Все, что мне нужно было сделать, это открыть дверцу машины.

Моя рука задержалась на ручке, металл был таким же холодным, как и мои внутренности. Мой взгляд переместился с рычага на входную дверь офиса, которая истощала мое терпение. Я только что целый час просидела в своей машине, выполняя упражнение с побелевшими костяшками пальцев на руле, соревнуясь с движением на магистрали Массового движения, которое заставляло меня чувствовать себя частью кольчатой черви — и двигаться в темпе кольчатой черви.

Мой стресс уже не спал, когда я добралась до места назначения десять минут назад и сразу же пустилась в свою ежедневную ободряющую речь: «Это всего лишь работа, она не определяет тебя», и кучу другой мумбо-юмбо мантры нью эйдж, которая не была заложена в моей ДНК, чтобы на нее купиться.

Я ослабила хватку на ручке, ударившись спиной о водительское сиденье своей видавшей лучшие времена "Камри", разочарование просачивалось в мою кровь. Мне показалось, что я услышала, как заурчала машина из-за моей агрессии, и мои веки крепко зажмурились. Я не могла позволить себе заменить эту штуку прямо сейчас, даже если она обосрала бы мне кровать. Не имело значения, насколько отстойными были обстоятельства, связанные с моей карьерой, — это была работа, единственная, которая у меня была, и мне нужно было извлечь из нее максимум пользы.

В любом случае, это было все, что у меня было.

Признавая поражение, я распахнула дверцу машины и высунула голову наружу, порывистый осенний ветер обжигал мои щеки. День благодарения еще даже не наступил, но снег не стал дожидаться официального прихода зимы в календаре; он вообще никого не ждал. Мне было бы полезно вырвать страницу из книги Матери-природы и научиться просто справляться с этим нахуй.

Перекинув свою курьерскую сумку через плечо, я бедром закрыла дверцу машины. Под подошвами моих черных кроссовок Doc Martens на шнуровке хрустел ранее нетронутый снег, который выпал по истинно массачусетской моде прошлой ночью, и этот звук успокаивал мои нервы, когда я прошла к двери перестроенного в середине девятнадцатого века двухэтажного здания из красного кирпича с покатой крышей и декоративными мансардными окнами, в котором я работала.

Волна тепла от термостата чуть не задушила меня, когда я вошла внутрь и закрыла за собой дверь, воздух был спертым. Проблема заключалась в том, что я была единственным человеком моложе тридцати в этом здании. Всем остальным было постоянно холодно, в то время как мои вены закалились от непогоды. С другой стороны, я полагала, что это было побочным продуктом того, что происходило, когда вы росли с печью, которая половину времени едва функционировала, потому что ваши родители были слишком глупы, чтобы попросить домовладельца починить ее.

Ты просто научился бы приспосабливаться, чтобы выжить.

— Доброе утро, Ракель! — прощебетала Шерил, секретарша в приемной с самыми тугими кудряшками со времен Ширли Темпл.

Я вообще не знала, зачем у нас была секретарша в приемной и чем на самом деле занималась Шерил — без обид. Просто мне казалось роскошью давать ей работу, особенно когда наши показатели были дерьмовыми и мы едва держались на плаву.

Не произнося ни слова, я просто подняла руку в знак приветствия. Истертый деревянный пол застонал под моим весом, когда я проходила мимо ее стола, мои ноги несли меня все дальше и дальше в глубины моего кошмара. Отчетливый запах старых газет, сильных духов и запаха тела заполнил мои ноздри, активизируя ту часть моего мозга, которая кричала: «Опять это дерьмо?»

Да, мозг. Опять это дерьмо.

Дыхание, которое я сдерживала, вырвалось у меня, когда я завернула за угол к своей кабинке. Круглый стол был пуст, потому что я не увлеклась безделушками или чем-то еще, что могло бы дать представление о моем безрадостном существовании. На моем столе не было ничего, кроме компьютера, одной из ранних моделей iMac десятилетней давности, которую мы совсем недавно приобрели в качестве пожертвования от нашего о-о-очень щедрого мэра — подарки, чтобы я держала рот на замке, но об этом чуть позже — настольного телефона, