья, чего бы это ни стоило и как бы далеко ни было расстояние. Мы целый час кружили по ферме, кутаясь в пальто, шапочки, перчатки и шарфы со слишком сладким горячим какао, от которого обжигало язык. Мы оставляли следы на свежевыпавшем снегу, который хрустел у нас под ногами, пока мы обдумывали возможные варианты. Для человека, которые никогда раньше не выбирали рождественскую елку, у нее было видение, и она отказалась посвятить меня в это. Я бы подождал, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы увидеть, как она снова зажжется. Когда солнце опустилось за заснеженные верхушки деревьев, залив небо оранжевыми и розовыми мазками на фоне неба цвета индиго, она остановилась перед девятифутовой бальзамической елью, и на ее лице появилась дерьмовая ухмылка.

— Это та самая? — я спросил ее.

Она ничего не сказала, ее дыхание вырывалось изо рта горячим паром, который испарялся в воздухе. Этого было достаточно, чтобы я взял топор и отнес дерево в кассу для оплаты.

Оттуда мы заехали в город, чтобы купить несколько новых украшений — традиция, которую моя семья практиковала у моей мамы. Каждый год мы с сестрами покупали новое украшение, чтобы украсить семейное древо на Рождество. В этом году мы с Ракель хотели начать такую же традицию в нашем доме. Она колебалась, перебирая все изящные украшения в магазине, подушечки ее пальцев касались краев. Она пробормотала извинения за то, что заняла слишком много времени, но я заставил ее замолчать поцелуем в губы. Я бы ждал вечно, если бы пришлось.

Украшением, которое она выбрала, была сложная и нежная снежинка из стекла, на которой мерцал свет галогенных ламп магазина над нами.

— Холли любила снежинки. Она обычно ловила их на язык, — предложила она, сглотнув, ее горло дрогнуло.

Она взглянула на меня, в ее глазах было мрачное выражение, от которого у меня навернулись слезы. Я почти почувствовал себя идиотом, когда выбрал украшение в виде черепашек-ниндзя--подростков-мутантов в форме пиццы, но это рассмешило ее. В моем выборе не было никаких сантиментов, мне просто нравилось, как это выглядело.

И ее смех понравился мне еще больше.

На обратном пути к машине с нашими украшениями, завернутыми в коричневый бумажный пакет, ее шаги затихли перед огромной витриной антикварного магазина. Я проследил за ее взглядом туда, где стояла пишущая машинка. Именно приоткрытые пыльно-розовые губы и то, как округлились ее мягкие карие глаза, заставили меня схватить ее свободную руку в свою и затащить внутрь, чтобы рассмотреть поближе.

Пишущая машинка была Remington Remette 1940 года выпуска, примерно времен Второй мировой войны. В ней не было замка для каретки и отчетливого перезвона колокольчика — нормально, учитывая, что они появились сразу после Великой депрессии, — но она выглядела опьяненной этим зрелищем. Господи, единственный раз, когда я видел у нее такой остекленевший взгляд, был прямо перед тем, как мы... ну, ты знаешь, к чему это ведёт.

Продавщица, невзрачная пожилая женщина с добрыми глазами, сообщила нам, что, несмотря на выцветшие ключи, магазин работает. Она показала машинку в действии, вплетая лист бумаги в валик. Затем она подбодрила нас попробовать, и я едва не усадил задорную задницу Ракель на стул перед пишущей машинкой.

Ракель колебалась, у нее перехватило дыхание, когда ее пальцы забегали по клавишам. Она нажала на кнопку 'Я', отчетливый стук разнесся в воздухе, задержавшись над нами, как шепот на фоне слабой рождественской музыки на заднем плане. Прошла доля минуты, прежде чем она сделала еще один укрепляющий вдох. Ее пальцы порхали по клавишам со страстным шквалом ударов и звяканий, что заставило меня доковылять до прилавка и предложить пожилой женщине с ее понимающей улыбкой полную цену за эту чертову штуковину.

Она оказала мне услугу и упаковала вещь в красивую коробку, в то время как Ракель утверждала, что она стоит слишком дорого. Она замолчала, когда я прошептал:

— Счастливого Рождества, — прежде чем потребовать единственный подарок, который я когда-либо хотел от нее — ее губы встретились с моими.

Оттуда мы направились домой, на заднем плане звучала еле слышная рождественская музыка, фары освещали дорогу, моя рука лежала на ее бедре, и тепло этого момента струилось по моим венам.

Мы, не теряя времени, установили елку. После небольшой ошибки при измерении, когда поняли, что елка слишком высокая. На ферме я знал, что этот большой сукин сын никогда не подойдет, но кто я такой, чтобы ходить в снегу на ее параде? Я исправил ситуацию, проигнорировав ее извинения по поводу небольшой головоломки. Она разразилась смехом, когда я исчез в гараже и вернулся с ручной пилой, изображая то, что я мог бы назвать только жалким исполнением роли Чарли Чаплина, рубящего рождественскую елку. Я не знал, где Ливи раздобыла свой театральный дар, но это уж точно ускользнуло от меня.

Мы провели ночь, украшая елку, развешивая гирлянды, не торопясь расставлять украшения по всем нужным местам. Мы объелись китайской едой навынос из заведения на Хоуп-стрит, запивая ее охлажденной бутылкой "пино гри", которую мы оба осушили слишком быстро, не осознавая этого, пока не оказались оба на полу, смеясь над глупым украшением, которое я выбрал. Это было даже не так смешно, но, увидев его рядом со снежинкой среди других разумных украшений, он бросался в глаза, как больной палец.

Ракель смеялась до слез, и когда этот смех затих и превратился в болезненные рыдания, сотрясавшие ее плечи, вызванные тем, что, я знал, для нее было трудным временем, я прижал ее дрожащее тело к своему и утешил ее. Несмотря на ее счастье, ее радость и впервые появившееся изумление в ее глазах, я знал, что она оплакивает все, что когда-либо потеряла.

Итак, я сделал единственное, что знал, как делать, — обнял ее. Дал ей понять, что я был рядом и что это никогда не изменится. Это было то, что ты делал, когда любил кого-то, когда он был причиной следующего удара сердца в твоей груди. Ты был рядом и в хорошие времена, и в плохие, и во все уродливое дерьмо между ними. Дерьмо, которое проверило ваши пределы, которое подвергло ваши отношения испытанию на прочность.

Ты отдавал им все, даже когда они не хотели ничего, кроме безопасности твоих рук.

Мы лежали так, пока ее дыхание не выровнялось и сон не поглотил ее. Я оторвал свои конечности от ее, поднимая ее с пола. Она пробормотала что-то похожее на жалобу, которая вышла искаженной и бессвязной, но она не сопротивлялась, когда я нес ее по темному коридору дома в стиле новобрачных. Когда я уложил ее в свою постель, она взяла меня за руку и прошептала три слова, которые я никогда не устану слышать, слетая с ее губ с южнобостонским акцентом, сплошные твердые согласные и раскатистые интонации.

— Я люблю тебя, Шон.

Я был счастлив с Ракель. Так чертовски счастлив, что боялся ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это реально. Что она была настоящей. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, как сон... И если это был сон, я не хотел просыпаться.

— Ты не облегчаешь мне задачу, — ее голос вырвал меня из задумчивости, воспоминания о последних двух неделях отошли на задний план, вернув меня в реальность. Боже, от нее захватывало дух.

Мои бедра прижались к ее, таз раскачивался. Моя рука нашла внутреннюю сторону ее бедра, скользя вверх по обнаженной плоти, подушечки моих мозолистых пальцев коснулись ее бархатной гладкой кожи. Она вздрогнула, ее глаза закрылись.

— Хорошо, — я наклонился вперед, оставляя мягкую дорожку поцелуев на линии ее подбородка. — Я и не пытался.

— Пенелопа убьет нас.

— Мы опоздали на рождественский обед, и моя мама не убила нас.

— Ты прав, — сказала она, задыхаясь, когда я убрал ее мокрые трусики со своего пути. — Весь остаток дня она просто метала в меня кинжальные взгляды.

Я усмехнулся, с удовольствием обнаружив, что она уже почти готова для меня.

— Ничто так не говорит о Фелис Натал, как маленькая семейная драма.

Я сдержал улыбку, погружая палец между ее влажных складочек.

— Драма? Мы трахались на обочине дороги.

— Мама этого не знает.

— Она ждала нас, уперев руки в бока, на подъездной дорожке без куртки, когда было двадцать шесть градусов, — Ракель оперлась о столешницу, упершись ладонями в края, раздвинув бедра. — Я думаю, у нее было предчувствие.

— Поверь мне, Хемингуэй, — я просунул свой палец внутрь нее, наслаждаясь тем, как приоткрылся ее рот и затрепетали веки, когда мой палец погрузился в нее до глубины костяшек пальцев. — Ее вспыльчивость и разочарование согревали ее.

— Шон.

Она застонала, как будто это было предупреждение, которое я проигнорирую. Не моя вина, что ей было так хорошо или что ее запах превратил меня в ненасытного зверя.

— Остановись, — предупредила она, прижимаясь ко мне.

Я наклонился вперед, нащупывая раковину ее уха.

— Насколько ты близко?

— Насколько я близка к тому, чтобы не носить трусики всю ночь, чтобы тебе приходилось думать об этом факте всю вечеринку напролет? Очень близко.

Я замер, гортанный звук завибрировал в моей груди.

— Это не смешно, Хемингуэй.

— Правда? — она усмехнулась, глядя на меня. — Я подумала, что это была хорошая шутка.

Я высвободил руки из ее киски, поднося палец, который я погрузил в нее, к своим губам. Не сводя с нее глаз, я начисто облизал палец, наблюдая, как затрепетали ее веки.

Она сделала ободряющий вдох, проходя мимо меня, на ходу расправляя юбку своего платья.

— Ты играешь нечестно, — бросила она через плечо, бормоча что-то неразборчивое себе под нос, пока ее шаги, ступая по паркету, несли ее по коридору.

— Ты даже не представляешь.

Из спальни донесся ее тяжелый вздох.

— И, черт возьми, надень эту чертову рубашку.

Колониальный дом был идеален как с открытки. Дуги и Миранда украсили крыльцо гирляндой и белыми шариками, несколько машин уже выстроились вдоль длинной подъездной дорожки. Я отодвинул "Рэнглер" в сторону, обеспечивая достаточный зазор для любого, кто попытается проехать.

Я выключила зажигание, мои пальцы коснулись ключей от машины.

— Ты готова? — спросил я.

Огни дома отразились в глазах Ракель. Она не кивнула и не подтвердила то, о чем я спросил. Через долю секунды ее голос дрогнул.

— Многое изменилось за восемь недель.

Она откинулась на спинку сиденья, кожа ее куртки зашуршала от смены позы.

— Так и есть, — согласился я, мои глаза следили за поглаживанием ее большого пальца по костяшкам противоположных пальцев. — О чем ты думаешь?

Я знал, что вряд ли она даст мне прямой ответ, но я никогда не прекращал попыток. Я знал, что это только вопрос времени, когда она поймет, что, хотя я, возможно, никогда не залезу в ее голову, я хотел быть рупором для нее и ее мыслей.

Ракель глубоко вздохнула и вытерла открытые ладони о подол платья.

— Я продолжаю задаваться вопросом, должна ли я еще больше расстраиваться из-за всего, что произошло.

— Тебе позволено чувствовать по этому поводу все, что ты хочешь.

Я вытащил ключи из замка зажигания. Может быть, это был инстинкт или моя подсознательная энергия, но мои пальцы нащупали запасной ключ от дома, который висел на кольце, тот самый, который Трина вернула мне. Я провел подушечкой большого пальца по бороздкам и зубцам, запоминая их, прислушиваясь к ее тихому дыханию справа от меня.

— Я устала, — призналась она, убирая волосы с лица.

Мои пальцы задергались на ключах, желая вместо этого убрать с ее лица непослушные пряди.

— Хочешь кофе?

— Нет, — она покачала головой. — Не настолько устала.

— О.

Я прижал большой палец к острым краям ключа, мое горло сжималось с каждой секундой, которая проходила между нами. Воздух в машине был тяжелым от чего-то, что я не мог определить.

— Тогда как?

— Я устала, — она посмотрела на беззвездное небо сквозь лунную крышу, — говорить себе, что это неправильно.

Мое адамово яблоко дрогнуло, игнорируя резкую энергию, которая напала на меня. Я не хотел торопить ее, заставляя говорить то, что она хотела выразить. Я проигнорировал то, как скрутило мой желудок, ощущение тошноты, тянущей мои яйца прямо за собой.

В этот момент Ракель встретилась со мной взглядом, прикусив нижнюю губу, прежде чем отпустить ее.

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, верно? — пронзительный тон, с которым она прошептала это, заставил подумать, что это предвещает что-то гнусное.

Мне захотелось распахнуть дверцу машины и отвезти ее до дома. Мои внутренности казались стекловидными, как будто одно неверное слово, и я могу разбиться вдребезги.

Все, что я мог сделать, это выдавить из себя кивок и постараться не думать о том, чтобы выплюнуть все на свои брюки. Мои глаза скользнули по мягкому изгибу ее профиля, запечатлевая в своей памяти каждую черточку, впадинку и выпуклость ее лица. Я смотрел на нее бесчисленное количество раз раньше, но никогда глазами человека, который чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Я был на грани того, чтобы отговорить ее от того, что она собиралась сказать, когда она шокировала меня до чертиков.

— Я хочу просыпаться с тобой каждый день.

Я резко повернул голову в ее сторону, мои глаза расширились, пока я изучал ее. Ракель поджала губы, теребя свою серьгу-обруч.

— Я больше не хочу спорить сама с собой о том, что еще слишком рано, — сказала она. — Ничто в наших отношениях не укладывалось в соответствующие временные рамки, но я устала отказывать себе в том, чего хочу, из-за эмоциональных или ментальных конструкций, которые я выстроила в своей голове.

Моя спина выпрямилась на стуле, талия изогнулась так, что я мог смотреть ей прямо в глаза.

— К чему ты клонишь?

Ее смех был полон трепетной энергии, которая словно играла в пинг-понг между нами.

— Я не очень хороша в этом.

Она съежилась на своем сиденье, ее руки сжались в кулаки на бедрах. Все, чего я хотел, это смягчить то, что делало ее клубком напряжения, притянуть ее к себе и сказать ей, что все, что она хотела сказать, она могла сказать, и мы бы с этим справились.

Но я ничего не сделал.

— Если этот вариант все еще обсуждается... — она подвинулась, скрестив лодыжки перед собой. Она расправила плечи. — Я бы хотела принять твое предложение о переезде.

Ее улыбка была мягкой, но я увидел тревогу в уголках ее лица, которая усилилась от моего молчания.

Я уставился на нее, моргая. Мой затуманенный мозг отправил мои слова и когнитивные размышления в отпуск, куда-нибудь в тепло, с песчинками, которые наполняли мое горло, и мягким плеском волн в моем сознании, которое окутывало меня, как белый шум.

Я вытаращил на нее глаза.

— Ты хочешь переехать? — хрипло спросил я, мой локоть соскользнул с дверного косяка.

Ее плечи поникли, голова слабо кивнула.

— Я не умею готовить и не настолько опрятна, но я тихая и саркастичная, и у меня получаются оладьи.

Я отпрянул, издав мучительный звук.

— Они отвратительны.

Она дернулась на своем сиденье, напряженная, как прут, и уставилась на меня сузившимися глазами.

— Возьми свои слова обратно прямо сейчас.

Я отстегнул ремень безопасности, нащупал рычаг, отодвигающий мое кресло назад, и отодвинулся как можно дальше назад.

— Так и есть.

Мой большой палец нашел кнопку извлечения на ее ремне безопасности и нажал на нее. Она сняла ремень безопасности с талии. Она повторила мой жест, затем отъехала от центральной консоли и опустилась мне на колени.

Ракель обвила руками мою шею. Она едва могла сдержать дрожь, которая пробежала по ее телу, когда мои руки скользнули вверх по внешней стороне ее бедер, за вуаль платья, которое окутывало ее. Мои холодные руки обхватили плоть ее задницы, притягивая ее к себе. Из-за нее было невозможно держать свои руки при себе.

— Кто подумал, что было бы неплохо намазывать зефирный крем и арахисовое масло на оладьи вместе? — потребовал я ответа.

Коснувшись своими губами моих, она прошептала мне в губы:

— Кулинарный гений.

— В оладьях нет никакой питательной ценности...

Она заставила меня замолчать, прижавшись к моим губам еще одним крепким поцелуем. Все еще прижимаясь губами к моим, она сказала:

— Не заканчивай это предложение.

С этими словами Ракель качнула бедрами вперед.

Проклятие слетело с моих губ. Прекрасно. Я бы пока ограничился этим аргументом.

Я одарил ее плутоватой улыбкой.

— Как насчет того, чтобы ты просто позволила мне положить чаевые?

Я рассчитывал, что она найдет меня таким же неотразимым, какой я находил ее.

— Шон, — предупредила она, когда я протянул вперед ладонь, которой до этого ощупывал ее. Ее возбуждение, возникшее ранее, побледнело по сравнению с плотиной, которая теперь существовала у нее между ног. — Да или нет?

— Да, я хочу внести свой вклад, но если остальная часть меня последует моему примеру, это не моя вина.

Я подвинул ее тело вперед, мой рот нашел изгиб ее горла, пробежался зубами по жилке там. Ее пульс сильно и быстро бился у моего рта, и я ничего так не хотел, как посасывать, покусывать и лизать это местечко, погружаясь в нее.

— Я не это имела в виду, задавая этот вопрос.

Мои блуждающие руки замерли, скользя вниз по ее бедрам, пока я не обхватил ее колени.

Ее грудь поднималась и опускалась, пока она собиралась с мыслями, щека выпячивалась там, где ее язык исследовал внутреннюю часть рта.

— Ты все еще хочешь, чтобы я переехала к тебе?

Я провел языком по верхней губе, сжимая губы.

— Это зависит от обстоятельств.

Это замечание стерло веселье, раскрасневшее ее лицо. Она скрестила руки на груди, ее тело застыло у меня на коленях.

— Обстоятельств?

— От того, собираешься ли ты готовить оладьи в нашем доме.

Я не упустил из виду, как она прихорашивалась на мне, когда я употребил слово — наша. Она расцвела, как цветок, и это было самое красивое, что я когда-либо видел.

— Должен признаться, я никогда в жизни не покупал зефирный крем. С кулинарной точки зрения это кажется немного кощунственным. С таким же успехом они могли наложить вето на этот ингредиент из нашего репертуара в кулинарной школе, а моя семья уж точно никогда его не ела.

— Вот что я тебе скажу, — начала она, и в ее глазах вспыхнул жар. — Я разрешу тебе намазать меня зефирным кремом, чтобы улучшить тебе вкус.

Что ж, это было чертовски интересное зрелище. Мои брови приподнялись до линии роста волос, губы изогнулись в улыбке. Мой член был тверд, как стальной шест, и я был готов показать ей, что единственный крем, который меня интересовал, был у нее между ног. Готов поспорить, что он был намного слаще.

— Хемингуэй, хотя это зрелище делает меня невероятно твердым, — начал я, усиливая мысль тем, что прижался к ней бедрами, вызвав у нее тихий звук, от которого у меня затряслись яйца, — единственный крем, который мне интересно есть — это твой.

Она потянулась, чтобы поцеловать меня, но я поймал ее за подбородок, заглядывая в глаза.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Она выдохнула, ее глаза встретились с моими.

— Правда?

— Да.

Я привлек ее к себе, целуя с нежностью, которая не соответствовала той лихорадочной энергии, которая вызывала во мне желание наблюдать, как она прыгает на моем члене и обмазывает его сливками, пока занимается этим.

— Я люблю тебя, — я перекатывал прядь ее волос между пальцами. Они были гладкими, как шелк. — Ничего так сильно я не хочу, как каждый день возвращаться домой к тебе и твоим отвратительным оладьям.

— Они не отвратительны, ты, сноб в еде, — запротестовала она с рычанием, двигая бедрами вперед.

Я на мгновение заставил ее замолчать.

— Они отвратительные, а я не сноб в еде, — я скорчил гримасу на одну жалкую долю секунды, прежде чем мои губы раздвинулись в волчьей ухмылке и обнажились зубы. — Но, эй, поскольку ты предложила мне намазать тебя зефирным кремом, эта композиция звучит довольно мило.

— Подожди, что? — она ахнула, когда я пощекотал ее бока, прикусил губами кремовую полоску кожи на ее шее, провел кончиком носа по линии подбородка. — Я переезжаю или зефирный крем?

Она притянула меня ближе, тупые кончики ее ногтей впились мне в затылок, дразня линию роста волос.

— И то и то, Хемингуэй. Каждая гребаная часть, — промурлыкал я. — А теперь дай мне попробовать товар. Я голоден.

Пьянящий аромат ее возбуждения ударил мне в нос, когда я двинулся, чтобы задрать платье выше ее бедер.

Я даже не успел хорошенько разглядеть кружево трусиков Ракель, которое, как я подозревал, соответствовало ее бюстгальтеру, прежде чем приземистая, маячащая тень, которая могла принадлежать только одному человеку, ударилась о капот машины и привлекла мое внимание.

Костяшки пальцев Дуги сильно постучали в водительское стекло. Я даже не слышал, как этот ублюдок приблизился, и его шаги были такими же легкими, как у слона. Я был слишком отвлечен ею, хотел ее, нуждался в ней.

Однако Ракель была поражена. В присутствии Дуги она дернулась вверх, чуть не грохнувшись на потолок машины. Изо рта у него, как у дракона, валил пар, руки были глубоко засунуты в карманы.

Я прижался губами к кончику ее носа, румянец обжег ее кожу напротив моего, прежде чем я посмотрел на него.

Он откашлялся, переводя взгляд с нашей компрометирующей ситуации на беззвездное небо над головой.

— Как бы ни было забавно наблюдать за тем, как вы двое трахаетесь из окна гостиной, Пен послала меня сообщить вам, что вы привлекаете к себе много внимания, — он подавил улыбку. — Включая твоих сестер.

— Черт, — пробормотала Ракель.

Я закатил глаза. Нам просто повезло.

— Надо было позволить мне трахнуть тебя перед отъездом, — пробормотал я, жестко лаская ее.

Это движение вызвало у нее непроизвольно прозвучавшее мягкое дыхание, которое почти заставило меня забыть о своих угрызениях совести и трахнуть ее до бесчувствия в конце дороги без посторонних глаз.

Нет, она заслуживала лучшего. Я знал, что заслуживала.

Как и мои сестры. Дуги, прочистивший горло снаружи, подтвердил это. Я не увлекался эксгибиционизмом. Поправив ее платье, я помог ей сохранить скромность, когда она снова забралась на центральную консоль джипа. Она опустила солнцезащитный козырек, бросив быстрый взгляд на свой макияж. Ее помада все еще была целой и не стерлась в уголках рта.

У меня были все намерения изменить это позже, и я был бы не прочь увидеть его темно-ягодный цвет, похожий на кольцо вокруг моего члена. Ничто так не поздравляет с Новым годом, как минет.

— Не могли бы вы двое поторопиться? У меня сейчас яйца начисто отморозятся, — фыркнул Дуги.

— Это было бы прискорбно, но, по крайней мере, у тебя был один отпрыск, — съязвила она.

— Я это слышал, — выпалил Дуги, хлопнув открытой ладонью по крыше машины и насмешливо глядя на нее.

— Ты должен был, — она поджала губы, чтобы не рассмеяться, и убрала волосы с лица.

— Готова, Хемингуэй? — спросил я.

Ракель подняла зеркало, склонив голову в мою сторону.

— Чтобы начать новый год с тобой? Абсолютно точно.

Я снял запасной ключ с брелока, ее глаза проследили за моим движением. Я протянул ей ключ, осторожно положив его в центр ее ладони.

— За новые начинания.

Она наклонилась вперед, обхватив ладонями мое лицо с обеих сторон, и поцеловала меня с нежностью, которая согрела меня изнутри.

Полный контраст с тем, что происходило с Дуги за пределами машины.

— Ребята, серьезно. Не могли бы вы заняться этим внутри? Перед камином? Алкоголь, чтобы согреть вены? Гостевая спальня, чтобы трахаться в ней, если вам это абсолютно необходимо?

Я рассмеялся в губы Ракель, прерывая поцелуй и откидывая голову на спинку сиденья.

Дуги хмыкнул.

— Я так рад, что ты находишь это забавным, ублюдок.

Но это было забавно. Все это было чертовски весело. Мы сидели в машине на подъездной дорожке к дому, где все это началось. И мы были довольны, опьянены счастьем, хотя я не мог понять этого постоянного мучительного подозрения, что что-то вот-вот пойдет не так. Эта мысль пронизывала каждую мою счастливую мысль, как тень, подстерегающая меня в ожидании своего момента для удара.

— Мы должны попасть туда до того, как он заявит, что у него переохлаждение, — предложила Ракель, ее ладонь сомкнулась на ключе.

Она подмигнула мне, прежде чем подхватить с пола свои вещи и распахнуть дверцу машины.

Я задержался на минуту, наблюдая, как она направляется к парадному крыльцу, пока Дуги надрывал ей уши о Бог знает чем. Сначала он хмурился, как будто читал ей нотацию за нас обоих, а потом обнял ее тяжелой рукой за плечи, притягивая ближе, пока они синхронно брели к двери, улыбаясь и смеясь.

Они ладили. То, что я когда-то считал невозможным.

Так почему же я чувствовал себя таким выбитым из колеи?

Я не знал, в чем заключалось это неприятное подозрение; оно было неуловимым и ускользало от меня каждый раз, когда я пытался ухватиться за него… как будто мои руки хватали разреженный воздух и поднимались с пустыми руками.

Прижав ладони ко рту, она позвала с крыльца:

— Шон?

Я списал это на необоснованные опасения. Мы собирались вместе начать самую важную главу в нашей жизни. У наших лучших друзей был ребенок. Жизнь была далека от того, какой она была несколько месяцев назад. Все было по-другому, и все менялось.

Я никогда раньше не жил с женщиной, но одно знал наверняка.

Ракель вышла за рамки обычного.

Она была единственной.

И когда-нибудь в скором времени я твердо намеревался сделать ее своей женой. Положив руку на дверь, я растворился в холодной зимней ночи и разыграл предостерегающий шепот шелестящих деревьев вокруг дома как паранойю.

Это было разумно, не так ли?

— Посмотрите, кто почтил нас своим присутствием, — голос Пенелопы звучал скрипуче, ее наманикюренная рука вцепилась в ручку двери "колониала".

Я одарила ее уничтожающей улыбкой, проходя мимо нее. Мои щеки вспыхнули, когда дом разразился улюлюканьем и воплями. Группа мужчин захлопала, когда Шон преодолел дверной проем и вошел в фойе. Он ухмыльнулся, сбрасывая свой бушлат. Я повторила его движения и вложила наши пальто в протянутую руку Пенелопы, наблюдая, как она отнесла их в комнату рядом с фойе.

Моя кожа покрылась мурашками, когда я окинула взглядом стол, над которым я склонилась несколько недель назад. Офис мало изменился. Единственное реальное отличие заключалось в том, что импозантный, задумчивый мужчина, похитивший мое сердце, больше не стоял за ним.

В типичной манере Пенелопы — меня не должно было удивлять, что, несмотря на знание того, что произошло на том столе, — она не убрала этот конкретный предмет мебели ради чего-то, чему я не дала названия. Она заверила, что нет ничего такого, чему бы не помог очистительный экзорцизм.

Рука Шона легла на мою талию, его губы прижались к моему виску.

— Хочешь выпить?

Я наклонилась навстречу поцелую.

— Конечно, но ты можешь поверить, что она сохранила этот стол там? — спросила я шепотом, следя за Пенелопой, когда она закрывала за собой стеклянные двери офиса.

— Ты можешь поверить, что мы не дали ей более веской причины не делать этого? — он усмехнулся.

Я задумчиво поджала губы, услышав это предложение, хотя изо всех сил старалась скрыть ликование в своем взгляде.

— Время еще есть.

Его крепкие пальцы сжались на моем бедре.

— Мне нравится, когда ты говоришь непристойности.

— Вам обоим нужны пояса верности, — проворчал Дуги, хватая Шона за бицепс и увлекая его к беспокойной и хриплой группе парней, которые были источником всего веселья.

— Я принесу тебе пива, — крикнул Шон через плечо в мою сторону.

Этот жест согрел мои внутренности. Мы двигались вместе. Два месяца назад я его терпеть не могла. Теперь я не могла не быть с ним каждый божий день.

Запах Chanel № 5 отразился в моем носу еще до того, как руки Пенелопы обвились сзади вокруг моей талии, а ее голова склонилась к моей.

— Ты выглядишь мило.

Я крутанулась на месте, поворачиваясь к ней лицом. На ней было яркое серое платье из мериносовой шерсти с накидкой с бахромой, которая заканчивалась выше колена. Потертая ткань просвечивала через манжеты длинных рукавов, рукава скреплялись перламутровой пуговицей. Она сочетала платье с темно-черными леггинсами, а ее позолоченные серьги-цепочки переливались в теплом свете черно-латунного светильника над головой. Она завила свои волосы до плеч и расчесала их, став похожей на современную диснеевскую принцессу.

— Ну, у тебя двенадцать баллов из десяти.

— Спасибо, — фыркнула она, теребя на пальце скромное обручальное кольцо. — Я чувствую себя выброшенным на берег китом.

Платье, которое она надела, не было облегающим, и если вы не знали, что она ждет ребенка, вы не могли сказать наверняка.

— Прекрасный выброшенный на берег кит.

Она метала в меня кинжалы своими глазами.

— Сука, — пробормотала она.

Я разразилась смехом, позволив ей взять меня под руку и отвести в гостиную, где кипела живая энергия. Повсюду были тела. Я даже не подозревала, что она и Дуги знали так много людей. Мои глаза сканировали комнату, пытаясь выделить какие-нибудь лица, которые я могла бы узнать.

Трина стояла, прислонившись к дальней стене, ее аниме-черты лица были напряжены. Похоже, она вела короткую дискуссию с высоким и худощавым парнем, которого я не узнала, с копной темно-рыжевато-каштановых волос, которые он постоянно убирал с глаз. На ней было темно-синее винтажное платье трапециевидной формы с открытыми плечами. Вырез спускался вниз, белые детали подчеркивали грудь.

— С кем разговаривает Трина? — спросила я.

— Хмм? — Пенелопа промычала, изучая их. — О, это Адам.

— Адам?

Она осмотрела комнату на предмет посторонних ушей, затем наклонилась ближе ко мне.

— Я уверена, что они трахаются.

У меня отвисла челюсть, внутри закипало удивление. Я не была уверена, почему эта информация застала меня врасплох. Трина не была ребенком, жила сама по себе, и что ж... уже носила ребенка. То, что она трахалась, не было таким уж диковинным. К тому же, несмотря на совершенно очевидный факт, что она была хорошенькой девушкой, вполне естественно, что нашлись бы достаточно смелые поклонники, чтобы преследовать ее, невзирая на ее старшего брата и его лучшего друга-защитника.

— Хотя на вид он неплохой, а? — предложила Пенелопа со вздохом, покусывая нижнюю губу и окидывая взглядом стройное тело Адама.

Моя голова откинулась назад.

— Он выглядит на пятнадцать.

— Вообще-то, двадцать пять. С такими тазовыми костями он мог бы работать в каталоге у Кельвина Кляйна, если бы захотел, — она вскинула голову. — Помнишь, когда нам было по двадцать пять?

— Помнишь? Это было всего три года назад.

Ее глаза загорелись.

— Да? — она вздохнула. — Кажется, это было целую жизнь назад.

Все мое лицо сморщилось, искажая черты.

— Что с тобой происходит?

— Сегодня канун Нового года, и я трезва, как младенец которого ношу, — она надула губы, прижимая ладонь к небольшой выпуклости живота. — Это вызывает у меня ностальгию.

Я поморщилась. Я не была уверена, что назвала бы это ностальгией. То, как она сказала, было меланхоличным и немного слишком мрачным для атмосферы новогодней ночи.

— Хорошо, может быть, тебе нужно добавить немного сахара в тот эспрессо, который ты потягиваешь.

— Я даже не могу выпить эспрессо.

Дуги объявил о своем возвращении кашлем, скосив глаза в сторону Пенелопы.

— Тебе можно по унции в день.

То, как он это сказал, навело меня на мысль, что они уже несколько раз говорили об этом. Он держал в толстых пальцах изящный бокал с чем-то, похожим на шипучий сок.

Она тяжело вздохнула, закатив глаза.

— Это почти ничего не дает.

Я встретила его взгляд — тот, который кричал "SOS", — слегка поморщившись. Она не ошиблась. В хороший день, не говоря уже о плохом, сон с трудом застилает глаза.

Дуги покачал головой, протягивая напиток Пенелопе.

— Спасибо, — пробормотала она, принимая хрустальный бокал.

Она поднесла ободок к носу, глубоко вдыхая. Болезненный звук рвоты вырвался у нее, ее ухоженные брови изогнулись в виде буквы V.

— Это яблоко?

У него перехватило горло, он окинул ее пристальным взглядом.

— Так и есть.

— От яблока меня тошнит, — пренебрежительно сказала она. Она протянула ему стакан обратно, ослабив хватку на ножке.

— С каких это пор? — спокойно спросил он, проводя рукой по своим коротко подстриженным темным волосам.

Как он удерживал на привязи злобу, которая заставила бы меня свернуть ей шею, было для меня чертовски загадочным. Этот парень был святым. Воплощение терпения и грядущего отцовства… подумать только, я не могла выносить его с самого начала.

— С сегодняшнего утра.

Пенелопа склонила голову влево, ища визуальный контроль. Дуги был без преувеличения высоким, но он был достаточно коренастым, чтобы ширина его тела мешала ей видеть драму, разворачивающуюся между Адамом и Триной — она не хотела пропустить ни секунды из этого.

Я громко хмыкнула, надеясь, что она согласится с программой. У ее жениха был такой обиженный щенячий взгляд, и это дерьмо заставляло меня нервничать. Я ждала, что она вернется на землю, но нам с Дуги показалось, что в тот момент нас там даже не было. Она сосредоточилась на модели Кельвин Кляйн и его аниме-персонаже, трахающемся с приятелем/другом/как-там-это-сейчас-называют-дети, блядь.

Я слабо улыбнулась Дуги. Выдохнув, его ноздри затрепетали. Я думала, он вот-вот сорвется, его терпение подходило к концу по мере того, как Пенелопа терпела неудачу в скрытности. Вместо этого его лицо расслабилось, и он улыбнулся, взяв у нее бокал и кивнув головой.

— Я вернусь, милая.

От меня не ускользнуло, как его акцент графства Бристоль подчеркивал нежность.

Когда он был вне пределов слышимости, я ткнула Пенелопу указательным пальцем в бицепс.

— Почему ты ведешь себя как сучка? — спросила я.

Ее взгляд опустился туда, куда я ее ткнула. Должно быть, что-то промелькнуло в ее помутившемся мозгу, потому что на ее лице появилось нечто сродни тому, как будто она обнаружила, что носит с собой подделку Louis Vuitton, и все поняли это раньше нее.

— Неужели я? — ее рот приоткрылся.

Из ниоткуда в уголках ее глаз прорвалась плотина, и там скопились слезы. Ее голубизна Атлантического океана переливалась, отблеск отражался в огнях над нами.

— Я и не пытаюсь быть такой, — она прижала тыльную сторону ладони ко рту, шмыгая носом. — Я просто... я чувствую себя не в своей тарелке.

— Пен, — прошептала я, нежно кладя руку ей на плечо. — Все в порядке. Что случилось?

— Ничего, — она шмыгнула носом. — Это гормоны, я слежу за своим телом, но на самом деле я не в нем. Я заставляю людей наблюдать. Все кажутся такими себе, а я... я — это не я, понимаешь?

Не совсем. Я понятия не имела, что она имела в виду.

Дуги вернулся с новым бокалом, выглядя запыхавшимся. На его лбу выступила небольшая струйка пота.

— Вместо этого я взял тебе персиковый, — он внимательно взглянул на нее, и выражение его лица стало пепельным. — В чем дело? Что случилось?

— Мне жаль, что я такая сука.

Она бросилась в его объятия, жидкость в бокале расплескалась, перелилась через край, потекла по его пальцам.

Святая мать гребаных перепадов настроения.

Пенелопа уткнулась лицом в изгиб его шеи.

— Эй, эй, — он положил большую ладонь ей на поясницу, прижимая к себе. — Ты не сука.

Я не согласилась, но он получил очки за то, что уберег ее от правды. Ее гормоны превратили мою буйную, беспринципную лучшую подругу в хнычущее эмоциональное ничтожество, у которого стабильности примерно столько же, сколько у куска пластилина в лапах малыша.

Сжав губы, чтобы сдержать смех, я нежно похлопала ее по плечу.

— Я думаю, ты прекрасно справишься без алкоголя.

— Неподходящее время для легкомыслия, Ракель, — всхлипнула она.

Дуги сжал губы, как будто он тоже пытался не расхохотаться.

— Почему бы нам не пойти умыть тебе лицо, солнышко?

— Перестань называть меня так, — она прижала его крепче, рыдания сотрясали все ее тело. — Я гроза.

— Нет, это не так, — заверил он, глядя в небо, его губы дрожали от смеха, который испытывал его. — Ты — солнце теплым летним днем на Кейптауне, Пенни.

О, дайте мне передохнуть.

Пенелопа икнула, ее хватка ослабла, на лице появилось выражение задумчивости. Она отодвинулась от него, обнаружив его зеленые глаза.

— Неужели?

— Правда, солнышко, — заверил он, притягивая ее обратно для еще одного объятия.

Если другие гости и были обеспокоены, то никак этого не показали. Никто не пялился на ведущую, у которой были заплаканные глаза, что резко отличалось от того, кем она была в любой другой момент своей жизни. В глазах всех остальных поведение Пенелопы казалось таким же нормальным, как апрельский дождь. Здесь не было ничего необычного.

Беспокойство охватило меня с обеих сторон, волосы на затылке встали дыбом, мои глаза блуждали по комнате в поисках источника моего дискомфорта.

Классическую красоту Марии невозможно было не заметить в море невзрачных и заурядно выглядящих людей. Она смотрела прямо в центр, туда, где мы сбились в кружок. Слева от нее мужчина, у которого, как я знала, не было ни единого шанса забраться к ней в постель, обратился к ее профилю. Мария не обратила на него внимания, ее губы даже не дрогнули. Она выглядела вялой, скучающей.

Я отогнала неприятное ощущение, когда поняла, что ее пристальный взгляд направлен не на меня — он был прикован к Дуги. Я оглянулась на будущего мужа моей лучшей подруги. Он встретил каменный взгляд Марии, одарив ее полуулыбкой.

Мороз Марии не таял, и Дуги, казалось, не слишком заботился о том, чтобы это изменить. Она наклонила голову, оглядываясь на мужчину, который пытался разрушить ее эмоциональную крепость. Он замолчал на середине предложения, когда она поднялась на ноги, грациозная, как прима-балерина, и ушла. Парень, который разговаривал с ней — или, может быть, поскольку она не обращала внимания на него — даже не пытался скрыть своего потрясения, но это не помешало ему наблюдать за плавным покачиванием ее бедер в дорогом на вид кроваво-красном платье-карандаше, которое не только подчеркивало ее стройную фигуру, но и было неподвластно времени.

Все это взаимодействие было... странным.

— Ты знаешь, как трудно сейчас найти открывалку для бутылок? — голос Шона прервал мысли, роящиеся в моем мозгу. — Мне пришлось пустить в ход зубы, чтобы… — его шаги замедлились, когда он перевел взгляд с нас троих. — Что случилось?

— Гормоны, — фыркнула Пенелопа, разжимая хватку плюшевого мишки на плечах Дуги, хотя все еще цеплялась за его руку, как будто она была пассажиркой тонущего корабля, а он провожал ее до спасательной шлюпки.

Лоб Шона наморщился, на его лице застыл вопрос. Он взглянул на меня. Я неуверенно пожала плечами. Если он хотел получить объяснение того, что только что произошло, я была не тем человеком, которого следовало спрашивать. Мое предположение было примерно таким же хорошим, как и его.

— Теперь я готова пойти умыться, — прошептала Пенелопа. Дуги стряхнул с лица отрешенность, его глаза прояснились от того, куда он мысленно ушел. Он улыбнулся Пенелопе, потянулся к ее руке, чтобы провести губами по костяшкам пальцев, затем увел ее прочь.

Шон протянул бутылку мне. Мне потребовались все силы, чтобы сдержать желание выпить ее залпом.

— Кажется, я довела ее до слез, — сказала я, нахмурившись.

Он поднес свою бутылку к губам, помедлив, прежде чем сделать быстрый глоток.

— Сомневаюсь.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что Пенелопа уже несколько недель является своего рода источником Вдохновения для Пивоваров.

Чувство вины захлестнуло меня. Я была настолько погружена в собственную жизнь, что едва поговорил с ней, чтобы узнать, как дела. Я не имела ни малейшего представления о том, через что она проходила, и она была для меня ничем иным, как присутствующей и доступной. Как обычно.

— Не надо, — предупредил он.

— Что «не надо»?

— Ты корчишь рожу именно тогда, когда собираешься заставить себя чувствовать себя дерьмово из-за чего-то, что не имеет к тебе никакого отношения.

— Мне следовало бы...

— Нет, — он снова прервал меня, приложив подушечку указательного пальца к моим губам. — Никаких «следовало бы».

— Но... — я надавила сильнее.

— Нет, — он бросил на меня взгляд, рука, которой я заставляла себя замолчать, опустилась в его сторону. — Дуги прислуживает ей по рукам и ногам. Сейчас ты свободна принимать более активное участие, но тебе не позволено расстраиваться из-за того, что уже произошло.

Тревожно вздохнув, я кивнула. Прокручивая в голове эту мысль, я поклялась быть более настоящей и эмоционально доступной в течение следующих двух недель. Было очевидно, что она нуждалась в этом.

С другой стороны, по крайней мере, Фолл-Ривер была намного ближе.

Пенелопа знала, как устроить вечеринку. Ничто не было упущено из виду, и все, что мы могли придумать, Пенелопа тоже... Вплоть до крошечных вилочек, которые, как я сначала подумала, предназначались для десерта. Она поправила меня — они были для свежих устриц со льдом на кухне. Она изящно оправилась от того, как, черт возьми, ей хотелось назвать этот эпизод. Я наблюдала, как она порхает от гостя к гостю с нежной улыбкой на лице. Дуги последовал за ней, игнорируя ее, когда она прогнала его и сказала, чтобы он наслаждался вечеринкой.

Шон провел меня по комнате, представляя каждому Тому, Дику и Гарри и их разочаровавшимся супругам, которые выглядели так, словно просто отсчитывали минуты до того, как заберутся обратно в свои минивэны или пикапы, чтобы вернуться по домам. Все они охотно предлагали свои бокалы для пополнения каждый раз, когда Пенелопа совершала очередной обход.

В любой другой день их право вызвало бы у меня раздражение. Однако сегодня, после того, что, как я знала, должно было стать следующей величайшей главой в моей жизни, ничто не действовало на меня. Я была непробиваема.

Я прижалась к Шону, моя рука лениво обвилась вокруг его талии, его рука была закинута мне на плечи. Его лицо просияло, когда он рассказал группе парней историю о том, как он только начинал в этом бизнесе и пытался научиться устанавливать backsplash. Он стал самоуверенным и подумал, что это звучит достаточно прямолинейно — в итоге ему пришлось трижды возвращаться в хозяйственный магазин, чтобы купить новую плитку. В третий раз отдел плитки почувствовал себя так плохо, что они послали кого-то сопровождать его, просто чтобы убедиться, что он не обломается снова.

— Отмерь дважды, отрежь один раз, ребята, — заключил Шон, посмеиваясь в свой бокал. — А когда все остальное не поможет, иди в другой хозяйственный магазин. Они до сих пор вспоминают об этом каждый раз, когда я там бываю. Прошло десять лет.

— Прошло десять лет, а твоя плитка все еще отстой, — со смехом предложил парень, которого я решила, что это Гарри, вызвав смешки у трех других парней, стоящих по бокам от нас.

Я выпала из разговора. Все эти разговоры о строительстве проходили прямо у меня над головой.

— Я собираюсь помочь Пен.

Шон остановился, чтобы взглянуть на меня, задумчиво и с любопытством. Я ослабила схватку на его талии. Наклонившись, он наклонил голову, подставляя мне свою щеку. Как только мои губы коснулись его покрытой перцем щеки, он повернул голову и вместо этого захватил мои губы своими. Кислород застрял у меня в груди, мое тело отдалось поцелую, мои рецепторы удовольствия сработали. Я не думала, что когда-нибудь привыкну к этому. К его поцелуям. За то, что я была так пьяно счастлива, как в прямом, так и в переносном смысле. Я потеряла счет выпивке.

Он проигнорировал насмешки и хлопки своих сотрудников, его рука обняла меня за плечи, удерживая на месте. Когда он был готов, он прервал поцелуй. Поцеловав меня в кончик носа, он отпустил меня.

— Теперь ты можешь идти.

Я знала, что его глаза следили за мной, пока я не скрылась на кухне. Взглянув на часы на плите, я сделала мысленную пометку — тридцать минут до того, как шарик упадет. Пенелопа убирала тарелки в мусорное ведро для компоста, складывая их у кухонной раковины.

— Помочь? — предложила я.

При звуке моего голоса она почти выдохнула с облегчением.

— Я так рада, что это ты.

— А кто еще это мог быть? — спросила я.

— Волчица.

Услышав это, я нахмурилась.

— Кто?

Ее движения замерли, спина заметно выпрямилась.

— Старшая сестра Шона.

— Мария?

— Ага, — ее губы дрогнули. — Она едва ли сказала мне два слова. Всякий раз, когда я пытаюсь завязать разговор, она разглядывает свои ногти или делает большой глоток вина. Но, как только я поднимаю взгляд, она тут как тут. Наблюдает за мной.

Мои мысли вернулись к тому, что произошло несколько часов назад в гостиной. Если бы Мария могла вызвать Медузу и превратить Дуги в камень, я думаю, она сделала бы это. Я подошла поздороваться с ней вместе с Шоном, пока Пенелопа и Дуги все еще были в ванной. Она была настолько нормальной, насколько Мария могла быть.

— Вежливая, пожалуй, было бы более подходящим словом.

Мы ни в коем случае не собирались красить друг другу ногти или дарить одинаковые амулеты — FRIENDS 4 EVER, но на День Благодарения мы заключили перемирие и договорились перестать наступать друг другу на пятки. Мы были достаточно довольны, чтобы согласиться на эти условия, и Рождество прошло в блаженстве и покое. Канун Нового года ничем не отличался.

Тем не менее, я понимала, к чему клонит Пенелопа. Тяжелый взгляд Марии невозможно было не заметить. Она была воплощением апатии, но я видела диссонанс в ее глазах. Как будто она хотела чего-то, чего никогда нельзя было купить за взмах ее черной карточки Amex.

Пододвигая тарелку к Пенелопе, я вздохнула.

— Честно говоря, это похоже на Марию.

Пенелопа усмехнулась, убирая тарелку.

— Кому, выпившему винтажную бутылку Шато Ле Пюи Emilien.

— Я даже не знаю, какого хрена ты только что сказала, — призналась я; она сбила меня с толку, когда начала бегло говорить о "Богатой сучке".

— Это бутылка вина за пятьсот долларов, которую мы получили от друга моего отца из загородного клуба в качестве поздравительного подарка. Дуги открыл ее случайно.

Пенелопа фыркнула, выбрасывая скомканный комок салфеток в мусорное ведро, практически подтверждая мои чувства.

— Я думала, что я почетный богатый сноб. Я не знаю, что делать с людьми, которые являются новичками и ведут себя более высокомерно, чем я.

Кто подарил беременной женщине бутылку вина? Но у меня не было времени заострять на этом внимание. Пенелопа одарила меня испепеляющим взглядом, как будто она была на одном дыхании от второго личностного кризиса за вечер, и могу ли я винить ее? Она никогда не была из тех, кто зацикливается на деньгах или увековечивает клеймо заносчивой старой денежной стервы. Это все еще была та женщина, которая носила рубашки Iron Maiden, заправленные в плиссированную юбку Burberry, и щеголяла синяками от того, что поскальзывалась в ямах.

Я подкрепила силы, сделав щедрый глоток пива.

— Это могло бы быть потому, что ты не врожденный сноб, ты просто не танцуешь танец дождя вокруг своего банковского счета в надежде, что появится больше нулей.

— Вот именно! — выпалила она. — Когда мы пригласили сестер Шона, я не ожидала, что они придут.

— Это было образное приглашение?

— Нет, — сказала Пенелопа, обводя взглядом комнату. — Мы пригласили всю команду, и мне нравится Трина. Приглашение двух других казалось вполне естественным, и мне стало любопытно.

— Любопытно?

Она замерла, нахмурив брови.

— О том, как она выглядела.

Я проследила за ее взглядом. Из кухни мы могли видеть Марию в гостиной. Она стояла в углу, сжимая в пальцах ножку элегантного бокала для вина, сосредоточившись на iPhone в другой руке. В отличие от всех остальных, которые забивались в углы с застенчивым выражением на лицах, Мария оказалась там по собственной воле. Это, без сомнения, давало ей лучший вид на комнату; она могла беспрепятственно оглядываться по сторонам, как будто была монархиней, правящей страной. У нее не было ни единого шанса трахнуться с кем-либо в этой комнате, не связанным с ней родственными узами.

Ее длинные темные волосы были пышными и ниспадали на плечи, уложенные феном, который, должно быть, стоил немалого состояния. Ее темные глаза прикрылись, когда она сделала еще один маленький глоток из бокала Бордо, ее безупречная гранатово-красная помада не оставила и следа на ободке.

— Дуги говорил мне, что у них когда-то были небольшая связь.

Я снова переключила свое внимание на нее, не упустив из виду мышьяк в том, как она произнесла — связь.

— Что?

Пенелопа взяла свой нетронутый напиток, взбалтывая содержимое бокала, зажатого между пальцами.

— Шон знает, что Дуги был влюблен в нее, но он не знает, что они... — она поджала губы. — В любом случае, между ними был секрет, так что не повторяй этого.

— Что за связь?

Что мы здесь обсуждали? Друзья с льготами? Безответная любовь? Нужный человек, неподходящее время... Что?

— Ничего серьезного, — сказала она, вытянув руку на животе.

Она вытянула шею, пытаясь найти в себе уверенную женщину, которая, как я знала, существовала внутри нее. Ту, которая не была погрязшая в гормонах.

Тем не менее, я не упустила из виду неуверенное распределение ее веса с одной ноги на другую.

— Он сказал, что все просто сошло на нет. Она трудоголик и не заводит отношений, поэтому, как только он выполнил свою задачу, она отправила его домой.

Была ли она уверена, что Дуги — выполнил свою задачу? То, как Мария смотрела на нее и Дуги, теперь приобрело для меня смысл, и я была права — это было то, чего нельзя было купить за ее деньги. Вновь обретенное счастье Дуги с моей лучшей подругой.

— Тебя это беспокоит?

— Не совсем, — заявила она, ее плечи опустились всего на дюйм. Она бросила взгляд на свои кутикулы, пытаясь выглядеть скучающей и уверенной в себе. — Он со мной, верно?

Раньше она никогда не нуждалась в моем одобрении, но что-то в присутствии Марии здесь заставляло ее чувствовать себя неуверенно. Когда она заметила сомнительный изгиб моих бровей, она стряхнула всю паутину, образовавшуюся в ее сознании, положив руку на талию и вздернув нос к небу.

— Что меня беспокоит, так это то, что ее задница выглядит искусственной.

Моя голова дернулась назад.

— Пен, — прошипела я.

Не в ее характере было нападать на внешность или добродетель другой женщины назло. С другой стороны, это было не похоже на нее — плакать из-за шипучего яблочного сока и нежных слов. В обозримом будущем мы не будем иметь дело с моим уравновешенной лучшей подругой, это уж точно.

— Что? — она моргнула, запрокинув голову, как будто могла разглядеть округлости тела Марии, прижавшегося к стене. — Ты хорошо рассмотрела эту штуку? Она не может быть натуральной.

— Ты просто злишься, потому что твоя плоская, как половица.

Она усмехнулась, закатив глаза.

— Я — нежный лежачий полицейский.

— Я думаю, что это все еще великодушно.

Я взвизгнула, когда ее рука со слышимым хлопком хлопнула по моей заднице, привлекая к нам внимание. Мое лицо покраснело, острая боль распространилась по всей поверхности правой ягодицы.

— Ты права, — поправилась она, переплетя пальцы в ладонь и скривив губы. — У тебя самая большая задница.

Наш смех превратился в ничто, когда Ливи подлетела к Марии, ее платье до пола взлетело до лодыжек. Мы обе забыли дышать, наблюдая, как Ливи говорит торопливым и приглушенным шепотом со своей старшей сестрой, на ее лице отразилась паника, которую она не могла успешно контролировать. Мария поставила бокал с вином на столик, ее спина вытянулась — как будто она могла стать еще выше — и последовала за младшей сестрой.

Раньше у меня не было возможности похвалить расшитое золотыми блестками платье Ливи с пышными рукавами, которое было чем-то из греческих времен. Она была погружена в дискуссию о преимуществах влияния Шекспира на современный театр с каким-то бедолагой, который ничего не мог придумать. Платью Ливи место на красной дорожке. Ее каштановые волосы цвета сахара были собраны высоко на макушке; у основания пучка была заколота богато украшенная шпилька. Сестры Таварес пронеслись мимо нас, не удостоив даже прощальным взглядом. Не обращая внимания на холодную погоду на улице, Мария распахнула садовые двери, впустив пробирающий до костей ветерок, прежде чем они обе растворились в ночи.

— Что, черт возьми, это было? — прошептала Пенелопа.

Я поджала губы, во мне заиграло любопытство.

— Позволь мне пойти и выяснить.

— Через двадцать минут начнется игра, — напомнила мне Пенелопа, когда я выскользнула через садовую дверь на заднее крыльцо.

Холодный воздух ударил в лицо, и я пожалела, что не захватила куртку, но двигалась на автопилоте. Я порылась в карманах своего платья, благодарная хотя бы за то, что прихватила зажигалку и несколько дешевых сигарет. Засунув одну в рот, я запустила колесо зажигания, прислушиваясь к звуку сопения, приглушенному обмену шепотом. С сигаретой, ненадежно зажатой в губах, ноги сами понесли меня через опоясывающее заднее крыльцо. Ярко-розовые волосы Трины я могла различить где угодно, они сияли в рыжевато-коричневом свете, который образовывал ореол, падая на нее из бра на веранде.

Сестры Шона прижались друг к другу на плетеном диванчике, который, несмотря на то, что предназначался для двух человек, вмещал третью фигурку поменьше, примостившуюся посередине. Трину, казалось, не волновало, что на ней платье. Ее руки были обхвачены ногами, а колени прижаты ко лбу.

Запах табака заставил Марию поднять голову, ее взгляд остановился на сигарете. Я наблюдала, как в ее горле поднимается комок, образовавшийся из-за того, что я могла описать только как ее собственное желание.

Сегодня она не баловала себя в присутствии публики.

— Привет, — пробормотала я.

Косметика Трины была размазана по лицу. Она оттолкнула Ливи, которая была занята тем, что пыталась устранить повреждения салфеткой, которую обмотала вокруг указательного пальца.

— Я не знаю, сколько раз мне нужно повторять тебе пользоваться водостойкой тушью, Катрина.

Это был первый раз, когда я услышала, чтобы кто-то назвал ее полным именем.

— Я не планировала плакать сегодня, Оливия, — прорычала Трина.

Я не могла вспомнить ни одного случая, когда видела ее такой подавленной и разгневанной. Что бы ее ни расстроило, это было плохо.

— Я не буду спрашивать, все ли в порядке, — я прикусила уголок губы, стряхивая пепел с сигареты на землю. — Но если я могу что-нибудь сделать, дай мне знать.

— Мы договорились, Ракель, — отрезала Мария. В ее отказе было что-то такое, отчего мне стало не по себе.

Ливи обменялась взглядом со своей старшей сестрой, в нем мелькнуло что-то понимающее.

— Да, у нас здесь все в порядке, — заверила Ливи. Она послала мне улыбку, фальшивую, как искусственный подсластитель.

Я нахмурилась. Я ожидала подобной резкости от Марии, но не от Ливи. Чуть больше месяца назад они чуть ли не выкручивали мне руку, чтобы заставить меня помочь им украсить их семейную рождественскую елку — включив в нее и меня.

Что-то было не так. Я чувствовала это всем нутром.

— Нет, я хочу, чтобы она осталась, — Трина икнула.

Она взяла салфетку, которой Ливи вытирала слезы, и вытерла сопли у нее из-под носа. Она смяла его в кулаке, глядя на свои туфли.

— С Адамом что-то случилось?

Я навела мост, используя свои инсайдерские знания. Все их взгляды устремились на меня, разные оттенки коричневого и золотого остановились на мне.

Трина слабо кивнула, подавив очередной всхлип. Она даже не потрудилась спросить, откуда я это знаю; полагаю, она решила для себя, что ее драма касается всех остальных.

— Он расстроен из-за меня, — она сжала в кулаке подол платья, по телу пробежала дрожь.

— Что случилось? — спросила я.

Мария уставилась на Трину так, словно та пыталась проникнуть в разум своей младшей сестры с помощью телепатии. Ливи устремила взгляд на роскошную луну, которая висела низко в небе.

— Холодно; нам следует зайти внутрь, — предложила Ливи, поднимаясь на ноги.

От моего внимания не ускользнуло, что они обе были чертовски странными в хороший день, но это был новый уровень эмоционального микроменеджмента.

Ливи протянула руку своей младшей сестре, которую та проигнорировала. Что бы они ни пытались сообщить Трине, это оставалось незамеченным. Рыжевато-коричневый свет на крыльце осветил свежую порцию слез, которые блестели на ее медово-коричневых щеках, черты лица сморщились.

— Он расстроен, что я разыскала его и узнала, что он отсидел в тюрьме, — прошептала она.

Я вздрогнула. Я не понимала, что могло заставить ее так поступить. Теперь напряженность его тела и твердая челюсть обрели для меня смысл.

— В ярости от моего предательства. Именно эти слова он использовал. Я даже не знаю, почему я это сделала, после того, что я сказала...

— У нас есть время выпить еще, пока мяч не упал, — вмешалась Ливи, взглянув на изящные часики на своем запястье. — Я принесу тебе еще бокал красного вина, Трина. Пошли.

Она помахала пальцами раскрытой ладони в направлении младшей сестры.

— Это хорошая идея, — сказала Мария, кивнув головой.

Боже, что было с этими двумя? Когда они успели превратиться в степфордских жен, лишенных индивидуальности и эмоционального интеллекта?

Но Трина проигнорировала их. Она прикусила нижнюю губу, а затем спросила:

— Как ты простила Шона, когда он обманул твое доверие?

Мария и Ливи обменялись еще одним безмолвным репликой.

Я нахмурилась от странности вопроса.

— Доверие было не совсем проблемой, а открытость друг другу, — я вздохнула, затушив сигарету в пепельнице, которую Пенелопа оставила на уличном столике. — Это была моя вина. Я учусь становиться более эффективным коммуникатором и делиться с ним информацией.

— Значит, тебя совсем не беспокоило, что он и о тебе узнавал? — спросила Трина.

Напевы с вечеринки стихли вокруг меня. Мне показалось, что кто-то закрыл мне уши ладонями, и звук проник в мою голову болезненным звоном.

Мое сердце колотилось в центре ладоней, мои глаза сузились, глядя на нее.

— Что ты сказала? — спросила я металлическим тоном.

— Катрина, — Мария попыталась понизить голос, но я услышала подтверждение. Сквозь шум вечеринки я могла бы различить звук падающей булавки посреди густого леса, примыкавшего к участку.

Ливи судорожно вздохнула, снова опускаясь на диван. Ее позвоночник ударился о плетеную спинку, подбородок задрался к небу, веки опустились.

— Что ты имеешь в виду?

Это было единственное, что пришло мне в голову спросить. Мне нужно было, чтобы она объяснила мне это. Конечно, она не просто сказала то, что, как мне показалось, она сказала... Не так ли?

— Нам нужно выпить, — предложила Мария, выводя Трину из оцепенения. Когда ни одна из ее младших сестер не пошевелилась, она поднялась на ноги. — Давайте вернемся.

Я ненавидела ее в тот момент — за ее уравновешенность, контролируемые реакции и отсутствие эмоций.

— Да, я замерзла и хочу пить, — Ливи вскочила. Ее пальцы впились в бицепс Трины, рывком выпрямляя ее.

Сейчас Ливи была точной копией Марии. Стойкая и холодная.

Это была младшая из сестер Таварес, которая не пошевелилась. Она оставалась как вкопанная, обремененная спонтанным случаем афазии.

Я поняла, что она сказала что-то, чего не хотела, в то время как ее сестры пытались замять это под ковер, как будто этого не было... что они были замешаны в сокрытии обмана.

Трина знала, что я ее услышала; она должна была увидеть это по моему лицу. Ее глаза наполнились новым потоком слез, когда она обменялась взглядом со старшими сестрами.

Я хотела, чтобы она это сказала.

— Катрина, что ты имеешь в виду?

На ее лице отразилось чувство вины. Мой взгляд метнулся к Марии и Ливи — они обе были вялыми, уставившись в темноту.

— Шон узнавал обо мне? — спросила я. Казалось, что они специально затянули молчание, чтобы довести меня до безумия.

Мое сердце пустилось вскачь. Я знала, что было в Интернете обо мне, о моей семье. Мою грудь сдавило, платье стало тесным. Я не хотела в это верить. Я не хотела думать, что Шон опустится до такого уровня, что его нетерпение заставит его нарушить мою частную жизнь таким образом.

— Это правда? — вопрос прозвучал как рычание.

Их молчание говорило о многом, и кусочки головоломки внезапно встали на свои места. Он уже знал все в ночь годовщины Холли Джейн. Он знал, он знал, и позволил мне унизить себя.

Лоботомия была бы лучше, чем правда.

Мои секреты вообще никогда не принадлежали мне.

Сестры Таварес по-прежнему хранили молчание.

Значение возражения Марии против моего присутствия приобрело смысл.

Я издала звук, который в равной степени был сдавленным смехом и криком предательства. Мои ноги подкосились назад, разум заглушил крик моего имени за спиной, когда я побежала к двери. Все мое тело дрожало, я распахнула двери в сад и ввалилась в переполненную кухню. Проталкиваясь сквозь толпу людей и оглядывая кончики голов и тел, которые шумели вместе, как косяк рыб, я искала его.

Рука Шона была перекинута через плечо Дуги, который произносил тост, задевая рюмками несколько других.

— Sláinte! — заключил Дуги, поднимая свой бокал.

Группа чокнулась бокалами, звон ударил мне по ушам. Все звучало намного громче, когда я сосредотачивалась на нем. Он всегда казался мне больше, чем жизнь. Все было ярче, менее мрачно. Но так было со всеми, кто, как я думала, был на моей стороне, не так ли? Он был еще одним человеком, из-за которого я ослепла, перестала обращать на него внимание и где-то по пути упустила признаки, потому что я сказала себе, что он в безопасности. Я доверяла ему. Он обещал мне. Если бы я посмотрела на доказательства, если бы я была менее эмоциональна, менее реактивена, я бы увидела, что его яркий, сияющий свет и великолепие были не чем иным, как фарсом... недостоверным.

Гребаная ложь.

Шон опрокинул янтарную жидкость себе в горло; я наблюдала, как плавно изгибается его горло и улыбка возвращается на место.

Мы были так близки к счастью, не так ли? Так близки, что я ощущала это на вкус, как аромат виски на его языке. Его темные глаза встретились с моими, высасывая весь воздух из моих легких одним взглядом.

Интересно, что он видел прямо сейчас. Что бы это ни было, этого было достаточно, чтобы он перестал улыбаться и выпрямил спину.

Теплые руки сжали мой бицепс сзади, цветочный аромат духов Трины ударил мне в нос.

— Ракель, пожалуйста.

Я едва уловила ее мольбу; все, что я могла сделать, это сосредоточиться на человеке, который с такой легкостью предал меня. Я облегчила ему задачу, не так ли? Я облегчала задачу для всех.

Его ужас встал на свои места.

— Трина, — голос Марии был низким и уверенным. — Я разберусь с этим. Иди умойся.

Справишься с этим? Я не была одной из ее неудобных проблем, которую ей нужно было решать с помощью юристов, пока я не сотрудничала и не соглашалась подписывать соглашение о неразглашении.

— Я думала, ты знаешь, — всхлипнула Трина, не обращая внимания на Марию.

— Ты устраиваешь сцену, — прошипела Ливи. Я практически слышала, как ее обеспокоенный взгляд обшаривает комнату.

По лицу Шона пробежало темное облако, его суровый взгляд метался между сестрами, затем остановился на мне. Он знал, что я знаю. Я видела это по тому, как у него опустились веки, задергалась челюсть и сжался кулак, сжимающий рюмку.

— Ракель, это была моя вина, — сказала Мария таким нехарактерно тихим голосом, что я почти не расслышала ее. Может быть, она впервые поняла, что не может заставить кого-то подчиниться. — Это была моя идея, а не Шона.

Ее идея? Конечно, в эту часть я поверила. В конце концов, почему я должна ожидать от нее чего-то другого? Юрист, старшая сестра, защитница. Она точно сказала мне, кто она такая, и я уважала это.

Но я ожидала от него большего. Мужчина, который сказал мне, что любит меня, когда едва знал.

По крайней мере, я думала, что он меня не знал. Мне захотелось рассмеяться. Все это время он знал обо мне больше, чем я предполагала. Я была всего лишь дурой.

Шон убедил меня, что именно я была препятствием на пути к нашему счастью и хорошей совместной жизни.

Я была той, кто слишком боялся нуждаться в ком-то, слишком боялся совершить прыжок.

И я была там, по гребаной причине.

Они назвали это инстинктом. Интуицией. И я проигнорировала этот тихий голосок из-за первого парня, который обманул меня, заставив поверить, что уважает меня достаточно, чтобы позволить мне прийти к нему добровольно, позволить мне влюбиться в него в моем темпе, на моих собственных условиях.

Не потому, что он был каким-то больным кукловодом, манипулирующим мной за кулисами, дергая за ниточки во всех нужных местах, как будто мы были не более чем парой сломанных марионеток.

Как я могла быть такой чертовски глупой? Как я снова позволила себе стать такой наивной, когда не заметила красной краски на совершенно белой стене?

Нет, Шон был виноват в этом не меньше Марии. Возможно, даже больше. Как давно он знал? До того, как он перегнул меня через стол в этом самом доме и назвал лгуньей и трусихой? После того, как он привел меня в дом своей мамы на День благодарения? Когда я оказалась в его постели, а он в моем сердце?

Мои ноги задрожали, трясущиеся руки обхватили меня за талию. Меня затошнило, и я тяжело втянула воздух, как будто от этого зависела моя жизнь, когда у меня перехватило горло.

— Он никогда не хотел этого. Это была я. Пожалуйста, не сердись на него, — Мария не пресмыкалась, она не умоляла. Услышав мольбу, слетевшую с ее губ, она только поняла, насколько это было неправильно.

Это было непростительно.

Она сказала что-то еще, но я ее не расслышала. Мой одурманенный мозг больше ничего не регистрировал, проницаемые сита, которые когда-то существовали в моем сознании, были забиты ложью.

Шон, должно быть, знал обо всем в ту ночь, когда появился в Адвокате. Вот почему он пришел туда в тот конкретный день; он понимал важность происходящего. Унижение кольнуло в уголках моих век. Я сильно и быстро заморгала, желая, чтобы слезы оставили меня в покое.

Разве мне не было по крайней мере позволено сохранять достоинство? Казалось, все, что я делала с тех пор, как он вошел в мою жизнь — это плакала, а потом плакала еще немного.

Он позволил мне сесть напротив него в той закусочной, выплескивая перед ним темное содержимое моей души. Я смутилась. Он использовал эту информацию в своих интересах.

Насколько же я была чертовски слепа, если когда-либо верила, что все это может быть реальностью?

То, что он был в Адвокате той ночью, не было ни случайностью, ни божественным вмешательством Холли Джейн.

Это был гребаный поиск в Интернете.

Моя мать была права. Все, что мне нужно было сделать, это открыть свои — красивые карие глаза и посмотреть — правда всегда смотрела мне прямо в лицо, я просто никогда не хотела ее видеть.

Шон подался вперед, вызвав дикий приступ дрожи, пробежавшей по моему телу, которую я испытала от кончиков пальцев ног до каждой пряди волос на голове. Я оторвала ноги от половиц и протиснулась сквозь толпу. Напитки пролились, но никого, казалось, это не волновало. Все они зашли слишком далеко, захваченные надвигающимся обещанием нового года и начинанием все с чистого листа. Но этот год не будет для меня новым, он будет таким же, как и все предыдущие, а может, и хуже. В этом году мое стеклянно-зеркальное сердце разлетелось вдребезги, а следующий год станет солью на ранах, которые оставили на нем шрамы. И все это из-за одного человека, который пообещал, что никогда не причинит мне боли. Я думала, что проснулась, что наконец-то вижу все в первый раз.

Но все, что я сделала — это придумала еще один кошмар, который соответствовал моей реальности.

Мое зрение затуманилось, когда мое тело понесло меня вверх по лестнице, я крепко вцепилась в перила в страхе, что если не буду держаться изо всех сил, то упаду назад.

Прямо обратно в его объятия.

Шон звал меня, его голос прорезался сквозь шум, как горячее зазубренное лезвие по стеклу, но я не оглянулась. Я услышала звук его тяжелых шагов, приближающихся ко мне, когда я поднималась, невесомо вплывая в неубранную спальню. Я не смогла собраться с силами, чтобы закрыть за собой дверь до конца. В любом случае, это была слабая попытка не пустить его. Я, пошатываясь, подошла к картонной коробке, мои ноги подкосились, когда я навалилась своим свинцовым телом на коробку.

Шон толкнул дверь, его грудь быстро поднималась и опускалась от ярости. Он внимательно посмотрел на меня, прежде чем тихо закрыть за собой дверь.

Его темные глаза были дикими, губы напряжены.

— Я могу объяснить.

Я согнулась пополам, прижимаясь лбом к голым бедрам.

— Объяснить, как ты...

Я даже не смогла выдавить из себя ни слова. Они были аккумуляторной кислотой в моем горле, обжигающей желудок. Мои руки вцепились в талию дурацкого платья, которое я надела. То, из-за которого было трудно дышать из-за узла на моей талии. Я хотела хорошо выглядеть сегодня. Я приложила усилия. Теперь все, что мне было нужно — это мои доспехи из черных узких джинсов и джинсовой рубашки большого размера.

Я подняла голову, чтобы взглянуть на него, и тут же пожалела об этом. Я не могла выносить его вида. Его горло дернулось, губы приоткрылись, чтобы вдохнуть воздух, от которого у него затряслась грудь.

— Я просто хотел узнать о тебе больше. Я хотел получить шанс понять тебя.

— И ты лишил меня этого выбора, спросив у меня, — закричала я, давая волю слезам.

К черту мое достоинство. Мне было насрать, если мои щеки пачкались черным от подводки или сбивали накрашенные ресницы в отвратительные комочки. Было утомительно притворяться кем угодно, но не той, кем я была. Я не была идеальной. Я не была хорошенькой. Не имело значения, насколько сильно я блистала, я все равно была бы той, кем была всегда — сломленной.

И я хотела похоронить эту девушку в земле, пока земля не заберет ее.

Возможно, Кэш и был гвоздем в моем гробу, но Шон был молотком.

Шон преодолел разделявшее нас расстояние. Его запах предшествовал ему. От него всегда хорошо пахло. Пряно и безопасно. Например, теплые кожаные сиденья с подогревом в холодные зимние дни, которые так хотелось защитить от холода на улице, или сердечки с корицей, которые медленно обжигали язык.

— Хемингуэй, пожалуйста, — выдохнул Шон, обнимая меня за плечи и глядя на меня сверху вниз.

Я не могла не увидеть здесь параллель. Он всегда смотрел вниз, а я всегда смотрела вверх. У Шона все это время было преимущество.

— Это была ошибка, ясно? Я должен был выключить ноутбук, когда Мария искала в интернете. Мне не следовало продолжать поиски.

— Ты солгал мне.

Все, что я могла сделать, это уставиться на него. Я чувствовала себя под действием снотворного, мое тело онемело, конечности обмякли. Если бы не ровный стук крови, заставлявший мое сердце биться чаще, я бы подумала, что это эквивалент смерти, пришедшей забрать свой фунт плоти за грехи моей семьи.

Почему у меня должен быть счастливый конец, когда мое наследие сделало так много для того, чтобы мы всего этого не заслуживали?

— Я не лгал, — возразил он. Боже, то, как он это сказал, звучало так, будто он действительно в это верил. — Я тебе не говорил, но и не лгал.

Я подавилась смехом, лишенным всякой радости.

— Ладно, извини. Семантика.

Я распрямилась, принимая сидячее положение, обхватив колени руками, чтобы они перестали трястись. Он не отпускал меня, поэтому я стряхнула его руки. Мне нужно было не чувствовать его. Когда он прикасался ко мне, я ощущала его повсюду, и от этого становилось намного хуже.

— Тогда как мы это назовем? Ложь о недомолвке?

Глаза Шона сузились в моем направлении. Резко вдохнув, он присел передо мной на корточки, взяв мои руки в свои. Руки, которые, как я почти убедила себя, любили меня. Он жаждал связи, которую я теперь ненавидела. Связь, построенная на выдумке.

— Давай поговорим об этом утром, хорошо?

Он ободряюще сжал мои руки, но я не ответила взаимностью. Его губы изогнулись в хмурой гримасе, но в его красновато-коричневых глазах все еще светилась надежда.

— Мы оба немного выпили. Преобладает ясность ума.

— Мой разум ясен, — фыркнула я.

Пустота застыла на моем лице, опустошенный взгляд застилал мне зрение. Я высвободила свои руки из его.

— Ты и Кэш, — я покачала головой. — Вы оба...

— Не надо, — предупредил он, гнев пробудился к жизни и тикал в его челюсти. Волна жара, наполнившая комнату, исходила от его тела, плечи дрожали. — Не ходи туда.

— Ты не настолько отличаешься от других, не так ли? Вы оба берете то, что вам не принадлежит, и берете и берете еще, пока ничего не останется.

Он покачнулся на ногах, и было трудно сказать наверняка, то ли это была отдача от моих карательных слов, попавших туда, куда я намеревалась, то ли это была серьезность того, что он сделал.

У Шона хватило наглости посмотреть на меня глазами раненого животного, как будто я расставила медвежий капкан, а он, бедняга, привел его в действие. Как будто не я была той, чье сердце попало в ловушку, которую он устроил.

— Как, черт возьми, ты можешь мне это говорить? — потребовал он ответа.

— Как я могу? — я сглотнула. — Я все это время была твоей марионеткой. Все это время я думала, что мы равны, что это по-настоящему, но ты просто дергал за ниточки.

— Ракель, — он потянулся ко мне, но я вырвала запястье. Рука Шона оставалась подвешенной, его пальцы подергивались, пока он пытался осознать происходящее. — Мне очень жаль.

Я не хотела его извинений. Я больше не доверяла ни этому, ни ему.

— Нет, — прошипела я. — Ты никогда больше не прикоснешься ко мне.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, пока знакомый медный привкус не наполнил мой рот. Кровь. Кровь была напоминанием, что я все еще жива. Что это было реально.

— Ты сейчас серьезно?

Он потер рот пальцами, морщинка между его бровями углубилась, глаза искали в моих глазах какой-нибудь признак того, что это было не так. Что это был какой-то ужасный кошмар, от которого мы оба собирались проснуться.

— Мы только что говорили о твоем переезде. Я дал тебе ключ, — он провел открытой ладонью по голове, запустив пальцы в растрепанные волосы, от недоверия его плечи опустились до ушей. — Мы собирались сделать это. Не выбрасывай это из-за чего-то идиотского, в чем я принимал участие. Это была ошибка.

— Я собиралась сделать это с кем-то, кто, как мне казалось, любил и уважал меня. Твое участие, — выплюнула я, — аннулировало все это.

— Я люблю тебя и уважаю. Какого хрена ты выходишь из себя?

Мы оба вскочили на ноги. Он шагнул ближе ко мне, но я отпрянула.

— Хемингуэй, я знаю, что облажался, но ты...

Я прервала его. Я не хотел, чтобы мне сказали, что я слишком остро реагирую. Во всяком случае, вся моя жизнь состояла из череды недооценок по отношению к людям, которые действительно их заслуживали.

Я не была его Хемингуэем. Даже близко не была.

— Ракель. Для тебя я Ракель. Не Хемингуэй, не твой ребенок. Ракель.

Черты лица Шона вытянулись, на них на мгновение отразилось принятие. Он фыркнул, качая головой.

— Ты злишься. Я понимаю. У тебя есть на это полное право, но если ты намереваешься ударить меня по коленям, чтобы самой почувствовать себя лучше, я собираюсь сказать тебе сейчас, что это не поможет.

— Ты думаешь, меня волнует, что я тебя ударю, Шон? Это не так. Посмотри фактам в лицо, — я повела рукой между нами. — Мы построили эти отношения только на манипуляциях и лжи.

Мускул на его челюсти дрогнул, он не сводил с меня глаз.

— Итак, что ты хочешь сказать, а?

Мои веки опустились. Внизу раздались громкие возгласы. Зазвучали завораживающие первые ноты Auld Lang Syne, вибрируя от половиц и гипсокартона дома. Но в этой комнате не было радости. Не было счастья. Не было будущего.

— Смотри на меня, когда говоришь это, — хрипло потребовал он. — Ты многим мне обязана.

Поверхность его темно-карих глаз мерцала, взгляд был непреклонным и горьким. Я никогда не забуду, как они замазывались, как слезы оседали в его слезных протоках, но так и не пролились.

Шон выглядел сломленным, но он сломал меня первым.

— Я говорю, что не могу быть с кем-то, кто мог так поступить со мной... так что, между нами все кончено.

Я прижала руку ко рту, как только слова слетели с моих губ, мои плечи затряслись от ярости, которая проникла прямо в мою душу.

Шон заметно сглотнул, заставляя мышцы своего лица подчиниться. Он выдохнул через сжатые губы, часто моргая. Я была раздавлена изнутри, мой разум изо всех сил пытался смириться с тем, что после всего, именно здесь мы оказались. Я промчалась мимо него к двери спальни, не в силах больше смотреть на него.

Его грубый голос заставил меня замереть, когда я нащупала ручку.

— Итак, я просто хочу внести ясность. Ты расстаешься со мной из-за того, что я лгал тебе, когда это все, что ты когда-либо делала?

— Это круто, Шон, — выдавила я из себя с рыданием, отказываясь смотреть ему в лицо. — Впутываешь в это мое дерьмо, потому что хочешь подставить меня.

Я сжала дверную ручку так сильно, что у меня свело пальцы судорогой.

— Но все в порядке. Если, сказав это, ты почувствуешь себя лучше, скажи то, что тебе нужно. Именно поэтому это никогда не сработает.

При медленном повороте моего слабого запястья ручка, казалось, весила сто фунтов.

— Если ты выйдешь за эту дверь, я не пойду за тобой, Ракель.

Я изо всех сил старалась не обращать внимания на тяжесть его взгляда мне в спину, на произнесенное обещание под шумок алкоголя, который струился по моим венам.

На этот раз я не сломалась бы.

— Тогда на этот раз ты сделаешь что-то правильно.

Я рывком распахнула дверь спальни, шум шумной толпы внизу заполнил вакуум тишины, который ревел между нами.

Этого никогда не было бы достаточно, чтобы заполнить пустоту в моем сердце, которую создала его немедленная потеря.

Канун Нового года был жестоким.

Но такой была и любовь.

Если бы я знал, что тот поцелуй был бы последний раз, я бы не торопился.

Заставил бы это что-то значить.

Я бы позаботился о том, чтобы это было так же притягательно и незабываемо, как в первый раз, когда мои губы коснулись ее губ. Я бы гарантировал, что это было так же опьяняюще и всепоглощающе, как я это помнил.

Напряжение и изменение жизни.

Я бы поцеловал ее чуть крепче, заключил ее лицо в свои большие ладони и говорил ей, что люблю ее снова и снова. Я бы позаботился о том, чтобы каждый ублюдок в команде знал, как много она для меня значила.

Может быть, тогда результат был бы другим.

Я решил напиться настолько сильно, насколько позволит мне мое тело, как только Ракель выйдет из гостевой спальни. Верный своему слову, я не пошел за ней. Это было похоже на отпиливание конечности ржавым ручным лезвием, но я хотел уличить ее в блефе.

Она не могла уйти далеко, я был уверен в этом. Это было не то, как я хотел встретить новый год, но я надеялся, что если я предоставлю ей пространство, которого она желала, она остынет. Мария предложила вернуться ко мне домой, чтобы убедиться, что Ракель добралась туда, но я в двух гребаных словах сказал своим сестрам, куда идти.

Я не утруждал себя лицемерием ради того, чтобы пощадить их чувства. Похоже, они не могли держать это дерьмо при себе, так что, эй, если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним. Могу также сообщить им, как я на самом деле относился к их любопытству, их назойливости, их вмешательству — все это было моим проклятием. Я не стеснялся в выражениях. Ни разу. Я бы больше не стал щадить их чувства ради своих. Единственной, кто не ушла отсюда в слезах, была Мария.

В этом нет ничего удивительного.

Ледяная королева проживет еще один гребаный день, никого не беспокоя в своей неприступной ледяной башне из слоновой кости.

Ничто из этого не заставило меня почувствовать себя лучше. Ни в коем случае. Молчаливое безразличие Марии вывело меня из себя. Я набросился на нее только для того, чтобы Дуги оттащил меня от нее с геркулесовой силой. Я не знал, что собирался делать, когда доберусь до нее, но все, о чем я мог думать, это то, что это ее рук дело.

Мои отношения прекратились из-за ее первоначальной организации.

Мария посеяла семя этой идеи; оно проросло, а затем выросло во что-то мерзкое и ядовитое.

Но я накормил его. Это было полностью на моей совести. Я поддерживал его и придавал ему жизненную силу, практически высыпав на него дохрена удобрений.

Участие Марии в каких-нибудь эпических ударах ногой по голени, бицепсу, удушающем захвате головы не заставило бы меня чувствовать себя в тридцать лет лучше, чем в тринадцать, когда наши родители оттаскивали нас друг от друга, а мой отец наказывал мне не бить девочек, даже если они были моими сестрами.

Потому что девушки заслуживают того, чтобы к ним относились с любовью и уважением.

Все это я осквернял с жестокостью, присущей дикарю.

Папа. Боже, он бы знал, что делать. Он бы сказал правильные вещи, он бы сказал мне, как это исправить. Черт возьми, он бы остановил Марию на кухне в тот день, пока все было вначале. Именно таким был мой отец. Он всегда верил в то, что все должно идти так, как задумано, органично.

— Я просто не могу поверить, что она ушла прямо отсюда, не сказав ни слова, — сокрушалась Пенелопа, выходя из гостиной.

Остальные гости уехали несколько часов назад, включая моих сестер. Теперь мы втроем сидели здесь, в их гостиной, перебирая в памяти случившееся. Пенелопа попыталась дозвониться Ракель, но та не ответила.

В этом нет ничего удивительного. Никто так не злился, как она.

— Я позвоню ей снова через пару часов, — заверила она, поднимаясь по лестнице и пробормотав "Спокойной ночи" в нашу сторону, крепко прижимая мобильный телефон к груди.

Я пожелал, чтобы эта чертова штуковина зазвонила, чтобы дать мне знак, которого я хотел, но не заслуживал. Какой-нибудь знак того, что с Ракель все в порядке, что она вернулась ко мне домой злой, но невредимой. Я не верил, что она имела в виду то, что сказала о том, что между нами все кончено, скорее, она просто разозлилась и ей нужно было побыть одной. Я совершил дерьмовый поступок. Я знал, как сильно она переживала из-за своего прошлого, и после того, как мы только что обсудили, как всегда быть открытыми друг с другом, это откровение не очень-то укрепило веру. Впрочем, это можно было исправить, верно?

Дуги молча откинулся на спинку кресла, его взгляд был прикован к одному из многочисленных деревьев, росших вдоль темного двора.

Как только я услышал, как закрылась дверь в их спальню, я попытался встать только ради силы тяжести, и односолодовый виски Midleton Barry Crockett Legacy напомнил мне, почему это была ужасная идея. Если в лесу падает дерево и никто этого не слышит, издает ли оно звук?

Да, это так. Громкий звук.

Я упал на землю еще до того, как Дуги заметил, что моя двигательная функция унеслась отсюда вместе с Ракель. Глухой удар моего тела, рухнувшего на деревянный пол — тот, который я сам установил в этом гребаном доме ужасов, — отозвался болью в каждом дюйме моего тела. Боль пронзала там, где я никогда раньше ее не испытывал. Что касается Пенелопы, она так и не вышла из своей спальни, чтобы подтвердить, был ли этот удар деревом, мертвым телом или просто моим разбитым гребаным сердцем.

— Таварес, Господи, — проворчал Дуги.

Он поднялся с кресла и протянул мне руку. Я схватился за него, но мои непослушные конечности не слушались. Я повалил его на землю рядом со мной. Дуги, по крайней мере, обладал достаточным самообладанием, чтобы не удариться о пол, как двенадцатифунтовый шар для боулинга, брошенный ребенком. Он принял положение сидя, прежде чем сесть рядом со мной.

— Я облажался, — пробормотал я. Моя голова повернулась вправо, я взглянул на своего лучшего друга из-под налитых свинцом век. — Я так сильно облажался.

— Ты все исправишь.

Ложь всегда звучала лучше, не так ли? Мы произносили их с таким беспечным безразличием, что наше подсознание почти хотело поверить в этот рассказ.

— Она будет ненавидеть меня вечно, — я икнул, к горлу подступила кислота. — Ты не видел, как она смотрела на меня.

Дуги не ответил, но в этом и не было необходимости. Это было написано у него на лице. Он знал, что она никогда не простит меня с такой же уверенностью, как и то, что он помнит адрес своей матери. Мои эмоции захлестнули меня, необузданная волна печали снова захлестнула меня.

— Я облажался, я облажался, я облажался.

Это вылилось в торопливое скандирование, мои пальцы сомкнулись на затылке, колени прижались к груди настолько близко, насколько позволял обхват моих конечностей.

Я ускорил это еще до того, как вышел из машины. Я должен был знать, что так и произойдет. Мне следовало довериться тому назойливому чувству, которое я списал на паранойю. Это было гребаное предчувствие. Я почувствовала, как Дуги откинулся на спинку дивана, на котором я сидел перед тем, как шлепнуться на пол, как рыба, вытащенная из воды.

Черт, почему я просто не сказал ей, когда пришел навестить ее в годовщину смерти ее сестры? Верно, потому что я знал, что она разозлится.

— Ты облажался, — признал он шепотом, вытягивая ноги перед собой. — Ты сильно облажался.

Последний раз я плакал перед Дуги на похоронах моего отца, и тогда у меня хватило мужества дождаться, когда мы с ним останемся вдвоем в ситуации, которая очень напоминала эту. Одни. На полу. Пьяные.

Сегодня вечером меня не волновали угрызения совести или те, кто меня видел. Мои сестры проливали слезы, но и я тоже. Целый потоп, достаточный, чтобы затопить небольшой город. Ничто из этого не помогло мне почувствовать себя лучше. Все, что это сделало, это усилило головную боль, которая формировалась между моими глазами.

— Но это не значит, что ты не можешь все исправить, Шон.

Моя улыбка была задумчивой. Я проигнорировал то, как слезы затерялись в моей бороде, вздернув подбородок к небу, надеясь, что это уменьшит боль, которая отдавалась под моими веками.

— Мы оба знаем, что я ни хрена не чиню.

Мы с Дуги сидели там в затянувшемся молчании, пока я не забылся из-за воздействия виски на мой мозг и дремота не овладела мной. В конце концов, Дуги поднялся на ноги и приступил к мучительной задаче затащить все двести фунтов моего тела на диван. Его ворчание вырвало меня из сна.

— Ты высокий, мертвый ублюдок.

Я услышал, как он стиснул зубы, пробормотал шквал проклятий, когда он изо всех сил пытался поднять меня.

— Ты прикончил целую чертову бутылку Мидлтона, придурок.

Тем не менее, он был осторожен и уложил меня с нежностью, которой я не заслуживал. Подложив мне под голову подушку, он поставил одну из моих ног на пол, чтобы сдержать надвигающееся вращение. Он набросил на меня тяжелое декоративное одеяло из искусственного меха, прежде чем выйти из комнаты, вернувшись с двумя бутылками воды.

— Выпей, а то утром тебе станет хуже.

Шутка была над ним. Хуже этого чувства не было, ничто не могло сравниться.

По крайней мере, я так думал.

Я вслепую шарил по полу в поисках телефона, который выбросил несколько часов назад и звонок которого разбудил меня. Нога, стоявшая на полу, онемела. Булавки и иголочки пронзали меня от пальцев ног до самой тазовой кости. Мой желудок скрутило, кислота в желудке угрожала вырваться наружу. Едкий привкус на фоне ужасной ночи и начала того, что я могу описать только как еще один дерьмовый год впереди.

Мои пальцы сомкнулись на телефоне, и мой мозг протестующе вздрогнул, когда я поднес яркий экран телефона к своему полю зрения. На улице было еще темно, и время на дисплее подтверждало, что было чуть больше шести утра. Слишком рано для Трины, чтобы пытаться загладить свою вину. Раздраженный, я швырнул телефон обратно на пол. Я разобрался бы с ней, когда не чувствовал, что мой мозг стянут эластичной лентой, а сердце не готово вырваться из груди с проницательностью, достойной самого Фредди Крюгера.

Я проигнорировал ее звонок и все последующие звонки.

Отклонить.

Отклонить.

Отклонить.

Я сосредоточился на дыхании, преодолевая тошноту, когда тяжелые шаги наверху привлекли мое внимание. Дверь спальни хозяина распахнулась надо мной, дверь зацепилась за дверной стопор. Повинуясь инстинкту, я сделал вдох и тут же пожалела об этом. Мои внутренности сжались, и кислота хлынула в горло.

Черт, я не был уверен, что у меня получится.

— Шон.

Я пронесся мимо Дуги, когда он преодолевал нижнюю ступеньку лестницы, стремительность моих движений никак не облегчила мой желудок. Он последовал за мной, остановившись на пороге дамской комнаты. Я рухнул на колени, выплескивая прискорбную смесь Мидлтона и пива в унитаз.

Смесь подействовала на Ракель и ее ирландскую ДНК, но, очевидно, оказалась слишком крепкой для моей португальской крови.

Мое горло снова сжалось, оставляя след обжигающей кислоты в желудочно-кишечном тракте. Холодный пот выступил у меня на лбу, локти нащупали край унитаза, чтобы удержаться. Мне даже было наплевать, что эта штука, без сомнения, кишит бактериями. Возможно, я подхватил бы плотоядную болезнь, которая неизбежно убила бы меня. Это был бы чертовски трудный путь.

Господи, я вообще слышал себя сейчас? Это был разрыв, а не конец моей чертовой жизни. Я даже не был уверен, что она это имела в виду.

— Шон, — снова сказал Дуги.

Я показал ему средний палец, желая, чтобы он отвязался от меня. Теснота, в то время усугубляла тот факт, что я чувствовал себя хрупким — эмоционально и физически — намного хуже. Моя кожа встала дыбом. Мне не нужна была сиделка, и уж точно я чертовски не хотел, чтобы у меня было плечо, на котором можно поплакать.

Для одной ночи с меня было достаточно последнего. Мы вернемся к этой песне и танцам еще через двенадцать часов. Начнем этот цикл дерьма сначала. Может быть, остановиться на каком-нибудь алкогольном напитке. Хотя о виски не могло быть и речи. Не хотел видеть это дерьмо по крайней мере еще год.

Тяжелое сопение за его спиной заставило меня обернуться через плечо. Покрасневшие глаза Пенелопы заставили меня не только покрыться холодным потом. Кровь застыла в моих венах, страх захлестнул меня. Опираясь о раковину на подставке для поддержки, я, шатаясь, поднялся на ноги, но мое равновесие отбросило меня назад, как ветряную мельницу, к стене ванной. Моя голова ударилась о гипсокартон, издав стон, когда белая боль пронзила меня, как нож для колки льда, вонзившись в мозг.

— Ублюдок, здесь всегда было так тесно?

Я ударил кулаком по стене, не обращая внимания на боль, и приложил ладонь к покрытому потом лбу.

— Ты рассказал ему? — голос Пенелопы дрожал.

Ни один из них не казался слегка обеспокоенным тем, что я выплеснул свою агрессию на стену их дамской комнаты. Это казалось наименьшей из их проблем.

— Что рассказал?

Я не знал, на чем сосредоточиться. Моя потребность снова прогнать дракона или тот факт, что я был на одном дыхании от полномасштабной панической атаки, потому что я не мог избавиться от мысли, что, что бы они ни собирались мне сказать, это сделает ужасную ночь намного хуже.

Дуги держал в руке телефон, на его определителе номера значилось имя Трины. Ее задыхающиеся рыдания и череда извинений, льющихся из динамика, заставили меня потянуться за телефоном, который он мне протянул.

— Трина, какого хрена? — спросил я.

— Шон, прости меня. Мне очень, очень жаль, — сказала она расстроенным голосом.

Я знал, что она раскаивается в том, что произошло, но действительно ли это оправдывало звонить всем чертовой матери в шесть утра, чтобы поговорить со мной? Мой позвоночник напрягся, когда я услышал глубокие мужские голоса на заднем плане, которые я не узнал, мои пальцы сжали телефон.

— Кто это? — рявкнул я.

Я все еще был полупьяен, и даже если бы я изо всех сил пытался встать без помощи стены ванной, я все равно мог бы размахивать кулаками и отбивать броски, если бы кто-то прямо сейчас трахался с моей сестрой.

— Мисс Таварес, можно мне телефон, пожалуйста? — попросил низкий голос.

Затем я услышала какое-то шарканье. Где она была? С кем она была? Мой желудок предупреждающе заурчал, но адреналин бушевал слишком сильно, чтобы я заметил, что скоро мне предстоит еще одна вылазка в туалет.

— Мистер Таварес?

— Кто это, черт возьми? Что происходит?

— Это детектив Ромаро из полицейского управления Итона, — в тоне представителя закона слышалось осуждение. — Могу я попросить вас встретить нас у вас дома или на вокзале?

В голове у меня стучало, конечности подкашивались.

— Что случилось?

— Мистер Таварес, было бы лучше, если бы мы обсудили это лично.

— Верните телефон моей сестре.

— Мистер Тав...

— Позови мою гребаную сестру обратно к телефону.

— Ладно, с тебя хватит, придурок, — Дуги вырвал телефон у меня из рук, зажав его между ухом и плечом, когда проходил мимо Пенелопы.

Он ткнул большим пальцем в мою сторону.

— Следи за ним, — пробормотал он своей невесте, глаза которой блестели от новой порции слез, готовых вот-вот пролиться.

Дуги вышел из дамской комнаты, оставив меня с Пенелопой, бормоча извинения в трубку.

— Ты не хочешь рассказать мне, что произошло? — спросил я, взглянув на нее.

Она не ответила. Вместо этого она продвинулась дальше в ванную, ее руки обхватили меня за талию, ее влажный лоб прижался к моему бицепсу.

Мы никогда раньше не обнимались.

— Я знаю, тебе больно.

— Ты ни хрена не знаешь, Пенелопа.

Я попытался стряхнуть ее с себя, но она вцепилась крепче, отказываясь сдаваться.

— Да. Я знаю, Шон.

Вернулся Дуги с зажатым в руке телефоном, в куртке и шапочке "Брюинз", прикрывающей его растрепанные волосы. Пенелопа снова шмыгнула носом, склонив голову.

— Соберись с духом, нам пора идти.

— Куда идти? — я стиснул зубы, не желая расставаться со стеной дамской комнаты. Мы были здесь едины. — Почему моя сестра с копами?

Дуги выдохнул так, что его губы задрожали. Он обменялся взглядом с Пенелопой, когда она посмотрела на него. Казалось, они общались, не произнося ни слова. Он кивнул ей, затем пронзил меня тяжелым взглядом.

Он потер лоб тыльной стороной ободранных за зиму костяшек пальцев.

— Там был пожар.

Когда я откинул голову назад, у меня возникло ощущение, что со лба содрали краску прямо со стен. Мой взгляд метался между друзьями, волосы на затылке встали дыбом.

— Что?

Дуги провел открытой ладонью по лицу, пытаясь сфокусировать взгляд. У этого ублюдка чуть не затуманились глаза при виде меня. Я лежал сломленный на полу в его гостиной два часа назад, и он не проронил ни слезинки, но сейчас он был в гребаном беспорядке, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

— Мне жаль, чувак, — он сделал глубокий вдох, который прозвучал болезненно. — Дома Херитедж Парк больше нет.

Позвольте мне открыть вам маленький секрет. Когда вы достигли дна и думаете, что хуже уже быть не может? Может. Все может стать чертовски хуже. Бывает, что все становится настолько плохо, что я хватаюсь за место, где соединяются подмышка и трицепс, и выворачиваю этот кусочек плоти, точно так же, как делала моя мама, когда я ребенком неугомонно ходил в церковь, чтобы вернуть меня к реальности.

Оцепенение — неподходящее слово для того, что я чувствовал прямо сейчас. Пустота. Ненасытная пустота, которая разъедала мои внутренности. Пока детективы говорили, мой взгляд блуждал по гостиной, но я не слушал.

Не совсем.

Я использовал ту же технику преодоления, которой научил Ракель.

Проблема была в том, что я искал ее повсюду. Я хотел прикоснуться к ней, почувствовать ее мягкую ладонь в своей. Я хотел слышать ее смех, ее восходящие интонации и твердые согласные. Я хотел, чтобы ее запах, этот сладкий цитрусово-ванильный аромат врезался в мою память так же, как он был на моих простынях. Я хотел попробовать на вкус ее мягкие и безжалостные губы, ощутить прикосновение ее требовательного языка. Я хотел насладиться тем, какой у нее всегда был вкус — пьянящее сочетание кофе и виски, со слабыми нотками табака и чего-то врожденно мятного.

Когда я вошел, ее не было в моем доме.

Я звонил, звонил и снова звонил. Я звонил ей, пока мой телефон не разрядился, а затем позвонил со стационарного. Я оставлял ей голосовые сообщения, пока ее ящик не стал заполнен. Сердитые, язвительные голосовые сообщения с требованием объяснить, что было явно чрезмерной реакцией. Я погуглил ее; ОК, значит, это было неправильно — но действительно ли это оправдывало такую реакцию? Затем грусть поселилась во мне, сменив гнев, и я тоже оставлял ей мрачные обрывочные сообщения. Умоляя ее приглушенным шепотом, умоляя ее.

Я никогда не умолял.

Если бы не она? Я был бы нищим. Я бы пал ниц, если бы это означало, что она вернется, куда бы ни отправилась. Я бы сорвал солнце и луну с неба, разложил звезды у ее ног, чтобы они соответствовали созвездиям веснушек, усыпавших ее переносицу. Чего бы она ни захотела, она это получит.

Если бы она только вернулась, чтобы мы могли во всем разобраться, потому что этот пожар в мусорном контейнере не может быть реальностью. Этого просто не могло быть.

Когда мы вернулись ко мне домой, все три мои сестры уже были там. Там, где Ливи и Трина вели себя сдержанно и любой ценой избегали моего взгляда, Мария с головой окунулась в действие. Она вела все разговоры, фильтровала каждый вопрос, который задавали нам детективы. Дуги переводил мои отрывистые предложения, нарушенные моими все еще несколько пьяными и бессвязными высказываниями, которые могли иметь смысл только для того, кто видел меня в таком состоянии раньше. Он сделал это, одновременно подталкивая меня коленом, чтобы я выпил бутылку воды, которую он выудил из моего холодильника.

Прошло много лет с тех пор, как я был так пьян.

В конце концов, как только первоначальный шок прошел, Трина уставилась на меня своими покрасневшими глазами. Ливи успокаивала ее, крепко обняв за узкие плечи и тихо воркуя.

Я просто сидел там, как незваный гость, прокручивая в голове, как я оказался в таком положении. Притворяясь, что это не был наш последний строительный проект, который сгорел дотла, и что моя девушка не пропала и ее нигде нельзя найти. Я чувствовал слабые следы бензина на нитях одежды моих сестер; они уже побывали в доме в Херитедж-парке, прежде чем вернуться сюда.

Наверное, я должен сказать, что они пошли посмотреть, что осталось от дома. Я случайно услышал, как они описывали золу и сажу. Сгоревшие дрова и бензин. Пепел, который плавал комками, как темные пучки перхоти, прежде чем упасть вниз и со слабым шипением раствориться на промерзшей земле.

Это был еще один март и без того дерьмового года, который я хотел проспать.

Детективы задавали вопросы. Я не отвечал. Я улавливал кое-что из мимолетных отрывков.

— У нас есть основания полагать, что пожар был устроен намеренно.

— На участке есть несколько следов, но из-за того, что это зона активного строительства, нам потребуется время, чтобы обработать улики.

— Мы прочесываем местность в поисках потенциальных свидетелей, которые могли бы помочь ускорить наше расследование.

Все это не имело для меня значения. Мой разум сосредоточился на перемотке назад и воспроизведении воспоминаний о том, как Дуги заехал на мою подъездную дорожку и понял, что дерьмовой "Камри" Ракель больше нет. Я почти не обращал внимания на копов, которые вылезали из своих машин без опознавательных знаков, выкрикивая мое имя модулированным роботизированным тоном. Я выудил из кармана ключи от дома и распахнул входную дверь. Я все еще чувствовал ее запах. Он был слабым, но он был там.

— Шон, — сказал Дуги, но я пропустил это мимо ушей.

— Шон, пожалуйста, — приказала Мария.

Должно быть, они появились одновременно с нами. Я сбросил свои блестящие туфли, пройдя по длинному коридору в свою спальню. Я не должен был удивляться, обнаружив, что моя кровать пуста, все еще заправлена. Никаких складок на одеяле, свидетельствующих о том, что она, по крайней мере, сначала села и все обдумала. Это не помешало мне поискать ее следы в другом месте.

Мое тело рванулось к комоду, рука дернула средний ящик, который с легкостью открылся. Тот, который я специально расчистил для ее вещей.

Звук никелированной латуни, скользящей по дереву, запечатлелся в моей памяти.

Пусто.

Пусто, если не считать ключа, который я дал ей несколько часов назад.

Тогда я понял, что буду слышать этот звук в своих кошмарах, в каждом воспоминании, которое пронзало мой мозг, когда я думал о ней.

Записки не было. Никаких объяснений. Никакого предупреждения. Никакого знака.

Она сказала это сама и имела в виду каждое слово; между нами все кончено.

Запустив руки в волосы, я, спотыкаясь, вышел из спальни, избегая своих сестер, которые пытались обойти меня со всех флангов; и равнодушных взглядов двух полицейских, которые следили за мной, как будто я совершал что-то преступное в собственном доме. Протиснувшись сквозь блокаду моих сестер и Дуги, я включил свет в ванной.

Отдернув занавеску в душе, я поискал ее вещи в "кадиллаке".

Но там тоже было пусто.

Как это было возможно, что дом, который был ее домом лишь короткое время, мог казаться таким невероятно пустым без нее? Она едва ли была в нем неотъемлемой частью. Мне отчаянно хотелось вернуться на восемь недель назад и отменить все, что я когда-либо делал, что привело нас к этому моменту.

Может быть, тогда все было бы по-другому.

А не моя новообретенная реальность.

Я не спал несколько дней.

Без преувеличения.

У меня были мешки под глазами. Они были такими же темными, как пепельные останки дома Херитедж Парк. Я изо всех сил пытался уловить порыв холодного воздуха, налетевший с запада, но услышал дрожь, пробежавшую по костям Дуги, и стук его зубов друг о друга.

— Боже, в воздухе все еще чувствуется запах бензина, — пробормотал Дуги, пиная носком ботинка выступающий камень.

Звук камня, пролетевшего через улицу, прорезал тишину по соседству. Фургоны новостей заскучали два дня назад, и, если не считать любопытных взглядов любопытных соседей из окон второго этажа, никто не вышел, чтобы спросить нас о продолжающемся расследовании.

Кто бы ни сделал это, он был чертовски озабочен тем, чтобы ни одна часть дома не уцелела. Они полностью залили его; вылили достаточно бензина и керосина, прежде чем запустить бутылку с зажигательной смесью в окно. Количество горючей жидкости могло бы поджечь весь этот район, если бы это произошло летом и ветер хотя бы на долю секунды подул с востока. Половина домов наследия Итона могла оказаться охваченной пламенем, вырвать семьи из их убежища и вытеснить детей из их воспоминаний. Одна только мысль об этом углубила существующую бездонную яму у меня в животе.

Меня не волновал материальный аспект дома. Страховая компания работала в тандеме с полицейским расследованием, и я знал, что верну все инвестиции, которые мы вложили в дом. Мы могли заменить вещи. Люди были незаменимы.

Но это не меняло того, что все это было совершенно странно. Когда я не прокручивал в голове свой разрыв с Ракель, как собака без кости, я вспоминал, что сказали нам копы.

— У нас есть основания полагать, что пожар был устроен намеренно.

Кем? Кого-то разозлили наши планы? Защитники природы имели тенденцию быть колючими, но все было одобрено и проверено городом до того, как мы приступили к работе. Это была какая-то извращенная форма возмездия? Какой-то взбешенный пироманьяк, которому не понравилось, что мы меняем интерьер? Нет, это было экстремально. И все же все это не имело смысла.

Менее чем за шесть часов с начала этого гребаного нового года вся моя жизнь сгорела в огне, не оставив мне ничего, кроме легких, которые казались тяжелыми, как будто они были наполнены дымом.

— Что за больной ублюдок это сделал? — спросил Дуги, сложив вязаные руки на макушке, как корону. — Здесь было достаточно легковоспламеняющейся жидкости, чтобы взорвать всю эту улицу.

Я скрестил руки на груди и прочистил горло.

— Не напоминай мне.

С Нового года мы возвращались сюда дважды. В первый раз я не смог собраться с духом, чтобы выбраться из грузовика Дуги, поэтому мы просто сидели в работающем на холостом ходу бензозаправщике, глядя на открытый гроб с тем, что могло бы стать нашим средством к существованию еще на несколько месяцев.

На этой неделе моей команде не к чему было возвращаться, и они не получили бы от меня работы до тех пор, пока пожарный инспектор и страховая компания не завершат свое расследование. Это означало, что они остались без работы, и в конечном итоге я отдал бы их другим подрядчикам, строительным фирмам, компаниям по производству снегоуборочных машин, или они просто остались бы безработными до конца сезона, пока дела не наладятся весной.

Мой мобильный завибрировал от входящего вызова, вырывая меня из пучины моих мыслей. Я ненавидел то, что всегда спешил вытащить его на случай, если звонила Ракель.

Этого никогда не происходило. Мы все по очереди звонили ей, и нас приветствовало сообщение, в котором говорилось, что номер не обслуживается. Мы понятия не имели, куда, черт возьми, она подевалась. Это еще больше разжигало мой разум каждую ночь, когда я пытался понять, где, черт возьми, она может быть... или с кем.

Имя Трины заплясало на экране моего телефона. Я отключил звук ловким нажатием кнопки.

Она пыталась поговорить со мной целыми днями. Она писала смс, отправляла электронные письма и звонила с настойчивостью, которой я хотел бы чтобы обладала Ракель, но я игнорировал свою сестру. Мне больше нечего было ей сказать. Иногда я чувствовал себя неловко из-за этого. В какой-то мере я был ответственен за ее действия — я повлиял на это, не так ли? Мои решения, мой выбор казались предшественниками ее собственных. В конце концов, мы оба проиграли.

Мария соизволила сообщить мне о своем неожиданном присутствии, но я оставил ее на крыльце, где она колотила в дверь двадцать минут, прежде чем она крикнула:

— Ты не можешь игнорировать нас вечно; мы твоя семья!

Красота запертых дверей и оконных переплетов означала, что в обозримом будущем я буду игнорировать их. По крайней мере, у меня хватило здравого смысла вытащить запасной ключ, который я обычно оставлял зажатым в уплотнителе гаражной двери.

Я наблюдал за тем, как она проверяет, из-за маленькой щели в портьерах, закрывавших окно в гостиной.

Ливи была единственной, кому я потакал. Она не несла уголовной ответственности ни за что из этого; она была виновна только по сообщничеству. Пункт, который она оспаривала — с благопристойностью, подражающей игре Джулии Робертс в "Эрин Брокович", — был несправедливым. Хотя она согласилась со мной, что то, что сделали наши сестры, не было преступлением без жертв, она подумала, что глубина моей реакции была — немного натянутой.

Забавно, я намекнул на то же самое Ракель.

Ни одно семейное преследование не было бы полным без влияния нашей матриарх и номинального главы — поэтому, естественно, моя мама тоже позвонила. Я ответил. Я не верил, что она не появится и не попытается избить меня до полусмерти, если я этого не сделаю. Никакая конструкция или отсутствие ключа не удержали бы этот "спитфайр" снаружи.

Мы не говорили об этом, и я был рад, что она не спросила. Я оставался равнодушным к ее тяжелым разочарованным вздохам, поскольку знал, что это была ее уступка тому, что мои отношения не привели к помолвке, как она надеялась и молилась. Взамен я притворился, что не заметил ее смятения, и придумал оправдание — с таким количеством хрипоты в голосе, что я задохнулся, — что мне нужно идти. Я никогда не плакал перед своей мамой и не планировал начинать сейчас. Я был ее опорой все эти годы; зачем разрушать иллюзию, что я, в конце концов, не был непогрешимым?

Пространство было тем, в чем я нуждался, и, насколько я мог позволить себе объятия мамы, чего я не заслуживал, так это ее благородной попытки смягчить чувство вины, которое было моим тяжким крестом. Я сделал это. Не кто-то другой. Я.

Я знал, что не смогу злиться на них вечно; это было ненадежно, и в конце концов приближался мой день рождения, и мама заманивала меня домой, обещая свежую маласаду, и они тоже ждали меня там. Столь же неизбежно, как весна в Новой Англии, я бы заглотил наживку, потому что я не социопат, и ни один человек с функциональными вкусовыми рецепторами не смог бы сказать — нет свежему маласаду. Даже те, кто возражал против рафинированного сахара и избегал его, как это делал я большую часть времени.

Так что это дало мне время до конца марта, чтобы собраться с мыслями.

Дуги покачал головой, окидывая взглядом останки, как будто видел их впервые. Я потер большим пальцем крышку телефона, мое горло сжалось от нервов, прежде чем я смог озвучить вопрос, который мучил меня с тех пор, как он забрал меня.

— А Пенелопа... — я увильнул, краем глаза наблюдая за Даги.

Его выдох вышел облачком пара, который испарился при соприкосновении с прохладным воздухом.

— Нет, — его брови нахмурились, как будто он был озадачен этим так же, как и я. — От нее вообще ничего не было слышно. Запись с камеры наблюдения со стоянки возле Южного вокзала показала ее с вещами… она определенно за пределами штата.

Мой следующий вдох был резким. Не было никаких сомнений, что мне тяжело без Ракель, она была... она была моей девушкой. Но она была лучшей подругой Пенелопы. Исчезновение Ракель, должно быть, было таким же жестоким для Пенелопы, как и для меня.

Я оценил, что Дуги был так же привержен воздержанию от использования имени Ракель, как и я. Произнесение ее имени вслух сделало это реальным, а я все еще был по колено в стадии отрицания.

Какая-то часть меня все еще думала, что она появится из воздуха. Я уже вернулся в ее квартиру в Дот. Сломанная дверь осталась, так что я пошел к ее домовладельцу. Ответила какая-то девица, которая выглядела едва ли законнопослушной, ее глаза буравили меня. Она наклонилась вперед, выпячивая свою пышную грудь в моем направлении, но вместо этого я решил обратиться к ее столь же щедрому лбу.

Оказалось, что она была едва законной женой Бездельника Тони (потом она сообщила мне, что ей тоже было — восемнадцать, знаете ли.), У нее были слишком большие зубы для ее рта, и она причмокивала жвачкой, как лошадь. Насколько ей было известно, жилец из квартиры 403 сбежал из города и «даже не предупредил нас, ты можешь в это поверить?»

Я действительно верил в это, потому что Ракель никогда не спрашивала разрешения. Она просто играла. Я просто хотел бы знать, куда она ушла. Я хотел поговорить с ней, хотя и знал, что разговоры об этом ничего не исправят... Но в те мимолетные моменты, когда сон приходил ко мне короткими рывками, мне снилось, что я все исправил. Что она простила меня, и мы навсегда оставили все это в прошлом.

Мария обратилась за помощью к парню из полиции, который пытался найти Ракель. Несколько часов спустя они все-таки нашли ее... по видеозаписи с парковки возле Южного вокзала. Жена бездельника Тони была права: Ракель действительно уехала из города. Я провел ночь с бутылкой виски подешевле на коленях. Было ли то, что я сделал, действительно настолько плохим, что ей пришлось покинуть штат? Был ли мой поступок таким непростительным?

Звук удаляющихся шагов Дуги вернул мои мысли в настоящее. Я наблюдал за ним, пока он следил за изгибом желтой предупредительной ленты, которая окаймляла периметр границы участка. Он остановился перед поворотом, который переходил в подъездную дорожку, сосредоточившись на движении вниз.

— Подойди на секунду, — позвал он, рассекая воздух сложенной чашечкой рукой.

Каждый шаг, который я делал по направлению к нему, был напоминанием о том, что я невероятно устал и отчаянно нуждался в десяти часах непрерывного сна. Мои ноги тащились с трудом, но каждый шаг был похож на переговоры. Мне нужно было отдохнуть; я знал, что это так, но было трудно замедлить ход мыслей ночью, когда в доме было тихо, без помощи снотворного.

Именно тогда я больше всего скучал по Ракель. Даже когда она ничего не говорила, ее присутствие поглощало тишину.

— Что?

Дуги присел на корточки, указывая на пятно грязи от травы, которая начала гнить, когда осень и зима впитались в землю, оставив после себя пятно обнаженной грязи.

Он взмахнул толстым указательным пальцем.

— Ты видишь это?

Мои глаза проследили за линией его пальца до отчетливого отпечатка, который казался окаменевшим на земле. Я мог различить отчетливые круглые кольца отпечатка, который когда-то был просто печатью на мягкой земле, должно быть, до того, как наступили морозы.

— Это кроссовка для бега, — просто сказал он.

Мышцы моего лица напряглись.

— Кто бы стал носить здесь кроссовки?

— Кто-то, кто не беспокоится о том, что ему порвут задницу.

— Может быть, Адам? — предположил я, вызывая в памяти обычный наряд Адама. У бедняги было два имени в качестве его полного официального имени.

— Не-а, — сказал Дуги, поджимая губы. — Этот парень честнее католической монахини, когда дело доходит до соблюдения правил. Если отбросить личные обиды, мы оба знаем, что он не был бы застигнут врасплох, появившись здесь в чем угодно, кроме рабочих ботинок со стальными носками.

Он не ошибался. Адам был губкой и уважал правила, как свою религию. Тебе нужно было сказать ему что-то только один раз. Это была его психологическая подготовка, которую, как я только сейчас понял, он получил благодаря короткому пребыванию в тюрьме за то, что несколько лет назад чуть не избил какого-то парня. Что бы ни случилось с ним тогда, это оставило шрамы на всю жизнь, поэтому сейчас он придерживался прямой линии.

Это была деталь, которую Трина раскрыла мне как разменную монету в обмен на мое милосердие, когда попыталась объяснить, как она вообще оказалась в таком положении, что рассказала Ракель о том, что мы с Марией сделали. Меня поразило, что она принимала участие именно в том, за что отчитывала меня. Ее результаты тоже были очень похожи на мои. Адам Райан справедливо посоветовал ей завязывать с этим. Он подал заявление об увольнении несколько дней назад... Хотя возвращаться было особо не к какой работе.

Я надавил на желтую ленту, ныряя под нее, как в подвешенном состоянии, вызвав недовольное ворчание Дуги.

— Я не думаю, что ты должен это делать.

Я проигнорировал его. Я не был Адамом. Правила были предложениями. Мне нужно было получше рассмотреть этот след, и угол моего расположения на краю бордюра и подъездной дорожки не помогал. Присев на асфальт, я наклонил голову ближе к окостеневшей земле, игнорируя крик моих конечностей, которые обещали, что откажут мне, если я не встану прямо сейчас.

Но даже если бы я спал по девять часов в сутки, а Ракель была дома и все было нормально, я бы с трудом поднялся на ноги. Осознание того, на что я уставился, обрушилось на меня, пригвоздив к месту. Мое равновесие пошатнулось, и если бы это не было связано с тем, что я чувствовал себя сверхконцентрированным на своем открытии, я, вероятно, уже ел бы дерьмо.

Первый смех, который я испытал за последние дни, вырвался из меня, как лай, сухой и хриплый. Оттолкнувшись от земли вытянутой ладонью, чтобы выпрямить позвоночник и ноги, я прикрыл лоб другой рукой, как козырьком, избегая оценивающего взгляда широко раскрытых глаз Дуги.

Я уже видел эти следы раньше. Я знал, что это так, потому что впечатляющие свидетельства этого существовали на разрозненных листах бумаги, составлявших рукопись Ракель, которую я спрятал в коробку в своем гараже. Простыни, на которые я смотрел каждый божий день с тех пор, как она ушла. Эти следы отпечатались в моей памяти.

Мой смех становился все громче, пока я не почувствовал, как он вибрирует в моей грудной клетке, все мое тело сотрясается от силы. Возмездие? Это было не возмездие. Это была гребаная война.

Дуги шумно откашлялся.

— Не хочешь рассказать мне, что тут смешного?

Я понял, на что он намекал: Тебе нужен валиум и билет в один конец в санаторий? Ты наконец-то собираешься сорваться?

Я бы не сорвался, нет, хотя несколько раз был близок к этому. И мне тоже не нужна была смирительная рубашка или маленькая белая таблетка под языком, чтобы все стало лучше. Месть была блюдом, которое лучше всего подавать за чужую оплошность, и это было слаще всего, что я когда-либо мог сделать с этим тупым ублюдком.

Я знал, что этот придурок когда-нибудь сам станет причиной своего падения; я просто не ожидал, что это произойдет так скоро. Он преуспевал в дешевых выстрелах и стрельбе, но я преуспевал в том, что получал возмездие другим способом.

Я задрал подбородок к небу, глядя сквозь густые клочья белых облаков, которые напомнили мне сахарную вату на фоне серого неба над нами. Впервые за несколько дней выглянуло солнце, налетел еще один холодный ветерок, щекоча рукава моей куртки.

Мои кулаки разжались впервые за несколько дней, а плечи опустились, когда я повернулся, чтобы натянуто улыбнуться своему лучшему другу.

Кто теперь был клоуном?

^{Февраль}

Я попробовала свой первый глоток алкоголя, когда мне было семнадцать. Если вы спросите кого-нибудь, по стандартам Саути, я была поздним цветком. В моем квартале были девушки, у которых к семнадцати годам уже был ребенок номер два, а я никогда особо не интересовалась выпивкой. Не похоже, что моя мама когда-либо пожалела бы мне хоть каплю, даже если бы она половину времени не была когнитивной, бутылочку чего-нибудь, зажатого у нее между бедер, в большинстве ночей. Я ненавидела то, что пьянство сделало ее еще худшим человеком, чем она уже была, и то, что это разжигало ад во многих ссорах моих родителей.

Но когда мы с Кэшем начали встречаться, он вручил мне маленькую серебряную фляжку, наполненную чем-то, что пахло смесью жидкости для снятия лака и полироли для автомобиля, и сказал мне сделать глоток. Я предпочитала оцепенение от марихуаны алкоголю, но выпивка заставляла меня чувствовать себя, не знаю, более взрослой и привлекательной для моего старшего парня в отличие от травки.

В этом не было ничего особенного. Не оглядываясь назад. Алкоголь всегда делал меня более сговорчивой, даже приятной. Марихуана делала меня нервной и параноидальной. Алкоголь помог Кэшу поцеловать меня в тот первый раз и придал мне той жидкой смелости, которая была мне необходима, чтобы поцеловать и Шона. Хотя я перешла исключительно на сигареты, я продолжала регулярно пить.

О чем вас не предупреждают, когда вы делаете первый глоток алкоголя до получения разрешения, так это о том, что похмелье действительно усиливается с возрастом.

Намного хуже.

Вот почему сейчас я изо всех сил пыталась открыть глаза, а в голове стучало так же сильно, как в корневом канале без новокаина. Воздух в моей комнате мотеля пах кисло и вонюче. Здесь воняло виски, которое я пролила на ковер два дня назад, и Джеком из коробки, которую я выбросила в мусорную корзину рядом со мной прошлой ночью.

Не то чтобы что-то из этого было необычным в наши дни.

Это стало моим способом действия. Дойти пешком до одного из шести ресторанов, куда я могла добраться, остановиться на заправке Shell, чтобы купить бутылку чего-нибудь, доплестись до номера мотеля, поесть, попить, выблевать, поспать, а затем начать все сначала.

Я неделями отсиживалась в комнате этой гостиницы, хотя мое представление о времени было искаженным. Если бы вчера днем я не остановилась у стойки регистрации, чтобы внести свой следующий еженедельный единовременный платеж — как я и обещала, в обмен на проживание, а не с помощью кредитной карты; что привело их в ужас, — я бы и не поняла, что на дворе февраль.

Прошел месяц.

Калифорнийцы спроектировали Лос-Анджелес так, чтобы жевать людей и выплевывать их обратно, поняв, что в них нет ничего особенно гламурного или трансцендентного. Я не подходила на роль голливудской старлетки в процессе становления, и я не могла сдержать мелодию, чтобы спасти свою жизнь. У начинающих писателей в этом городе в мизинце было больше таланта, чем у меня во всей моей личности. И все же все вместе они потирали кристаллы, которые висели у них на шеях, как будто это могло смягчить неуверенность в себе. Пили свой кофе по завышенной цене, чтобы избавиться от беспокойства о том, что они недостаточно хороши. Повторяли про себя какую-то дерьмовую мантру нью эйдж, чтобы усилить свой талант, как будто это не поддается количественной оценке.

Я не подходил для Лос-Анджелеса, во всяком случае, как писатель; но Лос-Анджелес мне тоже не подходил. Среди уже выявленных проблем я была слишком прагматична, груба и, честно говоря, слишком разорена, чтобы оставаться там. Итак, я села на Фликсбус, направлявшийся Бог знает куда, и оказалась почти в трех часах езды к северу от Лос-Анджелеса, в Писмо-Бич.

Забавный факт о Писмо-Бич — именно туда направлялся Багз Банни — когда свернул не туда в Альбукерке. Если честно, я не знала об этом до того, как помощник менеджера мотеля Стиви поделился этим со мной как забавным лакомым кусочком, о котором я не просила, но он, казалось, отчаянно хотел поболтать со мной. Я думаю, это был его способ попытаться определить, была ли я психически устойчива, и это, Стиви, продолжает оставаться предметом споров. Местные жители утверждали, что это мировая столица моллюсков, что было почти оскорбительно для этой девушки с Восточного побережья, но мне было все равно, чтобы еще спорить с этим.

Писмо-Бич классифицировал себя как город, но с населением чуть более семи тысяч человек кому-то нужно было пересмотреть, что квалифицировало это место как город, а что на самом деле было не более чем городком.

В Итоне было больше людей.

Ах, вот оно. Еще одно напоминание о жизни, которую я оставила позади. Пью.

Я сознательно старалась делать глоток чего-нибудь каждый раз, когда что-то, напоминающее мне о моем прошлом, приходило мне в голову, как будто это было модификатором поведения. Иногда мне было жаль, что я, по крайней мере, не сообщила Эрлу, что не вернусь, особенно после всего случившегося. Карен, вероятно, была в восторге. Я оказала ей услугу, похоронив себя, но Эрл этого не заслужил. Он был добр ко мне, даже когда я этого не заслуживала.

В животе у меня все сжалось от стыда. Хотя это чувство вины меркло по сравнению с тем, что я думала о своей лучшей подруге — моей беременной лучшей подруге, у которой сейчас был второй триместр беременности. Я сказала себе позвонить ей. Каждый божий день я пыталась заставить себя поднять трубку, чтобы хотя бы сообщить ей, что со мной все в порядке.

Мысль о том, чтобы позвонить ей, пугала меня.

Проблема со временем в том, что когда его достаточно для вас самих — когда у вас нет ничего, кроме собственных мыслей и собственного голоса, проникающего в ваш похожий на пещеру разум, — вы неизбежно подвергаете сомнению себя и степень обоснованности своих действий.

И когда ты испытываешь такую сильную эмоциональную боль, ты пьешь еще немного.

Утром я понимала, что обязана Пенелопе телефонным звонком. Было несправедливо, что она попала под перекрестный огонь чего-то, что не имело к ней никакого отношения, поэтому лучше всего было бы просто сорвать пластырь. Натянув одеяло на голову, я заставила себя выпрямиться. Знакомая тупая боль пульсировала в моем мозгу, пока я боролась, чтобы не вздрогнуть. На Западном побережье было чуть больше десяти утра, что означало, что на Востоке был час дня.

Прежде чем я успела передумать и отговорить себя от этого, я потянулась к телефону в номере мотеля и набрала номер Пенелопы.

Телефон прозвенел дважды.

Может быть, это был материнский инстинкт, а может быть, просто у Пенелопы была интуиция, но она каким-то образом поняла, что это я, еще до того, как я успела вымолвить хоть слово.

— Ракель?

Камень, который жил у меня внутри, опустился на землю при звуке моего имени в ее устах, как проклятие.

— Ага.

Ее вздох был резким, тишина тяжелой, а затем она отключилась.

— Из всех гребаных глупостей, которые ты совершила в своей жизни, Ракель Мари, это, пожалуй, самое худшее, — взвизгнула она.

Поморщившись, я изо всех сил пыталась обрести дар речи, затем произнесла:

— Пен, — мой голос звучал как куча собачьего дерьма. Мои голосовые связки в эти дни настолько заржавели, что иногда звук моего голоса напоминал трагическую вылазку с блендером.

— Не Пен-кай меня! — крикнула она в трубку. Мой мозг немедленно завопил от ее громкости в моей и без того пульсирующей голове. — Я могла бы убить тебя.

— Я знаю.

— Ты ни хрена не знаешь! — она все еще кричала, и я позволила ей. Она была зла, и имела на это полное право. — Ты понимаешь, какой это стресс — быть на четвертом месяце беременности, когда твоя лучшая подруга просто берет и исчезает? Ни записки, ни контакта в течение тридцати дней. Никаких объяснений. Просто бац. Только что мы смеялись у меня на кухне, а в следующую минуту ты выходишь из моей парадной двери, не произнеся ни слова.

— Я знаю.

— Каждый раз, когда ты открываешь рот, я не знаю, хочу ли я надрать тебе задницу или заплакать, — Пенелопа подавилась рыданием. — Ты ничего не знаешь, ты, самозваная дура.

— Пенелопа...

— Нет! — воскликнула она, задыхаясь.

Я стиснула коренные зубы, чтобы удержаться от того же. Плач с похмелья только усугубил бы боль, поверьте мне.

— Теперь, когда я знаю, что ты жива, я решила, что не хочу с тобой разговаривать.

Я услышала щелчок ее телефона. Я прижала трубку к уху, пока в динамике не раздался отчетливый сигнал отключения и мертвая тишина. Моя рука дрожала, когда я опустила трубку на место.

Так или иначе, все вышло хуже, чем я могла ожидать. Откинув простыни, я свесила ноги с края кровати, чтобы выпрямиться. У меня запульсировало между глаз, когда я, спотыкаясь, добралась до ванной, наступив в липкое месиво из виски и оторвав ногу от липких золотистых волокон, из которых состоял ковер в номере мотеля.

Включив свет в ванной, я отпрянула, увидев себя. На самом деле было вполне возможно сбросить пугающее количество веса на моей диете из фастфуда, пьянства и рвоты. Вы не могли бы набрать вес, если бы изо всех сил старались ограничить потребление указанной пищи из-за того, сколько вы пили. Чтобы добавить соли на рану, я не могла вспомнить, когда в последний раз мыла голову. Вообще-то, я могла. На прошлой неделе. За исключением того, что я пользовалась кроватью, я была, пожалуй, самым дешевым гостем, которого когда-либо приходилось принимать Pismo Inn. Я отказалась от уборки, почти не пользовалась полотенцами и большую часть времени держала свет в комнате выключенным.

Это было почти так, как будто меня здесь вообще не было. Я думаю, это классифицировалось как депрессия, и осознание этого было похоже на приветствие старого друга. В последний раз я чувствовала себя так опасно на грани желания просто покончить со всем этим, когда умерла Холли Джейн. Я была материальным, живым, дышащим существом, но я не была уверена, что хочу им быть дальше.

Сбросив панталоны, я опустилась на сиденье унитаза и занялась делами. Алкоголь действовал на организм как мочегонное средство, поэтому мне казалось, что я проделываю это действие более тридцати раз в день. Смыв воду, я растерла кусок мыла в руках, прежде чем сполоснуть их. Я избегала смотреть на себя в большое зеркало в ванной дольше, чем это было необходимо.

Я просто хотела снова уснуть.

Опустившись обратно в постель, я замерла, когда зазвонил телефон на ночном столике. Потянувшись за ним, я буркнула что-то, что можно было истолковать только как: «Привет» и «Какого хрена тебе надо?»

— Доброе утро, Ракель. На улице прекрасный день, — прощебетал Стиви.

Если бы Тигр Тони и Дори из "В поисках Немо" могли бросить вызов биологии, то Стиви был бы побочным продуктом их спаривания. Он был чрезмерно оптимистичен, и, поняв, что я собираюсь стать постоянным сотрудником здесь в обозримом будущем, он взял за правило звонить мне каждое утро, просто чтобы убедиться, что я все еще, ну, знаете...

Живая.

— Ага, — пробормотала я, перенося свой вес обратно на матрас. — А теперь я снова иду спать.

— Прежде чем вы это сделаете, вам позвонила женщина, которая отказалась назвать мне свое имя и потребовала поговорить с вами. Ее голос звучал сердито. Я представил себе, как он стоит у стойки администратора, наматывая телефонный шнур на пальцы и покусывая нижнюю губу.

Что ж, это мог быть только один человек. Мой желудок сделал еще один переворот, легкие сдавило.

— Могу ли я перевести ее или мне следует сказать ей, что вы недоступны?

Я издала неопределенный звук, натягивая одеяло обратно на голову, желая погрузиться в темноту.

— Да. Покойся с миром моя барабанная перепонка, Пенелопа возвращалась ко второму раунду, и я это заслужила.

— Отлично, она в полном твоем распоряжении. Хорошего тебе дня!

Вдобавок к тому, что Стиви был ходячим образцом рекламы "Ксанакса", он постоянно напоминал мне, что Иисус любил меня, всякий раз, когда нам не повезло встретиться лицом к лицу. Между нами говоря, я была уверена, что у его Иисуса была кукла вуду в моем образе и в этот самый момент он втыкал булавку мне в лоб.

На линии раздался щелчок. Набрав в грудь воздуха, я произнесла:

— Алло?

— Кали-блядь-форния? Это то место, где ты находишься? — запела Пенелопа. Мне показалось, я услышала, как Дуги насвистывает на заднем плане.

— Господи, Пенелопа. У меня жуткое похмелье; ты можешь говорить своим внутренним голосом? — взмолилась я.

— О, — взвизгнула она, отчего моя кожа покрылась мурашками. — Тебя беспокоит мой голос? Очень плохо. У тебя было тридцать дней покоя, и теперь ты услышишь каждое чертово слово, которое слетит с моих губ.

Выдохнув, я пробормотала:

— Хорошо, — затем уткнулась лицом в жесткую подушку.

— Нет, мне не нужно твое разрешение.

Я почти видела, как она машет рукой в воздухе, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

— Ты все время делаешь все, что хочешь, не обращая внимания на то, что заставляешь чувствовать окружающих. Так что мне не нужно твое «хорошо».

— Ты бы предпочла, чтобы я просто...

— Заткнись нахуй и слушай? Да! — крикнула она. — Как ты могла это сделать? Как ты могла просто встать и уйти?

— Я...

— Нет, заткнись. Я еще не закончила.

Я замолчала.

— Ты просто ушла. Ты рассталась с Шоном и просто... ушла. Он рассказал нам, что произошло. Я понимаю, почему тебе было больно, но Ракель, ты собираешься провести остаток своей жизни, просто убегая от своих проблем? Это безумие. Это экстремально даже для тебя, ты понимаешь это?

У меня перехватило горло, болезненно подступил комок. Она произнесла его имя, и ее не волновало, что для меня это табу. Мое больное место, как будто кто-то вонзил ногти в открытую рану на коже, которая уже начала гноиться из-за инфекции. Я почувствовала его имя в своем сердце, еще одна трещина, пробившаяся по и без того покрытой шрамами поверхности.

Я не хотела думать о нем.

Я не хотела говорить о нем.

Я не хотела слышать его имени.

Я не хотела его вспоминать.

— Ты, безусловно, самый эгоистичный человек, которого я когда-либо встречала, с худшими механизмами преодоления. Ты все глубже и глубже погружаешься в токсичные привычки. Я думала, ты налаживаешь свою жизнь. Я думала, ты разбираешься во всем этом дерьме.

Ну, разве это не делало нас двоих такими? Я отчаянно хотела, чтобы все было по-другому. Мечтала о "Долго и счастливо" и почувствовала мимолетный порыв любви. У меня была надежда, я верила в будущее и была достаточно наивна, чтобы рассматривать его возможность как реальность.

Но все это было построено на лжи.

— Ты чертовски напугала меня, — продолжила она срывающимся голосом. — Копы нашли твою машину на парковке; мы подали заявление о пропаже человека. Я волновалась, что ты мертва.

Я должна была представить, на что это было похоже.

Иногда мне казалось, что было бы лучше, если бы я была... тогда боль прекратилась. Возможно, я по-своему пыталась покончить с собой. Я была слишком трусливой, чтобы просто заниматься этим, поэтому я занималась вещами, которые, как я знала, ускорят процесс, не чувствуя при этом преднамеренности. Я слишком много пила; я слишком много курила; я поела, и меня стошнило. Я проспала весь день и пропустила купание.

Я была на самоубийственном задании, но услышать об опустошении Пенелопы было отрезвляющим вмешательством.

Она громко шмыгнула носом, прежде чем заговорить снова.

— Мне пришлось подумать о мире без тебя, а потом я узнала, что ты жива и прячешься от всех нас. Что я тебе такого сделала, чтобы заслужить это, Ракель? Скажи мне.

Она ничего не сделала. Дело было не в ней. Она была... побочным фактором. Беспомощным свидетелем, попавшим в самую гущу событий. Она не ошиблась. Я могла бы подождать. Я могла бы сообщить ей, куда я направляюсь. Мои инстинкты "бей или не хочу драться" определяли каждое решение той ночью. Как только я раскрыла эту ложь, я сбежала, даже не подумав о ней.

Ее оправданный гнев переполнял меня, но я также не знала, как заставить ее понять мои причины.

— Не накручивай себя, милая, — пробормотал Дуги на заднем плане. — Доктор сказал, что тебе нужно снизить уровень стресса.

Чувство вины, возникшее ранее, пронзило меня с такой силой, что из меня на мгновение вышибло дух. Я довела ее до нервного срыва и знал, что вносила свой вклад по меньшей мере в восемьдесят процентов ее состояния.

— Нет, она должна это услышать, — прошипела она. — Она должна знать, что она делает с людьми, когда просто убегает все это гребаное время.

— Прости, — прохрипела я, моя решимость дала трещину под давлением.

— Мне не нужны твои жалкие извинения; твои извинения всегда чепуха.

Моя голова дернулась, как будто она протянула руку через телефон и ударила меня.

— Ты хочешь загладить свою вину? Ты прямо сейчас сядешь на самолет и вернешься.

Я услышала ее шарканье на заднем плане.

— Какой адрес? Я сама пришлю тебе билет.

Мой позвоночник выпрямился, как шомпол. Требование высосало воздух из всех моих легких, рецепторы паники в моем мозгу предупреждающе сработали. Вернуться? В Бостон? В эпицентр моего разбитого сердца?

Я не могла. Я бы не стала.

— Не проси меня об этом.

Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос не дрожал.

— Это твой дом, Ракель.

Это слово было сильным ударом под дых, пронизывающей болью. Это был мой дом, но я никогда не чувствовала себя там в безопасности. Мне всегда казалось, что я тону там. Те несколько месяцев отсрочки, которые у меня были, я заработала нечестным путем. Прижав пальцы к виску, я прочистила горло и сказала:

— Это больше не дом, Пенелопа. Не думаю, что когда-либо был таковым.

Ее пауза была такой же многозначительной, как и она сама.

— Итак, какой у тебя план? Ты сейчас живешь в Калифорнии? В гребаной гостинице? Это твой дом?

Когда я не ответила, она издала мучительный металлический звук из глубины своего горла.

— Ты переживаешь неприятный разрыв отношений и тебе пришлось оставить меня? — она начала всхлипывать. — Что я наделала? Пожалуйста, скажи мне. Что я такого плохого сделала, что тебе тоже пришлось меня бросить?

— Ты ничего не сделал, — мой голос сорвался. — Ты совершенна, и я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы у тебя были прекрасные дети и ты жила с Дуги той жизнью, которую ты заслуживаешь.

— Нет! — закричала она. — Ты обещала мне, что будешь здесь. Ты обещала.

Плотина внутри меня прорвалась. Слезы жгли, как морская вода на ободранной коже, когда они стекали из уголков моих глаз, стекая по изможденным щекам. Я позволила им сгореть.

— Я знаю, — прошептала я.

— Тогда выполни его. Возвращайся.

— Пенелопа, пожалуйста. Я не знаю, как тебе объяснить, что я не могу вернуться туда. Не сейчас, а может быть, и никогда.

— Возвращайся домой или катись к черту и забудь обо мне, забудь обо всем.

Ее оправданный гнев сменил агонию, и я не стала с ней спорить. Когда я промолчала, она издала еще один мучительный вопль, прежде чем в трубке раздался глухой стук, как будто она уронила ее. На заднем плане послышался голос Дуги, низкий и успокаивающий. Он был той силой, в которой она нуждалась, и причиной, по которой я знала, что с ней все будет в порядке, со мной или без меня.

Звуки шагов стихли, когда ее плач затих вдали. Я тоже погубила ее. Я оставляла за собой череду жертв; это было то, в чем я была хороша.

— Фланниган, — решительно отрезал Дуги.

Поморщившись, я закрыла глаза. Теперь мы были знакомы по фамилиям. Этого следовало ожидать; в глазах многих я была врагом общества номер один. Он не был бы исключением.

— Паттерсон, — ответила я, хотя в моем тоне не было сообразительности.

Я услышала звук закрывающейся двери на заднем плане и струю воздуха, выходящего из кресла, в котором он устраивался.

— Калифорния, да? — спросил он.

Все еще с закрытыми глазами я могла вызвать его в своей памяти. Он казался совершенно не впечатленным, может быть, даже немного оправданным. Я стала тем человеком, которым он знал меня все это время.

Я хранила молчание, не желая подтверждать или отрицать свое местонахождение.

Дуги тяжело вздохнул, в трубке послышался звук его пальцев, теребящих бороду взад-вперед.

— Все в порядке, я не скажу ему, где ты.

Бритвенные лезвия подступили к моему горлу, когда эмоции образовали там комок, десятифунтовый груз опустился у меня внутри.

— Ты можешь, э-э... — он шумно выдохнул через рот. — Ты можешь попытаться рассказать мне о своем мыслительном процессе той ночью?

Повисло затянувшееся молчание, пока его не нарушил Дуги.

— Я не буду кричать на тебя. Мне просто нужно понять, откуда ты пришла, чтобы я мог попытаться объяснить это людям, которых ты оставила позади.

Сжав зубы, я боролась с желанием сорваться.

— Что бы ты сделал на моем месте?

— Ситуация требовала свободного пространства. Я бы сделал то же самое, чтобы все хорошенько обдумать... Но порвать с ним в канун Нового года, а затем сбежать через всю страну, даже не сказав ни слова своей лучшей подруге, было жестоко, Ракель.

— Жестоко? — я невесело рассмеялась. — Жестоким было то, что он использовал информацию обо мне, которую нашел в Интернете, в своих интересах.

— Ну и что? — спросил Дуги. — Это не имело никакого отношения к Пенелопе, и ты это знаешь.

Несмотря на то, что Дуги сохранял свой тенор сбалансированным и ровным, я услышала разочарование в каждом слове.

— Он искал тебя в Интернете. Я понимаю. Ты чувствуешь себя оскорбленной из-за того, что он предал твое доверие. У тебя есть дерьмо, за которое ты не хочешь, чтобы тебя осуждали — у всех нас оно есть. Но когда ты делаешь что-то подобное, это усиливает этот цикл стыда. Разве ты этого не понимаешь? Ты увековечиваешь все, что ненавидишь.

Я фыркнула. Я не хотела, но сделала это. Это прозвучало насмешливо и горько.

— Тебе легко говорить, Дуги.

— Ракель, я, блядь, понимаю, ладно? — он фыркнул. — Твое прошлое уродливо, но ты не такая. Но когда ты делаешь что-то подобное? Это уродливо. Это привязывает тебя к вещам, которые, я знаю, выше тебя.

Я откинула одеяло, в моей пещере было жарко, дыхание вырывалось короткими и затрудненными рывками.

— Ты ни хрена обо мне не знаешь.

Иногда мне казалось, что никто из них не знает, даже Пенелопа.

Он рассмеялся. Глубокий баритон смеха заполнил пустоту тишины, в которой я чувствовала себя постоянно подвешенной.

— Я достаточно знаю о тебе, Ракель. Я знаю, что причина, по которой мы с тобой не поладили сразу после выхода за ворота, заключалась в том, что ты думала, что я представляю угрозу для твоих отношений с Пенелопой, но знаешь кое-что? — он сделал паузу, между нами возникло раздумье. — Все это время ты была угрозой. Только не я.

Я прижала руку ко рту, пытаясь заглушить всхлип, который грозил вырваться наружу.

— Ничто из того, что с тобой случилось, никогда не касалось тебя, — продолжил Дуги. — Это старая пословица. «Не мы выбираем семью, в которой мы родились, но мы выбираем ту, которую создаем сами». Ты — часть нашей семьи. Три тысячи миль этого не изменят. Вернешься ты домой сейчас или никогда, твоя семья, твоя настоящая семья, будет ждать тебя здесь.

Я опустила голову на колени, которые подтянула к груди, положив туда свой покрытый потом лоб. Семья. Слово из пяти букв, которого, как я верила, у меня всегда не было. И я была, в традиционном смысле. Полин никогда не была и никогда не будет матерью, в которой я нуждалась, и я больше не хотела, чтобы она была рядом. Папа и Холли Джейн ушли; ничто не могло их вернуть. Кэш... Кэш никогда не хотел быть моей семьей. Я была для него просто еще одной вещью, которой он владел.

— Он разбил мне сердце, Дуги. Я не знаю, как оправиться от этого. Возвращаясь туда, где он мог легко найти меня... где нас разделял всего час, я не могла этого вынести. Близость была слишком близкой, и я не доверяла себе, чтобы стоять на своем в этом вопросе.

Я не могла простить ему этого, не стала бы. Ущерб был нанесен, и предательство разрушило меня безвозвратно. Было бы невозможно оправиться от этого, смотреть на него по-прежнему.

Если бы он нашел меня, я бы его больше не впустила. Риск того, что он причинит мне боль, был слишком велик, а я не была азартной женщиной. Я устала от того, что меня выставляли дураком.

— И ты разбила его, — без колебаний сказал Дуги. — Две ошибки не делают правды, но у тебя есть выбор, Фланниган. Окунись в музыку и напиши другую историю жизни или поддайся демонам своего прошлого. Выбор за тобой.

Я шмыгнула носом, его слова прокручивались у меня в голове.

— Как он? — спросила я, прежде чем смогла отказаться.

Мою грудь сдавило, легкие вздымались. Я ненавидела себя за этот вопрос. Это было мазохизмом, и я не знала, что надеялась получить от ответа, кроме того, что потом будет над чем поплакать.

Дуги вздохнул.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? У него все не так горячо.

Я почувствовала нерешительность, как будто он пытался избежать разговора со мной о чем-то.

— Что это значит? С ним все в порядке?

Не то чтобы я имела право спрашивать что-либо из этого. В этом, знаете ли, был весь смысл переезда через всю страну. Переезжать? Убегать? То же самое дерьмо.

— Дом в Херитедж-Парк сгорел дотла.

Меня охватил страх, мое сердце пустилось вскачь. Я не была готова к тому, что «не так горячо» может иметь такое буквальное значение.

— Что? — я вцепилась пальцами в простыню. — Кто-нибудь пострадал?

— Нет, слава богу, — сказал он, затем сделал паузу, как будто собираясь с духом. — Это случилось в ту ночь, когда ты ушла.

У меня скрутило живот.

— Что это значит... как?

— Ты пробовала что-нибудь вкусное в Калифорнии? — спросил он, поворачиваясь примерно с той грацией, которую он бы продемонстрировал, если бы я вручила ему купальник, пачку и пару слишком тесных пуантов. — Сейчас жарко?

— Дуги, не надо, — прошептала я. — Я не стеклянная. Скажи мне правду.

— О Господи.

Я представила, как он трет лицо ладонью. Мне стало жаль его. Мы взвалили на него драматургию и роль посредника.

Я хотела, чтобы он рассказал мне все начистоту, без всякой чуши, без погони за дольками лимона. Только правду, какой бы горькой или едкой она ни была.

— Эти гребаные клоуны, — пробормотал он. — Они подожгли его.

Свободной рукой я вцепилась в простыню.

— Какие гребаные клоуны?

Каким-то образом, без его слов подтверждения, я знала. Я чувствовала это внутри себя. Оно протолкнулось сквозь пространство, поглощенное моим разбитым сердцем и гневом, подняв свою уродливую маленькую головку.

Я заставила себя произнести это имя.

— Кэш?

Дуги фыркнул.

— Да, и другой, который выглядит как воплощение сатаны в человеке, с хорошей стрижкой и слишком острыми скулами.

Я выдохнула, моя кровь закипела.

— Дом. Он бы ввязался в это.

— Ага.

Я не знала, что сказать. Это было так, как будто мой разум только что пережил синий экран смерти. После того, что произошло между мной и Кэшем, я не верила, что что-то было выше его. Но почему-то это казалось слишком радикальным, чересчур экстремальным.

Его возмездие могло убить кого-нибудь — и, возможно, на это он и надеялся.

Знакомый поток вины обрушился сверху, как шторм, его гнев жестоко ударил по коре моего головного мозга. Это была моя вина. Если бы я просто держалась подальше от Шона, как подсказывали мне мои инстинкты несколько месяцев назад, ничего бы этого не случилось. Он никогда бы не попал в поле зрения Кэша; дом по-прежнему стоял бы вертикально. Я позволила своим глазам налиться свинцом, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы замедлить дыхание и взять под контроль свое бешено колотящееся сердце, которое грозило выскочить из груди.

— Ты все еще там? — Дуги нервно увильнул.

— Да, — я сглотнула. — Я все еще здесь.

— Они уедут надолго, — предположил он. — Если тебе от этого станет лучше.

— Это не так.

— Я надеюсь, ты не переживаешь за них.

В заявлении был вопрос.

— Конечно, нет. Мне жаль, что с ним это случилось.

Из-за меня, хотелось добавить мне. Несмотря на то, что произошло между нами, он этого не заслуживал.

С минуту Дуги молчал.

— Ты даже не можешь произнести его имя, не так ли?

— Не без слез, — прошептала я, заправляя прядь грязных волос за ухо, масло оставило пленку на моих пальцах.

Внезапно мне стало стыдно за то состояние, до которого я физически позволила себе дойти. Какое сообщение я посылала своему мозгу? Деструктивные механизмы преодоления помогают человеку чувствовать себя лучше? Они этого не сделали. Я чувствовала себя дерьмово. Голова раскалывалась, разбитое сердце с каждым днем становилось все сильнее, и сегодня я чувствовала себя ничуть не ближе к залечиванию этой раны, чем четыре недели назад, когда сел в Amtrak.

— Со временем станет легче.

— Вот почему я не могу вернуться, — тихо сказала я. — Я просто не могу.

Дуги испустил еще один вздох, глубокий и хриплый, который прозвучал в трубке как шум ветра. Наконец он заговорил:

— Я знаю.

— Я знаю, что она сумасшедшая, и я знаю, что он ненавидит меня, но позаботься о них.

— Послушай, просто... — неуверенно начал он, словно мудро подбирая следующие слова. — Просто подумай о том, что я сказал, Ракель. Уделяй нам столько времени, сколько тебе нужно, но знай, что ты не можешь вечно оставаться вдали от нас. Ты нужна нам всем так же сильно, как и мы тебе.

Я молча кивнула, хотя он не мог меня видеть. Каким-то образом, я не была уверена, как, мне показалось, что он мог чувствовать меня.

— Мне нужно пойти успокоить Пенелопу. Она вымещает это на кухонных шкафчиках. Эта беременность сказывается на ней.

— Хорошо, — пробормотала я, вспоминая, как она вела себя в канун Нового года. Беспокойство охватило меня, еще одна галочка в списке всех причин, по которым я бросила свою лучшую подругу в трудную минуту. — Береги себя.

— Нет, — хрипло сказал он. — Ты будь осторожна. Делай все, что тебе нужно, чтобы исцелиться. До тех пор я буду держать оборону.

— Спасибо, Дуги.

— Скоро поговорим, Фланниган.

Линия оборвалась. Я опустила телефон обратно на рычаг, мое тело упало назад. Полежав с минуту на боку, я перекатилась на спину и уставилась в потолок. Я закрыла глаза и прокрутила в голове все, что только что произошло. Пенелопа ненавидела меня, но, к моему удивлению, это было совсем не так, как у Дуги. Мне показалось, что он почти немного посочувствовал мне, даже если и не был согласен с моим выбором.

Остаток утра я провела, лежа на боку, уставившись на маленький скол краски на стене номера мотеля, прокручивая в голове последние несколько недель и то, о чем просила меня Пенелопа — вернуться домой.

Дело в том, что, даже если бы я захотела, я не смогла бы вернуться.

Не тогда, когда я знала, что источник моего горя будет там, чтобы поприветствовать меня.

^Март

Время — это одна из тех вещей, которые, несмотря на часы, календари и те причудливые программы, которые люди носят с собой, вы не можете измерить. Некоторые дни, недели, месяцы, часы и минуты, кажется, просто тянутся. Даже если есть еще один крестик, отмечающий их завершение, время неизмеримо. Оно неуловимо. Вы не можете поймать это, вы не можете контролировать это. Мы все во власти этого.

Я сдвинул простыни с талии, чтобы свесить ноги с края кровати. Так начинались все мои дни. Я пялился в пол, пока не мог заставить себя подняться. Заключаю сделку со своей психикой и душевным здоровьем. Ставлю одну ногу перед другой. Преодолеваю засасывание. Борюсь с болью.

Я хотел бы сказать вам, что со мной все было в порядке, что все было прекрасно.

Но это было бы ложью.

Одна из Десяти заповедей гласит:

«Не лжесвидетельствуй против ближнего твоего», но я думаю, Бог никогда не учитывал, что иногда самую большую ложь мы говорили не другим людям, а самим себе.

— Ты в порядке, — проворчал я. Заявление было банальным, три слова, которые были моим проклятием.

Я заставил себя встать прямо и поплестись в ванную, отводя взгляд от зеркала над раковиной. Мне не нужно было видеть себя, чтобы знать, кто посмотрит на меня в ответ. Я чувствовал это. Впалые впадины на моих скулах, копна отросших, почти черных волос, которые выглядели как у хохолка, борода, от которой я отказался. Отдернув занавеску в душе, я повернул ручку душа, и струя хлынула наружу.

Раздевшись, я быстро поработал куском мыла. Я ненавидел находиться здесь почти так же сильно, как в своей постели. Как получилось, что я повсюду ощущал ее присутствие? Почему, несмотря на то, что прошло почти два месяца, я все еще ожидал найти ее в своем доме? Я просто хотел закрыть глаза и не видеть ее татуировку на тыльной стороне моих век. Было достаточно плохо, что она навсегда запечатлелась в моем сердце, но нужно ли мне, чтобы она окрашивала каждую мою мысль?

Любовь была полна боли. Два слова из четырех букв, которые, казалось, так красиво сливались друг с другом, что меня затошнило.

Ополоснувшись, я выключил подачу воды. Я стоял там, пока пар не испарился и капли воды, выступившие на моей коже, не высохли. Иногда выходить из душа было почти так же тяжело, как вставать с постели. Удалиться из каждого места, где она когда-то существовала, было равносильно тому, чтобы ежедневно получать по яйцам.

Я был чертовски жалок. Тосковал по женщине, которая, как я верил, никогда не любила меня в ответ. Она впервые сказала мне, что любит меня, в этом самом душе, и когда она это сказала, я поверил ей. Эти три слова сами собой проникли в желудочки, из которых состоит мое сердце. Я так сильно хотел услышать их, что никогда не задумывался об условиях и ограничениях ее любви.

Моя любовь не сопровождалась никакими условиями. Она была безусловной и безграничной. С другой стороны, ее письмо оставило меня погребенным под горой мелкого шрифта, для прочтения которого требовалось увеличительное стекло.

И, может быть, именно из-за этого меня в конце концов трахнули. Я твердо намеревался когда-нибудь признаться ей в том, что я натворил. Когда мы были старыми, когда она все еще казалась мне такой же красивой, с обветренной и обвисшей кожей. Мы сидели вдвоем на веранде, завернувшись в огромное одеяло, и я рассказывал ей о том времени, когда инстинктивно понял, что нужен ей, и ответил на звонок, потому что не хотел, чтобы она оставалась одна.

Она могла бы цыкнуть на меня, но это не привело бы к тому, что одеяло скопилось бы у ее ног и мне пришлось бы смотреть, как она уходит.

Смотреть, как кто-то уходит с твоим сердцем на буксире, было адом, не похожим ни на какой другой. Казалось, что сама смерть была бы легче, потому что ты мог бы оплакивать потерю чьего-то физического, земного присутствия. Но разбитое сердце было безжалостным и несимпатичным к законам времени. Было невозможно оплакивать кого-то, кто все еще существовал где-то в мире, далеко от тебя.

Я не хотел отдирать прокладку для душа с такой грубой силой. Мой гнев имел неприятную тенденцию вырываться наружу в самые неподходящие моменты. Так что для меня не должно было стать сюрпризом, что, как и для Ракель, перекладина, на которой держалась душевая лейка, пронзительно крикнула мне «Пошел ты!», упав на пол с оглушительным стуком, от которого у меня все завибрировало.

Это была просто занавеска для душа.

Вкладыш для душа, которого никогда не должно было существовать, потому что было глупо, что подрядчик не потрудился потратить время на создание спа-оазиса в своем собственном доме, как он это делал в своих проектах для других. Он всегда вкладывал время и заботу во все и каждого.

Но никогда в себя.

Прокладку для душа пришлось убрать. Нет, на самом деле, всю эту ванную нужно было убрать. Я вышел из ванны, сухой, как жаркий летний день, и направился в свою спальню. Я оделся и включил телефон, чтобы быстро отправить текстовое сообщение Дуги.

Сегодня не приду.

Его ответ последовал незамедлительно.

Ты в порядке?

Это было до тошноты. Автопилот заставил меня ответить моим любимым высказыванием.

Я в порядке.

И со мной было все в порядке. Или было бы так. Как только я выпотрошил бы ванную.

Соль от пота покрыла каждую впадинку и щель моего тела. Бусинки прилипли к линии роста волос, длинные пряди прилипли ко лбу. Подняв руки, я наслаждался пульсом, который бился в моих мышцах, когда тяжелый конец кувалды со свистом рассек воздух и ударился об угол столешницы. Керамическая шрапнель срикошетила от жестокости столкновения, разлетевшись по комнате.

Разрушать вещи приятно, когда достигаешь дна. У меня не было времени думать ни о чем, кроме повторяющихся движений моего замаха.

У меня едва хватило времени рассмотреть, что из коридора на меня уставились три пары глаз разных оттенков коричневого.

Я не остановился. Не ради них.

Мои сестры не заслуживали моего безраздельного внимания. Я все еще не разговаривал с ними с ночи пожара. Я заставил Дуги позвонить Марии, чтобы поделиться моей теорией о преступнике, стоящем за домом в Херитедж Парк. Она встретила нас у меня дома, и я пронесся прямо мимо нее в гараж, вручил ей коробку с рукописью Ракель и отпечатками ног на простынях, прежде чем ворваться обратно в дом, запереть дверь и рухнуть в постель.

Я игнорировал непрекращающиеся удары в дверь ее и Дуги.

Несколько часов спустя детектив Ромаро позвонил мне, чтобы сообщить, что они произвели несколько арестов. Я просмотрел остальные выпуски шестичасовых новостей, но счел нужным прийти на слушание по предъявлению обвинения.

Они предъявили 29-летнему Тобиасу Артуру Пику из Южного Бостона обвинение по одному пункту в поджоге второй степени. Предъявление обвинения состоялось два дня спустя. Я ни за что не упустил бы этого.

Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы остаться на месте, когда он подал жалобу.

Никаких возражений. Он признал, что у прокурора — здоровяка, которого, по словам Дуги, Мария называла — Акулой, — было достаточно улик, чтобы доказать, что он на самом деле это сделал, но он собирался растянуть это так, чтобы это соответствовало его характеру.

29-летнему Доминику Джеймсу Картеру Эспинозе из Челтенхэма также было предъявлено обвинение в соучастии постфактум; он тоже признал себя невиновным. В отличие от Кэша, который пришел в брюках цвета хаки и рубашке для гольфа оливкового цвета, которые были слишком велики для его фигуры, Дом надел черный костюм, галстук и парадную рубашку, которые облегали его худощавую фигуру. Его волосы были зачесаны назад в фирменном стиле помпадур, ни одна прядь не выбивалась из прически. Ониксовые глаза встретились с моими, когда он бросил непослушный взгляд на галерею позади себя. Что показалось мне странным, так это вялость на его лице.

По сравнению с Кэшем, который делал все, что в его силах, чтобы побороть страх, который, как я видел, горел подобно огню, который он разжег в своих глазах, Дом выглядел беспечным, как будто все это было пустой тратой времени.

Эта непоколебимая позиция ни на йоту не поколебалась, когда ему отказали в освобождении под залог. Звук защелкивающихся наручников и мягкое шарканье его шагов вызвали сдавленный вскрик с одного ряда галереи, прямо за тем местом, где сначала стояли Дом и его назначенный судом адвокат. Следуя за звуком, я без труда узнала Мэна Бана — Терри. Рядом с ним сидела невысокая девушка с каштановыми волосами, которой на вид было не больше восемнадцати, положив голову ему на плечо. Я смотрел на нее до тех пор, пока она не повернулась на своем сиденье, ее глаза цвета торфяного мха светились чем-то жестоким и безумным, когда она посмотрела на меня в ответ. А потом без предупреждения она подняла левую руку и послала меня.

Я чуть не выдавил улыбку. Чуть.

От моего внимания не ускользнул блеск камня на ее безымянном пальце.

Ман Бан взглянул на нее, а затем проследил за направлением ее взгляда. Если апатия была формой искусства, то Терри овладел ею в совершенстве. Он толкнул ее плечом, привлекая ее внимание, даже не произнеся ни слова. Он коротко кивнул в мою сторону в знак согласия. Девушка что-то пробормотала ему, ее херувимское личико сморщилось, но он не удостоил ее ответом.

Через несколько рядов позади меня мои сестры и Дуги тоже наблюдали за происходящим. Мы не разговаривали, несмотря на попытки Дуги наладить беседу за пределами здания из красного кирпича в стиле греческого возрождения, которое занимало здание окружного суда Тонтона на Корт-стрит после окончания слушания. Он пытался призвать меня остановиться, пока он и мои сестры стояли под деревянным белым портиком здания, борясь с зимним холодом.

Засунув руки в карманы, я продолжал идти. Я не хотел разговаривать; я не был готов.

Теперь, похоже, они не оставили мне выбора в этом вопросе, поскольку находились внутри моего дома.

— Я вижу, вы не гнушаетесь взломом, — проворчал я, отбрасывая ногой неподходящий кусок расколотой столешницы в угол ванной, от этого скрипящего звука по моему телу пробежал холодок. Меня даже не волновало, как им удалось проникнуть внутрь.

— Он говорит, — нараспев произнесла Ливи.

Забавно, кто-то другой когда-то сказал то же самое и обо мне.

— Мы думаем, это продолжается достаточно долго, — заявила Мария. — Трина сказала, что ты пропустил две недели работы...

— Да, Трина много чего говорит, не так ли? — выпалил я в ответ, поворачиваясь лицом к своим сестрам.

Мария выглядела так, словно пришла из офиса; на ней был один из тех дорогих приталенных строгих костюмов, за которые я всегда над ней подтрунивал. Штормовая серость что-то изменила в ее чертах, заставив ее темные глаза округлиться, а еще более темная копна гладких шелковистых волос выделялась на фоне золотистой кожи и накрахмаленной белой блузки.

— Я сказала, что сожалею, — голос Трины дрогнул.

Она обхватила руками огромную толстовку, которая была на ней. Она явно переутомилась, пытаясь одеться на работу так, словно шла по подиуму. Приятно знать.

— Сколько еще раз я должна это повторять?

Пока они не смогут исправить все, что произошло.

— Ваши извинения ничего для меня не меняют, — сказал я, поворачиваясь к ним спиной. — Убирайтесь.

— Тогда почему ты не на месте? — настаивала Трина.

Через несколько недель после того, как копы сняли желтую ленту, а страховая компания завершила собственное расследование, работы на месте возобновились. Мы расчистили территорию от мусора и остатков пожара, и я работал в тандеме с архитектурной фирмой при городском комитете по наследию, чтобы убедиться, что новое строение органично вписывается в другие постройки по соседству.

— Это из-за меня? Ты хочешь, чтобы я уволилась?

Хотел ли я, чтобы она уволилась? Нет, но я хотел другого.

И из-за этого я в последнее время не появлялся там. Это было нехарактерно для меня, но мое сердце больше не лежало к этому, и было слишком тяжело увековечивать эту концепцию, что все было хорошо, когда я не мог сама справиться с этим в своей личной жизни. Что-то в наблюдении за тем, как весь твой мир буквально сгорает за считанные часы, заставило тебя переоценить то, как ты жил. Внезапно то, что я делал все так, как делал всегда, перестало казаться мне таким важным.

Во всяком случае, это было похоже на увековечение еще одной лжи. Я просто не знал, как донести это до людей, которые полагались на меня в том, что я найду ответы, поступлю правильно, буду держать все в узде. Мне было нелегко находиться в своем доме, потому что я повсюду видел Ракель, но находиться рядом со строительной площадкой было так же трудно, как дышать. Я не знал, где я хотел быть, или даже кем я хотел быть.

Но дело было не в этом.

Признать это перед четырьмя людьми, которые так долго на меня рассчитывали, было для меня подвигом, слишком большим, чтобы я мог его преодолеть. Итак, я вернулся к своим корням и отступил.

— Как ты можешь видеть, — выдохнул я, обводя рукой от кувалды ванную, — я занят. Увольняйся, не увольняйся, ты можешь делать все, что захочешь.

Я снова взял рукоятку молотка в руку, занес его над головой и, качнувшись вперед, ударил им о прилавок.

Боковым зрением я заметил, как мои сестры дружно вздрогнули.

— Шон, — решительно сказала Мария, протискиваясь мимо Ливи и Трины, как будто она владела своей ролью заводилы в этом чертовом беспорядке. — Положи молоток.

— Отвали, — прорычал я, чертовски желая уложить их всех силой своего взгляда. — Все. Вы. Просто. Нахуй. Отвалите.

— Шон, я буквально умоляю тебя простить меня, — плакала Трина. — Я действительно не знала. Я не хотела ей говорить. Это просто вырвалось само собой.

Она. Никто больше не осмеливался произносить ее имя. Я поймал в зеркале ванной блеск ее медовых глаз, и мои зубы стиснулись.

— Да, с вами троими случается всякое. Так что, сделайте мне одолжение и выскользните из моей гребаной жизни, сейчас.

Мои слова больно ударили меня под ребра, но я подумал, что это ничто по сравнению с тем, что это сделало с ними, судя по их выражениям ужаса.

Никто из них не пошевелился; они просто стояли, как вкопанные.

Это было то, чего я хотел? Моих сестер больше не было в моей жизни? Меня устраивало полное одиночество? Я хотел быть предоставленным самому себе, отдаться грубой силе своего гнева и разбитого сердца. Я хотел ненавидеть их. Мне нужно было ненавидеть их так же сильно, как я ненавидел себя. Мне нужно было на что-то выплеснуть весь этот накопившийся гнев, потому что я не мог ненавидеть единственного человека, которого хотел.

Тот, кого я, к сожалению, все еще любил.

Мои сестры были просто козлами отпущения. Мне нужно было, чтобы они послушно сыграли свои роли, чтобы я мог понять, что, черт возьми, происходит в моем сердце и разуме.

Тем не менее, я оставался равнодушным. Выразительно фыркнув, я двинулся, чтобы снова поднять молоток, но так и не смог поднять его выше уровня пояса. Они втроем бросились на меня, их совокупный вес впечатал меня в стену. Это было похоже на схватку с трехсотпятидесятифунтовым квотербеком, их физическое вмешательство мешало мне завершить мою игру с жалостью к себе.

Я пытался стряхнуть их, но это было бесполезно. Их объединенная сила поставила меня на колени, и никому из них не было дела до обломков под нами. Мария в своем дизайнерском костюме, Ливи в вязаном платье, Трина в рабочих джинсах. Мои ноги подогнулись под давлением, колени подогнулись передо мной, задница ударилась об осколки плитки, которые треснули под давлением.

Точно так же, как это сделал я.

Рыдание прорвалось сквозь меня, мои руки сцепились на затылке, голова склонилась. Никто из них ничего не сказал, но я услышал череду их резких вдохов. Я никогда не хотела чтобы кто-нибудь из них видел меня таким.

Итак, мы были здесь.

Аромат духов Трины rose garden поразил меня, когда ее голова склонилась к моему бицепсу, а руки обхватили мою талию.

— Мне так жаль.

Мои плечи затряслись, колени подтянулись ближе к груди, пока я не смог прижаться лбом к бедрам. Господи Иисусе, почему это так больно?

Я был жив до этой женщины, так почему же мне казалось, что она упаковала мое желание жить с ней в ту потрепанную "Камри", которую бросила на вокзале?

— Мы знаем, что тебе больно, Шон, но ты наш брат, — прошептала Ливи, присаживаясь передо мной на корточки

В ее глазах не было игры, никаких следов театральности, только искренность, окутавшая ее круглые черты.

— Когда тебе больно, нам тоже больно.

Это было приятное чувство, но для меня оно ничего не изменило.

— Ты не понимаешь, — сказал я с ворчанием, ослабляя хватку на моей шее, чтобы прижать ладони к глазам, слезы размазывались по ресницам.

— Мы поняли, — прошептала Мария, уронив голову мне на плечо. В ее шампуне с кокосовым ароматом было что-то успокаивающее и знакомое, от чего у меня защекотало ноздри. — Ты думаешь, нас не убивает то, что мы это сделали?

— Это сделали не вы, а я, — я шмыгнул носом, проглатывая комок в горле. — Я должен был сказать ей правду, или, еще лучше, вообще не смотреть.

Я впервые посмотрел на них всех. Слезы были на их лицах, но никто не пошевелился, чтобы смахнуть их. Они просто позволяли им упасть.

Даже Мария, которая подняла голову с раскаянием в глазах. Я посмотрел в потолок, покусывая внутреннюю сторону щеки.

— И я не могу это исправить. Это самое худшее.

Потому что я нарушил данное ей обещание. Я поклялся ей в этой ванной, что никогда не причиню ей вреда, что не предам ее, как Кэш. Она была права, когда говорила, что мы с ним не так уж сильно отличаемся. Тогда я не хотел в это верить, но факты говорили сами за себя.

Независимо от моих намерений, я сделал это. Сложив руки на коленях, я прислонился к стене, глядя на хаос в ванной. Это потрясающим образом отражало все остальное в моей жизни.

— Я постоянно прокручиваю это в уме. Я думал, что должно было стать легче? — спросил я, подавившись невеселым смехом. — Я имею в виду, это не первый мой разрыв, верно? Я почти обручился с женщиной, которая, как я думал, ждет ребенка от меня, черт возьми.

— Но ты не любил Франческу, — заметила Трина.

— Или любую из женщин, которые приходили до или после нее, — добавила Мария.

— Конечно, будет еще хуже, — прошептала Ливи. — Когда ты пытаешься забыть кого-то, нет временной шкалы.

Прижав ладони к глазам, я выдохнул весь воздух из легких.

— Я слишком стар для этого дерьма.

— Кто сказал? — спросила Мария, когда я опустил щит из рук. — Шон, если бы в моей жизни были вещи, которые я могла бы совершить по-другому... — начала она, играя с куском треснувшей столешницы в руках, ее большой палец двигался взад-вперед по бороздкам. — Я бы не отказалась от того, что делало меня счастливее, из-за препятствий, которые казались непреодолимыми. Ты придешь к тому моменту, когда, возможно, пожалеешь о том, что не дрался.

Впервые за долгое время я посмотрел на свою сестру. Кого она имела в виду в тот момент?

Это не имело значения.

— Я боролся, и она все равно ушла.

Жгучее напоминание отозвалось болью внутри меня, мои легкие туго сжались в грудной клетке.

Мария сплела пальцы вместе, ее лицо приняло серьезное выражение.

— Любить кого-то, кого часто подводили, связано с уникальным набором правил. Ты не можешь подойти к этому так же, как в других отношениях.

Это то, что я сделал? Я думал, что все делаю по-другому.

— У нас не всегда есть выбор в отношении того, в кого мы влюбляемся или сколько времени требуется, чтобы забыть кого-то. Иногда это длительный процесс.

— Когда ты стала экспертом? — спросил я свою старшую сестру.

Я никогда не встречал ни одного парня, с которым она встречалась, если это можно так назвать. Конечно, я узнал о ее победах по слухам. В очереди в португальской пекарне, в продуктовом магазине... Даже в те редкие моменты, когда маме удавалось заставить меня пойти с ней на воскресную утреннюю мессу в церкви Санто-Кристо, прихожане тоже шептались о моей сестре.

Тридцать один, не замужем, замужем за своей работой и интересуется только сменой парней. Даже не приезжает домой каждую неделю, чтобы повидаться со своей овдовевшей матерью. Вергонья.

Но чего тут было стыдиться?

Настоящим позором для меня было то, что португальское сообщество больше интересовалось перешептыванием о том, что делают другие люди, вместо того, чтобы заглядывать внутрь себя и разбираться с дерьмом, творящимся в их собственных четырех стенах.

Кроме того, никто не стал бы считать мужчин в жизни моей старшей сестры бойфрендами. С другой стороны, португальцы все еще были слишком врожденными ханжами, когда приходило время называть вещи своими именами — у Марии были приятели по сексу.

Я ни в коем случае не хотел думать об этом, но моя старшая сестра, насколько мне известно, не была асексуальной — у нее были потребности, как и у всех остальных, собравшихся в этой тесной ванной. Не то чтобы мне хотелось думать об этом.

Как она хотела обращаться к ним, было ее делом. Но это не меняло того факта, что если бы она была в кого-то влюблена, если бы ей причинили боль и она страдала бы молча, я бы отломал этому придурку ноги и преподнес их моей сестре на блюдечке с голубой каемочкой.

Лицо Марии вспыхнуло; в ее глазах мелькнуло сожаление, которое промелькнуло на поверхности, прежде чем она смахнула его обратно. Она не удостоила меня ответом, просто откинула голову назад и положила ее мне на плечо.

— Я не хочу быть таким человеком, — перебила Ливи, обменявшись взглядом с нами троими и прикусив нижнюю губу.

Мы смотрели на нее в ожидании, какими мудрыми словами она собирается поделиться с нами.

— И это все мило, и я счастлива, что мы разговариваем, но… Я, блядь, умираю с голоду.

— Оливия, — прорычала Мария.

Лицо Ливи сморщилось, как будто она барахталась. Трина не выдержала первой. Ее смех прозвучал металлически, ее плечи качнулись напротив моих. Она прикрыла рот рукой, чтобы приглушить смех, но это было бесполезно.

— И ты тоже, — Мария вздохнула.

— Прости, это просто... — пропищала Трина, давясь от смеха.

— У меня не было времени поесть сегодня утром, — захныкала Ливи. — Мой желудок буквально съедает сам себя.

Очевидно, она еще не научилась использовать слово — буквально в нужном контексте.

— Я заехала за тобой в девять, что ты имеешь в виду? — спросила Мария сквозь стиснутые зубы, но я уловил ее попытки сдержать смех, который произвел волновой эффект среди наших сестер.

— Я как раз вставала. Мне нужно было выбирать между тщеславием и питанием, — подчеркнула она, и ее желудок выбрал именно этот момент, чтобы заурчать.

— Значит, ты не выбрала ни то, ни другое? — спросила Трина, разглядывая наряд нашей сестры. Прошла минута, прежде чем до нее дошло, и когда это произошло, Ливи ударила ее открытой ладонью.

— Сука, — прорычала она, поднимая руку, чтобы снова ударить Трину.

— Я шучу, — сказала Трина со смехом, сворачиваясь калачиком и выставляя руки вперед, защищаясь, чтобы отразить последующий шквал ударов Ливи. — Не будь такой драматичной королевой.

Ливи возмущенно вскрикнула.

— Ах ты, маленькая засранка.

— Не могли бы вы двое прекратить это? — Мария тяжело вздохнула, поднялась на ноги, упершись руками в бедра.

Нормально. Все это было так нормально.

Ливи и Трина дерутся, Мария и я бессистемно наблюдаем за ними со стороны, судим их. Это почти заставило меня подумать, что есть шанс, что я смогу оправиться от этого. Что в конце концов в моей жизни будет достаточно отвлекающих факторов, чтобы я мог заполнить пустоту отсутствия Ракель.

Может быть.

— Перестаньте драться, и я приготовлю что-нибудь поесть, — предложил я с сухим смешком.

Ливи остановилась на середине удара, ее глаза метнулись ко мне.

— Ты сделаешь это?

Трина вскочила на ноги, найдя удобный случай. Она бросилась к Ливи, схватив ее за голову, растрепав ее аккуратные локоны и вызвав у нее насмешливый вскрик.

— Катрина, мои гребаные волосы.

Она вцепилась в рукав огромной толстовки Трины, но ее усилия были тщетны.

— В любом случае, это выглядело глупо, нараспев — произнесла Трина. Ливи попыталась вырваться из ее рук, но Трина только крепче сжала ее. Ливи всегда была зачинщицей, но Трина была более проворной — она всегда брала верх.

— Вот и все, — объявил я, поднимаясь на ноги, возвышаясь над всеми тремя. Они смотрели на меня широко раскрытыми от любопытства глазами. Я переглянулся с Ливи и Марией, и медленно, без предупреждения, на моем лице появилась улыбка — первая настоящая за несколько месяцев. — Расплата.

Они не требовали разъяснений, кого я имел в виду.

— Возможно, это лучшая идея, которая пришла тебе в голову за последние годы, братишка, — Мария усмехнулась, вставая в очередь со мной.

Глаза Трины округлились.

— Что?

Ее хватка на Ливи ослабла ровно настолько, чтобы позволить Ливи вырваться из ее хватки, унося ее прочь от нашей младшей сестры. Она поправила свое вязаное платье и, высоко задрав нос, шагнула влево от меня, послав Трине адский взгляд.

Теперь было трое против одного.

— Ребята, да ладно. Это нечестно.

Она вытянула руки перед собой, край ванны задел ее сзади по ногам. Трина шагнула в ванну и попала прямо в нашу спонтанную ловушку.

Душ включился прежде, чем Трина успела понять, что происходит. Поскольку давление было нечем регулировать, холодная вода хлестала из безголового носика, обдавая ее голову. Трина вскрикнула, ее тело выгнулось под ледяной водой.

Когда она попыталась убежать, Ливи преградила ей путь, вытянув руки.

— Мы очищаем тебя от твоих грехов.

— В таком случае, — выдохнула Трина, размахивая мокрыми руками перед собой, — я украла твою толстовку MCR и случайно испачкала ее отбеливателем.

— Ты что? — Ливи задержала дыхание, прижав руку к груди.

Что-то зловещее промелькнуло на ее лице, и прежде чем кто-либо из нас успел подготовиться к тому, что было дальше, Ливи тоже оказалась в ванне, ее бицепсы сомкнулись на плечах Трины, костяшки пальцев врезались в макушку Трины.

— Не. Трогай. Мое. Дерьмо! — взвизгнула она.

Взвыла Трина.

— Ай, ай, ай!

Все, что я мог делать, это стоять там и смеяться.

Смех заставил меня забыть о боли, которая все еще пронзала меня подобно безжалостному шторму. Мы с Марией наблюдали, как они вдвоем ссорились и по очереди брали верх друг над другом. Она ничего не сказала, когда осторожно потянулась к моей руке, переплетая свои пальцы с моими.

В этот момент между нами возникло невысказанное понимание.

И на данный момент мне этого было достаточно, чтобы продолжать.

Я приготовил простой намаз из жареной португальской колбасы, разных сыров, которые были у меня в холодильнике, миску с оливками и хлеб, который я разморозил из морозилки на заранее приготовленной разделочной доске. Это было не совсем изысканно, но я не мог вспомнить, когда в последний раз заходил в продуктовый магазин с тех пор, как...

Ну, вы знаете.

Не то чтобы мои сестры возражали против угощения. Нищим выбирать не приходится.

Я подарил им всем троим по комплекту спортивных штанов и футболок, которые по-разному сидели на их фигурах. На Марии, которая была всего на несколько дюймов ниже меня, они выглядели менее неуклюже, хотя все еще облегали ее гибкую фигуру. Ливи закатала штанины спортивных штанов, так что они больше походили на капри, прилипшие к ее подтянутым ногам. Что касается Трины, она почти запуталась в ткани. Она была самой низкорослой из моих сестер, ростом ближе к моей матери. Ни одна из них не могла быть выше пяти футов одного дюйма. Тем не менее, одежда была удобной и сухой. Ливи и Трина сидели, обнявшись, на диване.

Несмотря на то, как часто они ссорились друг с другом, они, несомненно, были закадычными друзьями. Никто не мог оспорить их связь.

— Не могу поверить, что они уснули, — пробормотал я, качая головой.

Мария проследила за моим взглядом, легкая улыбка приподняла уголок ее рта.

— Трина в последнее время мало спит, а Ливи никогда не упускает возможности вздремнуть.

Я не ответил, борясь с чувством ответственности, которое вспыхнуло в моей груди, как спичка. Одно дело, когда я не спал; совсем другое дело, когда это влияло и на мою младшую сестру.

— Ты знаешь, где она? — спросила Мария, снова сосредоточившись на экране телевизора. Мы расположились в гостиной, и пламя газового камина за стеклом отбрасывало теплый отблеск на ее кожу.

— Она была... — у меня перехватило дыхание. — Ракель?

Мария поиграла ниточкой от чайного пакетика в своей кружке, кивнув головой.

Знал ли я, где она? Две недели назад знал. Я чуть не сломал руку Дуги, когда спросил у него последние новости, а он попытался увильнуть. Что-то насчет обещания ей, что он ничего не скажет.

Разве он не понял, что обещания ничего не значат для нашей группы друзей?

Она отправилась в то единственное место, о котором говорила несколько месяцев назад у О'Мэлли, когда чувствовала себя брошенной и одинокой, из-за своего видения — своего грандиозного плана сбежать от всего этого вместе с Пенелопой. Она была в Золотом штате.

Я провел языком по зубам, прежде чем заговорить, во рту у меня пересохло.

— Калифорния.

Удивление отразилось на лице Марии и исчезло так же быстро, как и появилось.

— Понятно, — пробормотала она, все еще не отрывая взгляда от экрана.

Я оказался в меньшинстве при выборе фильма. Мы смотрели Сумерки. Искрометные здоровые вампиры и влюбленная девочка-подросток, чье отчаяние соперничало с моим собственным.

На девочке-подростке этот образ казался менее нелепым по сравнению со взрослым мужчиной.

— Ты не думал о том, чтобы встретиться с ней лично? — спросила она, ставя кружку на кофейный столик.

Я резко повернул голову в сторону сестры, но она даже не посмотрела на меня.

— Я действительно думал, что ты будешь вне себя от радости, что между ней и мной все закончилось.

Это оторвало ее взгляд от экрана. Она поджала губы, нахмурив брови.

— Послушай, я не смотрю фильмы Холлмарк, но я верю в любовь так же сильно, как и любой другой человек.

— О, да? — скептически спросил я, вглядываясь в выражение ее лица в поисках намека на подсказку. — С парнем, о котором ты говорила в ванной?

Ее классические черты оставались непроницаемыми.

— Не в этом дело.

— Тогда в чем же смысл?

— Если ты любишь ее, независимо от того, что думают или чувствуют другие, ты будешь продолжать бороться за нее, пока не исчерпаешь себя.

Мое сердце забилось быстрее в груди.

— К чему ты клонишь?

Она откашлялась, откидывая голову на спинку дивана.

— Тебе следует поговорить с ней с глазу на глаз. Прошло достаточно времени.

— Мария, я не могу просто появиться там.

Как бы мне ни хотелось, я не думал, что это будет хорошо воспринято. Тем не менее, это предложение питало семя надежды, которое существовало внутри меня. Часть меня, которая все еще хотела, чтобы все было по-другому.

— Почему нет? — она серьезно посмотрела на меня. — Почему ты не можешь пойти за женщиной, из-за которой разрушаешь ванные комнаты? Женщина, из-за которой ты отказался разговаривать со своей семьей?

— Я сделал все это не из-за нее.

— О? — ее левая бровь приподнялась на дюйм к северу. — Значит, ты только что отремонтировал квартиру просто так? Ты игнорировал нас почти два месяца, потому что это твое представление о веселье?

Я выдохнул.

— Нет, думаю, что нет.

Мария поджала под себя ноги, бросив на меня строгий взгляд.

— Шон, любовь — это... беспорядок, — она заправила волосы за уши. — Это неудобно, и это тяжело, и иногда кажется, что лучше отпустить. Но даже если бы я сказала тебе все это, если бы я сказала тебе подняться с пола и двигаться дальше? Я не думаю, что ты бы послушался. Ты все еще безоговорочно и бесповоротно влюблен в нее.

— Ты только что процитировала Сумерки?

— Заткнись, — предупредила она, скривив губы вправо. — Я не виновата, что это соответствует ситуации.

Я выдавил полуулыбку, изо всех сил стараясь не обращать внимания на оглушительный стук сердца в груди.

— Но я не девочка-подросток.

— Хорошо. Мы притворимся, что разгром твоей ванной — это подражание поведению здравомыслящего взрослого человека, — нараспев произнесла она, закатив глаза.

Я запустил в нее подушкой, но она поймала ее с неприличной грацией, которая временами раздражала. Мария жила тем, что могла уместить в отдельные коробки. Если оно не подходило, она это выбрасывала.

Так почему же она была такой сговорчивой? Почему она вдруг стала командой Ракель?

— Что с тобой? Серьезно. Кто он?

Я наблюдал за своей сестрой, отчаянно желая хоть на минутку заглянуть в ее мир, но было похоже, что она выбрала именно этот момент, чтобы придать своей внешности строгости.

— Сосредоточься, — сказала она, прищелкнув ко мне пальцами. — Я пытаюсь помочь тебе сговориться, чтобы ты мог вернуть девушку эпическим широким жестом.

— Появление без предупреждения не пойдет ей на пользу, поверь мне, — сказал я, запуская пальцы в свои растрепанные волосы. — На нее не производят впечатления широкие жесты.

— Если ты появишься в виде бродяги, этого не произойдет, — язвительно заметила она, ее губы сжались в тонкую линию. — Ты мог бы позволить себе побриться и серьезно постричься.

Я осторожно коснулся своей бороды. По моим меркам, это было не очень хорошо. Я не хотел обращать внимания на семя надежды, которое она посеяла в моем сознании. Поэтому, прежде чем он успел вырасти и выйти из-под контроля, я обрезал его ножницами.

— Это не кино, Мария. Это моя жизнь. О том, чтобы появиться там, не может быть и речи.

— Трус.

Мои плечи сжались до ушей, глаза сузились, глядя на нее. Она назвала меня трусом?

— Ты не скажешь мне, кто был тот парень, из-за которого ты все испортил, и я трус?

— Я трусиха, да. И из-за моей трусости парень из моей истории нашел женщину, с которой ему суждено было быть, и этой женщиной была не я, — ответила Мария, двигая челюстью взад-вперед.

Ее пальцы впились в подушку, которую я бросил в ее сторону, и которую она теперь прижимала к груди.

— Я отпустила его, потому что верила, что мы не подходим друг другу. Что мы слишком разные. Что он не был... — она резко вдохнула через нос, сосредоточившись на потолке, —... достаточно.

Кем, черт возьми, был этот парень?

— Я поступила по-своему, и мне придется жить с сожалением об этом всю оставшуюся жизнь.

Она пристально посмотрела на меня. Строгость давно исчезла, и на ее месте появилась незнакомая грусть. Я видел призраки ее сожаления, кружащиеся вокруг нее, как темные тени, ее глаза обводили каждого, прежде чем она посмотрела на меня.

— Не совершай тех же ошибок, что и я, Шон. На этой стороне одиноко.

Я сглотнул, ее предупреждение обдало меня маринадом.

— Как мне это сделать?

Мария говорила, а я слушал. Я цеплялся за каждое слово, пока не смог составить в уме невысказанный план, который, как я чувствовал, мог бы сработать.

Я проснулась и увидела женщину, стоящую в ногах моей кровати. Сначала я подумала, что это из-за слишком частого похмелья подряд и фильма ужасов, под который я заснула, который сыграл со мной злую шутку.

Но когда женщина сорвала с меня одеяло и начала выкрикивать приказы на другом языке, я поняла, что это так же реально, как стук в моей голове.

Ее губы шевельнулись, и с них слетели слова, но я не поняла ни слова. В ее интонации было что-то знакомое, но я не могла вспомнить язык.

Не то чтобы это было моим приоритетом прямо сейчас.

Протирая заспанные глаза, я скривилась от боли.

— Леди, вы, блядь, читать умеете? — я зарычала. — На двери табличка «Не беспокоить».

Серьезно, я проработал почти два месяца без единого перерыва — почему сейчас меня беспокоит эта заноза в заднице?

Ей было абсолютно наплевать.

— Грязно. Посмотри на свои волосы, — прошипела она, снова на другом языке, махнув мне рукой. Она втянула носом воздух, ее пухлые черты сморщились. — Здесь воняет.

Ну, мне не требовался переводчик, чтобы понять ту часть того, что она говорила. Кое-что, из-за чего мы могли бы сблизиться, если бы мне было не похуй. Я просто хотела, чтобы эта девка убралась из моей комнаты.

Она хлопнула в ладоши и топнула ногой.

— Пошли! Вставай!

— Какого хрена?

Я приподнялась на локтях, моя голова протестующе кричала. Сучка. Головная боль была ужасной; я чувствовала себя так, словно проткнула себя киркой.

— Убирайся отсюда!

Женщина просто тараторила на оскорбительной громкости, грозя мне пальцем. Она умчалась прочь; дверь с грохотом захлопнулась за ней только для того, чтобы вернуться секундой позже, вкатывая скрипучую тележку, полную полотенец, чистящих средств и Бог знает чего еще. Она остановилась посреди комнаты, бросив на меня адский взгляд и указав в сторону ванной.

— Ты. Иди прими душ. От тебя воняет.

Я приподняла бровь, удивленная переходом на язык, который мы оба понимали.

— Так ты все-таки говоришь по-английски?

Она оскалила зубы, глядя на меня, наклоняясь вперед, чтобы оторвать уголок постельного белья от матраса. Очевидно, ее совершенно не волновало, что я все еще была в постели, и я не верил, что она не попытается запихнуть меня в корзину для белья, прикрепленную к тележке для уборки, прямо вместе с постельным бельем.

Вскакивая с кровати, я наблюдала, как она сорвала одеяло и простыни с матраса, а затем и наволочки. Она что-то бормотала себе под нос, расхаживая по комнате, как будто это место принадлежало ей. Она остановилась только для того, чтобы уставиться на меня и спросить:

— Чего ты ждешь? — она вздернула подбородок в мою сторону. — Vai, vai! Иди умойся!

Напомните, сколько мне было лет?

— Кто ты, черт возьми, такая?

Кого-то она мне напоминала, но я не могла вспомнить, кого именно. Она была невысокой и дородной в телосложении, светло-голубая одежда для уборки плотно облегала ее талию. Клетчатый платок отбрасывал ее вьющиеся черные волосы назад, очки сидели на переносице такого же короткого и коренастого носа. Она внимательно оглядела меня за своими бифокальными очками, прежде чем хмыкнуть и протопать к окну, раздвигая плотные шторы.

Горячее и ослепительно яркое солнце светило насквозь, ударяя мне прямо в глаза. Я зашипела, морщась, прикрывая глаза рукой.

— Господи Иисусе, леди.

Должно быть, это то, что испытывали бы вампиры, будь они настоящими.

— Ты, — прорычала она. — Ты не должна так говорить об Иисусе.

Когда мои глаза привыкли, я смогла разглядеть имя на ее блестящем значке.

— Роза, — сказала я кислым тоном. — Я здесь гость. Ты надоедливая уборщица. Убирайся.

Это вывело ее из себя. С таким же успехом я могла бы просто помахать красным флагом у нее перед носом, как матадор, потому что эта сучка внезапно превратилась в слона в посудной лавке.

Она ударила меня.

Так вот, я не говорю о том, чтобы отделать себя, хотя теоретически это могло бы быть лучше для моего сработавшего "я". Нет, она взяла метелку из перьев в своей тележке и ударила меня ручкой по бедру без малейших угрызений совести.

— Ой!

Я вскрикнула от неожиданности, положив твердую руку на образовавшийся там болезненный пульс.

В тот момент у меня было две мысли, первая из которых заключалась в том, что я собираюсь убить ее. Я не собиралась быть избитой какой-то сумасшедшей горничной с метелкой из перьев в номере мотеля, за проживание в котором я платила. Во-вторых, эта сука совершенно очевидно дала понять, что, хотя я и убила чертову тонну мозговых клеток с тех пор, как попала сюда, я не совсем сошла с ума. Знаете, как это называется? Рост.

Безжалостная Роза снова двинулась, чтобы ударить меня, но я вмешалась, поймав рукоятку на этот раз открытой ладонью. Я встретилась с ней взглядом, когда мои пальцы обхватили его, немного подталкивая ее вперед.

— Ударь меня еще раз, и я засуну эту штуку так глубоко тебе в задницу, что она вылетит у тебя изо рта, ты меня понимаешь?

Я ослабила хватку на ручке, бросив на нее предупреждающий взгляд, когда отшатнулась от нее.

Было что-то туманное в том, как она смотрела на меня. Я не знала, какие мысли зарождались в ее голове, но она выдержала мой пристальный взгляд. Заговор, без сомнения.

— Иди прими душ, — повторила она, протискиваясь мимо меня, чтобы протереть тряпкой для вытирания пыли с подставки для телевизора.

— Какую часть ты не понимаешь...

Она развернулась и шлепнула меня по заднице. Жар разлился по всей длине моей шеи, кровяное давление подскочило. Я не знала, что опалило сильнее: мое эго, которое она растоптала подошвами своих поношенных кроссовок, или вспышка боли, пронзившая мой зад в смертельном сочетании с моими эмоциями.

— Сука, — прорычала я. — Я убью тебя!

Роза, казалось, была в восторге от моей реакции, которая составила твердую десятку по показателю актерского мастерства. Ее экзальтация оставила у меня четкое впечатление, что в этой комнате расстроена она, а не я.

— Ты сумасшедшая.

Кому-то нужно было поместить ее в учреждение для душевнобольных. Черт возьми, я бы застегнула на ней смирительную рубашку.

— А ты... — сказала она, зажимая ноздри рукой, в которой не было любимого оружия, —...воняешь.

Удовлетворенная, Роза засунула тряпку обратно в чехол на тележке, взяла стопку сложенных полотенец и кусок мыла в упаковке.

Когда она подошла ко мне ближе, я отскочила назад. Сучка была сумасшедшей, если думала, что я позволю ей подойти ко мне слишком близко. Я не верила, что она не обманет меня. Аметист в грушевидной оправе, инкрустированный бриллиантами, на ее безымянном пальце левой руки мог нанести серьезный ущерб.

Она тяжело вздохнула и приблизилась ко мне, протягивая полотенца и мыло.

— Иди, — сказала она, прогоняя меня. — Я собираюсь открыть окна.

Как я уже сказала — ненормальная.

Независимо от того, хотела я этого или нет, я сделала, как она сказала. Я не верила, что она не попытается заставить меня подчиниться бутылочкой с чистящим средством, а затем засосать мои останки в пылесос.

Но я была уверена, что запру за собой дверь ванной.

Безжалостная Роза могла порвать задницу за тридцать минут, позвольте мне сказать вам.

Я и забыла, что комнаты в мотелях могут выглядеть такими чистыми. Когда я распахнула дверь, из ванной повалил пар, одно полотенце было обернуто вокруг моих волос, а другое — вокруг тела. В комнате царил безупречный порядок — пятна с пола были вычищены, кровать застелена, на поверхностях не было пыли. Мои груды беспорядка теперь были рассортированы и упорядочены, одежда аккуратно сложена и уложена стопкой.

Однако мое внимание привлек запечатанный пакет с бумагой рядом с пишущей машинкой, которую я бросила на стол. Мое горло сжалось, когда я на цыпочках приблизилась к ней. Я не прикасалась к антиквариату с тех пор, как распаковала его в день приезда.

Я ахнула, когда внезапно замок на входной двери открылся, и чокнутая вернулась в мою комнату с пакетом для ланча.

— У меня есть еда.

Моя бровь выгнулась дугой на север. В этом не было необходимости.

— У меня есть еда.

У меня был доступ в некоторые из лучших ресторанов этой великой страны. "Джек в коробке", "Тако Хелл", "Старбакс", "Макдикс" — все это много раз оказывалось эффективным рвотным средством за последние восемь недель.

Она цыкнула на меня, не соглашаясь с моей оценкой изысканной кухни.

— Мусор, — она ткнула подбородком в сторону рабочего кресла. — Садись. Ты ешь.

Я выдохнула. Даже если бы я хотела сразиться с этой сумасшедшей, ношение только полотенца делало меня уязвимой. Казалось, ее не беспокоило мое состояние, и я не верила, что она не воспользуется моим шатким положением, если я подниму шум. К счастью, в комнате не было и следа метелки из перьев, так что можно было спокойно продолжать. Мне просто нужно было следить за местонахождением этого кольца... В этом я была экспертом.

Смирившись, я опустила задницу на стул, наблюдая через плечо, как она достает стеклянный контейнер для ланча и ставит его в микроволновку. Мы хранили молчание, если не считать гудения микроволновки и ее монотонного перезвона. Когда она открыла дверцу микроволновки, в нос мне ударил аромат пряностей. У меня заурчало в животе.

Она держала стеклянный контейнер голыми руками, даже не дрогнув. Эта женщина, должно быть, воплощение демона из огненных ям ада; казалось, ничто на нее не действовало. Она поставила контейнер передо мной, и у меня потекли слюнки.

Демон или нет, ее еда пахла вкусно. Тонкая говяжья котлета, посыпанная обжаренным луком, лежала поверх рисовой подложки. Я не знала, что это, черт возьми, было, но пахло лучше, чем любая дрянь, которую я ела. Странным, необъяснимым образом этот запах вызвал у меня ностальгию.

— Кома.

Если это означало «есть», то я шла ва-банк. Насколько я знала, она посыпала все это цианидом тяжелой рукой, как будто это была приправа. Я предположила, что были способы и похуже, и эта мысль не помешала мне взять вилку и нож, которые она протянула мне из пакета для ланча. Я была слишком голодна, чтобы думать, и совсем не хотела ругаться.

Мясо оказалось невероятно вкусным, и, несмотря на то, что его разогревали в микроволновке, оно оставалось нежным. Оно порадовало мои вкусовые рецепторы, будучи острым, но не безвкусным. Напоминает что-то, что я ела раньше.

Я перестала жевать, мои зубы заколебались на жилистом куске говядины. Я перевела взгляд на нее и увидела, что она наблюдает за мной с заботой, которой я не особенно заслуживала.

Вот так моя память сложила все кусочки воедино. Еда. Язык. Бесстрашие. Импульсивное поведение.

Я поковыряла рис краешком вилки, проглатывая недоеденную говядину и размышляя. Может быть, моя теория ошибочна, но я бы не узнала, если бы не спросила.

— Ты португалка?

В глазах Розы мелькнула гордость, отчего у меня внутри все сжалось, как будто внутри меня была наковальня.

— Сим, — ответила она кивком головы, одарив меня щербатенькой улыбкой, от которой у меня трагически растаяли внутренности, несмотря на мое желание сразиться с ней. — Кто ты?

Я проглотила эмоции, которые подступили к моему горлу. Конечно, она была гребаной португалкой. Потому что, очевидно, переезда на другой конец страны было недостаточно для того, чтобы вселенная бросила мне чертову кость и перестала служить напоминаниями о парне, которого я оставила позади. Я мысленно посылала Богу, Будде, Младенцу Иисусу, Холли Джейн, папе и тому, кто, блядь, еще якобы был в небе, «пошли вы нахуй».

Я потрогала внутреннюю сторону своей щеки, прочищая горло.

— Американка.

Снова было это хмыканье.

— А родители?

— Папа был ирландцем.

Я покатал рисовое зернышко в контейнере, размышляя.

— Мама — мешанина из дерьма. Дворняжка, на самом деле. Хотя это казалось дискриминацией по отношению к собакам, не так ли?

Роза сморщила носик, затем в ее глазах вспыхнула лампочка. Смена темы была далеко не приятной.

— Ты видишь бумагу? — она указала подбородком на пачку бумаги для облигаций. — Используй её.

Я увидела её, когда вышла из ванной, и решила проигнорировать. Я должна была знать, что это не вариант.

— Где ты ее взяла? — спросила я, разглядывая запечатанный пакет. — Я думала, уборщики таскают с собой на тележках только бумагу для туалетов.

Она понимающе улыбнулась мне. Я не дрогнула, когда она подошла ко мне, смирившись с эксплуатацией этого маленького тирана.

— Если ты собираешься ударить меня снова, по крайней мере, дай мне сначала привести себя в порядок.

Просьба казалась справедливой.

Роза не ударила меня. Напротив, уборщица высвободила полотенце, которым я обмотала голову, и заправила волосы за уши. Я застыла на своем месте, когда она поцеловала меня в макушку.

— Я вернусь позже с твоим ужином.

Мои внутренности сжались, когда эмоции захлестнули меня, моя нижняя губа задрожала.

— Мне не нужно, чтобы ты это делала; я могу прокормиться сама.

Я сказала эти слова, но я не имела их в виду, и я надеялась, что она поняла это. Была невысказанная часть меня, которая жаждала ее привязанности с неподобающим отчаянием.

Либо Розе было все равно, она меня не слышала, либо она отреагировала на то, что увидела в моих глазах, потому что ровно в пять часов вечера она вернулась с очередным блюдом.

И каждый день после этого тоже.

— Ты не можешь просто указывать мне, что делать, Роза.

Я сопротивлялась, когда она титаническим усилием притянула меня ближе к столу. Ковер обжег мои пятки, но эта женщина, похожая на шар для боулинга, проигнорировала меня, ее хватка на моем запястье усилилась так, что гарантированно остался синяк.

Упрямая заноза в заднице.

Ловко оттолкнувшись, я завертелась, упираясь руками в край стола, чтобы не упасть на него. Я ударила ее свирепым взглядом, брошенным на нее из-за моего плеча.

— Знаешь, ты не можешь швыряться мной, как куклой, каждый раз, когда я не делаю то, что ты хочешь.

— Тогда ты должна делать то, что я говорю, — она кивнула, сложив руки на бедрах. — Когда ты слушаешь, у нас нет проблем. Тогда ты не слушаешь... — ее голос затих, угроза не ускользнула от моего наблюдения.

Мне не нужно было спрашивать ее, что произошло бы в противном случае, потому что я знала, что это повлечет за собой. Я уже несколько недель не трогала ручку этой метелки из перьев, но она была не прочь исправить ситуацию в виде щелчка меня по уху или выговора.

Я не могла поверить, что позволила пятидесятисемилетней португалке ростом всего пять футов, надрать мне задницу, вооруженной лишь метелкой из перьев и очень вспыльчивой.

— Raquel, sentar.

— Мы уже обсуждали это; я не понимаю тебя, когда ты говоришь по-португальски.

Она бросила на меня многозначительный взгляд и вздохнула.

— Ты научишься.

— Не все так просто, леди, — проворчала я, мои ноги подкосились.

Послушайте, я знаю, о чем вы думаете. Как так получилось, что эта женщина размером с креветку издевается надо мной? У меня нет для тебя ответа. Во всяком случае, не очень хорошего. Может быть, дело было в том, что с тех пор, как она принесла мне еду в тот день, меня перестало тошнить. В комнате больше не воняло, и я сделала мытье частью своего ежедневного репертуара.

И она обнимала меня. Каждый божий день.

Я не хотела, но мне это было нужно. Мне нужна была эта человеческая связь, это напоминание о том, что я все еще жива, что разбитое сердце, которым я обладала, все еще билось в моей груди, кровь все еще текла через меня, и напоминание о том, что я все еще жива.

Периодически я позволяла Розе вытаскивать меня из-за пределов моей безопасной пещеры. Она водила меня по магазинам в местный аутлет, чтобы подобрать подходящую одежду. Пустая трата трехсот долларов, но она убедила меня, что они мне нужны. Каждый вечер после ужина она заставляла меня ходить с ней на прогулку. Метелка из перьев тоже была с собой на случай, если я стану угрюмой — как будто мне было двенадцать, а не оставалось шесть месяцев до моего двадцать девятого дня рождения. Когда погода была дерьмовая, мы смотрели теленовеллу по одному из двадцати каналов, которые были на телевидении. Ее понимание испанского было намного лучше моего, и иногда она пыталась объяснить мне, что происходит, на своем ломаном английском.

Однако большую часть времени я была просто счастлива находиться рядом с ней, потому что быть с кем-то было приятно. Разговор с кем-то, кто не притворялся, что не ненавидит меня каждый божий день, был бальзамом на мою душу.

Мы с Пенелопой по-прежнему не разговаривали, но не из-за отсутствия попыток. Я звонила ей ежедневно. Иногда она сидела на линии, пока я ходила кругами, в других случаях она кричала на меня, а я слушала. Но в последнее время мы сидели на линии в тишине, раздумывая, что сказать или сделать дальше, пока она неизбежно не вешала трубку, пробормотав что-то о визите к врачу или необходимости покормить своих рыбок. У Пен не было рыбок, но я не стала сомневаться в этом. У Розы, казалось, был радар, определяющий, когда это должно было произойти, потому что это был ее сигнал к действию и попытке подтащить меня к пишущей машинке.

— Зачем тебе это, если ты ею не пользуешься?

Простое объяснение, на самом деле. Один из ваших соотечественников подарил ее мне, а затем переехал мое сердце своим джипом. Конец. Вот такая история.

Нет, я никогда не говорила ей этого. Хотя она знала. Или, по крайней мере, мне казалось, что она знала. Это было единственным объяснением ее метафорического стояка — из-за размеров острова, который она покинула, чтобы увидеть, как сосуществуют я и эта пишущая машинка. Или просто Роза была Розой.

— Кое-то подарил мне не.

— Кто?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — сказала я, стискивая зубы до боли. — Хочешь пойти прогуляться?

— Позже, — ответила она, отмахиваясь от меня. Она подошла к столу, взяла лист размером восемь с половиной на одиннадцать и пропустила его через валик. Затем повернула ручку ролика с правой стороны. — Теперь ты печатаешь.

Я бы не знала, что печатать, если бы мне все еще платили за это.

— Нет, сэр.

Роза нахмурилась. Когда она спросила, почему я так странно говорю — как будто у нее самой нет акцента, — я сказала ей, что я из Массачусетса. Она вернулась на следующий день с распечатанным экземпляром MapQuest, на котором была обозначена дорога, и с выражением лица, которое я не смогла разобрать, означало, что она была впечатлена или в ужасе.

Нас таких стало двое.

— Ты печатаешь или рассказываешь мне, зачем ты сюда приехала.

Я чертовски усердно работала, чтобы выбросить Шона из головы, и сейчас я бы этого не изменила. Я не верила в то, что не вернусь к безотказным привычкам, которые были токсичными, но сняли остроту боли, которая все еще существовала за всей тяжелой работой Розы. Да, внезапно печатать на машинке перестало казаться самым худшим занятием в мире.

Мои пальцы коснулись клавиш, мечтательность обрушила шквал на мой разум. Находясь в том антикварном магазине, я погрузилась в тепло того дня. Воспоминания, которые мы создали вместе. Жизнь, которую мы хотели построить.

Почему он должен был лгать мне? Почему он притворился, что это судьба или что-то в этом роде? Что еще более важно, почему я наивно позволила себе увлечься этим? Разве Саути не научил меня всему, что мне нужно было знать о реальной жизни? Я знала лучше. Не существовало такого понятия, как "Долго и счастливо"; его не существовало для таких женщин, как я.

Глупо было поддаваться наивности, которая хотела испытать настоящую любовь. Тогда я хотела быть с ним, несмотря на свой страх и дурные предчувствия. Я позволила себе упасть и получила по заслугам. Приземление было не мягким, как подушка, а таким жестоким, что казалось, будто каждая косточка в моем теле сломалась при ударе.

Любовь была ложью, сказкой, в существовании которой мы уверяли себя, чтобы никогда не отказываться от погони. Я больше не гналась за ней.

Роза ничего не сказала, когда я нажала свою первую клавишу, но я услышала приглушенное прерывистое дыхание. Никто из нас не произнес ни слова, пока я загружала лист за листом в пишущую машинку. Я написала свое имя столько раз, сколько смогла в первый раз. Повторяющееся движение и грохот пишущей машинки были медитативными, своего рода пробуждением для тех частей моего мозга, которые до этого находились в спячке. Когда я вставляла в пишущую машинку пятый лист бумаги, я попыталась написать что-нибудь существенное.

Несколько минут спустя я откинулась на спинку стула, пробегая глазами введенные мной символы. Это была не самая плохая проза из всех, что я написала, но было ясно, что мои навыки подзабылись. Однако сосредоточенность — это мускул, а письмо полагается на упомянутую мышечную память. Если бы я могла собраться с духом и писать каждый день, все могло бы наладиться.

Пришлось бы, потому что, как бы мне ни было больно, я могла бы просто научиться вычеркивать Шона из своей памяти навсегда.

Я потерялся в размашистых движениях дворников Дуги взад-вперед. Ни один из нас не произнес ни слова с тех пор, как он забрал меня из дома сегодня утром в начале седьмого. Я упаковал единственную спортивную сумку; я не хотел регистрировать какой-либо багаж или ждать в пункте выдачи после приземления. Мартовский снег мягкими хлопьями падал с неба и оседал на стекло, тепло внутри превращало края в капельки воды, прежде чем дворники их разглаживали. Зима продолжалась, несмотря на то, что весна наступала на пятки. Я восхищался ее стойкостью. К счастью, снег не прилипал к земле — но это не меняло того, что его внешний вид влиял на то, как люди водили машину. Когда я вышел на улицу этим утром, в воздухе пахло новыми начинаниями, но я знал, что до продолжительной оттепели еще несколько недель. Температура по-прежнему поднималась и опускалась.

Я сменил кожаную куртку на джинсовую поверх толстовки Patriots. Мария звонила дважды, чтобы убедиться, что я успел к парикмахеру подстричься и побриться, как будто я когда-нибудь попытался бы оправдаться, появившись в Калифорнии в изможденном виде.

Дуги заерзал на своем сиденье, его пальцы барабанили по кожаному рулевому колесу, пока мы медленно продвигались вперед в пробке.

— Ты собираешься рассказать мне, почему ты ерзаешь, как будто тебе в задницу засунули палку? — я язвительно усмехнулся.

Он что-то проворчал в ответ, не глядя на меня.

Моя улыбка исчезла.

— Ты не просто так хранишь молчание?

Ничего.

— Не хочешь перекусить?

Может, ему не хватало кофеина.

И снова меня встретило это радиомолчание.

Я оттянул козырек черной бейсболки, которая была на мне.

— Я трахнул твою девушку в кошмарном сне или что-то в этом роде? Что с тобой?

Дуги оторвал взгляд от моря стоп-сигналов перед нами, чтобы встретиться с моим пристальным взглядом, мои слова сформировали картинку, которой он не хотел. Так же быстро, как он посмотрел в ответ, он снова отвел взгляд.

Костяшки его пальцев побелели, когда он стиснул руль.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — сказал он еле слышно.

— Говоришь о романе, которого у меня не было с Пенелопой?

— Нет, придурок, — выплюнул Дуги. — О твоей поездке в Калифорнию.

Я напрягся на своем месте, пытаясь контролировать боль, которая обрушилась на меня, когда слова проникли внутрь. Что за черт? Это был первый раз, когда он упомянул об этом при мне. Я думал, что он поддержал это; иначе зачем бы он согласился отвезти меня в аэропорт?

— Она начинает приходить в себя, Шон, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Я не хочу, чтобы ты поехал туда и все портил.

У меня внутри все сжалось, как будто он только что ударил задом машину перед нами, его слова врезались в меня с силой.

— Все испортил? — я обмяк на своем сиденье. — Я ничего не разрушаю, пытаясь поговорить с ней. Я пытаюсь все исправить.

— Может быть, ничего и не нужно исправлять. Что, если уже всё закончилось?

— Но это не так, — выплюнул я, сжимая кулаки. — По-твоему, я нормально выгляжу?

Дуги почесал щетину, покрывавшую его подбородок.

— С тобой все будет в порядке, если ты тоже дашь себе немного времени и попытаешься разобраться в своем дерьме.

Я провел ладонью по лицу, прижимая большой и указательный пальцы к закрытым векам.

— Кстати, откуда это берется? — потребовал я ответа.

Он расправил плечи, громко выдохнув.

— Я не могу позволить, чтобы ты тоже ушел в самоволку. В последнее время Пенелопа чертовски раздражительна даже в удачные дни, а Ракель наконец-то начинает проявлять признаки нормальности. Ты собираешься туда… Я не думаю, что это принесет кому-то из вас пользу.

Моя рука упала на колени, правая нога подергивалась в нервном тике.

— Ты говоришь мне это сейчас?

Теперь, когда мы стояли в пробке по дороге в аэропорт, мой самолет должен был вылететь через пару часов — и сейчас было подходящее время для него сказать мне, что он считает это плохой идеей?

— Почему не три дня назад? — настаивал я.

— Потому что я не хотел быть гребаным занудой, — сказал он, его голос стал устрашающе тонким. — Я все надеялся, что Мария вразумит тебя... Не даст тебе ни капли надежды на то, что ты сможешь это исправить, — он выплюнул имя моей сестры, как будто это было проклятие.

У меня не было времени зацикливаться на этом.

— Я могу это исправить, — запротестовал я.

Я мог; моя решимость говорила мне об этом. Знак моей любви и решимости все исправить в моей спортивной сумке укрепили это.

— Ты не можешь, Шон! — закричал он. — Эта девушка не сломлена. Она такая, какая она есть. Перестань пытаться превратить ее в домохозяйку. Это не она.

Домохозяйка? Это было не то, что я пытался с ней сделать, и комментарий заставил меня покраснеть.

— Ты собираешься сказать мне, кто она? Ты? — я прокричал в ответ, мои слова отскакивали от окон в замкнутом пространстве. Он пытался рассказать мне, что за человек Ракель? После всего? — Сделай мне одолжение и иди к черту, Дуги.

Если бы мы не ехали по шоссе, я бы вышел из машины и пошел пешком. Откинувшись на спинку сиденья, я потер ладонью правый сжатый кулак и стал рассуждать сам с собой, борясь с желанием нанести ему апперкот.

Нет, это было глупо. От того, что я ударил его, мне не стало бы легче. Мне просто нужно было попасть в аэропорт, и я бы доказал, что он неправ.

Словно услышав мои мысли, Дуги застыл на своем сиденье, его руки были вытянуты перед собой, ладони сжимали руль до такой степени, что казалось, костяшки пальцев вот-вот вырвутся на свободу.

— Я не пытаюсь помочиться в твои хлопья, чувак.

Я насмешливо фыркнул, взглянув на него краем глаза.

— Тогда что ты делаешь, а? — я сухо фыркнул. — Пытаешься поддержать? Это твоя идея прикрыть меня?

Он не отрывал взгляда своих зеленых глаз от медленно движущегося транспорта.

— Да, это так. Я не буду пускать розовый дым тебе в задницу только потому, что это выглядит не так, как в реальности.

У меня внутри все перевернулось. Что это должно было значить?

— Она тебе что-то сказала?

Я наклонил голову в его сторону, не обращая внимания на бешено колотящееся сердце в моей груди.

Я знал, что он иногда разговаривал с ней, но когда он успел стать экспертом? Что, у них была пара звонков, и внезапно они стали лучшими друзьями? Плетут друг другу браслеты дружбы? Он мог бы задушить себя этим.

Мне в голову пришла мысль, от которой черная грозовая туча над моей головой предупреждающе затрещала. Что, если он рассказал ей о моем плане и пытается обойти его?

— А еще лучше, ты сказал ей что-нибудь обо мне?

— Нет.

— Ты лжешь мне?

Я бы сломал ему нос. Мария сделала это в первый раз. Два удара Таварес были лучше, чем один. Я целился лучше, чем она, и это было бы засчитано.

— Нет, — он наклонился вперед, положив руки на руль. — Просто ее голос звучит... по-другому.

— Как по-другому?

Он надул щеки, недоверчиво качая головой.

— Я не знаю. Менее обезумевший, более живой.

Живой? На что это было похоже? Каково это — сделать вдох, который достиг твоих легких, не просыпаться каждое утро с ощущением, что тебе не хватает чего-то сродни фантомным болям, которые испытывает человек с ампутированной конечностью?

— Понимаю.

— Я могу развернуть машину, — предложил Дуги.

Я не встретил его взгляда, мое внимание было приковано к нависающим знакам на шоссе, на которых красовался значок аэропорта. Это было то, чего он хотел? Чтобы я сдался? Чтобы двигаться дальше?

Было бы это к лучшему?

Разве я не пытался? Я думал, что пытался. Я сделал все, что мог придумать, чтобы выкинуть эту женщину из головы, из своего сердца, из своего дома, из своей постели.

Но она была вечной. Ничто не могло ее уничтожить, даже атомная бомба.

— Дай-ка я сам посмотрю.

Он фыркнул.

— И что тебе от этого будет лучше?

— Мне нужно это увидеть.

Он напрягся, его коренные зубы заскрежетали достаточно громко, чтобы я услышал.

— Ты собираешься снова все облажать.

— Тогда я тоже облажаюсь.

— Шон, если ты любишь ее, ты отпустишь ее и будешь жить дальше, — прямо сказал он. — Между вами двумя все кончено.

Я бы через минуту забрызгал весь салон его чистого F150, если бы он не вставил в него пробку. Жестокие мысли проносились в моей голове, когда страх никогда не вернуть ее поселился внутри меня. Мое сердце устроило бурю в груди, кровь вскипела.

— Прекрати болтать, — предупредил я.

Он мотнул головой в сторону движения.

— Ты знаешь, что я прав, — пробормотал он.

— И было много вещей, в которых ты, блядь, тоже ошибался.

Я прибавил громкость радио.

На этом разговор был окончен.

Я просто чертовски надеялся, что моего шанса наладить отношения с Ракель были плодотворны.

Лос-Анджелес, Калифорния

Оглушительный стук в дверь нарушил спокойствие моего душа, нарушив покой в моей голове. Высунув голову из своего пропитанного паром убежища, я вытянула шею в сторону двери ванной, прислушиваясь.

Через несколько секунд раздался еще один громкий стук.

Ладно, мне ничего не послышалось.

Я закатила глаза. Теперь Роза хотела продемонстрировать мне вежливость границ и уважения? Я не собиралась покидать эту пародийную сауну ради нее.

— Впусти себя, ты, чокнутая, — прокричала я сквозь шум воды.

Роза никогда раньше не стучала, чтобы сообщить о своем присутствии. Черт возьми, на прошлой неделе она ворвалась в ванную, чтобы убедиться, что я вымыла за ушами.

Как будто мне было пять.

Раздался стук; этот стук стал более настойчивым. Мое знакомое хмурое выражение лица вернулось на место, нервный озноб пробрал меня до костей.

Я прервала прием душа и потянулась за махровым халатом, который Роза взяла у Стиви, чтобы передать мне. Он стал называть меня постоянным гостем, и в обмен я обязалась смотреть на него чуть реже. Он дал мне некоторую поблажку, разрешив расплачиваться наличными. Кроме того, если он был тошнотворно счастлив, кто я такая, чтобы говорить ему, что это делает его больным ублюдком?

— Я иду, — крикнула я так громко, как только могла, просовывая руки в рукава халата.

Выйдя из ванны, я вытерла ноги о коврик для ванной, прежде чем поспешить к двери, пока мои мысли лихорадочно метались.

Может быть, Роза снова заперлась. Однажды такое уже случалось. Я наслаждалась почти сплошным мирным днем, пока у меня в животе не заурчало и мне не пришлось открыть дверь, чтобы принять все, что она приготовила в тот день.

Перекинув мокрые волосы через плечо, я повернула ручку и приоткрыла дверь на дюйм.

— Ты заперлась или...

У меня перехватило дыхание. Я думала, что видела призраков раньше, но ничто не могло сравниться с этим. Мои ноги подогнулись, тело грозило рухнуть на пол, как мешок с бетоном.

Красно-карие глаза не отрывались от моих, и я не была уверена, хотела ли я кричать или плакать от боли, когда швы, стягивающие рваные раны моего разбитого сердца, безжалостно разошлись. Высокая фигура Шона вырисовывалась передо мной, заслоняя солнце, как тень.

Почему он был здесь? Почему сейчас?

Я заставила себя заговорить, борясь со слезами, которые жгли мне веки.

— Шон.

Он резко вздохнул, когда я произнесла его имя, как будто услышав это, он каким-то образом укрепился. Он выглядел усталым, тяжелые мешки под глазами были пепельно-серыми под его обычно золотистым цветом лица. Его взгляд представлял собой пугающее сочетание растерянности и надежды, его волосы были недавно подстрижены, а линия вокруг его пятичасовой тени подсказала мне, что он, должно быть, недавно побрился.

Разбитое сердце никогда не выглядело так опустошающе хорошо, не так ли?

Моя челюсть одеревенела от того, что я так сильно сжимала ее, дрожащие пальцы сжались на дверной ручке, за которую я ухватилась.

Дыши, Ракель. Дыши, давай.

Но я не могла. Я как будто забыла, как это делается. Все, чего мне хотелось — это рухнуть на землю и раствориться в луже безутешных рыданий.

— Привет, — хрипло сказал он.

Надломленность в его тоне не ускользнула от меня. Я задавалась вопросом, было ли ему так же больно, как мне, было ли ему так же больно видеть меня, как и мне видеть его. Мы оба и раньше испытывали невыносимую боль, но этот ад не был похож ни на какой другой.

Одно дело — оплакивать кого-то, кого ты знал, покинувшим эту землю; совсем другое — оплакивать того, кто стоял прямо перед тобой, держа вторую половину твоего сердца на ладони своей большой руки.

Он собирался уничтожить меня, не так ли? Он собирался свести на нет все мои успехи, и я собиралась позволить ему.

Нет, не смей ломаться, сука.

Я шмыгнула носом, стараясь сдержать слезы, и уставилась на свои босые ноги.

— Что ты здесь делаешь?

Я наблюдала, как он переминается с ноги на ногу.

— Могу я войти, чтобы мы могли поговорить?

— Ты проделал весь этот путь до Калифорнии, чтобы поговорить? — я бросила на него недоверчивый взгляд.

Он был единственным человеком в мире, который мог появиться у моей двери, пропахший аэропортом и путешествиями, и при этом выглядеть идеально собранным.

Гребаный мудак.

— Ага.

На моем лице появилось что-то сомнительное, я лениво покачала головой.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Но я не могла собраться с силами, чтобы закрыть дверь. Каждый раз, когда мой разум кричал просто закрыть ее, мое тело сопротивлялось.

— Хорошо, — он кивнул. Он подавил боль на своем лице, вместо этого пытаясь изобразить полуулыбку. — Мы можем поговорить здесь?

Он всегда вел переговоры.

Скажи ему "нет".

Отправь его обратно.

Закрой эту чертову дверь.

— Наверное.

Я съежилась под халатом, глядя поверх его левого плеча, чтобы найти вдали крышу здания, на которой можно было бы сосредоточиться. Я не доверяла себе, когда смотрела на него, я была готова сломаться.

Мое сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался в ушах, и я чувствовала, как кровь бежит по моему телу. Я шагнула вперед, прижавшись спиной к двери. Мои руки сильно дрожали по бокам, пальцы вцепились в простроченные швы халата.

— Я так сожалею обо всем, что произошло, — начал он.

Я почувствовала на себе невыносимую тяжесть его темного взгляда, который что-то искал на моем лице.

— Мне следовало с самого начала сказать тебе, что я знал о Холли Джейн и твоем отце, — он пристыженно опустил голову, затем резко вздохнул, снова глядя на меня. — Я злоупотребил твоим доверием и вторгся в твою частную жизнь, хотя знал, как высоко ты это ценишь. Это были не мои истории, чтобы их читать, а твои, чтобы ими поделиться. Я только и делал, что отталкивал тебя, хотя все, чего я хотел с того дня, как встретил тебя — это прижать тебя к себе.

Моя предательская нижняя губа задрожала, когда признание проникло сквозь стены, которые я снова воздвигла, чтобы защитить себя.

Не плачь. Не поддавайся душевной боли только потому, что она выпускается в бутылке высотой шесть футов два дюйма с широким горлышком, которая выглядит как опьяняющее сочетание секса и греха и не менее приятна на вкус. Помни, что, как и алкоголь, он по-прежнему обжигает при проглатывании и так же сильно плохо по утрам.

Как я ни старалась, я не могла не вникать в каждое слово, слетавшее с его губ.

— Ты... — он замолчал. — Притягательная и всепоглощающая, и потерять тебя из-за чего-то, чего так легко можно было избежать, было адом, не похожим ни на какой другой.

Он потер уголки рта, его глаза, наконец, выиграли войну. Я встретила его взгляд и тут же пожалела об этом.

Осознание промелькнуло на его лице, как будто он понял, что поймал меня в свою ловушку. Как легко он поймал меня в тиски своей привязанности, потому что я жаждала его. Я скучала по нему. И это темное и разрушительное место, которое мы породили своей ложью, было последним местом, где я хотела быть.

— Я не могу просить тебя простить меня, но я могу сказать тебе, что никогда не перестану пытаться вернуть себе место в твоей жизни.

Моя грудь затряслась, когда я сделала вдох, который не достиг моих легких, а вместо этого закружился в груди, душа меня.

— Я не могу.

Он подстерег меня, отчаяние отразилось на его лице.

— Пожалуйста, дай мне закончить. Мне нужно это сказать, — взмолился он, схватившись обеими руками за шею. — Не знаю, как ты, но последние два месяца были для меня адом. Мне с трудом удается поесть; я едва могу заснуть. Я никогда не чувствовал себя таким разбитым за всю свою жизнь, и единственное, о чем я могу думать, это о том, что если это было так для меня, то каково это было для тебя?

Это был не ад, это было чистилище. То адское ощущение неизвестности и всепоглощающая тоска, которые эхом отдавались во мне, были мучительными, когда я думала о том, что мы потеряли. Я бы предпочеюла, чтобы меня пытали и ободрали ногти на их кроватях, пока я еще в сознании, чем заново переживать этот кошмар. Я хотела успокоительного во время всего этого. Я не хотела проходить через это снова. Я не думала, что переживу это, и если бы не вмешательство Розы — в которой я чертовски нуждалась прямо сейчас, но одному Богу известно, где она, — я не думала, что у меня был бы этот разговор.

В конце концов, я поверила, что упилась бы до смерти, как всегда хотела.

— Я понимаю, что не могу это исправить, но я могу сделать лучше, если ты дашь мне шанс. Я хочу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь, тем парнем, которым я должен был быть с самого начала. Я обещал тебе все, и, если ты мне позволишь, я хочу отдать это тебе.

В устах Шона это звучало так просто, так непринужденно. Я ничего так не хотела, как начать все с чистого листа, очистить схему "Офорт за эскизом", отменить все это и начать заново. Но это был не вариант, потому что я ему не доверяла. Я не могла доверять ему. Я всегда задавалась вопросом, насколько многое из того, что я ему рассказала, было тем, что он узнал об этом впервые, а не каким-то тщательно разработанным планом, который он успешно выполнил. Ничто из этого не меняло того факта, что он солгал, как и я. Наши отношения с самого начала были основаны на лжи, и я устала доверять людям, которые этого не заслуживали. Неважно, что я чувствовала к нему, я бы не поставила нас или наших друзей снова в такую ситуацию.

— Шон, я не могу.

— Ты не можешь? — его тон был резким, плечи напряженными. — Или ты не хочешь?

— И то, и другое, — прошептала я. — Я имела в виду то, что сказала. Я больше не могу тебе доверять. Я хотела, чтобы ты был другим, чтобы мы были другими. Но это было просто больше того, что я уже испытала с...

Его челюсть превратилась в гранит, взгляд сузился.

— Не надо.

— Кем-то другим, — закончила я. Я бы не стала оскорблять его, произнося имя Кэша. Не после того, что, как я знала, он с ним сделал. — Если мы будем цепляться за эту штуку, это не принесет нам ничего хорошего. От этого станет только хуже.

— Для кого?

— Для Дуги и Пенелопы, когда мы неизбежно окажемся в здесь снова.

— Что, если мы не окажемся здесь снова? Что, если все закончится по-другому? — он бросил вызов.

Боже, как же мне хотелось ему верить. Я ничего так не желала, как купиться на рассказ, который он предлагал, на тот, который я придумала, когда мечтала о том, каким будет этот год с ним, прежде чем весь наш хрупкий стеклянный мир рухнет к нашим ногам.

Я напряглась, мое тело обмякло на месте.

— Ты не знаешь, что так и будет.

— И ты не знаешь, что это точно произойдет, — возразил он, запустив пальцы в волосы и потянув пряди на север.

Другие гости проходили мимо нас, входя и выходя из своих комнат, и мои щеки запылали от того, что это был явно пресмыкающийся мужчина. Обычно меня не волновало, что обо мне подумают люди, но с моих волос капала вода, и я щеголяла в халате, в то время как Шон выглядел явно расстроенным.

— Да ладно тебе, милая, — крикнул кто-то вдалеке, разразившись смехом. — Дай ему еще один шанс.

Идите вы нахуй, придурки. Вы ни хрена не понимаете, о чем говорите.

Дать ему еще один шанс для чего? Уничтожить меня снова?

Обманешь меня один раз — позор тебе. Обманешь меня второй раз?

Позор мне.

Я заглушила остальные шутки. Коренные зубы Шона сжались, мышцы его челюсти напряглись, и я не знала, было ли это потому, что ему было жаль меня за то, что я сломалась под наплывом эмоций прямо у него на глазах, или потому, что он хотел указать, что даже незнакомые люди хотели, чтобы я уступила его просьбе.

— Мы можем закончить это в моей комнате, но тебе нужно уйти сразу после этого, — прошептала я, открывая дверь шире для него.

Шон уставился прямо в комнату, на мгновение застыв на месте. Затем он кивнул, проходя мимо меня, чтобы пересечь порог. Его запах в моем носу пробудил дремлющую часть меня, которую я убедила впасть в спячку. Пряность согрела мои внутренности, слабые следы кожи напомнили мне о доме.

Мне потребовались все силы, чтобы не расплакаться. Повернувшись к нему спиной, я закрыла дверь, наклонившись вперед и прижавшись лбом к холодной на ощупь стальной обшивке. Я не могла поверить, что он здесь.

Я почти не хотела верить, что он был здесь.

Знал ли Дуги о его приезде? Не поэтому ли он вчера был таким тихим?

— Ты собираешься смотреть на меня? — спросил Шон.

— Я не хочу, — призналась я.

— Почему бы и нет?

Полегче, Слим.

Потому что смотреть на тебя больно. Такое чувство, что кто-то пропустил мои внутренности через измельчитель бумаги, и я не знаю, чего мне хочется — кричать на тебя или плакать.

— Я не уверена, — солгала я. Если бы я дала ему что-нибудь, он бы с этим смирился.

— Ракель, обернись и посмотри на меня, пожалуйста.

Я бы предпочла смотреть, как сохнет краска, сидеть на скамейке запасных в шестичасовой пробке или признать, что Писмо-Бич был столицей похлебки из моллюсков в стране.

Но у моего тела были другие планы. Мой разум протестовал, и мои ноги повернулись сами по себе.

Мое сердце ушло в пятки при виде открывшегося мне зрелища.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — прошипела я.

Шон стоял, преклонив одно колено, и держал кольцо, казавшееся крошечным на фоне широких подушечек его пальцев. Он не собирался этого делать.

— Я говорил тебе, что хочу когда-нибудь жениться на тебе, — начал он срывающимся голосом.

Он пристально посмотрел на меня, и от моего внимания не ускользнуло, что таким образом он пытался доказать мне, что мы в равных условиях. Я всегда была той, кто смотрел вверх.

— Не надо, — прохрипела я. — Не спрашивай меня.

— Ракель Мари Фланниган, — начал он.

У меня перехватило дыхание в легких, глаза закрылись, в ушах раздался гул.

— Я не имею права спрашивать тебя об этом, так же как не имел права влюбляться в тебя в тот день, когда ты вошла в мою жизнь, но я все равно собираюсь спросить тебя.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Я была в панике, прикрывая глаза руками.

Я не доверяла себе, чтобы сказать "нет".

Я опустила руки в тот самый момент, когда он сказал то, чего я не хотела слышать.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Как эти четыре слова могли разрушить то, что осталось от моей решимости? Этот вопрос был подобен ножу в моей груди, адреналин покрыл мою кожу холодным потом, паника перехватила мой следующий вдох. Он намеревался уничтожить меня снова?

В моей комнате стало так тихо, что, клянусь, я слышала шум моря. Я представила, как каждая волна стремительно набегает и отливает, со свистом разбивается о береговую линию, и капли воды взлетают в воздух, усыпая песок. Я ничего так не желала, как быть унесенной с этой береговой линии в подводное течение... Все, что унесло бы эти страдания прочь.

Тишина оглушила все. Черт возьми, казалось, что весь город прекратил движение, все жители затаили дыхание, пока не разыгрался момент. Я уставилась на кольцо, зажатое между его длинными, толстыми пальцами. Оно выглядело антикварным: жемчужина на тонком золотом ободке, обрамленная двумя маленькими бриллиантами.

Моя рука дрожала, когда я указала на кольцо, словно это была живая бомба, которую Шон держал в руках.

— Вставай, Шон.

Он не пошевелился. Он провел языком по нижней губе, не сводя с меня пристального взгляда.

— Скажи «да».

— Нет.

Я отшатнулась назад, прижавшись спиной к двери, и тут же опустилась на пол. Мое тело съежилось в огромном махровом халате "Инн" с эмблемой "Писмо Инн" на левой стороне груди.

— Пожалуйста.

Эмоции нахлынули на меня, как будто я была под обстрелом и отчаянно пыталась избежать попадания под град автоматных очередей. Узлы, свивающиеся гирляндой у меня в животе, вакуум, который высосал весь воздух из моих легких, или бесполезный романтизированный орган в моей грудной клетке, который кричал принять это.

Повернув голову, я сосредоточилась на пальме, видневшейся вдалеке из моего окна.

— Для тебя это пластырь.

— Это не так. Клянусь могилой моего отца, это не так.

Я прижала колени к груди, прижавшись лбом к коленям.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Потому что я не могу больше ни минуты находиться вдали от тебя. Ни сейчас, ни когда-либо.

— Это не причина делать мне предложение, — пробормотала я в ткань халата. — Ты же не летишь через всю страну, чтобы просить меня выйти за тебя замуж при таких обстоятельствах, после почти трех месяцев разлуки.

Он не шевельнул ни единым мускулом, но я подняла глаза и увидела, как недомогание скользнуло по его чертам, его плечи становились все более напряженными с каждой прошедшей секундой.

— Я хочу все исправить с тобой, Ракель, — его голос был шепотом, который пронзил меня насквозь. — Я хочу поступить с тобой правильно.

Это было все, что он когда-либо пытался сделать, не так ли? Потом он обманул мое доверие. Было невозможно сопоставить, сколько из того, что он сказал, было правдой, а сколько было сказано просто для того, чтобы добиться своего.

— Так вот что это такое? Это и есть тот великий жест, который должен все исправить?

— Нет, — он опустился на оба колена передо мной. — Ты знаешь, что это не так.

Он положил руки на мои бицепсы, от этой связи у меня закружилась голова.

Высвободившись из его объятий, я отодвинулась от него.

— Я ничего не знаю о тебе, Шон.

Он резко вдохнул через раздутые ноздри, его гнев выплеснулся к моим ногам.

— Чушь собачья.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, — сказала я, качая головой. — Я не понимаю, почему ты пришел сюда и просишь меня об этом, как будто это все исправит.

Мои слова ранили его, как шрапнель, и выражение его лица исказилось.

— Хорошо, — хриплый голос Шона почти заставил мою решимость ослабнуть. — Тогда позволь мне попытаться это исправить. Мы можем сделать это в твоем темпе, на твоих условиях...

— Ты солгал мне, — перебила я. — Тут нечего исправлять.

— И сколько, блядь, раз ты мне лгала.

Он стукнул себя кулаком в грудь. Его темные глаза наполнились яростью, сказав мне, что у него кончилось терпение.

Я смахнула навернувшиеся на глаза слезы, вместо этого заставив себя сосредоточиться на неразличимом пятне на ковре в нескольких дюймах от моих босых ног.

— Ты лгала мне снова и снова, снова и снова и я простил тебя, Ракель.

Я поняла, что период переговоров по нашему мирному договору закончился; теперь мы были на войне. Гнев прорвался сквозь леви внутри меня, выплескивая горячую лаву через обжигающие края.

— Ты солгал, чтобы заставить меня делать то, что ты хотел, Шон. Моя ложь была направлена на то, чтобы защитить тебя.

— Нет, твоя ложь была направлена на то, чтобы защитить тебя, — обвинил он.

Я вскочила на ноги, мои слабые ноги дрожали, как желе.

— Здесь не осталось ничего, что можно было бы спасти или о чем-то разбираться. Убирайся.

Шон встал, не доставив мне удовольствия оставаться на коленях. Его высокая фигура производила впечатление в комнате, пальцы все еще сжимали кольцо.

— Черт, — пробормотал он себе под нос, качая головой.

Я наблюдала, как поднимается и опускается его грудь, как мука отражается на его лице. Сначала печаль исказила его черты, затем гнев накатил на него удушливыми волнами, которые соответствовали гневу беспокойного моря снаружи. Раскаивающийся и тонкий, как стекло, в одну минуту, разгневанный и смертоносный в следующую.

И затем, наконец, появилось какое-то подобие принятия, как будто море, которое вело войну внутри него, обрело некоторый покой.

По крайней мере, я так думала.

— Ты можешь сделать для меня еще кое-что напоследок? — спросил он, откашлявшись.

— В чем дело? — спросила я.

Он зациклился на моих губах.

— Я хочу поцеловать тебя на прощание.

Я наблюдала, как он убирает кольцо обратно в карман. Что-то в этом жесте заставило меня подумать, что он прижал к себе то, что осталось от моего сердца.

Я выдержала его взгляд, прежде чем заговорить:

— Это плохая идея, и ты это знаешь.

Он улыбнулся мне чем-то средним между горечью и самодовольством.

— Это всего лишь поцелуй, верно? Это не будет иметь значения, если я больше ничего для тебя не буду значить.

Это был тест. Мы оба знали, что я с треском провалюсь, потому что мои губы и тело предадут меня; они всегда так делали. Шон шагнул ближе ко мне, и я прижалась спиной к двери.

Мое горло дернулось, но все, что вырвалось, было искаженным и бессвязным звуком. Мозолистые ладони обхватили мои щеки с обеих сторон, мой взгляд все еще был прикован к полу. Он приподнял мою голову, чтобы я посмотрела на него, его пристальный взгляд скользил по моему лицу, как будто он фиксировал каждую мелочь, потому что этот момент между нами был последним.

Его большой палец обводил каждую дугу и деталь, словно запечатлевая их в памяти.

— Сейчас я собираюсь поцеловать тебя, Ракель.

Мое согласие было слабым кивком, потому что независимо от того, какие слова срывались с моих губ, мое сердце желало катастрофы, которая должна была произойти, несмотря на то, что я прекрасно понимала, что собираюсь свести на нет все усилия Розы, не обращая внимания ни на что. Я была готова разрушить весь свой прогресс одним роковым поцелуем.

Его губы накрыли мои, легкие, как перышко, и знакомые. Тепло наполнило мои внутренности от воссоединения, пустота из-за его отсутствия заполнилась. Это был инстинкт, который заставил мои руки обвиться вокруг его талии, прижимая его к себе. Мы остались там, сцепившись ртами, цепляясь друг за друга в невысказанном страхе, что один из нас исчезнет.

И тогда я совершила немыслимое.

Я приоткрыла для него губы.

Какого черта я открыла рот? Зачем я сделала ему это приглашение? Он не колебался; его ловкий язык встретился с моим, а пальцы скользнули в мои влажные волосы, поглаживая мой затылок, притягивая меня ближе.

У меня вырвался стон.

Я была так невероятно облажана.

Мои руки переместились, чтобы обвиться вокруг сильного изгиба его плеч, когда я притянула его к себе. Он крепко держал меня, его рот соединился с моим. Он прижал меня к двери, его горячий и твердый пах прижался ко мне.

— Я скучаю по тебе, — прошептал он мне в губы. — Я скучаю по тебе так чертовски сильно, что иногда думаю, что умереть было бы легче.

Слезы навернулись у меня на глаза, веки загорелись. Я запрещаю себе произносить это вслух, но мои слова сорвались с языка.

— Я тоже скучала по тебе.

— Я люблю тебя, Хемингуэй. Я так сильно люблю тебя и хотел бы все исправить. Было бы намного легче ненавидеть тебя, но я не могу заставить себя сделать это.

Признание Шона обожгло меня, когда оно прозвучало во мне.

— Ты тоже любишь меня? — его вопрос прозвучал как мольба. — Или ты действительно уже забыла обо мне?

— Хотела бы я, — прошептала я.

Он напрягся рядом со мной.

— Хотела бы ты что?

Я покачала головой, не желая ничего прояснять. Слезы пробились сквозь защитную сетку моих ресниц и покатились по щекам. Он убрал их большим пальцем, наши глаза закрылись, когда он прислонился своим лбом к моему, ни одного из нас не беспокоило, что близость затуманивает наше зрение. Он прижался губами к кончику моего носа, его тело дрожало рядом с моим.

— Все в порядке, — заверил он, но по его голосу было понятно, что это совсем не так.

Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Я не хотела, чтобы все, что я делала до этого момента, пошло прахом, но это было так. Все рассыпалось, как перетянутая веревка, карточный домик, который рухнул вместе с моей силой воли.

— Зачем тебе понадобилось приходить сюда? — воскликнула я, ударив его ладонью в грудь. — Зачем?

Он накрыл мою руку своей большой ладонью, прижимая ее к себе.

— Я не знаю, как держаться от тебя подальше. Я пытался, — его голос дрогнул: — Ты думаешь, что три тысячи сто миль что-то изменят? Ты мой магнит. Необъяснимое влечение к тебе будет существовать всегда, где бы ты ни была.

— Я не могу быть с тобой. Я не доверяю тебе, Шон. Ты обманом заставил меня поверить в сказки, и я не могу смотреть дальше этого. Это никогда не было судьбой.

При этом признании он обмяк рядом со мной.

— Скажи мне, что ты попытаешься не обращать на это внимания, — хрипло сказал он, из него вырвался тихий звук агонии.

Я знала этот звук лучше, чем кто-либо другой. Это был тягостный звук, который раздавался, когда земля под твоими ногами вот-вот расколется и земля снова поглотит тебя целиком, сразу после того, как ты с самого начала закончишь вырываться из ее когтей.

— Если ты научишься прощать меня, у нас все получится — я знаю, что у нас получится.

— Шон, пожалуйста, — взмолилась я, вырывая свой кулак из его хватки.

Я обхватила его лицо ладонями, пытаясь игнорировать то, что мы подходим друг другу, как два кусочка головоломки, борясь с безопасностью, которую создавала его борода на моих ладонях. Я встретила его сокрушенный взгляд своим.

— Пожалуйста, не усложняй ситуацию. Отпусти меня.

— Я, черт возьми, хочу, но не могу.

Он крепко прижался своими губами к моим. Я чувствовала его горячие слезы на своих щеках, соль от наших слез скапливалась на наших сомкнутых губах, рассол жил на наших языках.

— Все, чего я хочу, это так сильно ненавидеть тебя. Будь ты проклята.

Он притянул меня ближе к себе, как будто мог слить наши тела воедино в потоке конечностей, крови и энергии.

— Я не могу заставить себя ненавидеть тебя, потому что ты заставила меня осознать, что я спал все эти годы. Теперь я проснулся, Хемингуэй. И я не хочу закрывать глаза, если ты собираешься исчезнуть, когда я снова их открою.

— Я не могу быть таким человеком для тебя, Шон. Я не могу.

— Ты можешь. Просто ты этого не сделаешь, — произнес он, словно вынося смертный приговор. Государственный переворот, карающий удар. — Так скажи это вместо этого.

Я не могла заставить себя. Я упала ему на грудь, мой крик вырывался из грудной клетки.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что я чертовски люблю тебя, и, несмотря на всю эту боль и гнев, которые ослепляют тебя и движут твоим упрямством, ты тоже любишь меня.

Боже, я любила его. Я любила его так сильно, что предпочла бы смерть необходимости представлять мир, в котором его не существовало.

Но гордость — штука ненадежная, и отказаться от своего слова сейчас было бы пренебрежением ко мне. Страх неизвестного всегда будет присутствовать в наших отношениях, как незваный гость. Сочетание этих трех факторов будет действовать на любые отношения подобно быстро распространяющейся раковой опухоли. Это просто не выжило бы.

— Ты все намного усложняешь.

— Хорошо, — проворчал он. — Потому что моя жизнь превратилась в ад с тех пор, как ты ушла.

Он скользнул пальцами под мой подбородок, приподнимая мою голову. Его глаза встретились с моими в поисках правды.

— Ты не можешь принять мое предложение, а я не соглашусь не быть с тобой.

— Тебе нужно идти.

Я разорвала нашу связь, толкнув его в грудь и уставившись туда, где сцепились мои руки.

— Просто уйди.

— Посмотри на меня и скажи это, — прошептал он.

Мой разум кричал на меня, но я не мог этого сделать.

— Давай, Ракель. Ты пытаешься убедить меня, что не любишь меня, что не хочешь быть со мной, так что посмотри мне в глаза и скажи это.

— Убирайся.

Моя кровь бурлила в венах, бурля сильно и яростно, пока звук в ушах не превратился ни в что иное, как оглушительный белый шум.

— Сделай это, — насмехался он. — Скажи мне, что я неправ.

— Убирайся.

Я изо всех сил пыталась мыслить здраво. Встретиться с ним взглядом было бы ошибкой, не похожей ни на какую другую. Я не хотела видеть, что обитало в глубинах его темных омутов.

— Ты меня не любишь? Скажи мне, что ты меня не любишь. Признайся в этом, — прорычал он, тембр грохотал в его груди. — Скажи мне в лицо, что ты меня не любишь. Сделай...

То, что последовало дальше, произошло так быстро, что у меня не было времени обдумать последствия своих действий. Я наблюдала в замедленной съемке, как моя рука рассекает воздух, словно выходя из тела, и моя открытая ладонь хлопает его по щеке. Пощечина разнеслась по комнате, в моей ладони возникла боль. Ужас пронзил меня, когда мой взгляд приковался к моей руке, которая теперь висела в воздухе между нами.

Мои пальцы сжались в кулак, когда я прижала приставленное к груди оружие.

Я действительно только что ударила его? Не требовалось никаких дополнительных доказательств, чтобы доказать, что это было неправильно. То, что было между нами, было токсичным; это выявило худшее в нас. Это превратило нас в людей, которыми мы не были и которые были у нас с самого начала.

Теперь я ударила его, и это сделало меня ничуть не лучше моей мамы. Я была именно той, кем пыталась не стать. Разве он этого не видел? Неужели он не понимал, что мы не подходим друг другу?

Мои щеки покраснели; жар пробежал по позвоночнику.

— Прости, — моя нижняя губа дрожала, пока я не прикусила ее, чтобы унять. — Мне не следовало этого делать.

Его челюсть сжалась, и он, казалось, сосредоточился на раздвижной двери в задней части комнаты.

— Тебе от этого стало лучше?

Слезы обожгли мне веки.

— Пожалуйста, уходи.

Шон не двигался, и с меня было достаточно. Я почувствовала, как последняя нить моего разума оборвалась, высвобождая необузданную ярость.

Меня осенило осознание. Он не остановится, пока не сломает меня снова.

— Убирайся нахуй!

Я закричала, толкая его. Я едва сдвинул его с места. В гневе я рванулась вперед, чтобы ударить его снова, на этот раз осознанно, но он помешал мне. Он поймал мою руку, притягивая меня к себе, пока его бицепсы не обхватили верхнюю часть моего тела, прижимая меня к нему.

— Убирайся, убирайся, убирайся!

Я повторяла. Я верила себе не больше, чем он, мои задыхающиеся рыдания выдавали меня.

Его рот нашел мочку моего уха, отчего моя кожа покрылась мурашками.

— Я облажался. Я солгал тебе. Я заслуживаю всего этого, а ты нет. Позволь мне провести остаток своей жизни, заглаживая вину перед тобой, хорошо, Ракель? Позволь мне сделать это.

— Мне ни хрена от тебя не нужно.

Я оттолкнула его, но он крепче сжал меня в своих тисках. Я чувствовала кончик его носа в своих волосах, чувствовала его глубокое и прерывистое дыхание, пока боролась с ним.

— Я не хочу тебя; ты мне не нужен. Ты слышишь меня? Мне никто не нужен.

Шон отстранился, глядя на меня сверху вниз.

— Я нужен тебе, — сказал он, его дыхание овевало мое лицо. — Я нужен тебе, как твой следующий вздох, и это пугает тебя до чертиков. Ты не веришь, что я не причиню тебе боль снова, я понимаю. Может быть, я тебя не заслуживаю, и это делает меня эгоистичным ублюдком, но знаешь что?

Я замерла, в груди перехватило дыхание. Он развернул мою ладонь и положил кольцо в центр, прежде чем заставить мои пальцы сомкнуться вокруг него.

— Я проведу остаток своей жизни, преследуя тебя. Ожидая, что ты дашь мне шанс все исправить, Ракель. Может быть, это не сегодня, может быть, это не будет завтра или на следующей неделе. Может быть, этого даже не будет в этой жизни, но я буду ждать.

Он прижался ко мне, словно собираясь с силами.

— Итак, ты держишь это кольцо, — его голос надломился, губы коснулись моей щеки. — Придержи его, пока не передумаешь. Я буду здесь, хорошо?

В его словах было что-то конечное, что лишило меня сил.

Мое тело задрожало в его объятиях, моя решимость держать его на расстоянии покинула меня. Я была убитой горем лужицей бескостных конечностей в его руках, мой лоб прижался к его плечу.

— Я не собираюсь менять своего решения. Мы плохо подходим друг другу, разве ты этого не видишь? Мы все это время плохо относились друг к другу.

— Не говори так.

Я услышала отчаяние в его голосе, вызвавшее боль, которая лишила меня всякой осмысленной мысли. То, как он это сказал, не терпело возражений, и, несмотря на мою потребность не питать ложных надежд, это лишило меня дара речи.

— Шон, — начала я, как только обрела дар речи.

— Ракель, не надо. Я не думал, что мое сердце может разбиться еще сильнее, но я ошибался.

От уныния он стиснул челюсти, его глаза заблестели, хотя веки работали, смахивая выступившие на поверхности слезы.

Шон трижды прочистил горло, затем коротко шмыгнул носом. Когда он отпустил меня, я отступила от него, прислонившись к стене в нескольких футах от него. Он выпрямился, провел руками по волосам, словно успокаивая себя, затем поднес тыльную сторону ладоней к глазам. Я наблюдала за ним, пока он стоял перед зеркалом в пол у двери ванной. Он проигнорировал мое любопытство и сосредоточился на красных уголках своих глаз, когда опустил руки по бокам.

— Я собираюсь уйти.

Мысль о том, что он сделает именно то, чего я неоднократно от него требовала, вызвала у меня панику, доведшую меня до овердрайва. Я потянулась к его запястью, мои пальцы обвились вокруг толстой окружности, чтобы успокоить его.

Шон уставился на меня. Оболочка человека, которого я уничтожила, испарилась прямо у меня на глазах. То, что встало на свое место, было моим творением.

Его разбитое сердце.

Его месть.

Он стряхнул мою хватку со своего запястья.

— Это то, чего ты хотела, верно? Чтобы я ушел, так что я ухожу.

Я снова потянулась к его руке.

— Останься.

Шон отдернул руку.

— Нет, — он невесело усмехнулся. — Ты не можешь унижать меня, а потом просить остаться. Это не гребаная игра, Ракель. Ты хочешь лишить меня достоинства, а потом наслаждаться этим. Ты не можешь дергать меня, как собаку на гребаном поводке.

— Шон.

На этот раз я схватила его за руку обеими руками, оттаскивая от двери. Возможно, я не имела в виду ничего из того, что сказала ему. Может быть, это гнев мешал мне рассуждать здраво. Может быть, у нас действительно был шанс побороться, и нам нужно было снова сломаться, на этот раз вместе, чтобы создать что-то новое из этих осколков.

— Мне нужно понять, чего я хочу. Мне просто нужно время подумать.

Это было неправильно говорить ему. Выражение его лица стало убийственным.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как я, черт возьми, влюбился в тебя, — прорычал он, ткнув в воздух указательным пальцем.

Моя шея дернулась.

— Я не просила тебя делать это, — выпалила я в ответ.

Громкий удар основания его кулака о стену заставил меня замолчать. Я никогда не видела от него такого проявления агрессии. Он уткнулся лбом в рукав предплечья, его сжатый кулак все еще был направлен в стену. Его дрожащие плечи заставляли меня приковываться к месту.

Нет, мое суждение было здравым. Мы преуспели в причинении друг другу боли. Мы не подходили друг другу. Доказательство этого находилось в этой комнате. Я была права, что ушла, а он ошибся, придя.

— Теперь ты счастлива? — выдавил он. — Ты тоже сломала меня. Ты сделала это. Я не из тех парней, которые летят через всю страну, чтобы сделать предложение женщине, которая не примет его. Ты превратила меня в неузнаваемого человека, которого я ненавижу.

Каждое слово из его уст сочилось ядом, его отрава просачивалась в мои вены.

Его отвращение к себе душило, и во всем была виновата я.

— Я... я не могу принять твое предложение прямо сейчас.

Это было все, что я смогла сказать. Я должна была позволить ему выйти из комнаты, когда он пытался. Просить его остаться было неудачным выбором.

— Пошла ты, — выплюнул он, отталкиваясь от стены.

Его лицо было красным, когда он наклонился ко мне, стеклянная неподвижность слез в его глазах испарилась. Ноги дернули меня назад, но он не сводил с меня глаз. Мужчина, который признавался в любви, ушел. Все, что осталось, — это его ярость.

— Речь никогда не шла о том, чтобы ты вышла замуж за меня, переехала ко мне, любила меня. Это было из-за тебя. Все это гребаное время.

Моя задница врезалась в буфет, телевизор с плоским экраном на нем покачнулся позади меня. У меня не было времени среагировать.

— Это всегда было связано с тобой. Все всегда было связано с тобой.

Его бедра прижали меня к стойке, а руки уперлись в кусок ДСП.

— Посмотри на меня, — Шон взял меня пальцами за подбородок, удерживая мой взгляд на своем. Я попыталась отвести взгляд, но его хватка усилилась. — Не прячься сейчас, Ракель. Я тебя устраиваю?

— Я не хотела причинять тебе боль.

Но какая-то часть меня всегда знала, что я сделаю это.

— Ты настолько полна дерьма, что я понятия не имею, как ты им не давишься.

Я потянулась к его руке, и он не оказал сопротивления, когда я отклеила ее от своего подбородка.

— Знаешь, что хуже всего? — он резко вздохнул, его руки уперлись по обе стороны от меня. — Я должен презирать тебя, особенно прямо сейчас, и я все еще не могу заставить себя.

Он наклонился вперед, касаясь губами моего виска.

— Насколько это хреново?

Я не могла говорить.

— Ты хочешь наказать меня за все, что ты натворила. Ты хочешь кого-то обвинить, а я бедный гребаный ублюдок, который попал под перекрестный огонь.

Ко мне вернулся голос.

— Я говорила тебе, что это не сработает, — я прижала ладони к его груди. — Я говорила тебе...

Шон прервал меня, прижавшись своим ртом к моему в мучительном поцелуе, его пальцы сжали мои волосы, удерживая меня на месте. Насчет поцелуя не было разрешения. Он закончил спрашивать, а я закончила спорить. Мой жадный рот подчинился, прежде чем мой мозг смог осознать, что я делаю. Пьянящий жар захлестнул меня, когда он развязал узел моего пояса, его рука раздвинула складки моего халата. Порыв холодного воздуха из кондиционера за окном коснулся моей кожи, покрыв ее болезненными мурашками, когда он стянул халат с моих плеч. Подсунув руку под мои бедра, он перенес мой вес на буфетную стойку, которая протестующе заскрипела от моего добавления.

Не отрывая его губ от моих, я занялась его ремнем, стягивая ткань с его талии. Шон с любопытством провел указательным пальцем по моей киске, из него вырвался безрадостный смешок, который заставил меня вздрогнуть.

— Я не должен удивляться, что ты так возбуждена, — он пригвоздил меня к месту своим пристальным взглядом. — Тебя всегда заводило, когда ты унижала людей, не так ли?

— Я никогда...

Он притянул меня ближе, срывая слова с моих губ.

— Избавь меня от своих самодовольных речей, Ракель. Мы можем просто продолжить трахаться. Мы всегда понимали эту часть правильно, не так ли?

Мои слезы лились горячими и обильными, стыд окутал меня, когда риторический вопрос осел в глубине моего сознания. Я хотела этого, так почему же мне было так больно?

Я едва узнавала оболочку мужчины, который прикасался ко мне, нежность исчезла из его ласк. Как все могло стать так плохо, так быстро? Как получилось, что мы оба упали без предупреждения, без шанса вынырнуть за воздухом? Мы отдались безжалостному приливу, который уносил нас обоих все дальше и дальше в море, пока откатное течение не поглотило нас, не оставив ничего, кроме воды в легких.

И теперь мы тонули в грехах друг друга.

Я не хотела быть слабой; я больше не могла себе этого позволить. Я подавила последний всхлип, который, как я обещала себе, Шон когда-либо услышит от меня.

С новой сосредоточенностью я пригвоздила его к месту своим взглядом.

— Тогда чего ты ждешь, Слим? — я грубо раздвинула ноги. — Трахни меня уже.

Он рассмеялся над этой наглой демонстрацией, сардоническая улыбка не коснулась его глаз. Я едва заметила шершавый материал зудящего пухового одеяла, когда он поднял меня с буфета и уложил плашмя на кровать, мои пальцы впились в жесткий материал, когда предвкушение разлилось у меня в груди.

Шон не стал тратить время на свои брюки, спустив их по изгибу своей задницы до середины бедер. За долю секунды он оказался на мне сверху, его рука была зажата между нами, направляя кончик его члена внутрь меня.

Не было никакого вздоха облегчения от этого вторжения, когда он вошел в меня с шипением, вырывающимся сквозь его стиснутые зубы. Боль блестела в его взгляде, когда он наблюдал, как я поглощаю и раскачиваюсь под каждым неистовым движением его бедер, одной рукой опираясь на кровать, его свободная рука обхватила мою талию.

— Я люблю тебя, ты знаешь это? Я всегда любил тебя, — прерывисто прошептал он. — Но ты когда-нибудь по-настоящему любила меня в ответ?

Я зажмурила глаза, прежде чем ответить:

— Я любила.

— Неужели? — он усмехнулся, подкрепляя вопрос хлопком по бедрам.

— Ты не любишь меня, Шон.

Мои ногти погрузились в мышцы его задницы, прижимая его ближе, пока он входил в меня.

— Тебе нравится думать обо мне, так же, как ему нравилось.

Это был дешевый выстрел. Он выглядел уязвленным, прежде чем пелена гнева окутала его черты чем-то зловещим.

— Пошла ты, — прорычал он, рукой, которая обнимала меня за талию, снова схватив за подбородок.

Он замедлил шаг, чтобы взглянуть на меня с выражением ада, которое вспыхнуло и осветило его лицо.

— Пошла ты нахуй за то, что всегда сравниваешь меня с ним.

Он наклонился своим ртом к моему, удерживая меня в напряжении, пока трахал меня без всякого ритма. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, когда прервал наш поцелуй, чтобы перевести дыхание в судорожных вздохах.

— Ты думал, я скажу «да»? — я зашипела, моя задница приподнялась на матрасе под его безжалостными толчками.

Шон поднял голову с вкрадчивой улыбкой.

— Твой рот говорит «нет», но здесь... — его мозолистые пальцы коснулись моей груди, — ты сказала мне «да» несколько месяцев назад.

Он изогнул бедра, и мой позвоночник изогнулся, чтобы подстегнуть его еще сильнее.

— Иди к черту.

— Только если ты там, где находишься, Хемингуэй.

Его зубы задели изгиб моей шеи, подушечкой пальца он нащупал пульс на моем горле.

Мои пальцы проникли в прореху на его рубашке, мои ногти царапали его позвоночник так, что это подстегивало его нетерпеливые толчки. Мы нашли свой темп, его бедра — карающий поршень, мое ядро — оболочка, скрывающая всю нашу боль. Наше дыхание было сплетением жара и похоти, которое окутывало нас обоих.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня, — потребовал Шон.

Я не хотела. Я боялась того, что увижу в его глазах.

Но он не оставил мне выбора. Он взял мой подбородок в свои большие ладони, привлекая мое внимание к себе.

— Я собираюсь спросить тебя в последний раз. Ты любишь меня?

Надежда проложила дорожку в его глазах, биение его сердца — вибрацию в его ладони, которую я почувствовала, проходящую через меня, как жизненную силу.

У меня перехватило дыхание, и не от нарастающего удовольствия.

— Не спрашивай меня об этом.

— Да или нет? Тебе должно быть достаточно легко ответить.

Мои зубы заскрежетали как раз в тот момент, когда он повернул бедра так, что приближающийся оргазм вырвался на поверхность.

— Отвечай на вопрос.

— Больше нет.

Он ухмыльнулся, но в его ухмылке не было веселья. В его глазах бушевала буря отчаяния.

— Может, я и солгал тебе однажды, но ты всегда была чертовски патологической лгуньей.

Мои бедра преследовали его, мои нервные окончания теряли самообладание от дразнящей атаки каждого движения его бедер, от трения его таза о мой.

Я сломалась, мой оргазм был эфемерным, когда пронзил меня. Я потеряла самообладание из-за горячих слез, которые покатились из уголков моих глаз, когда разбитое сердце наконец пробило брешь в моей закаленной броне. Сокращение и отпускание моих мышц, которые при обычных обстоятельствах подоили бы его, дало ему разрешение выскользнуть из меня.

Его рука обхватила освобожденный член, сжимая его в кулаке, его злобные глаза плотоядно сверкнули.

Прямо как в тот первый раз, когда он сказал мне, что влюбляется в меня.

И тогда я тоже отвергла его.

Шон изо всех сил напрягся, его глаза не отрывались от моего взгляда.

— Даже если ты лжешь сквозь зубы, я всегда буду любить тебя.

Он наклонился вперед, его губы слились с моими с болезненным отчаянием. Я почувствовала тепло его оргазма, ударившее мне в живот, услышала стоны экстаза, застрявшие у него в горле.

Шон не упал с противоположной стороны от меня. Он навис надо мной, выражение его лица было неуверенным, а поза напряженной. Через минуту он слез с кровати, исчез в ванной и вернулся с теплой мочалкой. Он ничего не сказал, вытирая свою сперму с моего живота, выражение его лица было вялым. Я перевернулась на другой бок, когда он закончил вытирать меня, глядя в заднее окно и слушая, как он застегивает ремень.

От моего внимания не ускользнуло, что было уже около семи вечера, а Роза так и не пришла.

Должно быть, она каким-то образом узнала, что он здесь.

Матрас прогнулся, когда он опустился на него, его тело придвинулось ближе к моему. Я не повернулась к нему лицом; я не хотела признавать, что мы оба оттягиваем неизбежное.

Его слезы капали мне на голову, каждый всхлип он мужественно проглатывал, содрогаясь, затем сжал меня чуть крепче.

Подушка под моей головой была сеткой для моих собственных слез, но я не пыталась скрыть терзавшую меня боль. Я слишком устала, чтобы продолжать бороться за то, чтобы быть тем, кем я не была.

Сильной.

Мы не разговаривали, мы просто лежали там, его тело прижималось к моему, наблюдая, как солнце садится за далекий пляж. Еще один день в нашей истории исчезает вместе с этим.

Навсегда.

Когда я проснулась на следующее утро, местом, на котором он лежал, было холодным на ощупь. Халат, который мы сбросили на пол, теперь был накинут на мое тело; он положил его туда перед уходом.

Солнечный свет заиграл на маленьких бриллиантах, обрамлявших жемчужную оправу кольца, лежавшего на ночном столике. Я осторожно подняла его и надела на безымянный палец левой руки, затем крепко прижала кулак к груди.

Посмотрев на него некоторое время, я сел в постели. Мои глаза нашли пишущую машинку, к которой я редко прикасалась. Спустив ноги на пол, я подошла к письменному столу и плюхнулась в кресло.

Затем я сделала то, что уже давно не казалось естественным.

Я написала.

Никто не ставил под сомнение мое преждевременное возвращение. Я вернулся на "редайе" в Бостон, поймал такси домой и держал себя в руках до тех пор, пока мои ключи не оказались в замке входной двери. Человек, которым я стал, как только фары такси исчезли с моей подъездной дорожки, не был той стороной меня, о которой я хотел, чтобы кто-нибудь знал.

Я проснулся в своей постели с чувством похуже похмелья. Я не мог заставить Ракель полюбить меня, и, что хуже всего, возможно, она никогда этого не делала. Все это заставило меня задуматься о том, что, возможно, я был рядом с ней так много в начале наших отношений, что никогда не давал ей возможности сформулировать свое мнение, не давя на нее.

Я всегда был рядом, желая и ожидая кого-то, кто никогда не испытывал бы ко мне того же. Реальность была разрушительной.

Я бы никогда не смог сделать то, что сделала она. Если бы она пришла сюда, пала ниц и преподнесла мне все, что у нее было, на блюдечке с голубой каемочкой, не было бы никаких сомнений в том, что результат был бы другим.

Но Ракель была другой, не так ли? Не поэтому ли влюбиться в нее было так легко с самого начала? Она была трансцендентной. В ней не было ничего обычного.

И, возможно, именно это сделало опустошение от ее потери намного хуже, образовав мучительную дыру внутри меня, которая росла день ото дня. Почему-то я не думал, что пара таблеток Тайленола это тоже изменит.

Узнав о моем возвращении, Дуги воздержался от того, чтобы сказать мне, что я же тебе говорил, и Мария оказала мне любезность, скрыв то, что она на самом деле думала обо всем этом. Никто не стал вторгаться в мое личное пространство, чтобы исправить меня — слава Богу — и остаток недели я провел в одиночестве.

Чтобы оплакать, обрести перспективу, закончить то, что я начал.

Мне потребовалось три недели и четыре дня, чтобы отремонтировать ванную. Рекордный срок для меня. Опять же, работа над этой ванной вышла за рамки любовного труда. Это стало чем-то, во что я погрузился мыслями. Еще одна плитка на месте, еще одно воспоминание, спрятанное где-то подальше. Новый кран, чтобы смыть боль. Новая стеклянная душевая панель вместо старой занавески, новая ванна, блестящая и белая, чтобы убрать налет с той, которую она заменила. Свежий слой штормовой серой краски на стенах отражал мое настроение собрать все воедино. Это был смелый выбор цвета, но, с другой стороны, возможно, я проводил слишком много времени с Пенелопой.

Когда меня здесь не было, я был с Дуги и Пенелопой. Никто особо ничего не говорил. Я не хотел разговаривать, и они тоже. Большую часть времени мы просто сидели в тишине. Они смотрели телевизор, пока я пялился на темный офис со своего места на их диване, прокручивая все в уме, пока мой мозг не захотел взорваться.

С этого стола все и началось.

Пенелопа потирала рукой свой растущий живот с отсутствующим выражением на лице. Иногда она открывала рот, как будто собираясь что-то сказать, но Дуги заставлял ее замолчать, поджимая губы и быстро качая головой.

Она снова застегивает рот на все пуговицы.

Я нашел, чем занять свое время, чтобы отвлечься, и в конце концов вернулся к работе. Я была благодарна, что никто не встал мне поперек дороги, я просто хотел, чтобы эти жалостливые взгляды прекратились.

С другой стороны, не каждый год их босса бросают в канун Нового года, и они становятся свидетелями того, как все рушится. Могу ли я их винить? Я бы, наверное, тоже шептал о том, каким жалким ублюдком я был, если бы на другой ноге был ботинок со стальным носком.

Черт, год назад я бы так и поступил. Многое изменилось за год. Черт возьми, многое изменилось за три месяца.

Команда добилась огромного прогресса по дому, несмотря на то, что моей шелушащейся задницы не было рядом. Трине подходило быть главной. Она ни от кого не терпела дерьма и возлагала на них ответственность, когда они пытались воспользоваться ее молодостью и женственностью.

Она уволила троих парней и привлекла еще троих — в течение двадцати четырех часов.

Больше ей никто не перечил.

Дуги не вмешивался, просто тихо наблюдал со стороны и давал свой совет, когда она просила об этом. В такие моменты это напоминало мне, что я веду себя как эгоистичный придурок, чья голова была так глубоко в заднице Ракель, что я пропустил все остальное, происходящее вокруг меня.

Трина становилась самостоятельной, пытаясь сформировать свою индивидуальность и найти свое место в семейном бизнесе.

Казалось, Ливи преуспевает в Нью-Гэмпшире, куда она переехала учиться. Она боролась за свою мечту и преодолевала страх перед выступлением, чтобы получить то, что хотела.

Мария чаще бывала рядом. Я бы отдал ей должное; она старалась, несмотря на бурный характер ее отношений с мамой.

И я... я просто пытался прожить каждый день. Улыбался, когда того требовала ситуация, смеялся по команде, злился, когда кто-то валял дурака.

Конечно, это был фасад.

Акт.

Театральный подарок не обошел меня стороной, как я думал. Я был соперником наравне с Ливи. У меня отлично получилось убедить всех вокруг, что я не вижу лицо Ракель за своими веками. Что я не прокручиваю в голове наш последний разговор каждый раз, когда разговариваю с кем-то другим. Что я больше не ощущаю вкус ее поцелуев каждый божий день. Что я не пытаюсь выделить звук ее голоса из моря стольких других.

Как я умудрился так сильно все испортить? Почему я думал, что просить Ракель выйти за меня замуж было хорошей идеей? Почему я истолковал концепцию Марии о широком жесте как предложение руки и сердца?

Точными словами моей сестры были:

— Сделай предложение, от которого она не сможет отказаться.

Она не собиралась просить у мамы обручальное кольцо, то самое, которое принадлежало моей бабушке, матери моего отца.

И вот теперь оно было в Калифорнии, с кем-то, кто даже не хотел его. Дело было не только в кольце, которого не хотела Ракель, но и во мне тоже.

Одно это осознание вызвало у меня желание взять гвоздодер, который я держал в руке, и сделать себе лоботомию. Тогда, возможно, прекратились бы скачущие мысли, прекратилось бы ежедневное беспокойство, а вместе с ним исчезли бы беспокойство, вина, стыд.

Я нажал на спусковой крючок пистолета для гвоздей, прикрепляя на место еще одну кровельную черепицу. Фундамент, черновые работы с сантехникой и каркас из белого дуба были закончены. Стены крыши были установлены, пока меня не было. Я был благодарен архитектору за то, что он сделал почти точную копию оригинального проекта, с которым мы работали. Единственным существенным отличием было то, что Пен получила свою открытую концепцию.

По крайней мере, кто-то был счастлив.

Я сам вызвался укладывать кровельный войлок, и мне было наплевать на дождь или низкие температуры, которым я подвергался. В любом случае, я почти ничего не почувствовал. Я также остался там наверху и сам установил черепицу. Мне нравилось одиночество, и было легче притворяться, что все в порядке, когда ты скрывал это с высоты тридцати футов в небе, в то время как остальная команда слонялась внизу.

Сегодня я прибыл на стройплощадку раньше всех, солнце сияло ярко-оранжево-розовой полосой на чернильном небе. Воздух был свеж, с каждым моим выдохом изо рта шел пар. Было чуть больше семи, и еще через полчаса это место будет кишеть людьми и громкими голосами, привлекая любопытные взгляды соседей, наблюдающих за тем, как мы возводим новый исторический памятник.

Мой телефон нарушил тишину холодного и сырого утра, завибрировав в заднем кармане. Я воткнул еще один гвоздь в гальку, прежде чем опустить гвоздодер на бок и вытащить телефон из заднего кармана.

Нажав кнопку "Принять", я поднес телефон к уху.

— Привет, ма, — поздоровался я, прочищая горло.

— Парабенс, сын мой.

Parabéns? С чем она меня поздравляла?

И тут меня осенило.

Мои брови нахмурились, между нами повисла оглушительная тишина. Я посмотрел на небо. Я действительно забыл, что у меня день рождения? Я так далеко зашел? Фото календаря, на который я мельком взглянул сегодня утром, выходя из кухни, прокрутился у меня в голове, как кинопленка. Я даже не заметил, что было двадцать третье число.

Я измерял даты и время по тому, сколько времени прошло с тех пор, как ушла Ракель.

Я втянул носом воздух, нуждаясь чем-нибудь заполнить тишину.

— Спасибо, — ответил я по-португальски.

— Я приготовлю твое любимое блюдо позже, — прощебетала она, но я услышал тонкую нотку стекла в ее голосе.

Как будто она могла видеть, что ни одна из ее попыток подбодрить меня не сработала за последние пару месяцев.

— Вчера вечером я начала мариновать говядину.

— Ах, да? — я потакал ей смехом, которого не чувствовал, ненавидя комок, застрявший у меня в горле.

Мама в обязательном порядке каждый год превращала бифе в дом для меня. Она никогда не экономила на стейке из вырезки, хотя могла обойтись чем-нибудь подешевле, например, упаковкой говяжьего филе за шесть долларов. Она нарезала картофель на палочки, несмотря на легкодоступность замороженной картошки фри. Она ходила к своей соседке и покупала у нее свежие яйца, а не просто ходила в продуктовый магазин, как все остальные.

Это была единственная женщина, которая никогда не переставала любить меня, каким бы засранцем я ни был, и которая всегда прилагала усилия.

— Не забудь о маласаде, ладно? — я поддразнил, борясь с эмоциями, от которых у меня перехватило горло.

Я собирался ударить себя по гребаному лицу, если снова начну плакать, из-за обжаренного во фритюре теста и сахара, если уж на то пошло. Я был жалким растяпой.

— Никогда, — выдохнула она, изображая обиду. Я улыбнулся, сжимая коренные зубы. — Приходи к семи.

— Я так и сделаю, — я прочистил горло. — Мне пора, ма. Увидимся позже, хорошо?

Она колебалась, как будто не хотела меня отпускать.

— Да, хорошо, — сказала она по-английски, и я почти увидел, как она кивает. — С днем рождения, меу рико фильо.

— Пока, ма.

Я закончил разговор, сидя на стыке крыши. Глядя на небо, я растворился в медленном восхождении солнца в небе и слезах, которые катились из уголков моих глаз.

Я не знал, где найти ответы, в которых отчаянно нуждался. Я не мог понять, как освободиться от бремени, которое я нес, которое говорило мне, что я безвозвратно испортил траекторию своей жизни. Я мог заполучить девушку, но я ее потерял. У меня могла бы быть такая карьера, но я отказался от нее ради своей семьи, потому что чувствовал, что так будет правильно.

А человек, который знал бы, как меня исправить, был мертв уже десять лет.

— Мне нужен знак, папа, — я задохнулся, царапая лицо грубыми руками. — Скажи мне, что делать дальше, потому что я здесь в гребаной растерянности.

Я спрятал лицо в мозолистых ладонях, не заботясь о том, как бы я выглядел для любого, кто увидел бы меня таким.

Мне уже казалось, что я потерял все остальное.

Кому какое дело, если мое достоинство и гордость тоже исчезнут?

— Ты можешь поздравить его с днем рождения от меня? — прошептала я, прижимая трубку к голове.

Мои пальцы сжались на пластиковом корешке, нервная энергия заставляла меня нервничать.

— Разве это не похоже на то, — Дуги сделал паузу, его голос был хриплым ото сна, — что в Калифорнии четыре утра?

Так ли это? Снаружи было темно, это все, что я знала. Я полагалась на маленькую настольную лампу, чтобы осветить затемненное пространство. Повернув голову, чтобы взглянуть на цифровые часы на прикроватной тумбочке, я, поморщившись, подтвердила замечание Дуги.

— Да.

Я намотала свернутый шнур на палец. Я перетащила весь телефонный аппарат на стол, кабель тянулся через всю комнату.

— Так разве тебе не следует еще спать?

Все еще спать? Я еще даже не ложилась спать, так что шутка была в его пользу. Не то чтобы я сказала ему это.

— Мне нужно было пописать, — солгала я.

— Ты звучишь довольно бодро для кого-то в четыре утра, — скептически заметил он, не убежденный тем, что я пыталась придумать быстро.

Стиснув зубы, я не обращала внимания на пульсирующую там боль. С каждым днем я все больше возмущалась тем, насколько проницательным становится этот ублюдок.

— Она, наверное, еще даже не ложилась спать, — громко проворчала Пенелопа на заднем плане, подтверждая подозрения Дуги.

Будь она проклята за то, что тоже так хорошо меня знает.

Между ней и мной все еще оставались напряженные отношения, но я считала тот факт, что она не кричала на меня две недели, огромным прогрессом.

— Иди спать, Ракель, — проворчал Дуги. Я услышала шум воды на заднем плане, как будто он только что включил душ. — Я дам ему знать.

— Обещаешь?

— Обещаешь? — возразил Дуги.

Я почти с совершенной ясностью могла представить дугу его густого лба, почти касавшуюся линии роста волос, когда он упирал руку в бедро.

Да, я знаю. Даже мне было жалко умолять его поздравить парня, которого я уничтожила после того, как он пришел отстаивать свое дело, с днем рождения от моего имени.

Я не имела права.

— Тебе повезло, что я не посоветовал тебе позвонить ему самой.

— Дуги? — спросила я.

— Что? — спросил он.

В тот момент я поняла, что у него не было намерения выполнять обещание. Он не притворялся, что не знает, что произошло между мной и Шоном. Он не получил никаких подробностей из моих уст, так что одному Господу известно, какую версию он получил. Тем не менее, он продолжал регулярно звонить — хотя я подозревала, что это было скорее по настоянию Пенелопы, чем из-за его собственного беспокойства.

За исключением того, что на этот раз я позвонила ему.

— Просто скажи ему, хорошо?

— Я не собираюсь обижать парня в его день рождения, Ракель, — я услышала, как он почесал то, что, как я предположила, было его щетиной. — Он все еще зализывает свои раны. Было бы жестоко упомянуть твое имя сразу после... — он замолчал, не желая заканчивать предложение.

Верно. Я не помогала делу, вмешиваясь в жизнь Шона после того, как сказала ему уйти, отпустить меня, забыть меня.

— Ты прав, — признала я, играя с кольцом, которое с таким же успехом могло быть наковальней на моем пальце прямо сейчас. — Я не знаю, о чем я думала.

Дуги выругался.

— Ракель, ты просто должна дать этим вещам время. Между вами двоими не всегда будет так. В конце концов, вы оба будете двигаться дальше, и все станет нормально.

— Нормально? — недоверчиво переспросила я.

Как выглядит нормально? Как чувствует себя нормальный человек? Сделает ли это мысли о Шоне более мимолетными? Разве я не видела бы и не чувствовала бы его в каждом малейшем действии своей повседневной жизни? Разве я не искала бы его в лицах людей, которых встречала, когда выходила на улицу? Перестану ли я надеяться, что это он стоит у двери? Забуду ли я в конце концов все поцелуи, прикосновения и произнесенные шепотом обещания?

Забуду ли я? Это то, что должно было стать нормой? Если бы это было...

...Я этого не хотела.

Нерешительность Дуги была такой же громкой, как крики толпы на "Фенуэй Парк", когда "Сокс" выиграли хоумран.

— Фланниган, — сказал он со стоном. — Ах, черт. Это не так.… Я не имел в виду...

Я могла догадаться, что он собирался сказать дальше, и ложь меня не интересовала. Это было тем, что он имел в виду, но я не хотела оставаться здесь и слушать, как он утверждает обратное.

— Я собираюсь лечь спать, — перебила я. — Пенелопа была права. Я еще не спала.

— Подожди секунду, — быстро сказал Дуги.

Он выключил воду. Его дыхание стало затрудненным, как будто он искал совета у Пенелопы, как разрядить ситуацию.

Не то чтобы было что рассеивать. Я была бомбой, которая не взорвалась. У меня не хватило воли даже на то, чтобы высечь искру.

— Поговорим позже, Дуги.

— Не вешай трубку, сучка.

Но я сделала это прежде, чем он успел сказать еще хоть слово. Затем я нарочно отсоединила шнур от телефона. Я не верила, что он не перезвонит, так же как не верила себе, что не позвоню Шону.

Я была эгоистичной стервой; это было практически бесспорно.

Кольцо, которым я щеголяла, доказало это.

Я сказала Шону "нет". Я отклонила его предложение. Я дала ему пощечину. Я отвергла его. Я была безжалостна. У меня не было права носить его кольцо на пальце, но я носила. Это заставляло меня чувствовать себя каким-то образом связанной с ним. Это было то, что сдерживало слезы, когда мне хотелось упасть в обморок и молить себя о прощении, которого я не заслуживала.

Как я и ожидала, увидев, что Шон пригрозил свести на нет весь достигнутый мной эмоциональный прогресс, но вместо того, чтобы запоем пить и выкуривать по пачке в день или колебаться между деструктивностью и эмоциональным расстройством, я погрузилась в писательство.

И, честно говоря, я написала тонну, почти законченную рукопись всего за несколько коротких недель. Все это было не так уж здорово, но было что-то медитативное и терапевтическое в том, чтобы записывать свои мысли на бумаге. Пересказывать свои воспоминания и внедрять их в беллетризованную версию себя. В те ночи, когда я не могла уснуть — а в этом году так было большую часть времени, — я наблюдала за восходом солнца со своего места за письменным столом. В моих плечах образовались переломы, а подвижность шеи снизилась из-за того, что я проводила долгие часы, сгорбившись. Пишущие машинки не отличались эргономичностью.

Тихое тиканье клавиш было бальзамом для моего мозга, повторение действовало как иголка с ниткой, которые помогали мне чинить и сшивать части моей продырявленной души снова вместе.

Роза притворилась, что не заметила кольца, а я притворилась, что не заметил, как она уставилась на него. Она по-прежнему приходила каждый день, по-прежнему приносила еду, по-прежнему осыпала поцелуями мою макушку и убирала волосы с моего лица. Иногда она сидела на кровати и смотрела теленовеллу, пока я писала, а иногда просто жаловалась на мою позу.

Я не легла спать, как сказала Дуги, что собираюсь это сделать. Я встала и приготовила дерьмовый кофе в кофеварке размером с куклу Барби, стоявшей рядом с телевизором. Аромат от гущи был обманчиво ароматным, несмотря на то, что после попадания в него горячей воды он казался совершенно безвкусным.

Чего я ожидала от гостиницы, где за ночь брали всего пятьдесят девять долларов? Мне нужно было как можно скорее решить, что я собираюсь делать дальше.

Я не могла оставаться здесь вечно, каким бы надежным убежищем это место ни стало для меня. Почти за три месяца я потратила почти шесть тысяч долларов. Что оставило меня с...

...четыре тысячи пятьсот долларов и тридцать девять центов.

Оставаться здесь не было бы финансово приемлемым долгосрочным решением; это было ясно.

Что оставило меня перед двумя вариантами — найти новую работу и квартиру.

Или дать Пенелопе то, чего она хотела.

— Загадай уже желание, у тебя уходит целая вечность, — пожаловалась Ливи по телеконференции.

Она была искаженным сгустком пикселей, плохим подключением к Интернету и своим обычным резким отношением.

— Оливия, — предупредила Мария.

— Как так получается, что ты все еще находишь повод для жалоб, находясь за пределами штата? — заметила Трина, рассматривая размытую фигуру средней девочки в нашей семье на экране.

Я сдержал первый за несколько недель искренний смех, который хотел вырваться из меня. Было что-то почти успокаивающее в том, чтобы слушать, как они суетятся. Прошло много времени с тех пор, как я испытывал это чувство, и оно казалось таким обычным и знакомым. Это было возвращение к жизни, какой она была всегда, к гладкой, свежеуложенной дороге, свободной от мусора и заграждений. Это почти отвлекло меня от тоски по единственному человеку, которого я хотел видеть здесь больше всего.

Я держал свою семью в ловушке циклона неизвестности, пока пялился на башню маласадаса, которую мама разложила слоями, как торт. Наверху она воткнула свечи, образующие тройку и единицу, рядышком.

Мне был тридцать один.

И все, о чем я мог думать, наблюдая, как воск стекает с боков вживленной свечи на сахарный пончик, — это о том, что я должен был показать.

Семейный бизнес, который я спас. Семья, которую я спас от финансового краха. Три сестры, у которых была свобода исследовать все, что предлагала им жизнь. Мать, которая любила нас всех без слов.

Спору нет, все эти вещи были приятными, даже великолепными. Это было благословением для большинства, но теперь, когда моя семья нуждалась во мне меньше, я изо всех сил пытался обрести такое же чувство удовлетворения, чтобы продолжать свою работу.

Эти достижения были направлены на благо других. Я шел на жертвы, делал трудный выбор, принимал решения на лету, чтобы убедиться, что все они были учтены, что их счастье было приоритетом, чтобы им никогда не приходилось беспокоиться о том, что будет дальше.

Но в тридцать один год, после всего, что принес мне этот год и конец предыдущего, внутри меня появилось желание чего-то большего, чего-то моего собственного.

Чего-то специально для меня.

Я наклонился ближе к зажженной свече, пламя плясало на фитиле, достаточно близко, чтобы почувствовать ее жар на своей коже. Мама слегка кивнула мне в знак поддержки, прекращая препираться с моими сестрами.

И, сжав губы, я загадал свое безмолвное желание тому божеству, которое раздавало поздравления с днем рождения. Затем комнату снова поглотила тьма, отчетливый запах расплавленного свечного воска и потухшего пламени коснулся моего лица.

— В конце концов, — подчеркнула Ливи, тяжело вздыхая.

— Я собираюсь повесить трубку, — сухо сказала Трина.

— Не надо, — возразила Ливи, пиксели расслабились, когда она наклонилась вперед, опустив нос вниз. — Иди и передай ему его подарок. Мне нужно учиться.

— Учиться? — повторила Трина, и злобная улыбка осветила ее лицо в тот момент, когда мама щелкнула выключателем, и кухня осветилась. — Как ты готовишься к театру? Смотришь фильмы? Считаешь, сколько волосков в бороде Бена Аффлека? Планируешь, как заполучить звезду из списка А, чтобы продвинуть свою карьеру до того, как твой вероятный развод окажется на обложке каждой светской хроники в стране?

— Мария, ударь ее за меня.

К моему удивлению, Мария не колебалась. Она с ловкой точностью щелкнула по раковине уха Трины.

— Ой! За что это? — Трина приложила ладонь к уху, послав нашей старшей сестре мрачный взгляд.

— Потому что Ливи попросила меня об этом, — как ни в чем не бывало ответила Мария скучающим тоном, пока проверяла свои накрашенные красным ногти на предмет сколов лака.

Из динамиков компьютера донесся смех Ливи.

— Я мщу за то, что ты сделала с моим свитером MCR.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — сказала ма, хлопая в ладоши, чтобы привлечь наше внимание. — Давайте поедим и передадим Жуану его подарок.

Мама подала нам маласаду на десертных тарелках, раздав по одной каждому из нас. Мария встала и вышла из кухни, но через несколько секунд вернулась, изящно держа в руках богато украшенный серебряный подарочный пакет.

Она поставила пакет передо мной, нервно улыбнувшись.

— Это от всех нас.

— Не от меня, — поправила ма, цокая языком и качая головой. — Плохая примета.

Мария закатила глаза.

— Ты такая невероятно параноидальная из-за глупых суеверий.

Ма открыла рот, чтобы ответить, уперев руки в бока.

Я прочистил горло, взглянув на нее, прежде чем она заговорила. Ма встряхнула волосами, прихорашиваясь. Она покорно кивнула мне.

— Это от твоих сестер, — поправила она, откидываясь на спинку стула.

Выдвинув подарочный пакет вперед, я обратил внимание на его вес. Я потянул за тонкий узел ленты, скреплявший ручки, затем вытащил листы папиросной бумаги. Мама взяла их у меня, расправила и сложила бумагу по естественным изгибам, без сомнения, чтобы потом использовать повторно.

Никто не произнес ни слова, когда я полез в сумку и вытащил черную коробку в подарочной упаковке. Я оторвал края, не обращая внимания на мамины сетования по поводу потери оберточной бумаги, которую она не сможет спасти.

От первых двух букв, напечатанных на коробке, у меня перехватило дыхание. Я сразу понял, почему мама была против подарка.

Действительно, глупое суеверие.

Взглянув на сестер, я дрожащими руками отклеил оставшуюся бумагу. Я провел большим пальцем по чернильному трезубцу, изображенному на упаковке. А затем, с ловкостью четырехлетнего ребенка рождественским утром, я разорвал ленту, которая скрепляла упаковку. Трина протянула маме подарочный пакет, ее глаза округлились от волнения, когда она посмотрела на меня. Она наклонилась вперед, облокотившись на стол так, чтобы можно было прижать локти к обеим сторонам щек.

Я достал из коробки еще часть упаковки, а затем вытащил кожаный ремешок для переноски и положил его перед собой.

— Это было между ними и Шунтом. Человек, с которым я разговаривала, сказал, что они будут держаться лучше, — сказала Мария с нехарактерной мягкостью в голосе, как будто оценивала мой ответ.

Я размотал ремень для переноски, и в кухонном свете над нами блеснули обнаженные лезвия.

— Лезвия на ножнах тоньше, — сказал я, сглотнув, мои пальцы инстинктивно потянулись, чтобы пробежаться по тупым концам ножей Wüsthof. — Но они слишком легко ломаются.

— Да, — согласилась она. — Они тоже так сказали.

— Они тебе нравятся? — прощебетала Ливи, забавляясь моей немногословностью.

Они нравятся? Черт, я снова начинал плакать.

— Они мне очень нравятся.

У меня перехватило горло, когда я переводил взгляд с двух моих сестер, которые присутствовали физически, на мою третью сестру на экране.

— Спасибо, ребята.

— Дай им по пенни, — сказала мама, подбегая ко мне и вкладывая монеты в мою ладонь, чтобы нейтрализовать сопутствующее невезение.

Я потакал маминой паранойе и вручил Марии и Трине их монеты, прежде чем пообещать Ливи, что вручу ей пенни при следующей встрече, на что она закатила глаза и сказала:

— Как скажешь.

Она послала мне воздушный поцелуй и положила трубку.

Все немедленно погрузились в поедание своих маласадас, но чужеродное чувство возбуждения оставило меня слишком подавленным, чтобы есть.

Ножи были прекрасны. Рукоятки из цельного металла с тройными заклепками и фирменным трезубцем на каждой. Четкость, рассчитанная на длительный срок, благодаря технологии точной заточки кромки Wüsthof.

Они были ошеломляющими, "Кадиллак клинков".

Я загадал что-то только для себя, попросил у отца знака, что мне делать дальше.

Эти ножи символизировали мой ответ, определяющий следующую часть моего будущего.

После того, что случилось с Шоном, стук в дверь заставил меня застыть от ужаса... Особенно после семи вечера, когда я знала, что Роза могла просто войти сама. Я повернулась в своем кресле, поводя плечами, когда выпрямлялась, мои шаги робко ступали по пропылесосенному полу. Приподнявшись на кончики пальцев ног, я наклонилась вперед, чтобы заглянуть в глазок.

Тот, которым я должна была воспользоваться несколько недель назад.

То, что я там увидела, заставило мое лицо нахмуриться.

Это была Роза, но почему она стучала? И кто был тот мужчина, который стоял рядом с ней?

Я повернула ручку, широко распахивая дверь, чтобы взглянуть на свою любимую занозу в заднице.

— Мне показалось, ты сказала, что тебе нужно уйти сегодня пораньше? — мой вопрос повис в воздухе между нами.

Роза опустила голову, крепко сжав руки.

— Я так и сделала.

— И что? — настаивал я, наклоняясь вперед, чтобы привлечь ее внимание.

— Я кое-что сделала, — призналась Роза, поднимая голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я приподняла бровь, взглянув на мужчину позади нее. Его волосы были темными, как свежемолотый кофе, коротко подстрижены опытным лезвием по бокам. В его глазах было одновременно любопытство и знакомство. Лицо гладкое, хотя намеки на пятичасовые тени привлекали внимание к отчетливой ямочке на подбородке и рту, полному ровных белых зубов. Он засунул руки в карманы брюк, его тонкий черный галстук болтался на шее.

— Что она сделала? — спросила я, оглядываясь вокруг, чтобы обратиться к ее спутнику. — У нее какие-то неприятности?

— Со мной? — голос парня был глубоким и хриплым, волосы у меня на затылке встали дыбом. — Нет, — признал он со смешком. — Но с тобой, насколько я понимаю? — он ухмыльнулся так, что мне это не понравилось. — Может быть.

Я терпеть не могла, когда люди были загадочны, особенно когда они были одеты в костюм.

— А ты такой? — подсказала я.

— Мой filho, — вмешалась Роза, ее португальский выскользнул наружу.

Она покачала головой, словно пытаясь исправиться.

— Мой сын, — поправила она, бросив на него беглый взгляд через плечо. Она тяжело вздохнула. — Двигайся.

Она прошла мимо меня, оставив меня стоять в дверях с...

Ее сыном. Тот, о существовании которого я знала, но он жил в Лос-Анджелесе... или Малибу... или в каком-нибудь другом богатом районе. Я не могла вспомнить, потому что эта деталь прозвучала мимоходом и показалась мне настолько несущественной, что я не додумался записать ее.

— Меня зовут Пол.

— Ракель, — подсказала я.

Он только усмехнулся, продемонстрировав еще больше ослепительно белых зубов.

— Я знаю.

— Верно.

Потому что все в этой гребаной гостинице всегда знали, что происходит, кроме меня.

— Можно мне войти, Ракель?

Что, черт возьми, происходит? Я отодвинулась с его пути, жестикулируя в сторону цирка моей жизни протянутой рукой. Дверь со щелчком закрылась. Роза присела на край кровати, а Пол устроился в кресле с высокой спинкой в углу комнаты, закинув лодыжку за колено своих брюк.

— Мам, — обратился Пол к Розе. — Почему ты ей не скажешь?

— Скажешь мне что? — настаивала я.

Роза прикусила нижнюю губу, поправляя тонкие часики на запястье, которые она всегда носила. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила.

— На прошлой неделе, пока ты принимала душ... — она замолчала, глядя на потолок из попкорна. — Я взяла... кое-что.

Мои глаза превратились в лазерные указки.

— Что ты имеешь в виду, говоря «ты кое-то взяла»?

У меня не было ничего, что стоило бы взять, но мысль о том, что она что-то у меня украла, все равно заставляла мои внутренности пузыриться от гнева, независимо от того, признавалась она или нет. Собиралась ли я драться с шестидесятилетней женщиной? Я перестала драться с женщинами вдвое моложе меня, но я бы сделала исключение, если бы это оправдывало это.

— Я позаимствовала, — поправилась она, нахмурившись. — Я собиралась вернуть это.

— Ты говоришь загадками. Выкладывай, Пита.

— Пита? — спросил Пол, приподнимая ухоженную бровь.

— Заноза в заднице, — подсказала я, чем заслужила хмурый взгляд Розы.

Пол разразился смехом, откинув голову на подголовник кресла. Роза метнула в него кинжальный взгляд, и он почти мгновенно остановился.

— Что? — он пожал плечами. — Это была хорошая шутка.

Мои руки сложены на груди, плечи поникли.

— Что ты у меня позаимствовала? Я как раз заканчивала это маленькое чаепитие в своей комнате.

Она указала на стопку бумаг рядом с моей пишущей машинкой. Я застыла на месте, мои глаза расширились.

Нет. Она бы этого не сделала.

Мои конечности оттаяли, и как только у меня появились силы, я бросилась к рукописи и перевернула ее. Конечно же, мне не хватило первых четырех с половиной глав.

Развернувшись на каблуках, я сердито уставилась на нее.

— Ты обокрала меня.

Роза пожала плечами, повторяя движения своего сына. Она вяло моргнула, глядя на меня.

Я собиралась сесть в тюрьму за ее убийство.

— Ты знаешь, что жители Саути делают с теми, кто их грабит? — спросила я с рычанием. — Летят головы.

Я шагнула к ней как раз в тот момент, когда костюм — нет, ее сын, поднялся со стула и встал передо мной. Именно тогда я заметила, что он весь такой мускулистый и довольно приятный на вид.

Но он все еще оставался костюмом.

— Я думаю, что ты великолепно пишешь, — сказал Пол, встав между мной и своей матерью и подняв руки в знак перемирия. Я выстрелила в него лазерными лучами из своих глаз, мысленно обезглавливая его.

— Мне насрать, что ты думаешь, — сказала я, обходя его стороной.

Эта комната в гостинице вот-вот должна была превратиться в место преступления, потому что я собиралась убить его мать.

Пол снова качнулся в мою сторону, останавливая меня улыбкой.

— Нет, я серьезно, — настаивал он. — Ты талантлива.

Очевидно, яблоко от яблони недалеко упало, и он тоже был чокнутым.

— Ты проделал весь этот путь, чтобы сказать мне это? — мои руки лежали на бедрах, пламя моего взгляда горело. Роза — это одно, но мне не нужно было добавлять ее потомство в мою жизнь.

— Хорошо. Прости меня.

Пол похлопал себя по карманам, вытаскивая визитную карточку. Он протянул ее мне с терпением воспитательницы детского сада, у которой на все есть время в мире.

У меня перехватило горло, прежде чем я приняла её, привлекая к себе внимание.

— Пол Сильва, литературный агент, — прочла я, крепче сжимая карточку.

— Я не искал новых авторов для рекламы, но я действительно думаю, что у тебя здесь что-то есть.

Он выудил из внутреннего кармана своего пиджака сложенные листы бумаги, которые Роза выудила из моей комнаты.

— Насколько ты близка к завершению своей рукописи?

Я покачала головой, приближаясь к нему, чтобы вырвать сложенные листы из его рук. Не обращая внимания на то, как у меня скрутило внутренности, я потянулась за украденной собственностью.

— Мне это не интересно, — сказала я, хотя мне было трудно игнорировать щекотку любопытства, которая пробудилась к жизни.

— Puta que pariu, — сказала Роза, упираясь подушечкой стопы в пол, повторяя мою позу.

Я не поняла, что она сказала, но это прозвучало не очень хорошо. Она вздернула подбородок в сторону сына, который выглядел в равной степени удивленным и напуганным тем, что сказала его мать.

Я не имела ни малейшего понятия, о чем она болтала, и мне было все равно. Я хотела, чтобы они оба убрались из моей комнаты. У меня было назначено свидание с шестью упаковками "Пабст Блю".

— Ты немного староват, чтобы работать тенью за своей мамой, тебе не кажется?

— Ты забавная, — Пол одарил меня еще одной добродушной улыбкой, которая, как я поняла, была его попыткой успокоить меня. — Приятно видеть, что она отражает твой почерк. Это большая редкость.

Я закатила глаза.

— Отлично. Мне все равно. Мне просто нужно было продолжать пренебрегать по умолчанию, чтобы они оба ушли.

— Примерно в пяти минутах отсюда есть бар. Я бы с удовольствием обсудил с тобой эту возможность.

— Мне это неинтересно, — слабо повторила я.

Затем Роза, такая жизнерадостная малышка, какой она и была, выскочила из-за него и шлепнула меня по заднице открытой ладонью.

— Теймоза! — взвизгнула она.

Я успокаивающе прижала ладонь к тому месту, куда приземлилась ее рука, увернувшись, когда она двинулась, чтобы ударить меня снова.

Она только что ударила меня в последний раз.

— Послушай, леди, — мой голос был низким и угрожающим. — Я собираюсь сказать тебе это только еще раз. Последняя девка, которая регулярно била меня, в конце концов добилась своего. Я не хочу сделать то же самое с тобой, — предупредила я, мой акцент был необычно сильным даже для моих собственных ушей.

Когда я нервничала, это всегда звучало тяжелее, и сейчас я чувствовала то же самое. Я потела ведрами из мест, о которых и не подозревала, что могу потеть.

— Так это из-за тебя? — спросил Пол. Я ответила резким взглядом. Его глаза округлились, челюсть отвисла. — Мэрайя, она твой авторский суррогат?

Мэрайя — это имя, которое я выбрала на главную роль в своей книге. Я вычитала его в какой-то газетенке в холле гостиницы. За ним не было никакого смысла. Никакой сентиментальной ценности.

Это было просто название, своего рода заполнитель, потому что у меня не было намерения публиковать его, не говоря уже о том, чтобы позволить кому-либо еще прочитать его.

Мои плечи напряжены, подбородок вздернут.

— Автор — это не то слово, которое я бы использовала, чтобы описать себя, но я уверена.

— Это будет достаточно скоро, — заверил он с еще одной лаконичной улыбкой, которая легко склонилась вправо.

— Иди, — сказала Роза, схватив меня за запястье и потянув к двери. — Ты говоришь, ты подписываешь, ты зарабатываешь деньги.

— Я не...

Роза остановила меня, выставив палец перед моим лицом, как оружие.

На этом разговор был окончен.

— Я думаю, ты иллюстрируешь ту сторону Южного Бостона, которая в первую очередь исследуется с точки зрения мафии или мужчин.

Пол говорил руками, совсем как его мать. Я предполагала, что он в конце концов исчерпал бы себя своим уровнем оживления, но, казалось, он становился все более страстным по мере продолжения нашей встречи.

— Вступление Джона в четвертой главе было впечатляющим, — продолжил он. — Для мужчины необычно занимать позицию второго пилота в истории такого рода, но я думаю, что это придает произведению неизведанную силу духа, редко встречающуюся в этом жанре. Мэрайя — не девица в беде, и ясно, что Джон наделяет ее уязвимостью, с которой она борется.

Я уставилась в золотисто-янтарный цвет своей пинты, слушая, как он говорит.

— Он тоже основан на ком-то? — поинтересовался он.

Я прочистила горло, поднося кружку к губам и отпивая четверть.

— Слегка.

— По подобию или...?

Я небрежно пожала плечами в ответ. Действительно ли это имело значение сейчас?

— И это было бы очевидно для отдельного человека?

Это потребовало бы от человека осознания того, что я действительно чувствовала к нему, так что нет. Я покачала головой, что с таким же успехом могло означать, что чирлидерша говорит Полу "Надежда", потому что он одарил меня еще одной из тех мегаваттных ухмылок, которые вскоре стоили мне сетчатки.

Я посмотрела на контракт, который лежал посередине стола между нами, стараясь контролировать выражение своего лица.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Я взболтала содержимое своего бокала, наблюдая, как Пол наклонился вперед, чтобы сделать глоток коктейля.

Он расслабил губы на соломинке и откинулся на спинку сиденья.

— Дерзай.

Он бросил свой пиджак на спинку стула, рукава его накрахмаленной рубашки теперь были закатаны до локтя.

— Почему ты пытаешься подписать со мной контракт?

— Ты талантливый писатель. Я имел в виду то, что сказал. Думаю, у тебя есть то, что нужно рынку.

Я не пыталась быть угрюмой, но мое воспитание не позволяло мне доверять людям, склонным к экспансивным и сентиментальным проявлениям.

— В чем настоящая причина?

Я старалась перекричать шум, заполнивший бар. Его бровь поползла вверх, губы сжались в тонкую линию.

— Я имею в виду, у тебя же не вошло в привычку ехать почти в трех часах езды от своего уютного дома в Лос-Анджелесе только потому, что так велит твоя мама, верно?

— Я живу в Малибу.

Он мог бы жить на Марсе, и для меня это не имело бы ни черта общего.

— Как скажешь, Пол. Дело не в этом, — сказала я, чувствуя, как на меня накатывает апатия.

— Тогда в чем смысл, Ракель?

Он наклонил голову, глядя на меня круглыми карими глазами, полными любопытства. Был какой-то диссонанс между тем, как он говорил, и его манерами. Я подозревала, что он хотел подчеркнуть мое безразличие в своем тоне, но он не смог сдержать волнения, написанного на его лице.

— Дело в том, что это слишком удобно.

Я оторвала салфетку от дозатора, демонстративно оторвав края.

— Что ты получаешь, представляя меня?

— Двадцать процентов от того, что ты зарабатываешь.

Я откинулась на спинку сиденья, моя голова откинулась назад.

— Ты что, с ума сошел? — выпалила я.

— Стандартная ставка в этом бизнесе.

Он показал, как складывает пальцы домиком.

Чушь собачья. За кого он меня принимал? Я попала на семинар в BU, и, возможно, за десять лет многое изменилось, но я поняла основу того, как работал этот период переговоров.

— Десять процентов.

Он закинул руку на спинку стула, другой рукой играя с кончиком галстука.

— Пятнадцать процентов.

— Десять процентов.

Коренные зубы Пола сжались, его нога беспокойно высунулась из-под барного столика.

— Двенадцать процентов и дополнительные права.

Я выдержала его взгляд, сохраняя невозмутимое выражение лица. Я не сдвинулась с места. Если бы он не дал мне прямого ответа, зачем он это делает, это дорого обошлось бы ему — и его матери.

— Десять процентов плюс дополнительные права на иностранные переводы и первую и вторую серии.

— Десять процентов и дополнительные права на все материалы в разных форматах, — возразил он.

— Нет, — сказала я, складывая руки перед собой. — Десять процентов, никаких дополнительных прав и условие о расторжении контракта на один год.

Сердитый взгляд, который он бросил в мою сторону, сказал мне, что он пошел на это, ожидая увидеть сердитую, хотя и невежественную дуру. Я не была наивна.

Я никогда больше не буду такой.

— Ты самоуверенная маленькая засранка, — он откинул голову назад и хрипло рассмеялся. — Неудивительно, что ты нравишься моей матери. Ты играешь жестко.

— Твой ход, костюм.

Я приподняла бровь, приветствуя его своим бокалом, прежде чем сделать еще глоток, самодовольно причмокивая губами, хотя в животе у меня все скрутило. Был ли я идиоткой, что так сильно раскачивала эту лодку? Это была возможность, о которой я всегда мечтал. а… и если я ее упущу, я могу пожалеть об этом.

Когда он ответил не сразу, беспокойство захлестнуло меня. Я все испортила, не так ли?

Пол выдохнул, подавшись вперед на своем стуле. Он забарабанил пальцами по столешнице, его темные глаза изучали мои, как будто он мог точно определить мой блеф. Я приветствовала его с невозмутимостью, сравнимой с самой Матерью Терезой.

— Двенадцать процентов, никаких дополнительных прав, условие о расторжении на три года.

Я сморщила нос.

— Ты ненавидишь цифру десять или что-то в этом роде?

— Нет, я ненавижу вести переговоры с женщинами, которые осознают, что держат меня за яйца.

Я ухмыльнулась.

— А мне нравится?

— Я не думал, что в Бостоне разводят единорогов.

Кулак Пола сжался, и он впился в него зубами, его глаза закатились обратно в глазницы.

— Всегда думал, что такие, как ты, — большая редкость. Симпатичная, порочная и чертовски умная.

Его использование слова — порочная и попытка подражать моему акценту были почти оскорбительными, но я бы избавила его от закатывания глаз, если бы он согласился на мои условия.

В том, как он это сказал, было что-то непристойное, и меня пронзило чувство дискомфорта, когда кто-то открыл дверь бара, впуская легкий солоноватый воздух.

— Если бы я не знала тебя лучше, то подумала бы, что ты флиртуешь со мной.

Пол застенчиво улыбнулся, размешивая напиток зонтиком от своей "пина-колады". Он сделал глоток, лучи заходящего солнца из окна упали на его темные глаза.

— Я флиртую с тобой, — его улыбка была медленной и очаровательной. У меня внутри все сжалось от страха. — И я с радостью снимаю свою деловую шляпу в пользу веселого вечера, если тебе интересно.

— Мне не интересно.

Я крепко сжала руки, моя челюсть превратилась в гранит, беспокойство поползло вверх и вниз по позвоночнику. Я даже представить себе не могла, что такое возможно. Я и близко не была готова к этому, и, честно говоря, не был уверена, что когда-нибудь буду.

— И если заставить меня лечь на спину зависит от того, подпишешь ли ты со мной контракт, тогда ты быстро окажешь мне услугу, вернувшись в свою машину, трахнешь руку и сразу же уедешь к чертовой матери.

Пол моргнул, глядя на меня, шок отразился на его лице. Затем он разразился громким взрывом смеха, привлекая к себе внимание, его плечи затряслись.

Что в этом было такого смешного?

Мои щеки вспыхнули, от стыда из-за нежелательного внимания со стороны других посетителей мне стало не по себе.

Он провел рукой под глазами, качая головой.

— Моя мать была права; ты пикантная малышка.

Мои глаза сузились в его направлении, тупые кончики ногтей впились в костяшки пальцев.

— Я хочу представлять тебя, Ракель. Независимо от, — он помахал рукой перед своим лицом, — моих плотских интересов, так что вот что мы сделаем.

Он вытащил ручку Mont Blanc из кармана своего пиджака.

Пол куриными каракулями нацарапал на бумаге "пересмотренные переговоры".

— Десять процентов, взаимовыгодный и согласованный список дополнительных прав и условие о расторжении контракта на два года.

Он бросил на меня пристальный взгляд, наклоняясь вперед над столом.

— Мы договорились?

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, мой взгляд скользил по пересмотренным переговорам.

— На что была заключена твоя последняя сделка?

— Аванс? — спросил он. — Около пятнадцати.

— Сотен?

Это было ненамного больше, чем у меня было в сейфе в мотеле.

— Пятнадцать тысяч, — поправил он, закрывая ручку колпачком.

Я присвистнула про себя, прикидывая в уме. Он ушел бы с чуть более чем двумя тысячами из этой суммы, если бы это была сделка, которую он заключил для моей книги.

— Ну же, Ракель. Отдай мне должное.

Я хмуро посмотрела на него, ерзая на своем стуле.

— Если твоей книгой заинтересуются СМИ, я уверен, что смогу выжать из кого-нибудь больше, — заверил он, ловко взмахнув рукой, как будто в этом не было ничего особенного.

Но для меня это было огромное дело. Речь шла о моей книге. Моей книге. Эта мечта была тем, что так долго поддерживало меня. Это заставляло меня чувствовать голод, а затем приковывало к старым привычкам, окружало призраками из моего прошлого и тенями того, кем я была. Я провела большую часть своей бодрствующей жизни, фантазируя об этом; я просто никогда не думала, что после всего случившегося у меня когда-нибудь появится такая возможность.

Теперь он мог бы стать моим.

И мне некому было рассказать. Не с кем было отпраздновать этот маленький подвиг, потому что я была одна. Каждый выбор, который я делала до сих пор, решал мою судьбу. Я выбрала это. Так почему же сожаление и тоска стучались в мою дверь? Почему лицо Шона мелькало за моими веками каждый раз, когда я моргала?

Мой желудок сжался, глубокая и гулкая боль образовалась низко под грудной клеткой.

Мне все еще было не совсем ясно, почему Пол рисковал с таким неизвестным писателем, как я, но я подозревала, что это как-то связано с его мамой. Я не хотела подпитывать свои подозрения, потому что был небольшой шанс, что он действительно искренне верил в то, что я пишу, и, возможно, увидев меня во плоти, остальные части встали на свои места.

В любом случае, я должна была отдать ему должное; он пришел подготовленным. Как будто он был уверен, что я не смогу ему отказать.

Пол достал из кармана свой iPhone и сделал несколько снимков того, что написал, прежде чем отправить контракт дальше.

— Возьми это с собой, прочти и думай об этом в течение следующих нескольких дней. Я буду на связи.

Действительно ли мне нужно было думать об этом? Спустя столько времени моя мечта была в пределах досягаемости. Все, что мне нужно было сделать, это протянуть руку и ухватиться за нее. Я могла бы получить то, чего всегда хотела, о чем всегда мечтала. Этот момент аннулировал все те письма с отказами, уменьшил бремя моего комплекса неполноценности, связанного с моей первой рукописью.

Может быть, мечты, воплощающиеся в жизнь, существуют не только в состоянии сна. Может быть, они могли происходить и тогда, когда я бодрствовал.

Даже если это означало, что я делала это в одиночку.

Я жестом попросила ручку Пола. Его рот скривился в кривой ухмылке, когда он протянул ручку мне, наблюдая, как я вычеркнула предыдущие условия и нацарапала свои инициалы рядом с его исправленными.

— Я согласна с этим, ни больше, ни меньше. Пришли мне исправленную чистую копию контракта, и мы заключим сделку.

В глубине души меня возмущало, что все, чего я хотела, — это рассказать Шону.

Нетерпеливая нога Пола отскочила от пола и выдернула меня из темной части моих мыслей, прежде чем печаль воспользовалась шансом пустить новые корни.

Вернув контракт к себе, он протянул руку, пальцы его танцевали. Взяв мою ладонь в свою, он крепко пожал меня.

— Не уверен, кто этот бедный ублюдок, который тебя облапошил, но я рад, что он это сделал. Мы с тобой заработаем кучу денег, если все пойдет так, как я хочу.

Его слова были как удар под дых. Мое сердце упало, но я сохранила улыбку на лице. Чувство было банальным. Не было смысла переживать это снова и снова.

У нас с Шоном все было кончено. Было бессмысленно держать себя в подвешенном состоянии в этом постоянном вихре агонии, который напоминал мне, что все это было ложью.

Наши действия обрекли нас на гибель с самого начала. Напоминание об этом было для меня таким же реальным, как биение пульса во мне, пиво в моем животе и чернила на засохшем контракте, который я только что подписала. Тот, который, я надеюсь, приведет к карьере, которую я себе представляла много лет назад.

Если я собиралась побыть одна, я хотела чтобы это что-то значило. Я хотела, чтобы это невыразимое одиночество что-то значило. Вложить всю эту боль и потерю любви во что-то значимое.

Теперь я могла обрести еще одну вещь, которой у меня никогда раньше не было.

Возродившаяся надежда.

Мы с Полом заказали еще по порции напитков, на этот раз праздничных. Когда официантка вернулась к нашему столику, мы чокнулись бокалами в тосте.

Я уже собиралась опрокинуть пиво в глотку, когда он остановил меня.

— И последнее.

Он смотрел на меня с таким любопытством, что на мгновение они почти напомнили мне глаза Шона, пока я не моргнула, чтобы снова сфокусировать взгляд.

Держа бокал поднесенным к губам, я перевела взгляд на него.

— Что?

— Как называется твоя книга?

Ставя стакан обратно на стол, я поймала большим пальцем каплю конденсата, стекающую по моему стакану.

— Пробуждение, — сказала я сквозь шум бара, прогоняя застрявший в горле комок. — Она называется Пробуждение.

^Июль

Говорят, время летит незаметно, когда тебе весело, но мне было не весело. Уровень стресса, который я испытывал, должно быть, был сравним с пропущенными месячными, если бы у меня физически могла начаться менструация. Я почти выбежал из мэрии, рявкая "спасибо" через плечо и чуть не затоптав двух городских рабочих на обратном пути к своей машине, мои шины завизжали, когда я вырулил с парковки, на которой я был.

Я опоздал.

Я чертовски невероятно опоздал.

Что было странно слышать, учитывая, что этот ребенок пересидел на две недели.

Это было не то же самое, что планировать замену масла, вовремя приходить в банк для оформления кредита или следить за тем, чтобы успеть в ресторан до того, как приедет газовщик для установки коммерческих плит.

Дети непредсказуемы. Они маршировали в такт собственному барабану и им было наплевать на ваши сроки или повестку дня. Они приходили, когда были чертовски хорошо готовы, и ни минутой раньше.

И вот Малыш Паттерсон был готов.

Благодарность захлестнула меня, когда я подкатил Wrangler к месту парковки для посетителей больницы Чарльтон. По общему признанию, для меня стало неожиданностью, что Пенелопа захотела рожать в Фолл-Ривер, а не в одной из самых мягких и продвинутых с медицинской точки зрения больниц города. Жизнь в маленьком городе вполне устраивала ее, и она не упускала ни одной из тех роскошей, которыми ее снабдил Бостон.

Она сморщила носик, когда родители предложили ей тоже рожать в Коннектикуте.

Я намеревался быть здесь два часа назад, но обнаружил, что меня задерживает гора бумаг, требующих моей подписи. Мое сведенное судорогой запястье пульсировало напоминанием. Сегодня я нацарапал свою подпись достаточно много раз; я был уверен, что между городом Фолл-Ривер и Банком Америки они владели правами на оба моих яичка и имели долговое обязательство на моего первенца.

Когда и произошло бы последнее.

Я перестал мечтать о мире, где такая возможность существовала, несколько месяцев назад.

За то время, пока я подписывал документ за документом, Дуги звонил мне тринадцать раз, шесть из которых закончились голосовыми сообщениями с ругательствами, которые я пропустил по дороге в больницу, и двадцатью пятью текстовыми сообщениями, в которых дословно и очень наглядно рассказывалось о том, что происходило с влагалищем Пенелопы.

Или, во всяком случае, произойдет.

Я сделал ставку на то, что мне надерут задницу, как только я туда доберусь. Я чувствовал его приближение, как человек с артритом суставов может предсказать дождь.

Мои пальцы принялись расстегивать пуговицы на манжетах моей белой рубашки, без особого изящества перекатывая их. Я ослабил галстук на шее и положил его на пассажирское сиденье. Опустив солнцезащитный козырек, чтобы взглянуть в зеркало, я окинул себя беглым взглядом.

Ладно, значит, я не выглядел полным дерьмом; на самом деле, я выглядел получеловеком. Через четыре месяца я был в достаточно стабильном положении, чтобы сообщить, что перестал выглядеть недосыпающим зомби.

Я выглядел почти нормально, и в дальнейшем я использую этот термин в широком смысле. Нормальный подходил для внешнего вида. Я не был уверен, что в этом слове было достаточно глубины, чтобы передать то, что происходило внутри. По крайней мере, пока это чувство было терпимым.

Я мог сойти за функционального гражданина, вносящего свой вклад в жизнь общества, и у меня были все намерения попытаться сохранить некое подобие нормальности даже после того, как я покинул это монолитное и древнее здание, в котором жили мой лучший друг и его невеста.

Честно говоря, затяжное одиночество, которое осталось после того, что произошло, присутствовало всегда, как фоновая музыка, когда вы разговариваете с финансовым учреждением. Бывали дни, когда элементарные вещи, такие как вставание с постели, давались с трудом. Я научился договариваться сам с собой, переставлять ноги и привык к концепции отстранения от своего собственного внутреннего дискурса. Я вырвал страницу из маминой книги — в некотором смысле я был в трауре — и погрузился в новые дела, новые проекты, новые надежды.

Новые мечты.

Но никогда с новыми людьми, несмотря на благонамеренное предположение Дуги о том, что — Лучший способ забыть кого-то — это оказаться под кем-то.

Это дерьмо могло бы сработать со всеми другими женщинами, которые приходили и уходили в моей жизни, но не с ней. Я бы не стал сводить ее к партнерше в постели или бывшей девушке-рокерше.

Она была этим для меня. Или, по крайней мере, я думал, что она будет такой.

Пытаться забыть ее, отведав все, что можно съесть на буфете с кисками, было бы медитативной работой, но после этого я бы чувствовал себя дерьмово. Даже если бы это было легко, ее след в моей жизни был не просто поверхностной ссадиной, которая со временем заживет. Уходя, она с таким же успехом могла прихватить с собой конечность. Я не хотел ложиться под кого-то только ради того, чтобы сказать это. Я даже не знал, хочу ли я просто — забыть ее.

Пока я не был готов к мысли о том, что найду нового партнера в постели или, что еще хуже, снова начну встречаться, у меня были преданные отношения со своей рукой и склонностью к плохому порно. Трина была права — доставщику и одинокой домохозяйке троп было, ну, скажем, тысяча девятьсот девяносто пять.

Опустив козырек, я открыл дверцу машины, после того как выбрался наружу, толкнул ее коленом и побрел ко входу в больницу. Изнуряющее июльское солнце оставило капельки пота на моем позвоночнике, яркий шар света висел высоко в небе. Воздух был тяжелым от влажности, теплый ветерок щекотал закатанные края моих рукавов, пока мои обтянутые джинсами ноги сокращали расстояние, отделявшее меня от моей будущей новорожденной племянницы.

Медсестра за стойкой направила меня в родильное отделение, и, засунув руки в карманы джинсов, я последовал указателям и поднялся на лифте.

Выйдя, я услышал знакомую ирландскую мелодию мамы Дуги в тихой палате.

— Это просто чудесно, дорогая. И у вас есть дата релиза?

Было загадкой, с кем она разговаривала, но кто бы это ни был, они не могли тягаться с громкостью миссис Паттерсон. Я сомневался, что это были родители Пенелопы; они вернутся с Каймановых островов только через два дня. Кто взял отпуск прямо перед датой родов своей дочери? Напыщенные придурки.

— Правда? Это занимает так много времени? — воскликнула миссис Паттерсон. — Никогда бы не подумала.

Я не мог представить, о чем она говорит, но загадка разрешилась сама собой, как только я завернул за угол.

Вы когда-нибудь раньше видели привидение? Потому что теперь я могу определенно сказать, что видел. Они не похожи на прозрачные фигурки или на хорошие мамины простыни, в которых ты вырезаешь дырочки для костюма на Хэллоуин.

Нет, они ростом около пяти футов пяти дюймов, с очаровательными карими глазами и губами, на вкус напоминающими опустошение и разбитое сердце — две вещи, которые должны были отпугнуть меня с самого начала, но просто продолжали звать меня к большему, сродни зависимости, которую я не мог контролировать.

Даже после того, как я прошел детоксикацию, призраки выглядели хорошо.

Слишком хорошо, честно говоря. И это на мгновение высосало из меня жизнь.

Единственным спасением было то, что я понял, что моя реакция не была односторонней.

Ракель посмотрела на меня так, словно у нее перехватило дыхание. Выражение ее лица было ошеломленным, рот приоткрыт, как будто она была на середине предложения миссис Паттерсон, прежде чем ее синапсы дали осечку и все когнитивные функции покинули ее. Ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки пальцев напряглись.

Примерно через секунду она поднялась на ноги. Ее темные волосы отросли ниже плеч, концы завивались внутрь, как будто она нарочно уложила их таким образом. С тех пор, как я видел ее в последний раз, она отрастила длинную челку, уложенную в тонкую бахрому, которая выглядела на ней как аксессуар. Ее облегающая черная рубашка длиной три четверти с открытыми плечами привлекла мое внимание к ее обнаженному животу, а джинсы были стянуты на тонкой талии черным плетеным поясом.

Она выглядела так, как только могла выглядеть мечта калифорнийского мокрого подростка.

Пока она не открыла рот и не лишила меня способности дышать, даже не пытаясь.

— Привет, Шон.

Как два слова могут звучать так исконно по-бостонски? Что я говорил о том, что снова чувствую себя полунормальным? Правильно, что я использую этот термин в широком смысле.

Мне потребовалось две попытки, прежде чем я смог произнести приветствие.

— Привет.

Я был рад, что это получилось медным, как баритон, а не писклявым, как я опасался, когда неизбежно произойдет это воссоединение. Я знал, что это произойдет; Пенелопа и Дуги предупреждали меня об этом неделями, по мере того как приближалась дата родов Пенелопы.

Почему бы Ракель не быть здесь? Она была лучшей подругой Пенелопы; она стала доверенным лицом Дуги, когда ему требовалось женское мнение. Она собиралась стать крестной их ребенка, как и я. Мы были в этом вместе всю... ну, жизнь.

Честно говоря, я обманул себя, поверив, что ребенок приносит мне пользу, побывав в утопии матки еще немного, чтобы я мог еще немного выправить неровности в своем дерьме. Теперь, когда Ракель была передо мной, когда я мог видеть ее во плоти после стольких ночей, когда она существовала только в фантазиях моих снов, я понял, что это не имело ни малейшего значения. Перегибы всегда будут существовать, как морщины, которые не пропускают пар от утюга для одежды. Я мог бы двигать им взад-вперед до тех пор, пока моя рука не грозила оторваться, но это было бы бесполезно.

Невозможно было вычеркнуть из памяти то, как она продолжала притягивать меня к себе, даже не пытаясь. Один мимолетный взгляд на нее, и я почти почувствовал, что вернулся к тому, с чего начал.

Но именно напоминание о том, что мои чувства были безответны, заставило мои внутренности скрутиться, а пульс бесконтрольно забиться. Я обнаружил потертость, которая тянулась вдоль оранжево-коричневого пола, мои глаза скользнули по ней, мне нужно было чем-то заняться, а не пялиться на нее, как влюбленному идиоту.

Внутренний излом и Ракель оба были здесь, чтобы остаться.

— Не стой просто так, Шон, ради всего святого, — пропищала миссис Паттерсон, пронзив меня суровым взглядом.

Моя мама не оказала мне никакой услуги, поделившись подробностями моего разрыва с Ракель со старой доброй Эйлин. Она изливала их так, словно Эйлин была священником за ширмой в кабинке исповедальни.

— Обними девушку и поздравь ее.

— В этом нет необходимости, — сказала Ракель, протягивая ладонь, как хлипкий знак "Стоп", предназначенный для того, чтобы остановить меня. Она обращалась к миссис Паттерсон, но, говоря это, смотрела на меня.

Осторожно отступив назад, она опустился на стул, не сводя с меня проницательного взгляда, как будто не верил, что я не стащу ее со стула и не прижму к себе. Она не доверяла мне прикасаться к ней, и с учетом того, что мое сердце угрожало вырваться из груди, я не винил ее.

Я потерял ее доверие давным-давно, и, казалось, когда я прикасался к ней, всегда случались плохие вещи.

Я прочистил горло, ерзая на месте. Как минимум, мне нужно было попробовать поиграть в светскую беседу. Покачивая челюстью из стороны в сторону, я постарался на славу.

— С чем именно я тебя поздравляю?

Когда Ракель не ответила, вмешалась миссис Паттерсон.

— Ну, — начала она, поднимаясь на ноги.

Бездонные зеленые глаза Дуги унаследовал от матери. Они мерцали в свете флуоресцентного освещения. Что-то искривило ее губы в постоянной ухмылке, как будто она пребывала в состоянии, подобном Нирване, когда она знает что-то раньше всех остальных.

— Ракель только что сказала мне, что ее книга была продана... — она взглянула на Ракель для ясности. — Напомни, кто, ты сказала, это был, дорогая? Фламинго?

Взгляд Ракель был направлен вниз, на носки своих ботинок, как будто это была самая интересная вещь, которую она видела за последние годы. Ее щеки стали пунцовыми, пальцы сжались в кулаки на обтянутых джинсовой тканью бедрах.

— Пингвин Рэндом Хаус, — пробормотала она.

В груди у меня потеплело от гордости. Она сделала это. Я всегда знал, что она сможет. Мои руки дернулись по бокам, меня затопило отчаянное желание обнять ее. Она заслужила это. Она была талантлива, слишком талантлива, чтобы все эти годы работать в Адвокате. Я вспомнил ее прежний стиль письма в колледже, когда было очевидно, что она все еще верит в мечты.

И я чертовски надеялся, что это достижение возродит в ней надежду и веру в бесконечные возможности жизни.

Даже если бы я не был одним из них.

Щелчок пальцев миссис Паттерсон вернул меня из раздумий.

— Ах, да, именно так. Пингвин. Такие чудесные новости.

Ракель обхватила ногами ножки стула, ее туловище беспокойно ерзало на сиденье.

Да, нас таких двое, милая.

Таким было и мое представление об аде. Население — ты и я.

— А у тебя? — миссис Паттерсон посмотрела на меня сквозь свои бифокальные очки, снова прерывая мой внутренний монолог. — Как идут дела в ресторане?

Мне пришлось сдержаться, чтобы не улыбнуться. Я законно гордился тем, во что превращалась Конни — имя моей мамы, переведенное на английский язык. В тот день, когда мои сестры подарили мне набор ножей, я пришел домой и сразу же заставил их взяться за работу. Я взял эти ножи как знак от моего отца, его разрешения и благословения, что отпускать все нормально... что это могло бы снова стать моей целью, если бы я этого захотел. И я этого хотел. Мне нужно было чем-то увлечься, а не бесконечной бездной моих мрачных мыслей. Занимаясь кулинарией, я мог направить всю свою энергию и сердце на создание блюд, которые питали мою душу надеждой, необходимой мне, чтобы попытаться двигаться дальше по жизни.

Я вернулся к основам. Я не вернулся в институт, но стряхнул пыль с поварского халата. Он был тугим в плечах и бицепсах, и когда мама распустила швы, а ткань все еще недостаточно прогибалась, я купил себе новый. Тогда я был худее, у меня не было мускулов от строительных работ, с которыми можно было бороться. Всякий раз, когда я не работал над отделкой дома Heritage Park, я был на своей кухне, заново знакомясь с пространством, которое когда-то вызывало у меня такой трепет.

Было что-то медитативное и успокаивающее в том, чтобы находиться в комнате, которая больше не вызывала у меня мучительного беспокойства при мысли о приготовлении пищи. Это была экспозиционная терапия наилучшим из возможных способов, потому что я мог вывести свой страх на молекулярный уровень и понять его. Не то чтобы я боялся кухни или готовки, я просто боялся, что, отдаваясь тому, чего я хотел, я повернусь спиной к людям, которые нуждались во мне.

Но я забыл, что я тоже нуждался в себе.

На той кухне я был невесом. Мне не нужно было думать. Я мог потеряться в повторении, в сердце и душе еды. Я мог простить себя за то, что я сделал, за то, что я сказал. Это вдохновило меня, подпитало меня, снова дало мне новую цель.

Весь апрель я воссоздавал рецепты, которым научился в институте, добавляя свои изюминки, но к маю обнаружил, что продолжаю возвращаться к своим истокам, пробуя свои силы в рецептах, которые любил с детства.

Наступил июнь, и я знал, чего я хочу, что нужно было сделать для себя. Я хотел открыть свое собственное заведение, точно так же, как я всегда мечтал, точно так же, как мой отец всегда видел, как я это делаю.

Но какое заведение я хотел открыть? После стольких лет работы с недвижимостью я понял, что Фолл-Ривер не нужен еще один португальский ресторан на Коламбиа-стрит. У нас их были десятки, и я бы чувствовал себя незваным гостем.

Но чего не было в Фолл-Ривер, так это чего-то уникального, чего не было по рецептам бабушки и что не продавалось в каждой португальской пекарне, как коробка с пастис де ната.

Городу, который помог мне стать тем человеком, которым я стал сегодня, требовалось что-нибудь сладкое, что могло быть пикантным и напоминать о моем детстве, если приложить немного творчества.

Именно из этой идеи родилась концепция ресторана с витриной, в котором подавали маласаду во всех формах. Мама сначала подумала, что я шучу, когда я подкинул ей эту идею. Она запустила руки в волосы, когда я предположил, что хочу использовать маласаду в качестве основы для сэндвичей.

— Ты сумасшедший, — сказала она мне.

Может, я и был сумасшедшим, но не настолько, чтобы она не помогла мне.

Когда меня не было на стройке, я был с мамой, разбирал ее рецепт или изучал способы приготовления маласады в других уголках мира, к ее большому огорчению.

Мы изо дня в день работали над совершенствованием того, что должно было стать рецептом маласады Конни. Я пробовал разные времена расстойки теста, разные стили и итерации при раскатке и придании формы. Традиционно широкие и тонкие, как в Сан-Мигеле, и мягкие, как на Гавайях.

Прошло шесть недель, прежде чем мы нашли промежуточное звено. Что-то исконно португальское и традиционное с хрустящей тонкой оболочкой, но в равной степени полинезийское с пышной и воздушной серединкой, что делало его идеальным в качестве сэндвича.

Конни предлагала именно это.

У мамы чуть удар не случился, когда я начал резать их пополам и начинять начинкой — она решила, что я пошутил насчет бутерброда, но это было не так. Мы все еще планировали подавать стандартную маласаду такой, какой ее знал мир — вкусную, обжаренную во фритюре, простую, посыпанную сверху белым сахаром, но мне понравился элемент неожиданности в варианте с сэндвичем.

Мы составили постное меню, но в нем нашлось что-то для каждого. Были варианты сэндвичей на завтрак с нежирным яйцом, беконом и авокадо в середине, а также дань уважения обедам из моей юности с молотым чурисо. Сладость сахара и корицы прекрасно сочеталась с мягким жаром и дымностью колбасы.

Я протестировал почти все варианты и идеи на ребятах с сайта, а также на Трине. Вы не найдете честности более жестокой, чем та, которую навязывают капризные строители.

Они были хитом, и мне нужен был последний рывок, чтобы совершить прыжок.

Единственное, что все еще сдерживало меня — это я сам. Я больше не хотел так поступать с собой. Я понял, что, несмотря на то, как сильно я любил Ракель, я не смог полюбить себя. Я упустил из виду то, что было важно, лишил себя, потому что думал, что именно этого хотела бы от меня моя семья и покойный отец.

Я так сильно хотел быть правым в том, чтобы поступать правильно, что не смог осознать, что это было неправильно с самого начала.

Когда Ливи вернулась домой в конце первого года обучения, я собрал своих сестер и маму вместе. Я был честен с ними, наверное, впервые.

Я не был счастлив, занимаясь тем, что делал, и не был счастлив уже долгое время.

Мой разрыв с Ракель был похож на пресловутый пластырь, который срывают. Разоблачение этой гноящейся раны таким образом, который я не мог игнорировать, стало переломным моментом, в котором мне нужно было провести жесткий разговор с самим собой и своей семьей.

Пребывание с Ракель, пусть и на короткое время, сделало меня счастливым, но ее отсутствие заставило меня осознать то, что я все это время отрицал. Пока я не смогу обрести внутреннее счастье, пока я не буду делать все только для себя, пока я не научусь любить себя… Я никогда не смогу любить ее так, как она того заслуживает.

Я думаю, Ракель понимала это лучше, чем кто-либо другой. Она тоже сделала то, что пугало ее больше всего. Она должна была заново открыть для себя, кто она такая, и научиться любить себя так, как никто другой не смог бы.

Еще раз, о чем был вопрос? Ах да.

— Как идут дела в ресторане?

Выдавив короткую улыбку, я, наконец, предложил миссис Паттерсон ответ.

— Медленно и уверенно.

Я не смотрел на нее, когда говорил это. Ракель, которая избегала меня, как будто это была ее работа на полный рабочий день, приводила меня в восторг.

— Было бы неплохо открыться через восемь недель.

Миссис Паттерсон, ухмыляясь, сложила руки.

— Вы закажете мне столик на премьеру, не так ли?

"У Конни" было не из тех заведений, где нужно бронировать столик заранее, но я позволил ей насладиться моментом. Это было ближе к ресторану на вынос, где было всего несколько столиков для тех, кто искал в городе вариант быстрого обеда.

— Я и не мечтал об ином, миссис, — я мог бы отодвинуть для нее столик и выложить пару долларов, чтобы она получила табличку Зарезервировано.

Миссис Паттерсон поднялась на ноги, ее грудь раздувалась от гордости.

— Это мой мальчик, — заявила она.

Я наклонился вперед, зная, чего она хочет. Конечно же, она одобрительно похлопала меня по обеим щекам.

— Я пойду в кафетерий, чтобы выпить кофе, раз уж мы этим занимаемся какое-то время, — хихикнула она, покачав головой. — Бедная Пенелопа. Этот ребенок собирается проделать с ней номер. Напоминает мне моего Дуги; у этого мальчика была большая голова.

Проворчала она себе под нос, исчезая за углом, из-за которого я пришел.

Черт, вот и ушел наш буфер.

Я демонстративно оставил место, где сидела миссис Паттерсон, свободным, сохраняя между нами достаточное расстояние, когда садился.

Я сдержал свое удивление, когда Ракель заговорила первой.

— Это удивительно, что ты... — она замолчала, теребя цепочку на шее, которая уходила под рубашку. —...что ты открываешь заведение, — закончила она шепотом.

— Ага, — металлически протянул я, уставившись на закрытую дверь. — Поздравляю с контрактом на книгу, это здорово.

— Спасибо.

Она заправила волосы за ухо, обнажив крошечные шпильки, усеивающие мочку, и их блеск отразился в отвратительном галогенном дорожном освещении над нами. Я насчитал трех, не считая кольца в ее хряще.

Они были новыми.

Мы снова замолчали. Застыв на наших сиденьях, мы оба желали, чтобы дверь Пенелопы открылась или чтобы миссис Паттерсон и ее мотормоут вернулись и заполнили тишину своими мыслями и мнениями. Черт возьми, я был бы рад услышать о фоморианцах прямо сейчас.

Я едва могла выносить космический диссонанс, царивший в коридоре, мои пальцы расстегнули пуговицу на шее, жар разлился по груди. Почему у меня не хватило ума сначала заехать домой, чтобы переодеться? Я терпеть не мог рубашки, и мне предстояло просидеть в одной из них — я взглянул на часы с широким циферблатом на запястье — еще шесть часов, прежде чем закончится время посещений.

День в нашем личном аду обещал быть долгим.

Я от природы была хороша в скрытности. Летал незаметно, не привлекая внимания. Это относилось к восстановлению моей жизни, или, во всяком случае, к попыткам это сделать.

Моя способность оставаться скрытной не поддавалась передаче, когда я обнаружила, что застряла рядом с парнем, чье сердце я разрушила с той же силой, с какой он разбил мое.

Было бы преступлением выглядеть таким собранным, каким он был. Ноги Шона вытянулись перед ним, согнувшись в лодыжках. Белая рубашка на пуговицах, закатанная до локтей, обнажала красивую золотистую кожу его загорелых предплечий, ткань облегала его широкие плечи. Его волосы напомнили мне о том, как они выглядели в день нашей встречи. Подстриженные по бокам, немного длиннее на макушке, они вьются густыми волнами, как будто он часами проводил пальцами по волосам.

Его сжатая челюсть была напряжена, брови сдвинуты, между ними образовалась морщинка, предполагающая глубокую сосредоточенность. Я не хотела вести с ним светскую беседу. Мы были выше этого, но на вопросы, которые я задавала ему о его ресторане, я получала только короткие и откровенные ответы, а те, что я давала ему на его вопросы о моей книге, были такими же краткими.

У нас плохо получалось.

До появления Шона я оказалась загнанной в угол миссис Паттерсон, у которой было много мнений, и она не была заинтересована держать их при себе. Она в полной мере воспользовалась тем, что мы были только вдвоем, чтобы подколоть меня.

Миссис Паттерсон была светлее Дуги, и если бы она не открывала рот, я бы никогда не догадалась об их родстве — хотя я должна была увидеть это в ее глазах, которые были того же оттенка зеленого, что и у Дуги.

На этом сходство не заканчивалось. Она была такой же прямолинейной, как и он.

Что означало, что она не позаботилась о том, чтобы пощадить чувства совершенно незнакомого человека — вашего покорного слуги — когда мы с ней просто играли в игру ожидания.

— Мы с Конни хотим, чтобы вы двое во всем разобрались, — сказала она мне.

В ее интонации ирландской эмигрантки это прозвучало как требование... И что-то подсказывало мне, что так оно и есть.

Я покорно обслужила ее с коротким горьким смешком в моих ушах, но я не могла игнорировать то, как моя кожа загорелась под ее пристальным взглядом.

— Это не так просто, — ответила я.

— Чепуха, девочка, — увещевала она. — Любовь проста. Все усложняет то, чему ты позволяешь встать между ней.

Она взяла мою руку в свою кожистую ладонь, переплела наши пальцы вместе, прежде чем положить сверху другую руку.

— Итак, Шон хороший мальчик, и я понимаю, что он совершил несколько ошибок, но я полагаю, что и ты тоже.

Все, что я могла сделать, это моргнуть, глядя на нее.

— Или тебя причислили к лику святых? — она продолжила. — Мне называть тебя святой Ракель из Южного Бостона?

Я не потрудилась спросить, откуда она знает, откуда я родом. Что-то подсказывало мне, что миссис Паттерсон была общительной и напористой не только по привычке, но и что она действительно знала что-то о каждом.

— Он из замечательной семьи, и он бы хорошо позаботился о тебе.

Напомните, какой это был год? Ах да, две тысячи девятый.

— Я не хочу, чтобы кто-то заботился обо мне, — пробормотала я, засовывая свои скрюченные лодыжки под стул.

Я прекрасно справлялась сам... или, по крайней мере, пыталась. Некоторые дни были тяжелее других. И я подозревала, что это были те дни, о которых она говорила.

— Ты осмелишься выставить старую женщину дурой? — бесцеремонно спросила она, нахмурив брови.

Для протокола, я подумала, что она преувеличивает свой возраст. На вид ей было не больше пятидесяти.

— Нам всем кто-то нужен; мы все хотим чувствовать заботу, — она наклонила голову в мою сторону. — Мы все желаем любви, в этом нет ничего постыдного.

— При всем моем уважении, — начала я, принюхиваясь к стерильности воздуха, — мне кажется, вы слишком упрощаете то, что гораздо сложнее, чем хотите признать вы или миссис Таварес.

И, откровенно говоря, переходит все границы.

— Моя дорогая, — объявила она, отпуская мою руку.

Она откинула голову назад, чтобы оценить меня за бифокальными очками, съехавшими на переносицу ее тощего носа. Тыльная сторона ее пальцев была теплой, когда они убирали волосы с моего лица. Затем, с ловкостью, которая могла бы принадлежать мистеру Мияги из " Карате Кид", она дернула цепочку, висевшую у меня под рубашкой, подняв кольцо Шона, которое я повесила на нее, на уровень ее глаз.

Мой желудок опустился к стойке администратора на первом этаже, мой рот открылся, чтобы возразить, хотя из него не вырвалось ни звука.

Чертова баба, должно быть, была ясновидящей, или могла видеть сквозь одежду, или еще что-нибудь в этом роде.

Узнавание осветилось на ее лице, когда она сосредоточилась на кольце, понимающая улыбка тронула ее губы, когда она провела пальцем по тонким бороздкам и деталям, выгравированным на кольце.

— Конни носила это кольцо больше тридцати лет; я могла бы найти его на дне океана. Она доверила его своему сыну, когда он сказал, что хочет жениться на тебе, а ты отказалась, и все же ты носишь его на шее. Я не считаю себя самой модной женщиной, но я не знаю никого, кто носил бы кольцо того, кого они не любят, на шее, близко к сердцу, не так ли?

У меня отвисла челюсть, лишив дара речи.

Прежде чем заговорить, миссис Паттерсон удовлетворенно вздохнула.

— Кажется, я ничего не слишком упрощаю, — ее глаза блеснули, когда я съежился на своем стуле. — На самом деле, я верю, что это вы двое боретесь с тем, что Бог давно задумал.

Я избавила себя от того, что, вероятно, стало бы неизбежным разговором, если бы я совершила ошибку, сообщив ей, что не верю в ее Бога.

На самом деле я ни во что не верила.

Но будь она проклята, если я не могла отрицать, что дрожь энергии между мной и Шоном больше не существовала. Я чувствовала это прямо сейчас. Это было тяжело, всепоглощающе и необузданно. Нерушимая связь, которая, несмотря на все случившееся, все еще держала меня в своих крепких объятиях. Я не думала, что она когда-нибудь отпустит меня. Это заставило мое сердце учащенно биться, а кровяное давление взлететь до небес. Каждый волосок на моей голове, казалось, остро осознавал, что я никогда не смогу вырваться из его хватки, даже когда он не пытался.

Я хотела быть апатичной, найти ту женщину, которой была почти год назад. Ту, которой ни о чем не заботилось. Однако та женщина умерла. И то, чем я была сейчас, было ощущением беспорядка из безадресных эмоций, которые я хотела подавить, потому что последние делали меня восприимчивой к тому, что мне снова причинят боль.

Я устала от боли, от того, что меня вываляли в грязи, от того, что я доверяла людям только для того, чтобы они предавали меня. Миссис Паттерсон ошибалась; я не была святой. Я знала, что была далека от совершенства, но не знала, как не обращать внимания на то, что он копается в моей истории, чтобы дать ему шанс. Это было манипуляцией, и после всего, через что Кэш и моя мама заставили меня пройти... Того, что они сделали, чтобы держать меня в узде, это было последнее, чего я хотела от Шона. Это чувство было слишком знакомым, и я пообещала себе после того, что случилось с Кэшем, что никогда больше не окажусь в таком положении.

И все же мое сердце болело за высокого мужчину, который сидел рядом со мной. Резкая боль вернула меня в настоящее.

— Мы должны с этим разобраться, — наконец сказала я после того, как миссис Паттерсон не ответила на мой мысленный призыв SOS, откуда бы, черт возьми, она ни забрела.

На то, чтобы выпить кофе, ушло не так уж много времени, и я подозревала, что настоящей причиной ее живописного обхода всего здания, должно быть, было желание убедиться, что я клюнула на просьбу, которую она подбросила мне на коленях всего через десять минут после того, как мы обменялись первыми словами.

Темные глаза Шона были пустыми, когда они остановились на мне, его широкая грудь поднималась и опускалась с медленными, рассчитанными вдохами.

— Разобраться с чем? — спросил он, вырывая меня из задумчивости.

— Как... сосуществовать, — сказала я, вытирая вспотевшие ладони о внутреннюю сторону бедер.

Он изучал меня еще мгновение, прежде чем откинулся на спинку стула, положив руку на разделявшее нас пустое кресло, и спросил:

— Разве мы уже этим не занимаемся?

Я подумала, что он пошутил, но когда на его лице не появилось улыбки, мое сердце упало.

— Я просто хочу, чтобы нам было комфортно друг с другом.

Я приложила ладонь к груди, где под рубашкой снова находилось защищенное кольцо, подальше от посторонних глаз.

Шон отпустил спинку стула, утратив фальшивую уверенность, которую пытался поддерживать.

— Это невозможно, Ракель.

Он теребил золотые звенья своих часов, вероятно, разгоряченный нервами, чтобы занять себя.

— Я разбил твое сердце, а ты разбила мое. Для нас с тобой не будет никакого подобия нормальности или комфорта в платоническом смысле.

— Значит, ты даже не попытаешься? — прошептала я.

По его лицу пробежало облачко печали, прежде чем оно превратилось в эмоцию, с которой я была более чем знакома, — его негодование. Шон провел рукой по волосам, прежде чем уронил ее на колени и покачал головой.

Мой язык скользнул по сухой трещинке на нижней губе, горло сжалось от моего ответа.

— Я понимаю.

Затянувшееся молчание пролилось между нами, как ведро ледяной воды. Я вздрогнула, когда заработал кондиционер, посылая струю холодного воздуха прямо на меня из вентиляционного отверстия надо мной. Кто-то вызвал врача по внутренней связи. Мимо нас шаркали медсестры, их резиновые кроссовки скрипели по полированному полу.

Из комнаты появился Дуги, обнял Шона, прежде чем сцепить руки у него на затылке, его блуждающий взгляд отчаянно шарил по коридорам в поисках матери. Мы пообещали отправить ее обратно, когда она вернется. Он не решался снова войти в комнату, и мы обменялись обеспокоенными взглядами. Я изо всех сил постаралась изобразить слабую улыбку, чтобы убедить его, что все в порядке. Это был звук стона Пенелопы, когда начались очередные схватки, который заманил Дуги обратно в палату со скоростью олимпийского бегуна.

Еще одно отвлечение исчезло.

— Надолго ты вернулась? — спросил Шон у своих ботинок.

Вопрос был адресован мне, но от моего внимания не ускользнуло, что он сопротивлялся желанию встретиться со мной взглядом.

— Я пока не уверена, — сказала я, и это было не так.

Последние пару месяцев я жила с Платоническим Полом — прозвище, которое он абсолютно презирал, — в Малибу, но я привезла все с собой, когда вернулась в Бостон две недели назад... на всякий случай. От чего, я не знала, но все мои пожитки были со мной. Я спрятала их в комнате для гостей у Пенелопы и Дуги.

— Я могла бы остаться.

Он перевел взгляд на меня, его глаза горели так, словно я только что вынесла ему смертный приговор. Верно. Застрять в моем присутствии, не говоря уже о том, чтобы в том же состоянии, возможно, было худшим, что случилось с ним за долгое время.

— Может быть, не навсегда, но пока, — заверила я.

Я уже не была уверен, где хочу быть. Контраст между восточным и западным побережьями был неоспорим. Дом Пола был потрясающим, у него был выход на пляж прямо с заднего крыльца, и я проводила бесчисленное количество утра, любуясь восходом солнца. Калифорния была прекрасна, температура приятная. Я не скучала по снегу или переменчивому темпераменту матери-природы Северо-Востока.

Но мое сердце пело не там. Как только самолет приземлился в Логане, у меня внутри заурчало, кожу покалывало от осознания того, что это мой дом. Так было всегда.

Шон выдохнул достаточно громко, чтобы я почувствовала вибрацию в своих костях.

— Верно.

— Только до тех пор, пока я не решу, где я хочу быть.

— Ага, — проворчал он, ссутулившись на своем сиденье, его дыхание вырывалось через нос.

— Вот как все будет между тобой и мной? — спросила я, мое терпение лопнуло. — Ты такой угрюмый и отказываешься вести настоящий разговор?

Одна из его густых бровей приподнялась, челюсть напряглась.

— Ты хочешь сейчас настоящего? — это вырвалось у него как рычание.

Мое сердце бешено заколотилось, камеры угрожали разорваться, когда он удержал меня взглядом.

— Я думаю, мы это заслужили, не так ли?

Он рассмеялся в нос, хотя выражение его лица оставалось бесстрастным.

— Это забавно, Ракель.

Он произнес мое имя так, словно оно было кислым.

— Что в этом такого смешного? — спросила я, сглотнув.

Шон помассировал правое плечо рукой, сосредоточившись на огромных окнах, тянувшихся вдоль холла.

— У тебя есть квартира в Калифорнии, которую ты оплачиваешь помесячно? — спросил он, меняя тему.

— Нет.

Его глаза сузились.

— Ты все это время отсиживалась в той гостинице?

— Нет.

Я не думала, что ему понравится узнать, что я осталась с другим мужчиной, даже если это было чисто платонически.

Шон с ворчанием откинул голову назад, затем уставился на меня.

— Ты хотела настоящего разговора, Ракель? Давай поговорим по-настоящему.

Мы были вовлечены в эту песню и танец, потому что я этого хотела. Я выдохнула, отчего мои щеки надулись. Хорошо, я скажу ему.

— Я гостила у своего литературного агента.

Его губы сжались.

— Твой литературный агент?

— Да.

Он кивнул, но я увидел, как в его глазах появилось что-то горькое.

— Значит, ты могла жить с другим человеком, только не со мной, — он заложил руки за шею, глядя в кафельный потолок. — Этот агент. Это мужчина?

Я отдернула голову.

— Это имеет значение?

Я тут же пожалела о своем ответе, который был косвенным подтверждением его подозрений.

Это было единственное подтверждение, в котором он нуждался.

— Разве для меня имеет значение, что ты могла бы жить с другим мужчиной, когда я не мог добиться от тебя таких же обязательств, не развалившись предварительно? — потребовал он, и мускул на его челюсти напрягся. — Чертовски не правдоподобно.

— Все было не так, — вырвалось у меня. Но это не имело значения, выражение его лица сказало мне, что он уже принял решение.

— Нет, я понимаю, Ракель, — сказал он, шмыгнув носом, проводя рукой по лицу. — Я был недостаточно хорош. Все в порядке.

Я открыла рот, чтобы возразить, что это неправда, но потом мне пришло в голову, что мы вступаем на путь, по которому нам больше не нужно было идти. На этом пути в наших жизнях стояла баррикада, и мы больше не принадлежали ей.

— Давай не будем повторять это, Шон.

— Почему нет? — он настаивал, поворачивая верхнюю часть тела, чтобы посмотреть на меня. — Вот что реально. Настоящее — это неудобно.

Это было не то, что я подразумевала под настоящим разговором, и он это знал. Я встала на дрожащие ноги, мои ноги понесли меня прочь от него, прежде чем его голос ударил мне в спину.

— Не уходи от меня, Хемингуэй. Меня так от этого тошнит.

От резкого употребления этого прозвища у меня закружилась голова. Развернувшись на каблуках, я уставилась на него.

— Я не уйду от тебя. Я собираюсь пописать, Слим.

Он отшатнулся от моего обращения к нему, на его лице закипала ярость.

— Неважно, — выплюнул он.

Придурок.

Доковыляв до ванной, я плеснула холодной водой в лицо, радуясь, что сегодня не стала наносить боевую раскраску. Я не хотела делать ничего, что могло бы создать впечатление, что я пытаюсь произвести на него впечатление.

Я не пыталась.

Вытирая лицо парой листов бумажного полотенца, я сделала глубокий, укрепляющий дыхание вдох. Он был просто бывшим парнем. Ничем не отличался от Кэша.

Ладно, он сильно отличался от Кэша. Хотя я все еще бывший. Я знала, как сориентироваться в этом, и я бы не повторила тех ошибок, которые совершала раньше. Даже если мое сердце было готово выпрыгнуть из груди и приземлиться прямо в его широкую ладонь с белым флагом капитуляции.

Разве это не было бы поэтической справедливостью?

Шон не смотрел на меня, когда я откинулась на спинку покинутого мной сиденья, сохраняя расстояние в длину стула между нами.

— Извини, что потерял самообладание, — пробормотал он себе под нос.

Извинения остались без ответа. Я просто отодвинула кутикулу, украдкой взглянув на часы. Без десяти три. Еще несколько часов, прежде чем я смогу извиниться, вернуться к своей подруге и попытаться уснуть, несмотря на свое беспокойство.

— Я сожалею о многих вещах, — сказал он немного громче.

Мой ноготь остановился на кутикуле, над которой я работала.

Не спрашивай, не спрашивай.

Но я спросила.

— Например, о чем?

Я наблюдала за ним краем глаза. Его челюсти напряглись, его язык исследовал ее внутреннюю сторону.

— О том, что произошло в Калифорнии.

Воспоминание прокрутилось в моей голове. Знакомая боль обожгла мне веки, но я покачала головой, ощущение рассеивалось.

— Этого не должно было случиться, — закончила я за него.

Он помолчал долю секунды, прежде чем кивнуть.

— Нет, не так, — он пошевелился на своем сиденье, откидываясь назад. — Мой ослепленный гнев... это часто случается с тобой.

Он сосредоточился на телевизоре с приглушенным звуком, подвешенном к потолку, его взгляд был пустым.

Я была его ахиллесовой пятой, а он был моим непризнанным криптонитом.

Цепочка на моей шее потяжелела, когда я поняла, что поступила правильно.

— Ты хочешь вернуть свое кольцо? — спросила я.

Лицо Шона было чистым холстом, когда он встретился со мной взглядом. Казалось, он забыл дышать, когда я сняла цепочку и показала кольцо, спрятанное под рубашкой. Его ноздри раздулись, когда мои пальцы коснулись оправы. Через долю секунды я потянулась, чтобы снять цепочку через голову, но он поймал мои руки.

От этого прикосновения по моей коже побежали мурашки.

Его горло сжалось, его взгляд был прикован к тому месту, где мы оставались связанными, его толстые пальцы обхватили мои руки. Его Адамово яблоко дважды дернулось, прежде чем он процедил что-то похожее на «Оставь».

Я не могла заставить себя отдернуть руки. Я хотела большего, как наркоман, жаждущий повторить опыт своего первого удара. Ты знал, что это неправильно, но гнался за кайфом, надеясь, что второе чувство будет таким же хорошим, как и первое.

Я не знала, сколько раз оказывалась с ним именно в таком положении, но интенсивность зависимости никогда не уменьшалась. Это держало меня в своих когтях, и я подозревала, что так будет всегда, потому что забыть Шона — это не то, ради чего я могла пойти на реабилитацию. Я могла часами сидеть в кабинете своего психотерапевта в Малибу. Я могла бы очиститься в Тихом океане в надежде на искупление. Я могла бы поболтать с женщинами среднего возраста, которые верили, что знают лучше.

Ничто из этого ничего не изменило бы.

Я принадлежала ему, сейчас и всегда.

— Оно твое, — сказала я, сохраняя ровный тон. — Мне кажется неправильным хранить что-то подобное.

Это не было полной ложью. Я не хотела возвращать это кольцо. Оно стало для меня жизненно важным средством от приступов тревоги, более сильным, чем любой отпускаемый по рецепту бензодиазепин. Когда его не было рядом, это кольцо было английской булавкой в бомбе замедленного действия, которая жила внутри меня — той, которая всегда чувствовала, что вот-вот взорвется. Кольцо держало меня под контролем. Но все это не меняло того, что это кольцо принадлежало ему, его семье, и оно по праву будет принадлежать кому-то другому, кто когда-нибудь заслужит его.

Кто-то, кто не был мной.

Губы Шона поджались, его хватка на мне ослабла, прежде чем он опустил руку обратно на колени. Я почувствовала немедленную потерю нашей связи, мой взгляд переместился на мою руку, которой он касался всего несколько секунд назад. Я все еще чувствовала его пульс на своей коже.

Он шмыгнул носом, потирая щеку, чтобы приободриться.

— Я имел в виду то, что сказал тебе в тот день.

Я отпустила цепочку, чувствуя, как она ударяется о мою грудь.

— Когда ты будешь готова, я буду ждать, — хрипло закончил он.

Мой желудок скрутило узлом, шквал эмоций закружился внутри меня, словно порыв ветра, срывающий осенние листья со своих ветвей.

— Прошло несколько месяцев, — уклончиво ответила я, обводя подушечкой большого пальца кольцо по периметру.

— Четыре месяца, одна неделя и два дня, — он поджал губы. — Трина сказала, что странно считать часы, поэтому я перестал.

Ссутулившись в кресле, он выдохнул.

— Я знаю, это звучит навязчиво. Вероятно, я клинический.

— Двадцать часов, — слабо произнесла я.

Он встретился со мной взглядом, и в его радужках промелькнуло удивление. В его темных глазах отразился шок.

— Что?

— Двадцать часов, — повторила я. — Четыре месяца, одна неделя, два дня и двадцать часов с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Я не беспокоилась о том, чтобы выглядеть клинической, я уже знала, что это так. Психотерапевт, которого я посещала в Калифорнии, заверил меня, что измерение времени — это собственный механизм преодоления трудностей в моем мозгу, который я создала, чтобы чувствовать, что я все контролирую.

Хотя я чувствовала себя далекой от этого.

Улыбка Шона была тонкой, как лед на реке Чарльз при первых заморозках. Он потер лицо обеими руками, издав тихий звук.

— Прошло несколько месяцев, а ты все еще сбиваешь меня с толку. Господи Иисусе.

Он скрестил руки на груди, делая все, что в его силах, чтобы не смотреть на меня.

— Каким образом?

— Потому что ты такая ты, — Шон недоверчиво ткнул пальцем в стену перед нами, его профиль был напряжен, он отказывался смотреть на меня. — Ты будешь повсюду носить мое кольцо и отсчитывать часы, прошедшие с тех пор, как мы расстались, но ты все равно не будешь со мной.

Он оторвал взгляд от стены, практически прихватив с собой куски штукатурки. Его оценивающий взгляд опалил меня, одни его глаза были подобны бензину, который подпитывал огонь, согревавший мое тело. Я не могла оторвать от него взгляда, его скульптурное лицо было твердым, как резной камень, соскобленный рукой эксперта.

— Почему, Ракель?

Я съежилась, вжимаясь в стул. Мне чертовски хотелось суммировать ответ на этот вопрос в одно предложение.

Шон пугал меня даже сейчас, спустя столько времени. На самом деле пугал. И это было из-за того, что какое-то время его присутствие в моей жизни было чем-то особенным. Стабильность, неизмеримая безопасность.

Любовь.

Вещи, которым я всегда сопротивлялась, потому что никогда не чувствовала, что заслуживаю этого. Я заплатила кому-то, чтобы он узнал, что моя постоянная потребность заставить окружающих доказать, что они не такие, как мои родители, была подтекстом во всем, что я делала. Я отвергала всех, кто пытался и увековечивала свою травлю, потому что верила, что если я буду давить достаточно сильно, люди, которых я искренне любила, поймут, что им нужно дать отпор еще сильнее.

У меня были нерешенные проблемы брошенности, над которыми я работала, которые выходили за рамки стремления отца к верной смерти или безвременной кончины Холли Джейн под воздействием наркотиков, и того, как влияние Кэша и его уход способствовали этому.

Проблема имела глубокие корни, как у столетнего дерева, и во главе всего этого стоял мой отказ от самой себя. Я перестала пытаться, потому что искренне верила, что не заслуживаю того, что предложила мне Пенелопа, ее дружбу. И того, что дал мне Шон, тоже — любви. Поэтому вместо того, чтобы признать свою неуверенность и поделиться тем, что она заставила меня почувствовать, я сыграла на них. Танцевала посреди открытого поля во время циклона, ожидая, что в меня ударит молния.

Я ошибалась, полагая, что боль, которую причиняет мне мое отрицание, приятна. Боль — это все, что я знала; Я не знала, что делать ни с чем другим.

Затем было преступление, за которое я наказывала Шона. Бесспорно, что разыскивать меня было неправильно, но скольким людям я причинила зло? Конечно, я могла бы оправдать себя, сказав, что в то время такова была природа моей работы, но я сделала это, чтобы дать себе преимущество, которое, как мне казалось, мне было необходимо для того, чтобы добраться до сути любого собеседования.

Со временем я пришла к выводу, что Шон не знал, на что наткнется Мария. Если бы мое прошлое было безупречно чистым, возможно, это не имело бы для меня такого большого значения. Я просто испытывала столько вины и стыда за то, кем была моя семья и кем я стала, что мне была ненавистна мысль о том, что он узнал эти унизительные моменты моей истории до того, как я была готова рассказать ему.

Мне было стыдно за то, откуда я пришла, за то, кем я была.

Однако мой психотерапевт отметил, что, несмотря на преждевременное осознание Шоном всех этих вещей, это не удержало его на расстоянии. Это просто подстегнуло неизбежное и укрепило связь. Действительно ли имело значение, что это не было божественным вмешательством? Я сама это сказала — на самом деле я не верила ни в Бога, ни в какую-либо организованную религию. Я верила в то, что ты можешь получить то, что хочешь.

И Шон именно это и сделал, не так ли?

Чем дольше длилось затянувшееся молчание, тем больше, казалось, нервничал Шон. Наконец, он шумно выдохнул сквозь сжатые губы.

— Клянусь Богом, если ты начнешь свой ответ с «Это сложно», — он изобразил пальцами воздушные кавычки, — я собираюсь добровольно посмотреть, как влагалище Пенелопы разорвется до ее задницы.

Я рассмеялась. Я не хотела, но рассмеялась.

— Я бы не пожелала этого своему злейшему врагу.

— Правда? Я бы так и сделал, но опять же, я думаю, что в тюрьме с ним обращаются гораздо хуже.

Он мрачно усмехнулся.

Мой смех стих, сменившись поникшими плечами. Да, эта часть все еще оставалась. Мы не упомянули об этом, когда встретились в марте. Мы оказались слишком поглощены переосмыслением вещей, на которые у нас не хватило зрелости, и оказались в постели, чтобы позволить нашим телам говорить то, чего не могли бы сказать наши рты.

— Я сожалею об этом.

Я не могла произнести свой голос так, как хотела, но знала, что он прекрасно меня услышал.

— Что они сделали это с тобой.

— Тебе не за что извиняться, если только ты не была соучастницей, — он расправил плечи, его голова склонилась в мою сторону. — Кроме того, в твоих словах был смысл.

Шон снял со своих джинсов прилипшую ворсинку, не глядя на меня.

— В этом доме был какой-то Кошмар на улице Вязов.

Я не стала утруждать себя напоминанием о том, что инаугурация Фредди Крюгера как убийцы, проникающего в сны своих жертв, тоже началась с пожара.

— И что? — настаивал он. Его глаза были мальчишескими, но в остальном он казался нахмуренным. Его тон стал мягче, а глаза немного добрее. — Дай мне хороший ответ, Хемингуэй.

Хемингуэй.

Как могло дурацкое прозвище пробудить все чувства внутри меня, которые я пыталась подавить? Я проглотила рыдание, подступившее к горлу, сдерживая себя.

— Время решает все.

— И когда придет наше время? — спросил он с серьезным видом. — Это ты мне скажи.

— Я не знаю, — прошептала я.

— Для меня это уже недостаточно хороший ответ, — с вызовом покачал он головой. — Я заслуживаю лучшего. Ты заслуживаешь лучшего.

Все мое тело напряглось, когда он встал, его фигура заслонила оскорбительное освещение, когда он встал передо мной. Он положил руки по обе стороны от подлокотников моего кресла и наклонился вперед. Его запах ударил мне в нос, выпуская каждое воспоминание из позолоченной клетки. Воспоминания кружились вокруг нас, как разорванные листы бумаги, подхваченные бурей, каждая страница обозначала очередную главу нашей совместной истории.

Он поднял правую руку и провел костяшками пальцев по моей щеке. Нежность чуть не сломала меня. Я тряслась на своем месте как осиновый лист, но он не отодвинулся.

Шон ослабил хватку на подлокотниках кресла, взял меня за руку и поднял на ноги, положив другую руку мне на поясницу, чтобы удержать в вертикальном положении.

Когда состояние стабилизировалось, он обхватил ладонями обе стороны моего лица.

— У меня был план, когда я пришел в эту больницу, ты знаешь? — он провел большими пальцами по моим скулам. — Я собирался сделать вид, что мне на тебя насрать.

Он поймал одну из непрошеных слез, которые прорвались сквозь мою крепость, прижавшись губами к моей коже.

— Даже когда я пытаюсь сделать вид, что ты ничего для меня не значишь, ты делаешь это невозможным.

Он потерся своим носом о мой, его пальцы скользнули от моего лица к задней части шеи, подушечки его пальцев сжались там.

— Ты значишь для меня все, и я больше не хочу это отрицать.

Его губы были так близко к моим, что я практически ощущала вкус его опьяняющего поцелуя.

— Шон.

Я остановила его от того, о чем, мы знали, мы оба пожалеем. Поцелуй со мной имел бы катастрофические последствия, которые, как я думала, никто из нас не смог бы пережить снова.

Он понял это еще до того, как я закончила предложение.

Я наблюдала, погруженная в кошмар, от которого отчаянно хотела разбудить нас обоих. Мои глаза заблестели от новой порции горячих слез, которые я устала проливать.

То, что осталось от его сердца, разбилось вдребезги у моих ног, когда я выдавила из себя два слова, которые мне так надоело произносить.

— Я не могу.

Кристофер Каллимор Паттерсон родился ровно в 11:11 вечера и весил целых девять фунтов и четыре унции.

Цифры всегда казались мне немного странными.

Во время одной из наших поздних ночных бесед по душам — его термин для этого, не мой — Пол сказал мне, что вселенная пыталась общаться с людьми, когда они заметили выравнивание чисел, признак того, что среди нас происходит духовное пробуждение. Такие последовательности, как 1111 или 111, были теми, которые заставляли людей загадывать желания. Тогда я винила в его вспышке нью-эйджевской мудрости и наивности Каликуш, я наблюдала, как он курил на заднем крыльце своего пляжного домика в Малибу, но когда я увидела время на часах из уютной гостевой комнаты в тихом доме, где началась наша с Шоном история, я все равно загадала желание.

Желания сродни сказкам — новинке, которую мы передаем детям, у которых еще мокрые уши, чтобы держать их в узде, тем, кто все еще верит в Санта-Клауса или Пасхального кролика. Давайте будем реалистами. Став взрослыми, мы все прекрасно понимали, что ни один розовощекий мужчина в костюме, отороченном мехом, не спустит свой кейстер в дымоход, чтобы оставить игрушки для хороших маленьких мальчиков и девочек. Но все равно было приятно верить в это, независимо от того, сколько тебе лет.

Мечты, желания и сказки.

Это напомнило мне о том детстве в Саути, которое мечтало о чем-то большем. В этих вещах было что-то успокаивающее душу. Это создало ложное ощущение, что у нас были основания надеяться. Я просто лучше, чем кто-либо другой, знала, что если ты чего-то хочешь, загадываешь желание на часах, на падающей звезде или пытаешься погрузиться в метафизику, находясь под кайфом, то ничего не получится.

Нужно Действие.

Это было единственное объяснение, которое у меня было, почему я встала с постели ни свет ни заря, приняла душ, потратила время на то, чтобы подобрать наряд, подчеркивающий женственность, прежде чем заняться макияжем и прической. Я схватила ключи от "Рейнджровера" Пенелопы, который тянулся, как масло на горячем тосте, и оказалась в парке Наследия еще до того, как подействовал кофеин.

Той оболочки уродливого дома, какой я ее помнила, больше не существовало. На ее месте стояло невероятное сооружение. Кольцевая подъездная дорожка, казалось, была недавно заасфальтирована, отчетливый запах асфальта наполнил мой нос, когда я припарковалась возле перестройки прямо за Wrangler. Они увеличили портик по сравнению с оригиналом, создав уютное пространство с двумя столиками-скворечниками и белыми креслами-качалками. Они сохранили декоративную фрамугу от первоначального строения, обшитую панелями входную дверь, увенчанную декоративными длинными прямоугольными окнами. Крыша gambrel была украшена мансардными окнами и дымовыми трубами, расположенными по бокам с обеих сторон. Снаружи здание было выложено темно-серым кирпичом, с ровными белыми створчатыми окнами, которые зеркально отражали верх и низ.

Дом Пенелопы и Дуги был прекрасен, но этот... этот не был похож ни на что другое, что я когда-либо видела раньше. Охваченная благоговейным трепетом, я заглушила двигатель, взяла с собой ключи от машины Пенелопы и свою маленькую сумочку, когда выбиралась из машины. Аромат лаванды, доносившийся от двух кустов, посаженных по обе стороны крыльца, ветер, донесший до меня его аромат, сразу успокоил мои нервы, когда я приблизилась к первой ступеньке, ведущей на веранду. Мои ногти впились в ремешок сумки на плече, ладони с каждой минутой становились все более потными.

Все может закончиться так же плохо, как и вчера.

Как только слова «я не могу» слетели с моих губ, он ушел от меня, забирая с собой свое тепло и свою обновленную любовь, которые казались мне бесконечными. Потребовалось маленькое чудо, чтобы удержать меня на месте, когда я наблюдала, как напряглись мышцы его спины, когда он зашагал по коридору.

Он не оглянулся на меня.

Я плюхнулась задницей обратно на стул в пустом коридоре, мои пальцы болезненно запустились в волосы, сердце колотилось с такой быстротой, что в любую минуту грозило остановкой сердца. Десять минут спустя Дуги вышел из комнаты с таким видом, словно кто-то только что помочился на кровать Пенелопы.

Он обрушился на меня, и я это заслужила.

— Прекрати, блядь, играть с ним в игры, Ракель. Он этого не заслуживает. Он стоит больше, чем крошки, которые ты хочешь бросить к его ногам, когда чувствуешь себя смелой или нуждаешься в дозировке, как какой-нибудь ободранный скизер. Будь с ним или вырви иглу из своей руки, катись обратно в Калифорнию и оставь его, черт возьми, в покое навсегда.

Дуги сказал все то, что сказала бы мне его мать, если бы ее Бог позволил это. Он не стал извиняться за это, а затем распахнул дверь в комнату Пенелопы шире, поменялся со мной местами и умчался вслед за своим лучшим другом, который не возвращался до конца ночи.

Им это было не нужно. Никому из них это не было нужно. Не от меня. Я уставилась на открытую дверь, пока не услышала, как Пенелопа зовет меня из своей постели. С момента моего возвращения мы в основном помирились. В конце концов, месяцы спустя она получила то, что хотела, но я, тем не менее, вернулась.

Я надеялась, что боль от схваток заставит ее отвлечься и не обращать внимания на происходящее в коридоре, но Пенелопа ни разу не сбилась с ритма. Даже стены и дверь не могли удержать ее в темноте. Ее кожа блестела от пота, вызванного схватками, растрепавшиеся волосы, выбившиеся из зачесанного назад пучка, прилипли ко лбу, веки отяжелели, когда у нее начались очередные схватки.

Она дышала так, как ее учили на уроках Ламазе, а потом, когда худшее было позади, она похлопала по своей кровати, ее детские голубые глаза сфокусировались на мне, как лазерная указка. На ногах, которые принадлежали олененку, мои угрюмые плечи были сведены вместе, я двинулась глубже в святая святых ее комнаты и опустила свой вес на край ее кровати.

Я уставилась на розетку, сосредоточившись на зарядном устройстве ее телефона, которое было подключено к стене.

— Келл, тебе нужно решить, — сказала она, поморщившись, принимая сидячее положение за горой подушек. Я случайно взглянула на нее, прикусив нижнюю губу. — Либо ты посмотришь своему страху в глаза и пошлешь его к черту, либо смиришься с одиночеством на всю оставшуюся жизнь.

Пенелопа взмахнула пальцами над стаканом воды, который я протянула ей, ее горло дернулось, когда она проглотила жидкость. Она пристроила стакан на животе, глядя на меня поверх кончика носа.

— У всех нас есть шрамы, Ракель. Мы все делали вещи, которые были не слишком приятными, но если ты хочешь сидеть здесь и пытаться убедить меня, что твоя жизнь намного лучше без него, позволь мне избавить тебя от хлопот и сказать, что ты не такая убедительная лгунья, какой себя считаешь.

Все, что я могла сделать, это уставиться на нее, моя нижняя губа соскользнула со сжатых зубов.

— Ты так боишься своих чувств к нему, что прокручиваешь в уме все, что звучит заманчиво, и говоришь себе, что это правда. Но это оправдание, и твой бюджет на оправдание официально превысил твою пожизненную норму, — она грустно улыбнулась мне. — У тебя дефицит, милая.

Она протянула мне стакан; я приняла его дрожащими руками и поставила обратно на прикроватный столик. Затем она продолжила:

— Я хочу, чтобы ты долго и упорно думала о том, какой ты хочешь видеть свою жизнь. Кого ты хочешь в ней видеть? И если первый человек, о котором ты думаешь, не я, а он, тогда я должна спросить тебя, почему ты так поступаешь с собой? Или с ним?

Я вцепилась в ее простыни, мои пальцы впились в накрахмаленные волокна. Мои глаза заблестели от слез, я опустила голову.

— Я не знаю.

— Недостаточно хороший ответ, Ракель.

Давно такого не было.

Я прижала руку ко рту, пытаясь сдержать крик, но это было бесполезно. Вопль вырвался из меня, грудь содрогнулась. Я была гребаным посмешищем, вопящим о своем выборе. Моем. Не его. Не Пенелопы или Дуги, а моем.

В самом неподходящем месте в мире.

Но ничто из этого не имело значения для моей лучшей подруги. Она видела меня такой, какая я есть, и всегда видела. Ее никогда не волновало, что я сломлена, что я не из хорошей семьи, что мое прошлое было уродливым. Она любила меня до безумия, не заботясь ни о чем на свете.

Однако я почему-то подозревала, что Шон любит меня больше.

Любил бы меня больше.

— Иди сюда, — скомандовала она, раскрывая мне объятия.

Ее голубые глаза заблестели, когда я придвинуласьтк ней поближе. Тогда мне пришло в голову, что это был последний раз, когда мы разговаривали так, как сейчас. Завтра в это же время она станет чьей-нибудь мамой. Кому-то другому она была бы нужна больше, чем мне, и мне давно пора было научиться стоять на своих собственных ногах, перестать лишать себя того, чего я хотела.

То, что я заслужила.

Я так долго наказывала себя, терроризируя при этом Шона, потому что искренне верила, что защищаю нас обоих. Мне никогда не приходило в голову, что я разрушаю нас, барахтаясь и оставаясь привязанной к прошлому и страху, которые больше не служили мне. Моя склонность обеспечивать его безопасность была нашей ловушкой. Это признание прозвучало в моем сознании пронзительно. Я почувствовала это в своем сердце, проникая прямо в мои пальцы рук и ног.

Я наклонилась к ней, руки Пенелопы подхватили меня. Она крепко сжала меня как раз в тот момент, когда ее настигла очередная схватка, ее горячее дыхание коснулось моих волос на выдохе.

— Прости, сегодня речь должна была идти не обо мне, — сказала я, смеясь сквозь слезы, которые жгли мои веки. Одна из ее ладоней описывала успокаивающие круги по моему позвоночнику.

— Твоя чушь отвлекает меня от того, что я могу описать только как ужасные менструальные спазмы и сильное желание обосраться, — усмехнулась она, убирая волосы с моего лица. Я дернулась, чтобы отстраниться, но она все еще держала меня. — Но я обещаю тебе, что если ты не выберешь счастье к тому времени, как я вытолкну этого ребенка из своего влагалища, я буду обязана придушить тебя.

Мне не нужно было решать; я уже это сделала.

Теперь мне нужно было довести дело до конца.

Очистив свой разум от вчерашнего воспроизведения, я старалась ступать легко, поднимаясь по ступеням портика, которые пели под каждой ступенькой, приучая себя дышать через нервы. Я чувствовала, что меня сейчас стошнит, но я знала, что было бы хуже, если бы я поддалась трусости.

Я кормила это чудовище годами, и теперь пришло время уморить эту суку голодом. Если бы я знала его так, как думала, эта дверь была бы открыта. И действительно, ручка повернулась без сопротивления. Прохладный воздух из системы кондиционирования, работавшей сверхурочно, коснулся моей кожи, когда я толкнула дверь, которая даже не скрипнула.

В доме пахло свежей краской, а веточки срезанной лаванды стояли в вазе на консольном столике в фойе, над которым висело круглое современное зеркало. Полы из искусственной древесины были серого цвета, как ракушка. Площадь дома, насколько я могла видеть сейчас, была более открытой, чем раньше. Потолки были выше, стен меньше. С моего места в фойе мне была хорошо видна гостиная, где напротив одного из двух впечатляющих каминов стоял темный секционный диван. В столовой на противоположной стороне дома также был камин; оба были выложены камнем того же цвета, что и кирпичная кладка снаружи.

Декоративные элементы дома сочетают современную эстетику с тонкими намеками восемнадцатого века в зубчатой отделке камина, отделке окон и арки, ведущей на кухню. Я расстегнула молнию на своих ботильонах, сняла их и поставила поближе к двери.

Я услышала шарканье на кухне, которое заставило меня затаить дыхание, когда я пошла на звук. Когда в поле моего зрения попала кухня, мой взгляд метнулся к кофеварке, и от аромата свежей гущи у меня все перевернулось внутри. Шон стоял ко мне спиной, его ладони покоились на массивном островке, стоявшем посреди дорогой на вид кухни. Шкафы были белоснежными, столешницы — из темно-черного гранита с кремово-ванильными завитками посередине. Высококачественные приборы из нержавеющей стали, вентиляционное отверстие в вытяжке, которое выглядело почти товарным, и огромная раковина в виде фартука, которая превосходила ту, что была в доме Дуги и Пенелопы, довершали обстановку.

Раньше я никогда особо не задумывалась об этом, но у Шона была красивая спина. Сегодня он надел еще одну белую рубашку, черные джинсы и оксфорды, на которые падал поток солнечного света из огромного окна над кухонной раковиной. Он был сосредоточен на стопке листов на прилавке, содержащих, как я предположила, описание дома. У него были длинные конечности и мощные плечи. Парадная рубашка облегала его фигуру, рукава плотно облегали бицепсы.

Я не думала, что в его шкафу было так много рубашек, кроме рабочих, но за семь месяцев многое могло измениться.

Многое изменилось за семь месяцев.

Он не оглянулся, когда мое плечо небрежно задело наличник арочного проема, заставив меня поморщиться. Он немного поднял голову, его взгляд был прикован к задним садовым дверям, которые выходили в обширный двор, где свежий дерн был зеленым и живым.

— День открытых дверей состоится только в полдень, — его голос заставил мое сердце биться чаще ста пятидесяти ударов в минуту, гравитация в его тоне сжала мои внутренности, затруднив следующий вдох. — Приходите позже.

Он взял кружку с кофе, ослабив хватку, поднес ее ко рту и сделал глоток.

Я не пошевелилась. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

— Вы меня слышали? — спросил он, поворачивая голову, чтобы посмотреть через плечо.

Я сразу узнала его профиль. Мне показалось, что в тот момент я была свидетелем его небольшой смерти.

Шон не завершил разворот. Казалось, сила удара пришлась ему прямо в живот. Кружка, которую он держал, выскользнула у него из рук. Мы оба были ошеломлены, когда кружка упала на пол и разлетелась на миллион осколков, разлетевшихся между нами.

— Ты, блядь, должно быть, издеваешься надо мной, — дыхание Шона участилось, брови сошлись на переносице, рот превратился в тонкую линию. — Почему ты здесь?

Я открыла рот, чтобы заговорить, но он меня опередил.

— Вообще-то, не отвечай на этот вопрос. Просто уходи.

Я шагнула дальше на кухню, но он остановил меня протянутой ладонью, точно так же, как я сделала с ним вчера.

— Сейчас не время быть упрямой занозой в моей заднице. На тебе нет обуви, и весь пол усыпан стеклом.

Стальная стойкость моего ответа застала врасплох даже меня.

— Я уйду, когда буду готова.

Шон насмешливо фыркнул.

— Забавно, когда я попробовал это сделать несколько месяцев назад, я получил пощечину.

Он перешагнул через груду стекла и горячей жидкости, которые разлетелись во все стороны, пронесся мимо меня, его запах в моем носу наполнил меня надеждой. Я повернулась, чтобы последовать за ним, не тратя ни минуты на то, чтобы остановиться и полюбоваться всеми мельчайшими деталями дома, который они перестроили за полгода.

Я прошла мимо входной двери, но продолжила следовать за ним в прачечную. Он указал большим пальцем, как стрелой, на входную дверь.

— Ты пропустил свой выход.

— Я не уйду.

— Либо ты уходишь, либо я вышвыриваю твою задницу через двор, выбор за тобой, — прорычал он, распахивая дверцу шкафа, набитого чистящими средствами. — Но ты, блядь, ни за что не останешься.

Шон выдернул из кобуры метлу, прикрепленную к зажиму. У него практически шла пена изо рта, когда он пинком захлопнул дверцу шкафа, снова проносясь мимо меня с раздувающимися ноздрями и явным тиком на челюсти.

Но я просто последовала за ним. Когда я не остановилась у двери, Шон развернулся на каблуках, его тело затряслось.

— Убирайся. Клянусь Богом, Ракель.

— Ты всегда немного пугал меня, — 1 прошептала я. — То, что ты олицетворял.

На минуту его лицо смягчилось, он пристально посмотрел мне в глаза. Затем его коренные зубы громко заскрежетали друг о друга, и мимолетная мягкость исчезла, снова сменившись его оправданным гневом.

— Хорошо, — рявкнул Шон, бросаясь ко мне. — Бойся меня, черт возьми.

Его тело выглядело так, будто вибрировало. Его кулак сильно ударил по ручке метлы. Он выглядел так, словно хотел разорвать меня пополам и пропустить через мясорубку.

Но его глаза, эти темные озера без радужки, в которых я теряла себя бесчисленное количество раз до этого, удерживали меня здесь. Каким бы совершенно банальным ни было это утверждение, его глаза были окном в его душу, и его душа безмолвно сообщала, что он ничего так не хотела, как утонуть в самой сути меня.

Это чувство было взаимным, и я больше не хотела с ним бороться.

Однако сейчас им двигало наше разрушение. И мне нужно было доказать, что я достойна его, его времени, его любви.

— Ты не причинишь мне вреда, — уверенно сказала я, хотя и отступила назад, когда он устремился на меня, как молния, притянутая проводником. — Я знаю ты этого не сделаешь.

— Ты больше ничего обо мне не знаешь, Ракель.

Я не упустила из виду то, как он выделил мое имя, словно пытался подчеркнуть, что я для него никто.

— Я много чего знаю.

— Не обманывай себя.

Он протопал к входной двери, поворачивая ручку с такой силой, что я подумала, он вырвет ее. Снаружи щебетали птицы, и легкий ветерок шелестел ветвями деревьев. Тон его голоса звучал как удар стали о сталь, но в нем чувствовалась дрожь.

— Убирайся.

Я не знаю, почему я это сделала. Минуту назад я стояла у лестницы, его глаза горели в моих, он жестикулировал рукой наружу.

В следующее мгновение моя сумочка и ключи от машины Пенелопы оказались на полу, а я взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Это было по-детски, но привлекло его внимание.

Он захлопнул входную дверь.

— Пошла ты! — проревел он.

Но я услышала его шаги, взлетающие по ступенькам лестницы, его преследование превратилось в цепь, которая почти вернула меня обратно в его объятия.

— Убирайся отсюда! Перестань морочить мне голову.

Я бросилась в то, что, как я могла только предположить, было главной спальней, стены кремовые, деревянные полы снизу продолжались наверху. Кровать королевских размеров была застелена белоснежными простынями с абсолютно черным пуховым одеялом, серыми и розово-золотистыми подушками по бокам от центра.

Я почувствовала его присутствие еще до того, как увидела его. Мои глаза заметались по комнате в поисках места, куда можно было бы спрятаться, но он схватил меня прежде, чем я успела повернуться.

Пальцы Шона впились в мои бицепсы, разворачивая меня лицом к себе.

— Ты думаешь, это гребаная игра, не так ли? Это твое представление о веселье? — он тяжело дышал. — Ты больная. Убирайся нахуй из моей жизни.

Я потянулась к его талии, но он вздрогнул и отдернулся, как будто я шокировала его своим прикосновением.

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, Шон.

Я никогда не был таким. Тогда я пытался причинить себе боль, заплатить епитимью за зло, которое, как мне казалось, я причинил.

Он снова наклонился ко мне, снова прикасаясь ко мне.

— Слишком поздно для этого, черт возьми! — крикнул он мне, его пальцы погрузились в мои бицепсы. — Слишком поздно. Ты так и сказала, не так ли? Для нас слишком поздно. Слишком поздно для меня. Я не могу.

Он притянул меня ближе, хотя его слова говорили о том, что он хотел, чтобы я ушла.

— Так что, уходи. Убирайся из моей жизни, оставь меня в покое. Я устал быть твоей тряпкой у двери. Я устал молиться, умолять. Убирайся.

— Я не могу, — прошептала я.

И на этот раз я говорила серьезно.

Не могу.

Какое дурацкое гребаное слово, самое злоупотребляемое в ее впечатляющем лексиконе. Никто не разбирался в синтаксисе лучше нее, я был уверен в этом. И все же она всегда отказывалась от этой уродливой схватки.

Я не могу быть с тобой.

Я не могу любить тебя.

Я не могу выйти за тебя замуж.

Не могу, не могу, не могу.

Это было слово, которое воспроизводилось по циклу, обратная связь была скрежещущей и оглушающей. Это почти довело меня до маниакального состояния, психоза, которого я никому бы не пожелал. Было ошибкой позволить себе влюбиться в нее, попасть в тот водоворот, которым она была. Моя злая буря с ее бурными карими глазами, которые сжигали все на своем пути, как молнии, поражающие землю с безжалостной местью, которая не сулила выживших.

Ракель играла со мной в чертовски опасную игру. Я был сильным мужчиной. Я научился быть сильным мужчиной, но она нажимала на каждую кнопку, которая у меня была, с того момента, как я встретил ее. И теперь она вела себя так, словно была ребенком в лифте, который просто водил пальцами по каждой круглой кнопке, пока они не загорелись, как рождественская елка.

— Я не хочу причинять тебе боль, поэтому тебе нужно уйти, — процедил я сквозь зубы, отпуская ее толчком. — Уходи.

Я был напуган, правда. Что ее присутствие постоянно проверяло силу, которая укоренилась во мне на протяжении тридцати одного года, прежде чем она появилась и повергла все, что я когда-либо знал в своей жизни, на пол, не обращая на это никакого внимания. Ее не волновал беспорядок эмоций, который она оставляла за собой, как последствия шторма, когда взгляд переместился в другое место.

Ей было все равно. Ее это никогда не волновало.

Она не могла быть со мной, потому что не хотела этого.

Она не могла любить меня, потому что не хотела любить.

Она не могла выйти за меня замуж, потому что не хотела выходить за меня замуж — строить со мной жизнь, бороться за меня, бороться за нас.

Я больше не мог этого делать с ней — я не стал бы этого с ней делать.

Эта любовь собиралась убить меня, и мне нужно было отпустить ее, пока я не поддался боли.

Ей нужно было уйти. Мне нужно было собраться, чтобы продать это место и закрыть эту главу своей жизни.

Переходить к более приятным вещам.

Забыть о раке в моей жизни.

Включая ее.

Ракель не пошевелилась. Ее карие глаза округлились, в них было что-то наивное, когда она окинула меня своим блестящим взглядом, как будто пыталась измерить мою ярость.

— Ты, блядь, меня слышал? — заорал я. — Убирайся!

Она покачала головой, две слезинки скатились из ее глаз и потекли по щекам.

— Я не могу.

Вот оно снова.

— Хорошо. Я помогу тебе.

Она оттолкнула мою руку, когда я потянулся к ее запястью. Тембр рычания сотряс мою грудь.

— Ты что, совсем сбрендила, да?

Ее смех был ломким и полным муки.

— Может быть, немного.

Я сложил ладони вместе в молитве.

— Я умоляю тебя уйти, Ракель. Просто уходи.

— Все не так просто.

— Конечно, это так. Марш отсюда, поднимайся по лестнице, снова надевай туфли, и пусть дверь стукнет тебя по заднице, когда ты будешь выходить.

Я указал на дверь позади нее.

— Все просто.

— Между нами никогда не было ничего простого, не так ли? — ее взгляд ожесточился, тело застыло на месте, руки уперлись в бедра. — Я всегда думала, что мы были обречены с самого начала.

Она что-нибудь приняла? Она была под кайфом?

— Что это? — я рявкнул на нее. Вчера она не хотела этого делать, а сейчас я вообще не хотел этого делать. Мне было плевать. — Я не хочу пересказывать то, что произошло; я хочу, чтобы ты ушла.

— И все же мы не смогли бы остановить это, даже если бы попытались, — продолжила она, и у нее перехватило горло. — Я думала, что если продолжу бежать, ты в конце концов устанешь преследовать меня. Ты этого не сделал. Почему?

— Слишком поздно для объяснений почему, — сказал я. — Тебе нужно идти.

— Ты любишь меня, не так ли?

У меня подогнулись колени. Она собиралась отправить меня в больницу. Возможно, именно это и было ее намерением с самого начала. Довести меня до состояния невменяемости, когда я совершил что-то вроде преступления на почве страсти.

Нет, я бы не стал. Я бы никогда не тронул и волоска на ее голове, как бы она меня ни злила, что бы она со мной ни сделала.

Ее сердце — это совсем другая история, но я сам виноват в боли, которую причинил там. Это был мой крест, который я должен был нести. Удары плетью по моему сердцу, от которых она отхлестала меня в ответ, служили напоминанием.

Мы закончили; я не собирался уступать ей ни дюйма, чтобы продолжить трахать ее голову.

— Нет, не хочу.

Мне не удалось произнести слово на букву "Л". Я был единственным, кто не смог бы закончить это предложение.

— Ты лжец ничуть не лучше меня, Шон, — ее улыбка померкла. — Я думаю, ты мог бы быть и хуже.

Трахните ее.

— Ты испытываешь мое терпение, Ракель.

— И ты испытывал мои чувства с самого начала, — сказала она, опустив руки по швам. — Ты давил на меня сильнее, чем кто-либо, кого я когда-либо встречала. Ты так и не убрал ногу с педали газа, ты никогда не давал мне дышать, ты просто хотел все большего и быстрее, чем я могла тебе это дать, потому что я не знала, как.

Это было правдой. Я теснил ее. Я хотел, чтобы она потерялась во мне так же, как я потерялся в ней. Я хотел, чтобы она была в каждой части моей жизни с самого начала. Я не хотел ждать.

О чем я говорил? Нет. Это снова было частью ее игры. Трахните ее.

Я наклонился вперед, пытаясь взять себя в руки. Мое тело сотрясалось от эмоциональной перегрузки, когда я перевел дыхание.

— Что ж, поздравляю. Моя нога убрана с педали газа. Мне все равно, можешь вдыхать весь земной запас кислорода, главное, чтобы ты делала это подальше от меня.

— В том-то и дело, — сказала Ракель, изучая меня. — Я не хочу делать это вдали от тебя.

Я рявкнул смехом, которого не чувствовал.

— Ты гребаный кусок мяса, — я ткнул указательным пальцем в воздух между нами. — Ну вот, ты опять дергаешь за цепочку, ожидая, что я кончу. Ну, знаешь что, Ракель? Пес сорвался с цепи, и теперь у него нет хозяйки.

— Хочешь узнать еще кое-что? — спросила она, игнорируя меня, как будто я вообще ничего не сказал.

Почему она приближалась? Почему она сокращала дистанцию между нами? Теперь она была так близко, что я видел блеск ее слез, от которых ее глаза сияли, как озерца жидкого янтаря.

— Я люблю тебя.

Черт.

Я зажал уши руками, пытаясь помешать словам проникнуть в мой мозг, но было слишком поздно. Я слышал их; они оседали в коре моего головного мозга, текли по моим венам, находя предсердия и желудочки моего сердца.

Он забился громче, принимая сообщение, которое я пытался перехватить.

— Заткнись, — процедил я сквозь зубы, хотя больше всего на свете хотел услышать, как она скажет это снова.

— Я всегда любила тебя, но сложно любить кого-то, кто одновременно внушает тебе ужас, не так ли?

Я был близок к тому, чтобы врезать кулаком в стену. Она восприняла мою нынешнюю неспособность составить связное предложение как разрешение продолжать говорить все то, что я хотел от нее услышать несколько месяцев назад.

— Я знала много страшных людей, Шон. Меня тоже били и пинали ногами, как собаку, — она выдавила воздух через губы. — Я думала, что безопаснее держать тебя на расстоянии, чтобы я могла научиться доверять тебе в моем темпе, но ты просто хотел гораздо большего. Ты бы не сбавил скорость ради меня.

Хотя я мог бы, не так ли? Я мог бы сбавить обороты, если бы знал, что мы движемся по одной траектории, если бы она в конце концов тоже захотела меня таким образом. Я бы...

Черт возьми, Ракель снова это делала.

Я сильно прикусил нижнюю губу, качая головой. Мои руки переместились от ушей, чтобы прижать тыльные стороны ладоней к глазам, пытаясь изгнать фантазии, которые я создали в своем сознании.

— Убирайся, Ракель.

— Наши отношения развивались со скоростью скоростного поезда. Двести миль в час, так быстро, что я не могла различить, что происходит вокруг нас. В одну минуту ты был просто парнем в пиджаке, которого я терпеть не могла, но не могла игнорировать силу связи, возникшей между нами, а в следующую...

— Убирайся.

Она была одержима желанием уничтожить то, что осталось от моей оболочки. Мои ноги дрожали. Я отшатнулся от нее, уронив задницу на кровать и склонив голову. Я уперся локтями в колени, сцепил пальцы на затылке, делая глубокие, продолжительные медитативные вдохи.

Она просто не переставала говорить, а я не мог перестать слушать.

— Ты узнал обо мне кое-что еще до того, как я была готова, и мне было стыдно за это, Шон. Я никогда не задумывалась над тем, что это значило, что ты был посвящен в эту информацию и все же продолжал преследовать меня.

Подробности, которые я узнал о ней, не имели для меня никакого значения. Каким-то образом это заставило меня полюбить ее еще больше.

У меня обожгло горло.

— Ничто из этого дерьма не имело для меня значения. Я любил тебя, несмотря ни на что.

— Теперь я это знаю, — мягко ответила она. Я услышал ее мягкие шаги по половицам. — Ты никогда не осуждал меня, но я судила себя.

Я услышал, как она с трудом втянула воздух, прежде чем продолжить.

— Я не думала, что достоина тебя, и, возможно, до сих пор не достоина. Но мне жаль, что я ушла, мне жаль, что я все порвала, мне жаль, что я потратила столько времени, отталкивая тебя.

Она не могла оставаться в стороне. В поле моего зрения оказались ее неокрашенные босые пальцы ног. Мои глаза неохотно скользнули вверх по ее кремовым голым ногам, зацепившись за подол черного облегающего платья, которое она носила, с разрезом до середины бедра, лиф которого опускался спереди, обхватывая небольшие выпуклости ее грудей. На плечи она набросила темно-синюю джинсовую куртку. Легкий макияж и завитые на концах волосы подчеркивали ее естественную красоту.

Я чертовски возненавидел ее в тот момент.

— Я больше не хочу убегать, Шон. Ни от тебя, ни от нас. Ты самый важный человек для меня. Мне просто жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы увидеть это.

И все же я тоже любил ее.

Обхватив колени руками, пытаясь унять дрожь в них, я встретился с ней взглядом. Сожалея о том, что она стоит рядом со мной, я презирал себя за то, что задал этот вопрос.

— Я самый важный человек?

— Ты такой, — сказала Ракель, опускаясь на колени и устраиваясь между моими раздвинутыми ногами. Ее руки нашли мои, ее глаза встретились с моими. — Ты самый важный человек для меня. Ты всегда будешь самым важным человеком для меня. Теперь я понимаю, что ты пугаешь меня, потому что ты больше, чем сама жизнь, Шон. Ты пугаешь меня, потому что дал мне причину жить, когда я думала, что ее нет. Раньше я ничего не хотела, я не хотела ни в ком нуждаться, пока не встретила тебя.

Тяжесть ее слов давила на мой мозг и сердце. Это усилило мою потребность прирезать ее и уничтожить, как химиотерапию.

Но то, как она смотрела на меня, протягивая бьющееся сердце в чашечке своих маленьких ручек, мое, чтобы взять и уничтожить, заставило меня разрываться между желанием в точности повторить то, что она сделала со мной, или...

Взять ее испуганное, хрупкое сердечко в свою ладонь и прижать к своему, как будто это единственное, чего я когда-либо хотел от нее. Это было бесспорно, на самом деле — что я был жалким ублюдком, который влюбился не в ту женщину. В ту, кто никогда не облегчала мне задачу, но разве я сам не говорил этого все те месяцы назад?

Что я не хотел простой.

Эти слова громко прозвучали в моей голове, проникая в какую-то маленькую частичку меня, наивного и безнадежно влюбленного в нее, открывая все, что я пытался спрятать в переполненной коробке и спрятать в какой-то части моих мечтаний, которую я не хотел вспоминать. Но я помнил, я помнил все это. Теперь коробка раскрыта, каждое обещание, каждое сказанное шепотом слово, каждый поцелуй и каждое прикосновение дико танцуют в моем сознании.

Я чувствовал это повсюду. Та часть меня, которая оставалась привязанной к ней, маленькая красная ниточка, прикрепленная к нашим мизинцам, завязанная бантиком, который никогда не разорвется.

Она была моей, а я — ее.

Сейчас и всегда.

Мое дыхание участилось, вырываясь через губы. Мой пульс отдавался в ушах. Я вырвал свои руки из ее рук, запустив пальцы в ее волосы и притянув ее ближе к себе за затылок.

Приблизив ее нос к своему, я опустил свои губы всего в нескольких дюймах от ее, зависнув там в ожидании.

— Докажи это.

Ее поцелуй был подобен самодельной бомбе, взрыву, который снова сровнял дом с землей до основания, не оставив после себя никого в живых. Глубина ее раскаяния горела в интенсивности ее поцелуя, и все, о чем я мог думать, это о том, что мне нужно, чтобы она была намного ближе.

Словно услышав мои распутные мысли, ее руки скользнули вверх по моим бедрам, пальцы потянулись к поясу. Она расстегнула пуговицу на моих темных джинсах и расстегнула ширинку с ловкостью, которая заставила меня одобрительно замурлыкать. Я приподнял свою задницу, чтобы она могла стянуть мои брюки и боксерские трусы вниз и снять их с моих ног.

Ракель не отрывала своего рта от моего, поймав ладонью мой твердый член, когда он высвободился. Она провела ладонью по моему члену, ее рот проглотил мой стон, одной рукой я вцепился в ее волосы, другой поднял ее на ноги.

Я усадил ее к себе на колени, задирая платье так, что оно сбилось у нее на талии. Я скользнул одной рукой вверх по ее бедру, мои пальцы обхватили пояс ее стрингов. Я прервал поцелуй, чтобы понаблюдать за вздохом, сорвавшимся с ее обожженных пчелами губ, когда я сорвал тонкую материю с ее талии, бросая ее на пол.

— Докажи это, — повторил я. Я потерся кончиком своего носа о ее, прежде чем тихо произнести: — Позволь мне увидеть, насколько я важен для тебя.

Она сбросила джинсовую куртку, бросив ее на пол, к разорванному нижнему белью. Следующим последовало платье. Она отказалась от лифчика, и ее обнаженная грудь была настоящим пиршеством для моих глаз.

Там, между ее дерзких грудей, лежало подаренное мной обручальное кольцо. Неожиданные слезы обожгли мне веки, я пристально смотрел на нее. Ее улыбка была мягкой, карие глаза понимающими. Это подстегнуло меня, сердце бешено заколотилось в груди.

Я любил ее.

Я всегда буду любить ее.

Будь она проклята ко всем чертям.

Воздух из кондиционера ожил, от прикосновения холодного воздуха волосы на моих руках встали дыбом. Ее пыльно-розовые соски сморщились, ожидая моего жаждущего рта. Я наклонил голову, поймал зубами твердый камешек и облизал его.

Ее стон вскрыл что-то внутри меня, что, как я думал, я похоронил, пальцы ее левой руки зарылись в мои волосы. Она просунула правую руку между нашими телами, давая моему члену подпитку, прежде чем ввести мой пульсирующий кончик в свою киску.

Мы оба задержали дыхание, наши глаза встретились друг с другом, пока она опускалась все ниже и ниже, пока я не заполнил ее до отказа.

— Покажи мне, — прошептал я, теребя ее нижнюю губу подушечкой большого пальца. — Я хочу почувствовать, насколько я важен для тебя.

Ракель начала двигать бедрами, ее таз терся о мой. Она очаровывала меня каждым дразнящим изгибом нижней части своего тела, мои глаза были прикованы к тому, как мой член исчезает в ней, как будто это было гребаное произведение искусства.

Никто не оспаривал, что это было приятно, но также нельзя было отрицать и того, что она напугала меня до чертиков. Я просто всегда гнался за страхом, потому что он был всепоглощающим, дозой дофамина, от которой я никогда не хотел отказываться.

Она обхватила мой заросший бородой подбородок своей маленькой ладошкой, удерживая мой взгляд на себе.

— Посмотри на меня, — прошептала она. Я говорил ей эти три слова бесчисленное количество раз до этого, и она никогда не могла мне потакать.

Теперь я понял почему.

Смотреть на человека, который уничтожил тебя и любил тебя с такой яростью, было пограничным религиозным переживанием. Я почувствовал, как раздробленные части меня вступают в схватку друг с другом, когда я потерялся в ее глазах цвета корицы, которые переливались золотыми искорками цвета меда и напоминали о прошлых осенних днях.

Взгляд в ее глаза, полные неподдельной любви, перенес меня в альтернативную вселенную, место, где не существовало ни одного из наших страхов, где мы могли просто быть такими, какие мы были.

Безрассудно и катастрофически влюбленными.

Возможно, судьба обрекла нас с самого начала, но нельзя было отрицать, что то, что произошло между нами, болезненное и всепоглощающее, было реальным.

И это было наше.

Я не смог бы отказаться от нее, даже если бы захотел. Ракель прервала зрительный контакт со мной, ее голова откинулась назад, когда из нее вырвалось еще несколько слезинок. Этот жест обнажил передо мной изгиб ее шеи, и я воспользовался возможностью, чтобы пометить ее любовными укусами, которые, как я знал, оставят синяки.

Но это было прекрасно.

Она не собиралась покидать этот дом, пока не станет моей.

Навсегда.

— Скажи мне правду, — проворчал я, встречая следующее движение ее бедер восьмеркой. Она ахнула, впитывая силу. — Ты имела в виду то, что сказал? Ты любишь меня?

Ее ногти царапнули меня по позвоночнику, ее рот приоткрылся, чтобы издать еще один стон.

— Да.

— Скажи это.

Подстегнутый ее признанием, я подтолкнул нас вперед, поддерживая нас обоих, когда вставала. Я отнес ее к стене у двери спальни, грубо прижав к ней позвоночник. Она обхватила ногами мою талию, ее тело приподнималось с каждым резким движением моих бедер, но я просто прижимал ее обратно.

— Дай мне услышать, как ты это говоришь, — простонал я ей на ухо. — Мне нужно услышать это от тебя.

— Я люблю тебя.

— Громче, детка.

Я просунул ладонь между нами, мой большой палец прошелся по пучку нервов, из которых состоял ее клитор. От этого контакта она забилась в конвульсиях напротив меня, ее внутренние стенки уже предупреждающе сжимались на моем члене.

— Я люблю тебя.

— Ммм, — промурлыкал я ей на ухо, пятки ее ног сильнее прижались ко мне.

— Ты тоже меня любишь? — спросила она, изучая мое лицо, ее глаза остекленели, когда оргазм захлестнул ее, как набегающая волна, которая вот-вот должна была овладеть ею.

Любил ли я ее? Я любил ее так, как любил первый день осени, как любил черный кофе и плохое порно. Мне понравилось, что она напомнила мне о моем первом дне в кулинарной школе, дне, который наполнил меня такой надеждой и удивлением. Мне нравилось, что она вызывала у меня одно и то же трепетное чувство каждый раз, когда я видел ее, независимо от того, насколько я был зол на нее. Мне это нравилось, даже несмотря на то, что она сломала меня; она вернулась, чтобы склеить все кусочки вместе.

Мне нравилось, что в ее глазах было обещание, что она никогда больше не оставит меня.

Что это было реально.

Мне нравились вещи, которые она ненавидела в себе, например, ее страх; и я уважал то, что ей было трудно быть уязвимой.

Мне нравилось, что, несмотря на все, что с ней случилось, она была храброй, умела выживать.

Мой боец.

Я бы боролся за нее до своего последнего вздоха. И если бы существовала загробная жизнь, я бы нашел ее и там.

— Всегда, — прошептал я. — Я буду всегда любить тебя.

Ее киска прижалась ко мне, крик ее освобождения стал воспоминанием, которое дом поглотил целиком. Ее оргазм подстегнул мой собственный, ее лоно сжалось вокруг меня, доя мой член. Моя кульминация последовала за ее бесконечными толчками, которые почти заставили меня биться в конвульсиях. Горячие струи, которые почти лишили меня зрения, обессилели. Мы оба рухнули на пол, запутавшись в конечностях и жидкостях организма. От пота ее волосы прилипли к моей груди, ее тело словно прилипло к моему собственному.

Наше дыхание наполнило тишину комнаты, когда кондиционер на время притупил шум. Ее сердце колотилось о мою грудную клетку, а тело скользнуло вверх, ее глаза нашли мои.

— Шон, — прохрипела она, как будто у нее пересохло в горле.

Я перевернул ее на спину и лег сверху, положив предплечья по обе стороны от ее головы. Я заглянул ей в глаза, наслаждаясь выраженным в них удовлетворением.

— Лучше бы следующими словами, слетевшими с твоих губ, были «Я люблю тебя», — сказал я, целуя уголки ее губ, — или «Я больше ни минуты без тебя не выдержу».

Я запечатлел поцелуй над бантиком купидона, затем наклонился, чтобы изучить эти бесконечные янтарные озера. Я потянулся к ожерелью, и прикосновение моих ледяных пальцев к ее груди заставило ее вздрогнуть.

— Или «да», когда я попрошу тебя выйти за меня замуж.

У нее вырвался сдавленный вздох, прежде чем ее застенчивый голос прорвался наружу, ее тело задрожало рядом с моим.

— Ты не можешь делать мне предложение таким образом.

— Смотри на меня, Хемингуэй.

Я поцеловал ее мягкие губы, ее губы прижались к моим, когда я отодвинулся. Ее волосы рассыпались по лицу, образуя ореол на полу.

— Смотри, как я бросаю вызов всем твоим страхам. Я собираюсь заползти обратно в твое сердце.

— Ты всегда был в моем сердце, — она посмотрела на меня, искренность отражалась в стекле. — Ты никогда не уходил.

Это чувство было взаимным. Она была татуировкой в виде тычка чернилами по всему моему телу. Неизгладимый след, невыразимый в моем сознании.

Причина каждого моего вздоха.

— Итак, что это будет? — пробормотал я, касаясь своими губами ее губ. — Ты хочешь сойти со мной с ума? Ты хочешь быть полностью моей? Или я все еще двигаюсь слишком быстро?

— Я вся твоя, — прошептала она. Я наслаждался мягкостью ее губ, когда она говорила напротив моего рта. — Я всегда была твоей… Меня больше не волнует скорость.

— Тогда выходи за меня замуж. Скажи «да», — попросил я, заглядывая ей в глаза. Мои пальцы снова коснулись кольца. — Больше никаких оправданий, никаких игр, никакой борьбы с этим. Мы поедем на нашей собственной скорости, так что скажи мне «да», Ракель.

Это было безумие. Сертифицировано, на самом деле. То, за что мы должны были провести всю жизнь в комнате с мягкими стенами.

И все же я знал, что она не могла найти никакой другой причины, чтобы отказать мне, нет — отказать нам — в том, чего мы хотели. Это всегда были она и я.

Руки Ракель обвились вокруг моей шеи. Она нежно коснулась меня губами, а затем прошептала единственное слово, которое изменило бы все, навсегда.

— Да.

Мои пальцы скользнули в ее волосы, обвивая затылок, притягивая ее ближе.

— Что ты сказала?

— Да.

— Что «Да»?

Она нарочито улыбнулась мне.

— Да, я выйду за тебя замуж.

Наш поцелуй был возвращением домой, словно кислородная маска прижалась к моему рту, впервые возвращая мне воздух и жизнь. Это было пробуждение от долгой зимней спячки. Тепло наполнило меня, когда ее руки вцепились в мою талию. Мой рот открылся навстречу ее губам, мой язык принял приглашение. Ракель целовала меня так, словно впрыскивала все то, что хотела сказать мне месяцами, и сила поцелуя была опьяняющей.

— Я люблю тебя, ты упрямая женщина, — сказал я, задыхаясь, ей в губы. — И я хочу, чтобы ты знала, что, куда бы ты ни пошла, я последую за тобой.

Я почувствовал, как ее веселье оживает, когда она улыбнулась, в то время как я все еще пытался поцеловать ее.

— Ты не можешь этого сделать. Ты открываешь ресторан, помнишь?

— Тогда мне просто придется преследовать тебя через всю страну и притащить обратно сюда.

Я целовал ее в щеки, потирая щетину на своих щеках о ее бархатистую кожу, пока она визжала.

— Брыкающуюся и визжащую.

Она покачала головой, и наш смех заполнил комнату. Мои руки обвились вокруг ее плеч, подтягивая нас в сидячее положение. Ракель оседлала мои колени, обвив ногами мою талию, ее голова оказалась у меня под подбородком.

— Насколько нереально было бы, если бы мы... — она прикусила нижнюю губу, в уголках ее глаз появились морщинки от задумчивости.

— Насколько нереальным это было бы? — мои пальцы пробежались вверх по ее позвоночнику.

Прочищая горло, она водила маленькими кругами по моему бедру.

— Я хочу жить здесь, в этом доме, с тобой. Я не знаю, сколько это будет стоить и безумно ли это, но...

— Здесь? — спросил я, касаясь кончиками пальцев ее подбородка. — Почему?

Ее улыбка была застенчивой.

— Этот дом символичен. Он представляет нас. Жизнь сломала нас. Мы были сломлены снаружи, но отчаянно нуждались в восстановлении внутри. Мы никому не были нужны, но в умелых руках, с терпением, любовью и заботой мы снова стали вместе.

— Я думал, ты ненавидишь этот дом, — сказал я, сглотнув, стараясь не улыбнуться ей.

Если бы это действительно было то, чего она хотела, мне нужно было бы надеть брюки и пойти убрать табличку "День открытых дверей" на лужайке перед домом и по окрестностям, пока сюда снова не хлынули люди... а затем запереть входную дверь. Я был полон решимости наверстать упущенное со своей невестой во всех возможных позах, пока не начну стрелять холостыми.

— Тогда это была настоящая помойка.

— На самом деле это был пожар в мусорном контейнере, — засмеялась она, прижимаясь своим носом к моему. — Но ты вдохнул в это место жизнь, точно так же, как и в меня. Это то, чему мы принадлежим, это то, где я хочу быть. Здесь, с тобой.

Я наклонился к ее губам, целуя ее так, словно это была нерушимая клятва, обещание, которое я буду хранить до конца своих дней.

Где бы она ни была, я хотел быть именно там.

Это был дом.

^{Год спустя...}

— Келл? — Пенелопа тихонько постучала в дверь дамской комнаты. — Суши расстроили твой желудок?

Мой желудок выбрал именно этот момент, чтобы его вырвало, желчь подступила к горлу, как кислота. Дело было не в суши, хотя мне хотелось, чтобы это было так. Это было хуже, намного хуже.

Моя правая рука дрожала, я крепко сжимала тест на беременность. Я вслепую нащупала коробку, которую бросила к ногам, и мои пальцы, наконец, нащупали ее. Мой взгляд остановился на надписи на коробке, затем перевел взгляд обратно. У меня внутри все сжалось.

Нет, нет, нет. Черт.

Этого не могло быть.

— Келл?

Как это могло случиться?

Ручка на запертой двери ванной дернулась.

— Ракель, открой дверь, ты меня пугаешь.

Мои глаза расширились от надвигающейся угрозы, которую представляла Пенелопа, войди она сюда.

— Я выйду через секунду, подожди, — в спешке крикнула я в ответ, потянувшись за туалетной бумагой.

Рулон крутанулся на ручке, восемь листов высвободились, когда я вывернула запястье. Я отложила папиросную бумагу, сверху положила тест и уставилась на него так, словно в нем были ответы на величайшие тайны жизни.

И это было тайной, по крайней мере, моей собственной. Я принимала таблетки десять лет. У меня были месячные две недели назад, хотя и легкие, но крови все еще было достаточно, чтобы использовать тампон. Я использовала грелку и Адвил. Как, черт возьми, это было возможно?

— Что случилось? — я услышала, как Дуги спросил Пенелопу по другую сторону двери.

— Я не знаю. Она пробыла там некоторое время, — раздраженно ответила Пен. Я почти видела, как она прикусила уголок губы через дверь ванной, озабоченно сдвинув брови. — Я думаю, она больна.

— Шон в грузовике с Крисом. Я схожу за ним, — предложил он.

Я представила, как он проводит рукой по лицу. Я услышала, как скрипнула половица, когда он отступил назад, от этого движения у меня кровь застыла в жилах.

— Не зови Шона! — крикнула я. — Я в порядке. Это всего лишь суши.

Этому должно было быть логическое объяснение. Возможно, тест был неудачным. Я знала, что такое иногда случается, верно?

Мои друзья замолчали, и я поняла, что они делают ту свою раздражающую штуку, когда обмениваются взглядами и читают мысли друг друга. После еще одной минуты молчания Дуги спросил:

— Ты уверена?

— Я уверена. Иди, — настаивала я. — Ты сказал, что отведешь Криса в парк после окончания игры с Сокс.

Я выдавила из себя смешок, но в душе не нашла ничего особенно смешного. Я не думала, что ребенок сможет сказать, добрался ли он до парка или нет, но в моей новообретенной преданности годовалому ребенку это был принцип.

— Хорошо, — сказал Дуги, и в его тоне прозвучало что-то похожее на недоверие. — Мы уходим.

Его шаги отдалились от двери дамской комнаты, и я услышала, как Пенелопа окликнула его в ответ.

— Не забудь шляпу Кристофера, она защитит от солнца его глаза.

— Ладно, Пенни, — его голос затих.

— Ты намазал его солнцезащитным кремом? — позвала она, не получив ответа. — Дуги?

Паранойя заставила ее броситься за ним. Я использовала свой небольшой шанс, чтобы спустить воду в туалете, подтянуть штаны и еще раз взглянуть на опасный патоген, содержащийся в тесте на беременность.

Помыв руки, я взяла iPhone, который Шон подарил мне на день рождения в сентябре прошлого года, и который я бросила на край тумбочки в ванной. Телефон был чрезмерно разрекламированным развлечением, в котором, по моему мнению, не было особой необходимости, но он отказался забрать его обратно. Я думаю, ему просто понравилась идея, что он может общаться со мной по FaceTime, когда ему нужно будет убедиться, что я снова не встала и не ушла спонтанно — не то чтобы он когда-либо прямо говорил это.

Фоновое беспокойство было моей виной; я не могла винить его.

Не то чтобы я планировала когда-либо делать это снова, но этот тест определенно дал толчок моим инстинктам сражаться или убегать. Сфотографировав надпись на коробке и тест на беременность, я закрыла телефон и сунула его в задний карман. Затем трясущимися руками я завернула тест на беременность в туалетную бумагу и бросила его в корзину для мусора — под тяжестью он с мягким "стуком" опустился на дно — и спрятался вместе с другим мусором.

Я разберусь с результатами позже. Для этого должна была быть причина, которая не была, вы знаете... словом на букву "Б". После процедуры с мылом и водой я сложила тонкую картонную коробочку, в которой лежал тест на беременность, и сунула ее в другой карман. Я бы взяла эту улику с собой домой. Поспешив на кухню Пенелопы и Дуги, я вернулась к своей сумке, которую ранее положила на один из стульев с поперечными рычагами, и запихнула туда коробку как раз в тот момент, когда Пенелопа появилась на пороге кухни.

— Дуги должен перестать недооценивать, насколько вредны солнечные лучи, — сказала она, и ее вздох нарушил тишину.

В моем горле застрял комок, который угрожал задушить меня.

— Ты становишься параноиком, — прохрипела я.

Пенелопа сердито посмотрела на меня, затем подошла к их кухонному столу, в настоящее время покрытому лоскутами органзы, шифона и шелка разных оттенков красного, разложенными рядом с кучей свадебных журналов.

— Ты просто подожди и посмотри, что произойдет, если ты когда-нибудь решишь завести ребенка. Это изменит тебя, — сказала она, грациозно усаживаясь на стул и заглядывая в свой ноутбук, где она собрала доску настроения для их предстоящей свадьбы.

Мои плечи дернулись. Могла ли она сказать? Нет, это было безумие.

Мой желудок упал к ногам, как будто я была на скоростных американских горках. Давясь, я прижала руку ко рту, желая, чтобы мои рефлексы расслабились. Выражение лица Пенелопы смягчилось, ее губы опустились.

— Боже, это сашими тебя действительно зацепило, да?

Конечно, давайте продолжим винить во всем сашими.

Все изменилось бы, если бы этот тест прошел правильно. Я не хотела, чтобы что-то менялось. Мне нравилось все таким, каким оно было. Моя жизнь была лучше, чем я могла себе представить. Шон открыл второе заведение У Конни и рассматривал возможность открытия еще одного в Бостоне в следующем году. Я подписала еще один книжный контракт со своим издателем. У нас обоих было слишком много событий, и слишком много вещей, которые еще нужно было изучить. Нет, я не смогла бы иметь ребенка. Кроме того, я была бы ужасной матерью. Я не была воспитана для этого; я ничего не знала о том, как быть чьей-то матерью. Моя жизнь была дерьмовой; я даже не разговаривала с ней полтора года — у меня не хватило мудрости, чтобы передать ее ребенку. К тому же, у нас с Шоном никогда по-настоящему не было детских разговоров... Но я знала, что он чувствовал, даже если он никогда не упоминал об этом.

От этой мысли мое тело затряслось, на лбу выступили капли пота. Когда здесь успело стать так жарко? Я уставилась на золотистую прядь волос Пен, подхваченную ветерком из вентиляционного отверстия, но это никак не успокоило мои нервы.

Этот тест был неправильным. Так просто должно было быть. Таблетка была эффективна на девяносто один процент, и хотя я бы не стала подвергать сомнению количество сперматозоидов моего жениха или его мужественность, вселенная не сыграла бы со мной такую жестокую шутку.

Я не смогла бы стать мамой, но если бы я была беременна...Черт. Пол собирался убить меня, если что-нибудь помешает мне уложиться в срок для моей второй книги. Я уже получила половину своего аванса и использовала его в качестве первоначального взноса за новенький Jeep Cherokee по настоянию Шона, хотя я редко выходила из дома одна. Он хотел убедиться, что я смогу безопасно проехать по городу, когда выпадет снег, на случай, если мне понадобится выйти. Его паранойя была наравне с паранойей Пен. Трудно было вспомнить, кто из нас был писателем с буйным воображением.

Уставившись на раковину в фартуке Пенелопы, я пыталась определить, собираюсь ли я дойти до ванной или мне нужно вылить свой обед в блестящую кухонную раковину Пен. Боже, зачем мы выбрали суши? Соевый соус при отрыгивании воняет. Что еще более важно, что заставило меня пройти этот дурацкий тест именно сейчас?

Верно, потому что я ожидала, что он будет отрицательным. Я была так уверена; я даже не потрудилась рассмотреть возможность, когда он мог бы быть положительным. Я поплелась в ванную с уверенностью, струящейся по моим венам, что тест окажется отрицательным, и я смогу вернуться к тому, чтобы не беспокоиться о таких тривиальных вещах. Что я могу списать то, как странно я себя чувствовала в последнее время, на стресс, связанный с писательством. Тихий назойливый и непрекращающийся голос в глубине моего сознания подсказал мне пройти тест сейчас, потому что ощущения в моем теле в последнее время были такими, каких я никогда раньше не испытывала. Боль в груди, которая не прошла после месячных, тошнотворное чувство и необъяснимый туман в голове, из-за которого я изо всех сил пыталась вспомнить, где оставила ключи от машины, или воспользоваться приложением-калькулятором, чтобы позвонить. Я вспомнила, что Пенелопа упоминала, что, когда она была беременна, ей казалось, что она наблюдает за собой со стороны своего тела, и именно так я чувствовала себя в последнее время, как будто я наблюдала за собой в фильме, но не всегда принимала в нем активное участие.

Я почти не хотела придавать своим мыслям слишком много энергии, опасаясь, что это может стать правдой. Все еще оставался хороший шанс, что я просто устала и слишком растянулась, но… беременна? Нет.

А если бы и была, то сама мысль об этом заставила бы мою кожу побледнеть, вызвала дрожь в ногах и заставила вспотеть ладони.

— Может быть, тебе стоит присесть, — предложила Пенелопа.

Это могло бы помочь. Я резко вдохнула через нос, выдувая воздух через приоткрытые губы. Опустившись на стул рядом с креслом Пенелопы, я молча кивнула ей, что она восприняла как зеленый свет, чтобы начать то, что, как я знала, должно было стать очень страстной речью о распространении тканевых материалов перед ней. Она повернула свой ноутбук в мою сторону, указывая на сервировку стола и украшенные стулья. До ее свадьбы оставалось еще несколько месяцев, но она хотела доработать все детали, чтобы сосредоточиться на возвращении в форму, хотя, на мой взгляд, выглядела она великолепно.

Великолепная, но другая. Ее тело изменилось. Она всегда была сильфидой, хрупкой, сравнимой с фарфоровым изделием, что всегда казалось мне ироничным, потому что никто не мог упасть в яму с мусором, как Пен раньше. Теперь очерченные изгибы появились там, где их не было раньше. Ее грудь стала полнее, бедра шире. Изменится ли и мое тело? Я попыталась представить себя беременной, но у меня ничего не получилось. Я была слишком мала, чтобы помнить, какой была Полин беременной Холли Джейн.

Помимо отказа моей мамы адаптироваться к материнству, я не могла вспомнить физические изменения, которые она испытала. Возможно, она хорошо это скрывала, или ее тело просто вернулось в форму. Может быть, генетика означала бы, что у меня было бы также?

О чем, блядь, я только думала? Я не была беременна. Может быть, если бы я повторила это достаточное количество раз, закон притяжения или что-то в этом роде сделал бы это таким. Вот как работала эта херня Нью Эйдж. Поверьте в это, и вы сможете воплотить это в жизнь.

Пока Пенелопа продолжала болтать, держа органзу, как череп Йорика из "Гамлета", я вытащила телефон из заднего кармана, не в силах уделить ей все свое внимание, пока тяжесть результатов терзала мой разум.

У меня внутри все сжалось, когда я прочитала текстовое сообщение, которое, как я чувствовала, пришло десять минут назад от Шона.

Дуги сказал, ты плохо себя чувствуешь?

Дуги, этот ублюдок. Он не мог сохранить эту деталь при себе? По крайней мере, он подождал, чтобы рассказать об этом моему жениху, до того, как они уехали. Стиснув зубы, я разблокировала телефон четырехзначным кодом ноль-семь-ноль-девять — месяцем и годом, когда мы с Шоном снова были вместе. Пин-код служил еще одним напоминанием о том, что ребенок может все испортить.

Наши отношения были лучше, чем я могла себе представить, когда в тот день вошла в отель Heritage Park house. Мы провели последний год, совершенствуясь и работая над нашими отношениями, строя нашу совместную жизнь такой, какой мы теперь ее знали. Мы были на одной волне по большинству вопросов, за исключением моего убеждения, что кленовый сироп заслуживает того, чтобы быть в отдельной группе продуктов. Мы оба сосредоточились на нашей карьере, обмениваясь анекдотами по вечерам. Он вернулся домой, пахнущий жареным тестом, запеченным в муке и сахаре, с довольной улыбкой на лице, которую можно было объяснить только его довольством. Я наблюдала за тем, как он готовит по вечерам со своего места на острове, потому что, хотя он весь день был на ногах, он не доверял мне у плиты. По уважительной причине, но я не буду вдаваться в подробности. Я была первым дегустатором всех его идей нового меню, а он просмотрел мои записи за день, взяв на себя роль моего первого альфа-ридера. Он прижимался своим сильным обнаженным телом к моему пару вечеров в неделю и целовал меня в губы, не обращая внимания на мое утреннее дыхание, когда уходил утром до восхода солнца, чтобы попасть в ресторан. И даже сейчас он почти каждую ночь притягивал меня к себе, его рука крепко обнимала меня за талию, кончик носа касался линии моего подбородка, вдыхая мой запах, как бы подтверждая, что это реальность, а не сон.

Мы вошли в устойчивое, комфортное течение жизни, которое я не хотела рисковать, ставя под угрозу. Ребенок гарантированно помешает всему этому.

Черт, я вчера вечером выпила пива. Даст ли это… что это было — эмбрион? — алкогольное отравление плода? Вот как это сработало? А сигареты… Я сузила взгляд на дно своей сумочки, где, как я знала, лежала смятая пачка.

Мне бы тоже пришлось отказаться от них. Я думаю, что суши тоже были запрещены. Подождите, почему меня это волновало? Я не была беременна.

Телефон завибрировал у меня в руке, и в раскрывающемся списке появилось еще одно сообщение.

Хемингуэй?

Я пропустила мимо ушей второе сообщение от Шона, в то же самое время Пенелопа задала мне вопрос, перебирая пальцами тонкие ткани перед собой.

— Итак, как ты думаешь, органза будет лучше смотреться на стульях, или шифон?

Я дала ей уклончивый ответ, когда она поднесла материал к лампам. Вместо этого я открыла библиотеку фотографий на своем телефоне.

— У тебя есть мнение? — спросила Пенелопа, но я проигнорировала ее, листая к фотографии с результатами теста.

Я боролась со своим беспокойством и с тем, как участилось мое дыхание в груди. Одна строчка означала беременность или две? Используя большой и указательный пальцы, я попыталась приблизить фотографию на моем телефоне. Черт, у меня слишком сильно тряслись руки, когда я делала снимок, и я не могла сказать наверняка из-за того, что изображение было размытым.

— Я думаю, что вместо того, чтобы вам с Шоном сопровождать Кристофера с кольцами, мы наймем принцессу для вечеринки, — сказала Пенелопа.

— Это будет круто, — согласилась я, сдвигая экран вправо, чтобы снова посмотреть на фотографию с надписью.

Две строчки означали "беременна". Почему я не могла помнить этого достаточно долго, прежде чем мой мозг отключился?

— И мы собираемся пройти к алтарю под Имперский марш.

Я провела пальцем влево, возвращаясь к фотографии теста.

— Мне нравится эта идея.

Вторая строчка была едва заметной. Может быть, это означало, что я была только отчасти беременна.

Ты вроде как беременна, Ракель? Ты не можешь быть — вроде беременной, идиотка.

— Знаешь что? Я передумала насчет сиреневого платья. Ты наденешь бальное платье из тафты тыквенно-оранжевого цвета, потому что я знаю, как сильно ты любишь оранжевый.

— Ладно, все в порядке.

Почему эти тесты были так плохо разработаны? Мне не следовало покупать тест, который был в распродаже. Вероятно, они были такими, потому что срок годности истек. Может ли истечь срок годности тестов на беременность? Я думаю, что мог. Законно ли продавать дефектные тесты? Был ли у меня на руках судебный процесс? Я должна была бы подтвердить это с Марией. Внушение такого рода страхов потребителям должно было быть правонарушением, за которое стоило подать в суд.

— Мы также решили, что это мероприятие будет безалкогольным.

На самом деле, мне вообще не следовало его покупать. Это беспокойство было почти парализующим.

Я поморщилась, приближая изображение, пытаясь разглядеть его получше. Черт, тут была вторая полоска.

— Ты вообще меня слушаешь? — Пенелопа хлопнула ладонью по столу. — Что такого интересного в твоем телефоне, что ты не можешь уделить мне все свое внимание?

— Что? — спросила я, отрывая взгляд от маленького экрана, и наши глаза встретились.

Пенелопа двигалась так быстро, что у меня не было времени действовать. Через минуту она была на своем месте. В следующее мгновение она потянулась вперед, выхватывая телефон у меня из рук. Я дернулась к ней, но она отпрянула, стул, на котором она сидела, покатился по полу.

— Что может быть важнее, чем помочь своей лучшей подруге завершить подготовку к свадьбе? — спросила она, прищурившись на увеличенную фотографию. Она прижала пальцы к экрану, уменьшая изображение.

На кухне стало так тихо; я была уверена, что слышу характерный треск бейсбольной биты, бьющей по мячу в "Даймонд" в четырех кварталах отсюда.

— Келл, — глаза Пенелопы практически вылезли из орбит, рот приоткрылся. — Это... твое?

Я ничего не сказала, но мое молчание было единственным подтверждением, в котором она нуждалась.

— О Боже мой, — она отодвинула стул еще дальше и встала. — Келл, это потрясающе.

Потрясающе? Это был гребаный кошмар!

Побледнев, я со стоном закрыла лицо ладонями. Я не могла быть беременна. Я просто не могла.

— Что же мне делать? — я заскулила. — Я не могу быть беременной.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь быть беременной? — недоверчиво спросила она. — Это положительный тест.

Сложив руки друг на друга на кухонном столе, я наклонилась вперед, закрыв лицо руками.

— Это катастрофа.

— Катастрофа? — Пенелопа рассмеялась. — У Кристофера появится товарищ по играм!

Отлично. Я потенциально рожала, чтобы у очаровательной угрозы нашей группы был кто-то, кто мог бы его развлечь.

— Почему ты прячешь лицо? — спросила она, откидываясь на спинку стула и придвигаясь ближе ко мне, чтобы обнять меня за плечи. Свободной рукой она пригладила мои волосы. — Это замечательные новости!

— Пен, я не могу быть мамой. Я просто не могу.

— Я думаю, что для «не могу» уже слишком поздно, этот корабль уплыл.

Я подняла голову достаточно, чтобы бросить на нее адский взгляд, не упуская подтекста. Однажды я поддразнила ее, сказав, что она хочет казаться девственницей, когда сообщала родителям новость о своей беременности.

Как пали могущественные.

— Может быть, это неправильно, — предположила я, признавая мимолетный проблеск надежды, который расцвел в моей груди. Эти вещи все время были неправильными; ничто не было непогрешимым.

По-видимому, даже без контроля над рождаемостью.

— Сомнительно, — сказала она с легким весельем, наклонив голову, наблюдая за моим телефоном и прижимая пальцы к экрану.

— Знаешь, ты воспринимаешь это очень хорошо, учитывая, как я отреагировала на твою беременность, — сказала я приглушенным голосом. Воздух в пещере, которую я создала своими руками, был горячим.

— Я люблю детей, — сказала она с мечтательным вздохом. — Даже после родов наблюдать за человеком, который на пятьдесят процентов состоит из тебя, на пятьдесят процентов — из твоего партнера, смотрит на мир свежим взглядом... На самом деле нет ничего лучше этого. Я радуюсь за тебя.

— Спасибо.

Хотя я чувствовала что угодно, только не благодарность. На самом деле, меня сейчас тошнило.

— Ты сказала Шону? — спросила она.

Я покачал головой, издав неразборчивый звук.

У Пенелопы перехватило дыхание.

— Подожди, это то, что ты делала в ванной?

Мой кивок был слабым, но этого оказалось достаточно, чтобы она снова встала.

— Хорошо, где он?

Я повернула голову, чтобы посмотреть на нее, мое лицо покраснело.

— Что ты имеешь в виду, говоря — где он?

— Тест. Что ты с этим сделала? — радостно спросила она, подпрыгивая на цыпочках, как будто разминалась перед участием в Бостонском марафоне.

Я мотнула головой в сторону ванной.

— Мусорное ведро.

Пен выбежала из кухни, ее шаги громко стучали по полу. Тут до меня дошло — несколько запоздало, — что она собиралась сделать.

— Не выуживай его из мусорного ведра, Пен, это отвратительно!

Но Пен не заботила эта несущественная деталь. Она вытащила его из мусорного ведра и, вернувшись, преподнесла мне на полу своей кухни, где мы склонились над ним, с любопытством разглядывая.

Казалось, что тест успел проявиться, как полароидный снимок. Нас приветствовали две отчетливые линии.

— Это все еще может быть неправильно, — пискнула я, обхватив себя руками за талию.

Улыбка Пен была самой озорной, когда она вышла из кухни и вернулась несколько мгновений спустя, выставляя напоказ еще один свежий тест на беременность из-под раковины в ванной.

Она заставила меня залпом выпить два стакана воды. Двадцать минут спустя я писала на другой тест на беременность.

И он тоже был положительным.

— Мо!

Кристофер потребовал с писком. Его пухлые кулачки крепко сжимали цепи, которыми детские качели были прикреплены к перекладине. Одной рукой я еще раз хорошо поставил и сильно толкнул его, и его хихиканье взлетело высоко в небо.

— Ты должен пинать ногами, парень, — усмехнулся я, отскакивая с его пути, когда он поплыл назад, ловя ртом воздух.

Наверное, я не должен был давить на него так сильно, но его хихиканье заставило меня отказаться от ответственности, что, вероятно, сделало бы меня дерьмовым родителем.

— Мо! — он рассмеялся, послав мне одну из своих печально известных липких ухмылок, его золотистые пряди развевались.

У него были лесные зеленые глаза Дуги и бледный цвет лица, а у Пенелопы — льняные волосы и природная склонность к озорству и махинациям. Он знал, как чертовски манипулировать каждым взрослым в своей жизни одной улыбкой. К сожалению для нас, ребенок был чертовски мил, и он это знал.

Прямо сейчас он отвлекал меня от размышлений о том факте, что моя невеста не ответила на мои сообщения о том, что она плохо себя чувствует. Я бы упустил из виду тот факт, что казалось, будто Дуги специально ждал, пока мы не приедем сюда. Теперь они всегда прикрывали друг друга, и я бы вернулся в дом и отвез ее домой, если бы знал.

— Что-нибудь есть? — спросил Дуги справа от меня, приподнимая козырек своей бейсболки "Сокс" и прислоняясь к ножке качелей.

В парке почти не было детей, что, я думаю, и ожидалось. Солнце садилось, и большинство детей прямо сейчас принимали ванну или читали сказки на ночь.

По крайней мере, я так предполагал. У меня не было никакого опыта в подобных вещах.

— Нет, — сказал я, игнорируя неприятное чувство, охватившее меня. — Радиомолчание.

Дуги погладил подбородок.

— Я уверен, что с ней все в порядке. Они, наверное, увлечены планированием свадьбы. Пен спланировала для них целый маршрут. Хочешь, я попробую позвонить домой?

ДА. Да, я этого хотел. Я хотел знать, почему моя невеста вдруг замолчала, когда я полностью ожидал подробного объяснения в виде текстового сообщения о том, почему она хотела сбежать после того, как ее завалили вопросами о ярусах тортов, вариантах цветов и возможных местах проведения медового месяца на предстоящей свадьбе наших лучших друзей. И если бы она была больна, то могла бы, по крайней мере, сказать мне и об этом.

Но она была тихой, слишком тихой. И когда Ракель становилась слишком тихой, это означало, что неприятности подстерегали меня совсем близко. Расправив плечи, я стряхнул с себя это раздражающее знакомое ощущение, которое преследовало меня, пытаясь урезонить себя. Я бы не стал преследовать ее; я бы уважал ее время, проведенное с Пенелопой, и не давил на нее. Это было основой наших отношений, когда мы снова все начали, и я бы не стал все портить, потому что у меня была паранойя.

С ней, скорее всего, все было в порядке, верно?

— Нет, все в порядке, — услышал я свой голос.

— Вероятно, это легкое пищевое отравление от суши, — предположил он, щелкнув пальцами. — Может быть, она просто обосралась. Ты же знаешь, как некоторые люди относятся к разговорам об этом.

Я не смог удержаться от заливистого смеха, поймав заднюю часть качелей, когда Крис начал отклоняться, и толкнул его еще раз.

— Да, я думаю.

Была большая вероятность, что Дуги прав. Опорожнение кишечника было естественным, но это была не та тема, которая часто поднималась между нами, если вообще поднималась. У меня возникли подозрения по поводу сашими, которые заказала Ракель, но она настояла. Она дошла до того, что устроила целое представление, отправляя его в рот, издавая звуки восторга, пока с удовольствием жевала.

— Ребята, чувак, берут твою щепетильность и скромность даже за Ручку, — предложил Дуги, выуживая из кармана завернутую мятную конфету, которую купил в суши-ресторане. Развернув его, он сунул в рот, проведя языком по уголку щеки. — Однажды Крис обосрал колени Пен. Она целый час плакала, что он "такой милый, но это было так отвратительно!"

Он разразился смехом, согнувшись в талии, чтобы обхватить колени, его плечи затряслись.

— Ты бы видел ее лицо. Это было абсолютно бесценно.

Я присоединился к его смеху, но мои мысли все еще уносились дальше в бедлам Ворриландии. Нам следовало пойти в ресторан "Все, что можно съесть" в Фолл-Ривер, недалеко от Борден-стрит, но Пенелопа захотела попробовать новое заведение в городе, и мы согласились. Это было ближе, и мы возлагали большие надежды на то, что Eaton наконец-то разнообразит свои рестораны, выйдя за рамки Four Corners, Old Maid's Cafe и посредственной пиццерии. Это явно был провал, и это еще раз доказывало, почему идеи Пенелопы, как правило, были плохими.

Ладно, это было не совсем правдой. Она была причиной, по которой мы с Ракель вообще встретились, и я буду вечно благодарен за это. Прошлый год был одним из лучших в моей жизни. Мы делали все, как положено, без дерьма, без лжи, без багажа. После того, как мы снова собрались вместе, мы взяли на себя обязательство делать все правильно, так, как мы должны были начать с самого начала. Конечно, мы обошлись без знакомства в традиционном смысле этого слова, объявив о помолвке и переехав в дом в Херитедж-парке после того, как я снял его с продажи, но мы договорились всегда быть честными друг с другом, не хранить секретов, и мы все еще не торопились, просто по-другому. Мы несли ответственность друг за друга. Она заставила меня захотеть стать лучше, и я собирался провести остаток своей жизни, убеждая ее, что она знает, как много она для меня значит.

Неудивительно, что наши отношения резко улучшились, когда на пути не было никаких внешних влияний. Мы могли сосредоточиться исключительно на себе и позволить нашим отношениям развиваться органично, как я всегда этого хотел. Она не понимала, насколько легко было полюбить ее из-за нее. Любить ее вообще никогда не было трудно; она просто цеплялась за вещи и брала на себя вину за события, которые были вне ее или моего контроля.

Чтобы подчеркнуть, насколько серьезно я относился к тому, чтобы сделать это правильно с ней, я возобновил посещение психотерапевта — и она тоже. Я никогда не хотел оказаться в положении, когда мне пришлось бы смотреть куда угодно, только не на нее, в поисках ответов, которые я искал.

Иногда мы проводили сеансы вместе. Это помогало. Это позволяло мне понять разные ее стороны, которые она скрывала или изо всех сил пыталась выразить, потому что боялась осуждения. Конечно, у меня не хватало духу когда-либо держать что-либо против нее, но я мог понять, как ее травма заставила ее возвести эти высокие стены, чтобы обезопасить себя — даже когда она знала, что со мной она в безопасности. В любом случае, я поощрял ее продолжать ходить, и она пошла. Это помогло ей прогнать призраков своего прошлого, которые все еще преследовали ее, и я думаю, это помогло ей немного лучше спать по ночам.

С ней не было ничего плохого; это монстры, с которыми она водила компанию, удерживали ее в подвешенном состоянии в ее кошмаре.

Терапия для меня означала избавление от чувства вины, которое я испытывал. Я знал, что моя семья не обижалась на меня за то, что я отказался от семейного бизнеса, а Трина была более чем компетентна и рада принимать решения, но иногда я беспокоился, что мой эгоизм мог привести их к неудаче. Не то чтобы кто-то предполагал, что это произойдет. С мамой все было более чем в порядке, Марии не нужны были мои деньги, обучение Ливи было оплачено, а Трина, насколько мне известно, никогда не пропускала зарплату. Жизнь была хороша, все было под контролем.

Именно это и делало это гложущее ощущение, что что-то не так, таким надоедливым.

— Нам лучше уйти, — сказал Дуги, вырывая меня из моих мыслей. Он смотрел на свой телефон, его большие пальцы двигались по экрану, набирая сообщение. — Пен читает мне лекцию о том, как мы нарушим цикл сна Криса, если сейчас же не отвезем его домой.

Я поймала качели, смех Криса наполнил парк. Его пухлые пальцы порхали, руки были вытянуты в моем направлении. Мое сердце увеличилось в три раза, его понимающая улыбка и глаза округлились.

— Он! — он выкрикнул мое сокращенное имя, его маленькие ножки забарабанили по сиденью. Наклонившись вперед, он обвил руками мою шею, в то время как мои руки обвились вокруг его талии, освобождая его от ограничений качелей.

Он удовлетворенно вздохнул, уткнувшись головой в изгиб моей шеи, глубоко прижимаясь. Я медленно следовал за Дуги через парк обратно к парковке, где F150 был единственным оставшимся автомобилем. Никто не спешил разлучать меня с моим крестником. Мне нравилось ощущать ребенка в моих руках.

Перенеся вес Криса еще выше на свое тело, я отошел в сторону, когда Дуги открыл свою дверь. Повернувшись, чтобы вернуть теплый шар на мою талию, он что-то проворчал, хотя его рот все еще кривился в улыбке.

— Ах, черт, он быстро отключился. Малыш слишком похож на свою маму, заснет ровно через тридцать секунд.

Он протянул руки к малышу, но я покачал головой.

— Я сделаю это.

Я знал, что шансы на то, что я когда-нибудь испытаю радость за своего собственного ребенка, равны нулю. На самом деле мы никогда не обсуждали это, но я прекрасно понимал, что моя невеста не из тех, кто говорит «Давай создадим семью». Она, вероятно, думала, что я не заметил, но я слышал, как она задерживала дыхание всякий раз, когда была в присутствии Криса, и дрожащее облегчение в ее выдохе, когда он уходил.

Дети пугали ее, и это была одна из тех невысказанных уступок, на которые я должен был пойти, когда выбирал ее. Я хотел ее больше, чем ребенка; Я отправился в ад и вернулся ради нее. Конечно, я хотел семью примерно так же сильно, как моя мама хотела, чтобы у нас был ребенок, как ее единственная надежда на внуков. Я был одним из четырех. В моей ДНК было стремление к массовым тусовкам и шумному домашнему хозяйству, которые отражали мое воспитание, но Ракель я хотел больше. Я не думал, что когда-нибудь пожалею о принятом нами необдуманном решении, и верил, что мы найдем удовлетворение в других вещах.

Может быть, мы бы завели собаку или что-нибудь в этом роде... или золотую рыбку.

Отсутствие, которое встретило меня, когда я усадил Криса в его автомобильное кресло, вызвало внутри меня непреодолимую боль тоски. Я не понимал, какое страстное желание охватило меня, когда я застегнул ремень безопасности его автомобильного сиденья. Я делал это десятки раз раньше — держал его на руках, играл с ним, переодевал его, кормил. Мы нянчились с ними, когда им нужно было выполнить поручение или отправиться на ежемесячное свидание.

Так почему же, увидев его таким, каким он был прямо сейчас, я пробудил в себе отцовские инстинкты?

— Ты в порядке? — спросил Дуги с водительского сиденья. Я чувствовал на себе его взгляд из зеркала заднего вида, но не поднял глаз, чтобы встретиться с ним взглядом.

У нас с Ракель не было бы детей.

И хотя я знал, что именно этого она хотела, осознание наличия этой реальности опечалило меня. Убрав прядь волос Криса с его лба, я проглотил комок, образовавшийся у меня в горле.

— Да, — сказал я. — Я в порядке.

Мы были друг у друга, и этого должно было быть достаточно.

Ракель выглядела бледной, когда закрыла входную дверь Пен и Дуги и подошла к работающему на холостом ходу "Рэнглеру", словно шла на собственные похороны. Она передвигалась черепашьим шагом, летний вечерний ветерок отбрасывал с ее лица темные волосы до плеч. Пепельная она или нет, но было несправедливо, что она была такой хорошенькой. Этим летом ее веснушек стало больше, созвездия на переносице стали более заметными, на щеках появились новые.

Естественно, Пенелопа пыталась намазать ее солнцезащитным кремом при любой возможности, но Ракель всегда отмахивалась от нее.

Пассажирская дверь открылась, и ее настороженный взгляд упал на меня.

— Ты в порядке, малышка? — спросил я, посылая ей нежную улыбку.

Ее глаза округлились, ресницы почти касались бровей. Моя улыбка погасла, когда я увидел, как ее хватка на двери ослабла, ее рука упала, как будто она весила сто фунтов.

— Ракель?

Ее горло сжалось, губы сжались в жесткую линию.

— Странно, когда ты меня так называешь, — она выпрямилась, взгляд стал жестче. — Я могу терпеть Хемингуэя, предпочла бы Ракель, но малышке нужно уходить.

— Хорошо, — сказал я, сохраняя деревянное выражение ее лица.

Напряжение затопило меня после того, как ее настроение упало на сто восемьдесят градусов с сегодняшнего дня. Мне показалось, что в мою сторону полетел шквал шрапнели, но я сохранил невозмутимое выражение лица, пытаясь продраться сквозь быстро прорастающие лианы тайны, которые окутывали ее. Я не знал, откуда взялся этот сдвиг в личности или почему так внезапно изменилось отношение к термину "нежность".

— Мне очень жаль.

Вспышка вины осветила ее лицо при моем извинении, но так же быстро погасла. Вместо этого она благодарно кивнула, забралась в машину рядом со мной и захлопнула за собой дверцу. Я подождал, пока она пристегнется, прежде чем вырулить на "Рэнглере" с подъездной дорожки к дому Дуги и Пенелопы. От моего внимания не ускользнуло, что она решила не целовать меня в щеку в знак приветствия, как делала обычно.

Во всяком случае, похоже, она пыталась избежать контакта. Ракель вжалась в край своего сиденья, как можно ближе к двери, прижавшись виском к оконному стеклу. Обычно я бы уже положил руку ей на колено или водил большим пальцем по мясистой части ее бедра, но у меня сложилось впечатление, что она была полна решимости создать между нами как можно большее расстояние, насколько позволял салон джипа.

— Ты чувствуешь себя лучше? — спросил я. — Ты не отвечал на мои сообщения.

— Я в порядке, — ответила она, ее веки опустились. — Просто устала.

— Если бы ты плохо себя чувствовала, ты могла бы сказать мне, и мы могли бы поехать домой, — сказал я, барабаня пальцами по шву на руле. — Я знаю, как это неудобно... — я замолчал. — Ты знаешь, в домах других людей.

Она взглянула на меня впервые с тех пор, как села в машину, нахмурившись.

— Что? — ее бровь приподнялась, и через мгновение она с пониманием опустилась. — О. Точно.

Дуги ошибался. Она не была больна, и я тоже не купился на то, что она просто устала. Я ломал голову, прокручивая события прошедшего дня. Я не сделал того, о чем говорил? Я сказал что-то не то? Мы что-то недопоняли друг друга? Нет, я был уверен, что нахожусь на свободе — так что же заставляло ее вести себя так странно?

— Я что-то натворил? — спросил я переводя взгляд с дороги на нее, ловя, как она поникла на своем сиденье, снова замолкая.

Ракель скрестила ноги в лодыжках, ее руки были сцеплены так крепко, что подушечки пальцев натянулись до костяшек.

— Нет.

— Что-нибудь случилось?

Моя челюсть сжалась, когда она издала двусмысленный звук в ответ.

Через несколько минут я свернул на нашу улицу, внезапно возмутившись тому, как близко мы жили от Дуги и Пенелопы. Было бы сложнее загнать ее в угол в доме и вытянуть из нее ответ. Я не понимал, почему она возвращается к старым привычкам. Прошли месяцы с тех пор, как она устроила мне процедуру "Я-не-хочу-говорить-об-этом"; я не знал, как переварить этот разговор лицом к лицу.

Мои фары осветили нашу полукруглую подъездную дорожку, когда я въезжал, осветив ярким светом фасад нашего дома, тени от наших садовых клумб танцевали на фасаде. Ракель не стала дожидаться, пока машина припаркуется, а просто отстегнула ремень безопасности и распахнула дверцу машины.

— Хемингуэй, — позвал я.

Она не посмотрела на меня, когда захлопнула за собой дверь. Что, черт возьми, происходит? Заглушив двигатель, я выскочил из машины, следуя за ней, когда ее ноги взбежали по ступенькам крыльца. Ее руки слишком сильно дрожали, чтобы вставить ключ в замок. Что бы ни преследовало ее, это было плохо. Я маячил у нее за спиной, наблюдая, как дрожь пробегает по ее телу.

Моя рука легла на руку, державшую ее ключи, мои пальцы сжались вокруг ее руки, чтобы успокоить ее.

— Что случилось? Ты можешь сказать мне, что я сделал?

Она подняла на меня глаза, съежившись.

— Ты ничего не сделал.

Я не поверил ей, ни капельки.

— Я бы поверил в это, если бы не казалось, что ты убегаешь от меня.

— Я не убегаю, мне просто нужно немного пространства, Шон. Я едва могу дышать.

Когда я побледнел, она съежилась. Отпустив ее руку, я отшатнулся, мои руки упали вдоль тела.

Пространство, пространство, пространство.

Был ли я причиной того, что она не могла дышать? Сколько места ей нужно? Пространство в тридцать одну сотню миль? Спать на диване и ломать голову над тем, что я сделал в космосе? О чем мы здесь говорили?

Она развернулась, сделав один неуверенный шаг ко мне. Черты ее лица сморщились, выразительные брови сошлись на переносице, рука прижата к груди.

— Я не это имела в виду, я...

— Это круто, — перебил я, хотя это было не так.

Она была последним человеком, от которого я хотел услышать это уродливое слово, но если это было то, чего она хотела, я должен был уважать это. Она тяжело вздохнула, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы снова попробовать открыть дверь. На этот раз замок открылся, и мы вошли внутрь, холодный воздух был долгожданной передышкой от летней влажности. Все лето в нашем доме пахло лавандой, благодаря тому, что Ракель подрезала дикие кусты снаружи и расставила освободившиеся побеги по вазам, расставленным в разных комнатах по всему дому.

Я просто надеялся, что предполагаемый успокаивающий эффект повлияет на ее поведение как-нибудь позитивно.

Ракель бросила свою сумку на скамейку у входной двери, ее ключи последовали ее примеру и были брошены в универсальную корзину на узком консольном столике у входной двери. Она почесала лоб, прикусив нижнюю губу.

— Извини. Я не должна была этого говорить.

— Все в порядке, — настаивал я, уже эмоционально залатывая дыры, пробитые своенравными пулями.

— Это не так, — сказала она с гримасой, качая головой. — У меня просто много всего на уме, и мне нужно с этим разобраться.

Ну, это я уже понял.

— И ты не можешь меня впустить? — я проверил.

— Пока нет, — сказала она на выдохе. — Но когда я буду готова, я сделаю это, хорошо?

Я боролся с желанием обнять ее, напомнить, что я здесь, и что бы ее ни мучило, мы справимся с этим вместе. Мои плечи поникли, но я кивнула с неохотным согласием.

— Хорошо.

От старых привычек трудно избавиться.

Ее рот немного приподнялся справа в том, что, как мне показалось, было улыбкой, которая не совсем понравилась. Она повернулась к лестнице, неуверенно поставив ногу на первую ступеньку, правой рукой вцепившись в перила.

— Шон?

— Да?

Ее нижняя губа задрожала от угрозы расплакаться.

— Я люблю тебя.

Эти три коротких слова никак не уменьшили беспокойство, которое росло во мне, наводняя мою память всевозможными "что, если". Я ненавидел то, что обращенные к прошлому страхи подняли голову и стали неистовствовать, когда между нами стало не по себе, что моим дефолтом было лезть в темные дела, о которых ни один из нас не имел права рассказывать.

Но я поверил ей, когда она сказала, что я не источник. То, что она попросила уединения, не означало, что она хотела уйти. Она имела право на уединение. Может быть, мы провели слишком много времени вместе в эти выходные, а я этого не осознавал.

Мне потребовались все мышцы моего лица, чтобы выдавить улыбку, которой я не почувствовал, прежде чем я повторил ей эти слова.

— Я тоже тебя люблю.

Я уставилась на мигающий курсор на моем экране, желая, чтобы слова сами пришли. Мне нужно было бы запустить его в полную силу, если бы у меня был хоть какой-то шанс не только уложиться в срок, но и пораньше доставить его моему редактору. Я не думала, что беременность или ребенок выделят много свободного времени для выполнения какой-либо работы. Пока что последние четыре часа у меня ничего не получалось.

Как работало материнство, когда вы технически работали не по найму? Если я в ближайшее время не выпущу еще одну книгу, я стану одноразовым чудом, а для меня это был не вариант.

Я была уверена, что Эрл примет меня обратно в Адвокат, если я попрошу, независимо от обстоятельств моего отъезда. Он был рад услышать, когда по городу разнесся слух, что я новый житель.

Ущипнув себя за переносицу, я откинулась на спинку стула так, что он застонал, прокручивая прошедший день сквозь опущенные веки. Зачем я сказала Шону, что мне нужно пространство? Это было даже не то слово, которое я искала, и с таким обширным словарным запасом я могла бы сформулировать гораздо более сильное предложение, чтобы передать то, что я чувствовала, вместо того, чтобы использовать это слово.

Мне нужно было время, чтобы обработать тесты на беременность, но я не хотела пространства как такового. Пространство было триггерным словом, и я знала лучше. Каким бы сильным он ни был, он не мог скрыть боль, которая затопила его лицо подобно наводнению, и я не винила его. Я была сукой.

Громко выдохнув, отчего мои губы задрожали, я открыла глаза, обводя взглядом офис. Шон не терял времени даром — с помощью Пен — превратив эту комнату в пространство, которое мне бы понравилось. Мой отремонтированный антикварный письменный стол с богато украшенными золотыми завитушками стоял посреди комнаты на огромном плюшевом ковре землистого оттенка. Стены были нежно-голубого цвета яичной скорлупы. Огромное коричневое кожаное кресло с высокой спинкой было задвинуто в угол, перед ним стояла оттоманка. Изготовленные на заказ книжные полки от пола до потолка занимали одну стену, до краев заполненную книгами, новыми и старыми, которые я приобрел за эти годы. Детская фотография Холли Джейн в новой рамке стояла на краю стола с широкой улыбкой и глазами, полными восторга. Окно выходило на задний двор, и вечером закат заливал комнату мягким оранжевым и розовым светом. На стене рядом с креслом-качалкой Пенелопа вставила в рамку распечатку обложки моей книги размером с плакат. Название для "Пробуждение" было написано элегантным шрифтом, на фоне матовой луны, размытой на чернильно-черной обложке. Рядом была вставленная в рамку газетная статья не от кого иного, как от Итон Адвокат.

Бестселлер Eaton Resident Pens от Карен Чалмерс.

Все интервью было неловким, но странно очищающим. Теперь, когда прошло достаточно времени, я понял, что Карен никогда не ненавидела меня, и, возможно, я никогда не ненавидела ее. У нас было много общего друг с другом, и, возможно, мы всегда просто чувствовали угрозу со стороны другого. Я — из-за ее должности и притяжения, а она — из-за моей молодости и моего... ну, я не думала, что у меня есть еще что-то особенно достойное ее зависти. Вероятно, не помогло и то, что я застукала ее за сексом с мэром; это должно было заставить ее чувствовать, что я постоянный джокер. Такая секретная деталь тоже держала бы меня в напряжении.

К счастью, прошлой осенью он проиграл выборы. Последнее, что я слышала, от него ушла жена, и он вернулся в Тонтон. Итак, кто же не подходил для этого города?

Карен по-своему извинилась в день того интервью. Было странно возвращаться в Адвокат уже не как к сотруднику, а как к кому-то, о ком они чувствовали себя достойными написать статью. Это была старая история типа "от тряпья к богатству", и я вел себя неловко на протяжении всей нее, но она использовала то немногое, что я ей дал, и превратила ее в нечто, что, по мнению Эрла, заслуживало первой обложки. Вот почему статья Карен в рамке висела у меня на стене, рядом с той, которую я написала о Шоне почти два года назад.

Я все еще пыталась смириться с тем, что интервью стало катализатором моей новой реальности. За два года мы пережили больше, чем большинство пар за всю жизнь, и, несмотря на все, что я сделала ему, а он мне, мы остались едины в нашем решении пройти через то, что называется совместной жизнью, потому что мы любили друг друга.

Покачав головой, я посмотрела на время в своем ноутбуке. Было без десяти одиннадцать вечера, и я не слышала, как он поднимался по лестнице. Признав поражение, я закрыла ноутбук, затем выключила настольную лампу из черного кованого железа. Я не могла так писать, не с моим секретом, прикрепленным ко мне алой буквой. Мы дали обещание быть честными друг с другом, и держать это при себе дольше, чем это было необходимо, было не той ногой, с которой я хотела начинать эту беременность.

Он заслуживал знать, что, согласно двум тестам на беременность, я была беременна.

Тьфу... беременна. Произносимое про себя это слово было ничуть не лучше, чем вслух. После того, как я оправилась от первоначального шока, вызванного вторым подтверждением с помощью теста на беременность, который мне дала Пен, я оставила сообщение на голосовой почте моего семейного врача. Мне пришлось бы пройти через этот процесс снова, а затем обратиться к акушеру-гинекологу и, в общем, делать все, что делают будущие матери.

Открыв дверь кабинета, я подтвердила свою теорию о том, что Шон еще не ложился спать. Дверь в нашу спальню в затемненном холле была широко открыта, лунный свет лился через огромное окно, освещая изножье нашей кровати. Он никогда не мог заснуть, когда у него было слишком много забот, и сегодняшняя ночь не была исключением. Я подозревала, что из-за того, как мы расстались, его мозг был до краев заполнен мыслями.

На цыпочках спустившись по лестнице, я направилась на слабый звук телевизора в гостиную. Шон все еще не спал, его волосы торчали во все стороны, как будто он перебирал их пальцами последние пару часов. Он всегда так делал, когда был напряжен. Он сменил джинсы на мешковатые серые спортивные штаны и надел чистую белую футболку. Его босые ноги были закинуты на кофейный столик, угловатые черты лица купались в голубом свете телевизора. На подставке стояла пивная бутылка, а рядом с ней — остатки этикетки, которую он с нее содрал.

Взгляд Шона оторвался от телевизора и остановился на мне. Он сел на диване, спустив ноги на пол. Он нащупал пульт и выключил запись матча "Сокс".

— Привет.

— Привет.

— Как продвигается написание?

— Никак, — призналась я.

Выражение его лица вытянулось, рот задумчиво скривился вправо. Прежде чем он успел произнести еще хоть слово, я встала перед ним, поставив одно колено напротив его талии, а другое последовало моему примеру, пока я не оседлала его колени. Его руки инстинктивно потянулись в мою сторону, но я почувствовала нервную дрожь в кончиках его пальцев.

Его челюсть сжалась, вопрос прозвучал в его голове достаточно громко, чтобы не было необходимости озвучивать его вслух. Со мной все было в порядке?

Тяжело вздохнув, я пригладила его растрепанные волосы руками.

— Я должна тебе объяснить.

— Это было бы здорово, — согласился он, его голова склонилась к моим пальцам, в то время как его большие пальцы двигались взад-вперед по маленькому участку обнаженной кожи между моей приподнятой футболкой и линией талии моих шорт.

— Я действительно не знаю, как это сказать.

Тень паники промелькнула на его лице. Он резко вдохнул через нос, выпустив воздух через приоткрытые губы.

— Просто скажи это, — он покачал губами из стороны в сторону, словно пробуя утверждение на вкус. — Что бы это ни было, мы разберемся.

— В последнее время я неважно себя чувствую.

Наклоненная голова Шона подсказала мне, что он заметил.

— Я имею в виду, не только сегодня.

Он откинулся на подголовник дивана; его бородатый подбородок склонился к моему лицу.

— Хорошо.

Ответ ускользнул от него, но я подозревала, что он чувствовал что угодно, только не "хорошо".

— Вчера, когда я пошла заполнять свой рецепт на противозачаточные средства в CVS, я взяла тест на беременность.

Движение стеклоочистителя его больших пальцев на моей талии немедленно прекратилось, и его темные глаза расширились.

— Я действительно ничего не думала...

— У тебя только что были месячные, — перебил он с вновь обретенной дрожью в голосе. — Я знаю, что были.

Он, вероятно, помнил, как две недели назад я принимала Адвил, грелку и была домоседкой. Он не ошибся. Я просто не учла, что мой световой поток был скорее пятнистым, чем реальным периодом.

— Я тоже так думала, — согласился я, кивая головой. — Но Пен сказала, что иногда, когда ты... — я замолчала, собравшись с духом, чтобы проверить это слово. — Когда ты беременна, твое тело может обманывать тебя.

На самом деле она дала мне более технический ответ об оплодотворенных яйцеклетках и сопутствующем им небольшом количестве крови, но по тому, как он смотрел на меня, я подумала, что сейчас не время объяснять ему это.

Шон сглотнул.

— Что это значит?

Я заправила выбившиеся пряди рукой за уши.

— Это значит, что иногда может показаться, что у тебя месячные, хотя это не так.

Его грудь поднималась и опускалась, его глаза искали в моих ответах.

— Итак, ты прошла тест?

— Я так и сделала.

— И?

Я ничего не могла с собой поделать. Мои глаза наполнились слезами, скатившимися по периметру ресниц.

— Малышка, — выдохнул он, затем покачал головой. — Я имею в виду Хемингуэй, — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Ракель, черт возьми...

Он мог называть меня как угодно, мне было все равно.

— Мне очень жаль, — всхлипнула я. — Контроль над рождаемостью эффективен на девяносто один процент, но была пара случаев, когда я не принимала свои таблетки одновременно. Я облажалась. Мне так жаль.

Я не хотела, чтобы ему пришлось менять свои планы с рестораном из-за меня. Я не хотела быть причиной, по которой ему пришлось отложить все из-за моей беспечности. Это была моя вина.

Руки Шона переместились с моей талии и обхватили мои щеки.

— Почему ты извиняешься?

— Мы не говорили об этом; я даже не думаю, что хочу детей.

Сказав это вслух, я заплакала сильнее, вопль разнесся по всей нашей гостиной, верхняя часть моего тела сотрясалась рядом с его.

— Я не хотела, чтобы это произошло, — сказала я, шмыгая носом. — Там и так столько всего происходит, а теперь...

— Шшш, шшш, — успокаивал он, его большие пальцы смахивали непрошеные слезы с моих глаз. — Нам не нужно принимать никаких решений сегодня, хорошо?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду... — он поперхнулся, как будто ему было трудно не подавиться словами. — Если мы решим, что это не... что это не то, чего мы хотим, тогда мы рассмотрим наши варианты.

— Рассмотрим наши варианты? — переспросила я, не веря своим ушам.

Предполагал ли он то, о чем я думала сейчас?

Шон удержал мой взгляд, и я увидела это в нем. Если бы я не хотела этого делать, если бы я хотела прервать эту беременность, он поддержал бы меня... но при этом я бы причинила ему ужасную боль. Невысказанная потеря смешивалась со скрытым желанием на его лице. Возможно, он думал, что я никогда не видела зависти, которая окрашивала его лицо каждый раз, когда он наблюдал за Дуги с Крисом. Он никогда не выражал этого, но я знала, что быть отцом — это единственное, чего он всегда хотел, и я думала, что не смогу дать ему этого... до сегодняшнего дня.

— Ты же знаешь, Ракель, я бы никогда не заставил тебя делать то, чего ты не хочешь.

Он потер усталые глаза, отводя от меня взгляд, когда его руки легли на тыльную сторону моих бедер.

— Неважно, насколько сильно я...

— Скажи это, — прошептала я, кладя руки на его щеки, теряясь в ощущении трения его бороды о мои ладони.

— Нет, это нечестно — влиять на твое решение, основываясь на том, чего я хочу.

Он убрал мою левую руку от своего лица, переплетая свои пальцы с моими.

— Я не против, если мы останемся вдвоем на всю оставшуюся жизнь.

Но я знала, что ему всегда будет казаться, будто он что-то упустил. Он жертвовал своим желанием удовлетворить то, что он неверно истолковал как мое желание прервать беременность. Мне не следовало ожидать от него ничего другого, потому что он всегда ставил то, чего я хотела, превыше всего остального. К тому же, после того, что случилось с Триной и их мамой, я знала, что он никогда не заставит меня делать то, чего я не хочу, и все же я хотела услышать, как он скажет, что хочет этого ребенка.

— Но быть отцом — это то, чего ты хочешь, я знаю, — осторожно начала я. — Ты хочешь иметь ребенка.

На его лице отразилось безудержное удивление.

— У меня такое чувство, что ты обманом заставляешь меня ответить на этот вопрос таким образом, который обернется для меня неприятными последствиями.

— Вовсе нет. Я просто хочу, чтобы ты честно ответил на вопрос.

Шон заерзал подо мной, делая еще один медленный и медитативный вдох.

— Я всегда… Я всегда хотел быть отцом.

Он уставился в потолок.

— Когда я встретил тебя, я понял, что хочу испытать это с тобой и только с тобой. Раньше я придумывал в уме небольшие сценарии того, на что было бы похоже прожить такую жизнь с тобой.

— И что?

— И что? — спросил он, смеясь в нос.

— И на что это было похоже?

Его брови сошлись вместе, губы сжались в узкую полоску.

— Давай не будем этого делать, Хемингуэй, — его хватка на моих бедрах усилилась. — Я не хочу пересказывать подобные вещи.

Если бы им не суждено было случиться, мысленно закончила я за него. Я не пыталась быть бессердечным, я просто хотела услышать его версию в надежде, что это даст мне необходимую уверенность в том, что я не погублю другого человека.

Нахмурившись, я прикусила внутреннюю сторону щеки. Я думаю, было бы несправедливо с его стороны заново переживать свою фантастическую версию нашей совместной жизни, если бы он думал, что я собираюсь прервать свою беременность. Не то чтобы я когда-либо задумывалась об этом, просто это не меняло того, что многое происходило быстро, и…

— Мне страшно, — призналась я вслух.

— Боишься чего? — спросил Шон, в его тоне появилась боль, которой раньше не было.

— Испортить ребенка.

Он пристально посмотрел на меня. Я подозревала, что он не стал бы принуждать меня к этому, если бы я этого не хотела, но я не думала, что он позволил бы мне так легко отказаться. Я не учла, что он даже не попытается нарисовать образ того, на что все могло бы быть похоже, несмотря на мои подсказки.

Я хотела, чтобы этот образ был для меня, для нас. Я надеялась, что это просто беспокойство, которое окрашивает все в серый цвет.

— Что, если у меня плохо получится... быть матерью? Я не могла переварить возможность повторения цикла, увековечения того самого шаблона, который я так усердно пыталась разрушить. В течение многих лет я ненавидела саму идею о детях, потому что они меняли людей, но также и из-за подспудного страха повторения прошлого. Я всегда верила, что если я не забеременею, у меня не будет семьи, я смогу избавить другого человека от проклятия моего наследия. Я не хотела заражать ребенка своим отравленным наследием.

Шон замер, его позвоночник выпрямился под моей хваткой. Его руки были тверды на моих плечах, слегка отталкивая меня назад, чтобы рассмотреть. Надежда, расцветшая в его глазах, не ускользнула от моего внимания.

— Значит ли это, что ты обдумываешь это? — спросил Шон, не сумев скрыть своего восторга.

Я громко шмыгнула носом; мой кивок был таким слабым, что я не была уверена, что моя голова вообще двигалась.

— Если твоя сперма превзойдет шансы противозачаточных таблеток, тогда, я думаю, она заслуживает шанса, не так ли?

Нам нужно было немного легкомыслия, и, черт возьми, я собиралась быть той, кто его принесет.

Хотел он того или нет, но улыбка поглотила все его лицо. Из него вырвался радостный смех.

— Хемингуэй, — сказал он, притягивая меня ближе и наклоняя мою голову вперед, чтобы он мог накрыть мои губы своими.

Каждая невысказанная эмоция и мысль вылились в интенсивность этого поцелуя. Он прервал поцелуй, чтобы потереться кончиком своего носа о мой, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

— Ты не будешь плохой матерью.

— Что, если у меня генетически заложено быть ужасной в этом?

Давай будем честными — Полин вряд ли можно было назвать выдающимся образцом для подражания. Я знала породы с большей материей и материнским инстинктом.

И, конечно, за последний год я познакомилась с замечательными мамами. Мама Шона была любящей, хотя временами и властной по отношению к своим взрослым детям. Воскресные обеды были обязательными, и она всегда отправляла нас домой с большим количеством еды. Роза по-прежнему звонила мне три раза в неделю. Пол вынудил ее — в переводе: убедил ее — уйти на пенсию и держал взаперти в шикарном кондоминиуме с видом на пляж в Санта-Монике. Она была мне ближе всего к матери. Эта женщина не ожидала от меня ничего, кроме самого лучшего, никогда не мирилась с моим поведением или токсичными механизмами совладания. Она поощряла меня становиться лучше. Тогда она заставила меня захотеть быть лучше. И Роза, и Конни любили меня так, как я не привыкла, и поначалу мне пришлось немного привыкнуть, чтобы принять их беззастенчивую привязанность. Но будет ли их влияния достаточно, чтобы послужить мне подходящим образцом для подражания?

Или я была обречена? Я не думала, что что-либо из этого поможет мне избежать превращения в копию Полин.

— Нет, — Шон прижался губами к моему рту. — Это не так.

Он провел большими пальцами по линии моего подбородка, говоря приглушенным шепотом.

— Ты не такая, как она, Ракель. Ты никогда не была такой, как она. Да, ДНК связывает ее с тобой, но это не делает ее тобой. Ты забрала ее силу и решительность, вот и все. Мы перенимаем у наших родителей то, что нам дорого, и отказываемся от того, что нам не нравится, но ты не она. Ты никогда не была такой, как она, никогда.

— Но как же...

Он приложил подушечку этого большого пальца к моей губе, застегивая молнию.

— Я знаю, потому что я вижу, — сказал он, пристально глядя на меня. — Я наблюдал за тобой с Эйданом, я видел тебя с Кристофером. Ты задерживаешь дыхание, потому что боишься, что осквернишь их, но ты этого не сделаешь, Ракель; ты не можешь. Ты первая, к кому подбегает Крис, когда видит нас. Как ты думаешь, почему?

— Потому что он знает, что я его боюсь.

Серьезно, я не думала, что это отличается от того, как животное тянется к человеку, у которого на него аллергия. Этот парень полностью осознавал, что у него есть преимущество.

— Нет, — хрипло сказал Шон, качая головой. — Это потому, что он может чувствовать, что ты обеспечишь его безопасность, несмотря ни на что, что ты любишь его.

Пен говорила, что дети восприимчивы, так что, возможно, Крис понял, что, несмотря на то, как сильно я боялась, что он подхватит сломанные части меня, как воздушно-капельную болезнь, я обожала его.

— Я действительно люблю его, — призналась я. Чего я не могла сказать о своей маме. — Но что, если всего этого недостаточно для нашего собственного ребенка? Что, если они поймут, что я...

Я сделала паузу, когда его хватка на моих бедрах усилилась, между его бровей появились глубокие морщины, пока он ждал, когда я закончу предложение.

— Что я никуда не гожусь.

— Ракель, — его голос привлек мое внимание, но взгляд был устремлен к небу. — То, что с нами случилось, не определяет нашу ценность. И никогда не определяло. Мы — это не события или вещи, которые с нами происходили. У тебя есть много мудрости, которой можно поделиться с ребенком.

Правда? Он, должно быть, уловил выражение моего лица, потому что притянул меня ближе, обхватив рукой за талию.

— Я знаю каждой клеточкой своего существа, что ты отправишься в ад и вернешься обратно, чтобы защитить нашего ребенка.

— Я бы так и сделала.

— Видишь? — сказал он, коснувшись моего носа. — Это половина дела.

— Я не хочу стыдиться того, откуда я пришла, или того, что со мной случилось.

— То, что случилось с тобой или со мной — это примечания в нашей жизни. Они помогли нам стать теми, кто мы есть, точно так же, как создание семьи будет продолжать формировать нас. Мы не созданы для того, чтобы вечно оставаться теми же людьми, Хемингуэй. Ты уже не та, кем была два года назад, и я тоже — мы люди получше.

Он не был неправ; я предпочитала тех, кем мы были сейчас. Но сомнение все еще охватывало меня.

— Что, если когда-нибудь они спросят о Холли Джейн?

У меня перехватило горло, и как я ни старалась сохранить невозмутимое выражение, мышцы моего лица обманули меня. Я почувствовала, как слезы снова подступают, угрожая прорвать барьер из моих ресниц.

— Что же мне тогда сказать?

Будет ли наш ребенок думать обо мне хуже? Поймут ли они, что я подвела свою сестру? Я не смогла обеспечить ее безопасность. С чего бы нашему сыну или дочери доверять мне их безопасность?

Тихий, печальный вздох вырвался у него, пока он изучал меня.

— Правду.

Мне не понравился этот ответ. Я поерзала у него на коленях, пытаясь создать дистанцию между нами, но он обхватил меня другой рукой за талию, удерживая на месте. Сильная волна беспокойства прокатилась по мне, у меня перехватило горло, прежде чем я сказала:

— Правда ужасна.

— Но это все равно правда, Ракель, — мягко ответил он, одной рукой убирая мои волосы за плечи, закручивая выбившиеся пряди вокруг ушей. — Ты не несешь ответственности за Холли Джейн. Ты не была причиной того, что произошло. Ты делала все, что могла, в свои восемнадцать лет, но ты должна была дать ей возможность дышать свободно и дать твоим родителям возможность быть родителями, а они этого не сделали. Но эта неудача не твоя, а их. Ты отличала добро от зла в таком юном возрасте. Ты была полна решимости стать ей матерью, даже рискуя тем, что она возненавидит тебя, но ты мало что могла сделать.

Шон заглянул мне в глаза, его губы растянулись в сочувственной улыбке.

— Это не то, что ты можешь использовать в качестве определителя. Ты не подведешь нашего ребенка из-за чего-то произвольного, такого как генетика или откуда вы пришли. Ты станешь матерью, которой не была, независимо от твоего прошлого.

Печаль омрачила мое лицо, моя нижняя губа задрожала. Он наклонился вперед, касаясь своими губами моих, пока дрожь не прекратилась. Когда он отстранился, я сделала вдох, наполнивший мои легкие. Затем он сказал:

— Иногда мы оба коллективно облажаемся, Ракель. Мы будем говорить то, чего не имеем в виду; мы потеряем хладнокровие. У нас будут разные мнения о том, как правильно что-то делать, но знаешь что? Мы сделаем это вместе. Наши дети будут знать, что они — самые яркие звезды на нашем небосклоне.

Они бы знали это, не так ли? Они бы знали, что у меня была младшая сестра, и что я любила ее. Они бы знали, что я боролась за нее. Они бы знали ее историю и то, что она рассталась с жизнью из-за своей зависимости, из-за своей потребности быть любимой кем угодно, и они бы знали, как мои родители отказались от своих обязанностей перед нами. Может быть, они стали бы понимать меня в моменты, когда им казалось, что я слишком опекаю их. Одно можно было бы сказать наверняка: наш ребенок никогда бы не лег спать, не зная, как сильно его любят. Они были бы еще одним ударом в моем сердце, рядом с их отцом, их песня была бы громче любой другой.

Я бы не стала повторять этот цикл — я бы разорвала его и начала новый, с Шоном.

Осознание этого заставило меня улыбнуться. Покачав головой, я вырвалась из задумчивости, взглянув на него сверху вниз поверх кончика носа.

— Ребенок, — поправила я. — Всего один.

— Пока, — самодовольно парировал он, одарив меня чеширской улыбкой. — У меня такое чувство, что мне понравится видеть тебя беременной. Это могло бы склонить меня к тому, чтобы это повторилось.

Я ахнула, мои глаза округлились, когда кошмарный образ поприветствовал меня. Почему-то это показалось мне страшнее, чем выглядел наш дом много лет назад — а тогда это были декорации к фильму ужасов.

— Не смешно, — пропищала я, борясь с ним. Шон рассмеялся, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи и потершись своей бородатой щекой о мою кожу, вызвав у меня дрожь. — Мы можем посмотреть, как я справлюсь с одним из них?

Может и двух было бы достаточно, но я бы не стала давать ему никаких идей.

— Как мы справляемся с одним, — поправил он, глядя на меня. — Мы сделаем это вместе. Ты не одна.

Он поцеловал меня в подбородок, его губы переместились к мочке моего уха.

— Я не позволю тебе потерпеть неудачу, Хемингуэй. Точно так же, как ты не позволишь мне потерпеть неудачу.

Я улыбнулась впервые за несколько часов, кивая головой.

— Ты прав, — ответила я, обвивая руками его шею.

— Я хочу отвести тебя в постель прямо сейчас.

Он подался вперед по подушке дивана, его руки все еще крепко обнимали меня за талию. Мои ноги обвились вокруг его талии, когда он встал, с легкостью удерживая меня.

— Мне нужно убедиться, что ты действительно беременна.

Протест вырвался из меня в виде мяуканья:

— Шон.

— Все, что мне нужно, — это десять минут, — заверил он, пронося меня под аркой гостиной.

— Опусти меня, я слишком тяжелая, — взмолилась я, не в силах сдержать смех, когда он поднимался по лестнице. — Кроме того, мы не выключали телевизор.

Он промурлыкал, поглаживая меня по заднице.

— Может, я управлюсь за пять.

Я заерзала рядом с ним, вызвав у него тихий звук одобрения, который пронзил меня горячим электрическим током. Черт бы его побрал.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Не совсем, — признался он, освобождая площадку.

Он прижался своей твердеющей длиной к моему животу, каждый шаг, который он делал по ступенькам лестницы, создавал между нами скрежещущее движение.

— Я думал о том, какая должность лучше всего подходит для этой работы.

— Ты невозможен, — сказала я, обмякнув перед ним в знак поражения.

— Но ты любишь меня, — выдохнул он мне в шею. — Ты любишь меня, и у нас будет ребенок.

— Я действительно люблю тебя, — эхом отозвалась я. — И у нас будет ребенок.

Шон не потрудился включить свет, когда нес меня в нашу комнату. В темноте он уложил меня обратно на нашу кровать, забравшись на меня сверху, опираясь на свои предплечья. Все было бы по-другому, потому что мы не жили отражениями нашего прошлого. Мы жили настоящим моментом, и наше настоящее не было сделано из прозрачного стекла.

Это не было хрупким, потому что мы тоже такими не были.

И когда он наклонился, чтобы завладеть моими губами, я поняла, что он был прав. Мы не позволим друг другу потерпеть неудачу — это было обещание, которое, я знала, мы оба сможем сдержать.

Если раньше я не была уверена в своей беременности, то после той ночи — убеждена.

Он позаботился об этом.

Я никогда особенно не умел прощаться. Мне становится немного неловко, я забавно переминаюсь с ноги на ногу, думая: "Мы ведь будем обниматься, правда?"

Итак, как вы прощаетесь с книгой "Младенцы", которая превратила вас из мечтателя с широко раскрытыми глазами в автора? Ну, ты не— Потому что на самом деле это не прощание, оно такое долгое пока.

"Пробуждение" закончено, Трилогия "Отражения" завершена, но путешествие Ракель и Шона для них — это только начало, и я могу заверить вас, что мы увидим их мельком и в будущих книгах.

Теперь перейдем к серьезному, поскольку я думаю, что в этом суть примечания автора. Немного сюрреалистично думать, что несколько строк диалога, пришедших мне в голову во время работы в корпорации, восемь лет спустя превратились в три полнометражных романа. Даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что дойду до этого момента — честно говоря, даже думая о том, что год назад Mirrors еще не была готова (март 2020 года). Я не знал, что Mirrors превратятся в три книги, что к тому времени, когда я нажму на публикацию на Shattered, я закончу писать "Наяву", а к тому времени, когда я нажму "Наяву", моя следующая книга тоже будет готова. (Следите за новостями до самого конца, чтобы прочитать отрывок из первой главы моей следующей книги, которая выйдет в июне 2021 года.)

Время, как я упоминал в книге, — это единственная вещь, которую мы можем измерить, но мы никогда не можем остановиться — мы полностью в его власти. Со временем мы растем, меняемся, приспосабливаемся, боремся и выживаем. Мечты были еще одной темой в "Наяву" наряду с поиском себя. Часто в разгар интенсивной влюбленности мы забываем о том, кто мы есть. Я всегда знал, что Ракель и Шон собираются ненадолго расстаться, но я никогда по — настоящему не понимал "почему" или "вернуться друг к другу", пока они не привели меня к этому (и это единственный раз, когда я ценю, что персонажи выходят из-под контроля — в противном случае мы ссоримся). Когда я понял, что в то время, когда они оплакивали потерю своих отношений, они собирались работать над улучшением самих себя, я понял, что это будет неотъемлемой частью их воссоединения. Эти двое всегда были независимыми людьми, которые были обременены такими вещами, как верность и традиции. Им нужно было достичь дна, чтобы пройти через это... и им нужно было время. Время оплакать потерю того, кем они были, кем они всегда были, стать теми, кем им суждено быть как людям и как паре.

Я горжусь ими, горжусь этой трилогией и, честно говоря, чертовски горжусь собой. Мой психотерапевт сказал мне, что я не трачу достаточно времени на то, чтобы убеждать себя в этом, так что вот я здесь, увековечиваю это черным по белому: я горжусь тобой, Аманда. Вы сделали это, когда шансы были против вас, и когда люди говорили, что вы не можете — вы сделали это. Пожалуйста, обратитесь к этой книге, когда через несколько недель вы, несомненно, будете кричать, что "вы не можете этого сделать".

Могу ли я дать вам несколько советов как читателю, собрату по мечте, человеку: то, что, по вашему мнению, вы не можете сделать, потому что у вас недостаточно времени или слишком много препятствий? Ты можешь это сделать. Если тебе нужно, чтобы кто-то поверил в тебя, выбери меня. Позволь мне призвать тебя так глупо гордиться собой, что тебе захочется кричать об этом с крыши. Я и раньше страдал от неуверенности в себе. Я задавался вопросом, смогу ли я сделать это даже после того, как сделаю это. Я беспокоился, что никогда не смогу соответствовать требованиям или быть достаточным, но меня достаточно, так же как и тебя.

Большое спасибо за то, что отвели мне особое место на своей читалке и книжной полке, и за то, что прокатились со мной на этих американских горках.

И еще раз, дочитайте до конца. Вы поймете, чья книга будет следующей. (Вы меня не видите, но я с энтузиазмом шевелю бровями, потому что вы, возможно, немного удивлены.)

— Это не прощание, — продолжаю повторять я про себя, смахивая слезы, как будто у меня что-то есть в контакте. Серьезно, хотя, на самом деле, это не так. Шон и Ракель получили "Жили долго и счастливо", как мы всегда и хотели, даже если это было болезненно. Я буду любить этих двоих всю оставшуюся жизнь. Они так многому научили меня о себе и писательском мастерстве. Без них я не смог бы стать тем человеком, который я есть сегодня. Они постоянно бросали мне вызов, подталкивали меня и заставляли расти так, как я никогда не считал возможным.

Я безмерно благодарен за то, что живу во времена, когда, несмотря на глобальную пандемию, я все еще могу исследовать, испытать и полюбить Массачусетс и Калифорнию заново с помощью Интернета. Я в долгу перед такими источниками, как Boston.com, Boston Globe, Wikitionary (для употребления сленга) и многочисленные страницы Википедии, которые дали мне так много информации о городе и культуре, которые я обожаю в то время, когда путешествия и исследования — не вариант. Писмо-Бич крошечный по сравнению с некоторыми другими местами Калифорнии, но это место, где я больше всего мечтал в 2012 году. Если вы окажетесь на центральном побережье Калифорнии, посетите его.

Эта книга стала возможной благодаря нескольким невероятным людям в моей жизни — старым и новым, — которые постоянно прикрывали мою спину в процессе написания этой трилогии, которых нужно поблагодарить (и, возможно, установить один-два памятника в их честь).

МАР — Ты говоришь мне, что станет легче — я бы хотел разоблачить твой блеф и сказать, что это не так: хорошо, это тоже не совсем правда, в некоторых аспектах это так, а в других — нет, но ты всегда рядом, чтобы смягчить падение. Ты придал мне уверенности, чтобы начать это путешествие. Ты любил меня, когда я сама себя не любила. Сейчас я здесь из-за тебя. Спасибо, что всегда была моей самой большой сторонницей, вытирала мои слезы и следила за тем, чтобы я всегда поднималась с земли, когда спотыкаюсь. Я люблю тебя! (Еще он готовит потрясающую пиццу. Подписывайтесь на него в IG: @sadboy.pizza)

Джей Пи — Я знаю, тебе за двадцать и ты намного выше меня, но ты всегда будешь моим младшим братом и первым лучшим другом. Тебе суждено совершать удивительные вещи, верь в себя так, как я верю в тебя. Спасибо, что была моей первой чирлидершей!

ABC — Паозинья, ты ТВОРЧЕСКИЙ гений. Твой талант поистине безграничен. Ваша способность брать мои незаконченные идеи (и чаще всего: никаких идей) и воплощать их в жизнь постоянно поражает меня. Я невероятно благодарен за то, что нам удалось поработать над этими проектами вместе. Я так горжусь твоим ростом, ты вдохновляешь меня каждый божий день. (Зайдите на ее страницу дизайна в Instagram: @_yumenohana_)

ХФ — Хам, я думаю, лучшим комплиментом было осознание того, что я чуть не довел тебя до слез этим. Спасибо вам за вашу постоянную поддержку, за ваши невероятные организаторские способности и за то, что вы соблюдаете график работы. У вас есть качества, которых у меня просто никогда не будет, и я всегда буду восхищаться вашей способностью решать проблемы.

LCR — Сколько раз тебе приходилось возвращать меня к реальности? Наверное, слишком много. Спасибо, что всегда знаешь, что сказать, когда у меня появляется минутка. Убедитесь, что вы тоже инвестируете в себя. Я наблюдаю за вами. (Честно говоря, это невозможно сказать, чтобы не прозвучало жутко, но я не имею в виду, что это жутко.)

ГОЛУБЧИК, Спасибо, что поработал со мной над тремя книгами. Ты многому меня научил!

М.К. — Клянусь, я не всегда веду себя так хаотично. Спасибо, что помогли мне в последнюю секунду и спасли от инвестирования в акции Kleenex. (Если только Реддиторы не скажут, что это то, куда мы должны инвестировать в следующий раз.) (На самом деле, у меня даже нет портфеля акций.)

КН.Н. — Спасибо тебе, Фиш, что миллион раз успокаивала меня. Эта книга была таким безумным приключением, и у меня было так много острых моментов синдрома самозванца, с которыми вы помогли мне справиться.

К.Дж. Н. — Кто-то однажды сказал мне: "выбирай свой круг общения с умом" — и когда я говорю, что рад, что ты в моем кругу, я серьезно. Ты вдохновляешь меня каждый божий день. Ты появляешься, делаешь работу и преодолеваешь трудности. Я так горжусь тобой, всем, чего ты достигаешь, и всем, что ты будешь продолжать делать. (Загляните в ее магазин на Etsy "ShopKJCalligraphy")

SD-Бака, спасибо тебе за то, что позволила мне еженедельно засыпать тебя юридическими вопросами, за поток фотографий из Snapchat и за твою нескончаемую любовь и поддержку. Майя и я обожаем тебя!

А.Б.К. — Я знаю, это не всегда было легким чтением... На самом деле, если честно, следующие книги тоже будут не легче, ЛОЛ. Ваша поддержка чертовски много значит для меня. (Могу я сказать "бля' в знак благодарности? Это моя книга, и я могу поклясться, если захочу.)

СС — Сестры по душам. Сейчас я не могу представить мир без вас двоих. Я так благодарна, что мы нашли друг друга в такое странное время в мире. Ты останешься со мной навсегда. (Также подписывайтесь на @nishasbooksandcoffee (обзоры лучших книг) и @victoriawoodsauthor (невероятный автор) в Instagram — позже сможете поблагодарить меня за то, что познакомили с их страницами, они идеальные люди.)

Генеральный директор — Вся промо-команда Grey's: большое вам спасибо за то, что были невероятно терпеливы со мной, отвечали на поток моих электронных писем и заверяли меня, что я не в растерянности. Вы все замечательные, и я так благодарна!

Друзья и семья — Спасибо вам за вашу безмерную поддержку. За то, что всегда делаете заказы первыми, за то, что делитесь моими работами, за то, что поддерживаете меня. Я хотел бы, чтобы у каждого была такая система поддержки.

Читатели, буду честен: я чувствую себя как рыба, вытащенная из воды, каждый раз, когда вы обращаетесь ко мне. За этим следует ущипнуть себя, чтобы убедиться, что вы действительно говорите со мной о моих книгах. Это кажется ненастоящим. Большое вам спасибо за то, что прочитали трилогию "Отражения" и любите Ракель и Шона так же сильно, как и я.

Начинающим авторам, писателям, которые хотят попасть в издательство, и мечтателям, которым нужно немного больше поддержки — нет лучшего момента, чем этот, чтобы осуществить свои мечты и воплотить их в реальность. Я знаю, это страшно, но что еще страшнее — оглядываться назад на свою жизнь и задаваться вопросом: "а что, если?"

А.Л. Вудс — автор романов о американских горках, любитель кофеина и коллекционер атрибутики Сейлор Мун.

Она живет в 40 минутах езды к западу от Торонто, провинция Онтарио, со своим партнером Майклом и их миниатюрной таксой Майей весом 8 фунтов, которую они с любовью называют своей "собачницей".

Вудс можно найти запертой в своем кабинете за написанием следующего романа с миской вкусностей на расстоянии вытянутой руки. Когда она не пишет, она, скорее всего, распевает рекламную песню, эмоционально вкладывается в вымышленного плохого парня с сильным подбородком и беглым сарказмом или изобретает новые способы прокрастинации.

Она считает, что буррито должны быть в отдельной группе блюд, любит осень, winged liner и слушать металкор на оскорбительном уровне.

Чтобы получить фотографические свидетельства ее проделок или милые фотографии Майи, следите за ней в социальных сетях.

Обязательно подпишитесь на ее новостную рассылку на ее веб-сайте, чтобы не пропустить эксклюзивный контент!

Аллегра

^{Пятью годами ранее...}

Я когда-то читал в школьном учебнике биологии, что обоняние человеческого тела проходит мимо таламуса в головном мозге. Он проходит непосредственно через обонятельную луковицу мозга, соединяясь с миндалиной и гиппокампом, и может вызывать сильные эмоции и память.

Это причудливый способ сказать, что, даже не встречая ее раньше, мой мозг понял, кто эта странная женщина в баре моей семьи, задолго до того, как она открыла свой гребаный рот.

Я уже чувствовала ее сочетание цитрусовых, ванили и сигарет на одежде мужчины, с которым у меня были любовные отношения несколько недель назад, когда он скользнул ко мне в постель после ночной прогулки. Я не знаю, осознавал ли он, что пахнет женщиной, прежде чем откинул простыни с моей односпальной кровати и забрался в нее, прижимая меня к себе.

Мы поссорились из — за этого — натиск приглушенных колкостей, которыми обменивались, продолжался до восхода солнца. Он сказал мне, что ничего не произошло, и когда он понял, что ничто из сказанного им не заставит меня поверить ему, он разозлился и сказал мне, что я просто восемнадцатилетняя задница, которая не имеет права пытаться указывать мужчине, что и с кем он может делать.

Он знал, что я не смогу плакать из-за этого. Если бы я заплакал, мой старший брат Терри, его лучший друг, просто рассказал бы мне то, что я уже знал — я же тебе говорил.

Я не верил себе, что не сломаюсь под давлением правды. Правда заключалась в том, что у меня были отношения, которых не должно было быть ни при каких обстоятельствах, с мужчиной на десять лет старше меня. Мужчиной, а не мальчиком.

Мой брат предупреждал меня.

Я не слушал.

И я обжигался — снова и снова.

Я бы не стал вызывать сочувствия Терри теперь, когда его предупреждение оправдалось. Как бы то ни было, мои и без того слабые отношения со старшим братом так по-настоящему и не восстановились после того, как он узнал о тайном и непристойном характере моих отношений с Домом, его лучшим другом.

Итак, в ту ночь я сделал то, что делал всегда: сдержался.

Я запомнил каждую ноту духов этой женщины и запечатлел их в памяти, чтобы никогда не забыть, как пахнет боль предательства.

Вот так я и оказался в таком положении два месяца спустя.

Это застало меня врасплох, когда я вошла в бар, заполняя наш еженедельный заказ на алкоголь, и обнаружила, что источник этого аромата стоит посреди открытого зала, ее пальцы сжимают и разжимают ремешок ее маленькой сумочки, которая висела у нее на плече. Мне потребовались все силы, чтобы удержать коробку в руках, не поддаться ожогу в связках или дрожи в коленях, когда ветерок, пронесшийся по бару, подхватил аромат ее духов.

Я не бросился к ней, как всегда представлял. Нет, я был слишком взволнован, слишком напуган. Вместо этого все, что мне удалось, — это произносить гласные и согласные жестко и гнусаво и сказать ей: — Мы закрыты.

Женщина посмотрела на меня усталыми глазами, которые в свете с потолка светились янтарным оттенком виски. У нее были темные, короткие и прямые, как иголка, волосы, заканчивающиеся немного ниже лопаток, черные кроссовки Doc Martens были туго зашнурованы, совсем как мои красные. Она выглядела взрослой.

Я выглядела как девочка-подросток.

Я мог понять ее привлекательность. Она была хорошенькой, с россыпью веснушек на переносице, которые создавали впечатление созвездий на ее алебастровой коже. Она смотрела на меня так же пристально, как будто видела меня раньше, как будто мы встречались. Мои ноги подчинились программе, и бутылки в моих руках остались невредимыми, когда я протиснулась глубже в бар, резкий звон бокалов идеально гармонировал с бешеным биением моего сердца в груди.

Почему она была здесь? Действительно ли я хотел знать?

— Мы открываемся в шесть, приходи тогда, — предложила я, сохраняя грубый тон сквозь стиснутые зубы. Я мог бы проявить хоть каплю профессионализма, если бы пришлось.

— Дом здесь работает? — спросила она.

Я остановился возле бара, заставляя себя держать себя в руках.

Не роняй бутылки сейчас, Аллегра.

Я крепче сжала ручки ящика, мои внутренности скрутились, когда нервы ударили в меня со всех сторон комнаты. Мои движения замедлились, но звон бутылок почему-то звучал громче. Я взглянул на нее через плечо, мои глаза были прикованы к ней.

Мне стало интересно, каково это — обладать ее доверием. Появиться без предупреждения в маленьком городке, где все друг друга знают, ожидая, что люди, которые там живут, просто поделятся информацией о человеке, о котором она не имела права спрашивать.

— Какое у вас к нему дело? — Спросил я.

Я нетерпеливо притопывала ногой, но это было прикрытием того, что я чувствовала на самом деле. Мои ладони были скользкими от пота, но я крепче вцепилась в ящик. Мне понадобились бы все силы, которые были в моем теле, чтобы пережить этот разговор, не потеряв товар стоимостью в тысячу долларов, потому что мое беспокойство взяло верх надо мной.

— Я его друг.

Я не смогла сдержать фырканье. Оно вырвалось у меня, звуча так же презрительно, как я себя чувствовала. Я наблюдал, как ее кожа стала пунцовой, а губы приоткрылись ровно настолько, чтобы из нее вырвался вздох.

A friend? Это был тот угол зрения, который она хотела обсудить? Мой брат вырастил меня — нас разделяло десятилетие — и я был более чем осведомлен о том, что значит быть чьим-то "другом", когда у него между ног есть пизда.

— У Доминик нет друзей с сиськами, выплюнула я, прожигая взглядом дыру в ее черепе. — У него есть шлюхи. Я выдержал ее ошеломленный взгляд и наклонил голову вправо, наслаждаясь отдачей, которая врезалась в нее, как сошедший с рельсов полуприцеп. — Так вот кто ты такой?

Она еще мгновение смотрела на меня в затянувшемся молчании. Казалось, чем дольше тянулись минуты, тем напряженнее становились мои плечи, лопатки протестовали под давлением.

Заискивающая улыбка приподняла уголки ее пухлых губ к северу, ее пристальный взгляд держал меня в удушающей хватке. — Твой парень не в моем вкусе.

Я боролся с желанием швырнуть в нее ящиком. Жар обжег мой позвоночник, пополз по всей длине шеи, покраснел на щеках и зажег ад в моих глазах.

Там было такое название.

Этот глупый, уродливый титул, который он никогда бы не позволил мне использовать.

— Он не мой парень, прошипела я. Боль от этой реальности захлестнула меня, как будто кто-то высыпал коробку соли на гноящуюся рану. Мое тело сотрясалось, ящик выигрывал бушевавшую внутреннюю войну, костяшки моих пальцев побелели от давления. Холодные капли пота скатились по моей спине, оседая на край джинсовых штанов, которые были неподходящими для холодных декабрьских температур Массачусетса.

Дом никогда не хотел быть моим парнем. Он не придумывал названия, он понимал. Понимание заключалось в том, что я принадлежала ему как собственность — он мог прикасаться, он мог целовать, он мог владеть и контролировать. Эти правила, однако, были взаимоисключающими для меня и только для меня. К нему они не относились, и я оказалась слишком поглощенной своей навязчивой любовью к нему, чтобы понять, что однажды это ударит мне в лицо, как и сказал Терри.

И сегодня был тот самый день.

— Она права, сказал Дом позади меня, его смешок прозвучал низким рокотом в его груди, от которого все мое тело напряглось. Я случайно взглянула на него, и мой желудок сжался. Выражение ада появилось на его лице, его челюсть затряслась, когда он наблюдал за мной с того места, где прислонился к дверному косяку. Он изучал меня так, словно я была выброшенной игрушкой, которая ему надоела и которую он бросил в коробку, предназначенную для Доброй воли.

— Она мой приятель, который не читал мелкий шрифт.

И для меня это был его любимый титул.

Черствость с таким же успехом могла быть для него другим языком. Его злобность не была искусственной, это была внутренняя жизненная сила. Я всегда пыталась увидеть в нем хорошее, но картина, которую я нарисовала в своей голове, была более человечной, чем его реальность.

Дом был пропитан недоброжелательностью, и не важно, как сильно я любила его, это никогда не изменится. Он выдерживал мой взгляд, пока моя нижняя губа не задрожала, выдавая меня. Он затих, когда я пососала его между зубами, мои глаза сузились, глядя на него. Мне хотелось ударить его, хотелось разбить одну из этих бутылок о его голову, а потом вонзить ее заостренный конец прямо ему в сердце.

Мне стало интересно, было ли оно черным, существовало ли оно там вообще.

— Ты кусок дерьма, — сказал я, мое горло перехватило от эмоций.

Губы Дома лаконично изогнулись, смарминесс покрыл его рот бальзамом для губ. — Ты знала это до того, как я трахнул тебя, милая.

Меня чуть не стошнило.

Я знал это.

Мой следующий вдох был резким, стыд и разбитое сердце отразились на моем лице. Я боролся с дрожью в коленных чашечках, когда наклонился, чтобы поставить ящик у подножия стойки. Терри сказал мне держаться подальше от таких парней, как Дом. Парни, которые причинили бы мне боль без оглядки, которые относились бы ко мне как к расходному материалу.

Если бы я только послушал.

Мои каштановые волнистые волосы упали вперед, в нос ударил шампунь с ароматом жасмина. Он вымыл мне голову всего час назад. Я все еще чувствовала подушечки его пальцев, взбивающие пену в моих длинных локонах, и ощущение его мягких губ на изгибе моей шеи. Два часа назад мы выскользнули из фермерского дома моей семьи через дорогу, пока все остальные спали. Мы вместе принимали здесь душ, занимались бурным сексом в кровати над нами, лежали там, сплетя конечности и тяжело дыша.

Теперь я обнаружил, что от меня ничего не осталось, кроме теплого тела, в которое он засунул свой член. Он был прав; я не читал мелкий шрифт. Я слепо расписалась в том, что осталось от моей невиновности, и надеялась, что бесчисленные предупреждения, которые я получала от окружающих, были преувеличением.

— Мне следовало послушаться своего брата, — пробормотала я, пробегая мимо него и намеренно врезавшись в его плечо.

Я почувствовала на себе взгляд Дома, когда ворвалась в вращающуюся дверь, направляясь к квартире наверху. Я знала, что он все еще будет пахнуть нашим душем и сексом, этот аромат ждал, чтобы ворваться в меня и вскрыть все осколки воспоминаний, которые хранились в этих четырех стенах.

Я подождала, пока не окажусь в безопасных пределах квартиры, чтобы сдержать рвущиеся из меня рыдания. Почему, почему он должен был так поступить со мной? Даже это казалось слишком жестоким для него после всего случившегося. Я промчалась через комнату, распахнула окна, желая, чтобы смесь жасмина моего шампуня, кедрового дерева его одеколона и безошибочно узнаваемого первобытного запаха секса покинула комнату. Я тяжело дышала, воздух не совсем доходил до моих легких, когда в комнату ворвался ледяной ветерок, унося прочь хранилище воспоминаний. Я пнула край стула; ножки задрожали по твердой древесине, в ступне возникла пульсация, которую я не полностью зарегистрировала своим болевым рецептором.

Чего я на самом деле ожидал от него?

Слезы, прилипшие к ресницам, покатились по щекам, обжигая под напором холодного декабрьского воздуха, струящегося из открытого окна. Вот кем и чем он был. Пришло время мне принять это. Протопав по квартире с упорством двухлетнего ребенка, закатывающего истерику, я вернулась в ванную, не обращая внимания на капли воды, все еще прилипшие к занавеске в душе.

Доминик в последний раз выставил меня дурой.

Наклонившись к струе из крана, я плеснула холодной водой в пылающее лицо, мое унижение жгло сильнее солнечного ожога.

Больше никогда.

Я бы никогда не позволила ему обращаться со мной как с объектом, одноразовой вещью.

Я был не таким, как все, и со мной не обращались бы так, когда у нас была аудитория, когда ему нужно было что-то доказать самому себе.

— Она мой приятель, который не читал мелкий шрифт.

Я бы, блядь, показал ему. Когда-нибудь я уберусь из этого города, от него и никогда не оглянусь назад.

Когда-нибудь он пожалеет о том, как обошелся со мной. Он мог на это рассчитывать.

Потерев лицо пальцами, я смахнула размазанную тушь тыльной стороной костяшек пальцев. Я больше никогда не надевала это дерьмо. В этом не было смысла. Прилагать усилия ради него было пустой тратой времени, и он ничего этого не заслуживал.

Не тогда, когда он был внизу с другой женщиной. Я игнорировала их громкие голоса, доносившиеся через вентиляцию, не желая слышать, как он вступает в горячий спор с кем-то еще. Сколько раз мы оказывались в подобной ситуации? Сколько раз мне нужно было увидеть его с кем-то, прежде чем я получу сообщение? Сколько еще раз мне нужно было почувствовать на нем запах кого-то другого? Я испытывал это опустошение столько раз, что его хватило бы мне на всю жизнь.

Моя паника усугубляла потребность в побеге. Я хотела ощутить свежий декабрьский воздух на своей коже, услышать хруст снега под ботинками, окружить себя лесом, в котором я выросла, деревьями, которые заглушали бы мои крики.

Выключив воду, я вытерла влажные ладони о потертое полотенце для рук, висящее рядом с раковиной, прежде чем потопать обратно к двери, через которую вошла. Я распахнула дверь квартиры, с силой захлопнув ее за собой, и понеслась вниз по лестнице, которая привела меня обратно в бар, принадлежавший моей семье.

Я был рад, что квартира над баром оставалась пустой. Это было мое убежище, место, где я мог укрыться от безутешных криков моего племянника в викторианском фермерском доме, который принадлежал нашей семье почти сто лет через дорогу. Я жил там с Терри и его чрезмерно восторженной подружкой Морган, которой нравилось, когда ее обругивали сзади.

Не цитируйте меня. Я размышлял над последней деталью. Я случайно услышала, как она разговаривала по телефону — это была любимая позиция моего брата, — когда она расхаживала по нашему дому полуодетая, занимая нашу телефонную линию с одной из своих не менее раздражающих подруг, покачивая моего племянника на бедре.

Т-М-гребаный-Я.

Голос Дома был тверд, как сталь, когда он заговорил с женщиной, которая осмелилась прийти сюда в поисках его. — Иди домой, Черри. Мы здесь закончили.

Черри? Что за дурацкое имя. Она говорила как дешевая проститутка.

Преодолев последнюю ступеньку, я толкнула вращающуюся дверь и увидела женщину, которая появилась этим утром без предупреждения в поисках него. Я даже не хотел называть ее по имени.

Я ненавидел ее.

И все же от меня не ускользнуло ошеломленное выражение, появившееся на ее тонких чертах. Это было одно из тех, с кем я был знаком. Ее взгляд был пустым, когда она изучала Дома, прежде чем ее взгляд переместился на меня. Я едва заметила ее оценку, я была слишком сосредоточена на мужчине, которому отчаянно хотела причинить боль в ответ. Как будто его тело почувствовало мой эмоциональный сдвиг. Его спина напряглась, голова повернулась через плечо, челюсть угрожающе изогнулась.

Боже, как долго я любила его?

Сколько любви я потратила на мужчину, который никогда не полюбит меня в ответ так, как я хотела, потому что он не знал как?

Все, чего я когда-либо хотела в своей жизни, это любить и быть любимой им. Из-за этого я шла на уступки, меня не волновала семантика или названия. Я просто хотела принадлежать ему. Что я за это заработала? Миллион крошечных трещин в моем стекловидном сердце.

Любить его было сродни любви к греческому богу — кому-то болеевеликому, чем сама жизнь.

Если у Гадеса и было человеческое воплощение, то это был Дом. Его глаза были почти ониксовыми, резкими и безжалостными в тусклом освещении бара и раннем утреннем свете, который струился из окон из нержавеющей стали, обрамлявших стены бара. Его копна черных волос зачесана назад в фирменном стиле "помпадур", выцветшие пряди по бокам переходят на макушку. Час назад я наблюдала, как он расчесывал их, лежа в теплой постели наверху. Пятичасовая тень, падающая на углы его лица, щекотала внутреннюю сторону моих бедер, когда он разбудил меня вскоре после восхода солнца на ферме и предложил сбежать отсюда. Тогда он посмотрел на меня с болезненным почтением, как будто ему было невыносимо давить на меня. Мы были вовлечены в опасную игру. Он пользовался моей невинностью, но я питалась его отсутствием самоконтроля.

А со мной у него было очень мало общего.

Разве не поэтому мы оказались в том положении, в котором оказались?

Разница в возрасте и мрачный роман о любовном треугольнике

_{Грядущий июнь 2021 года}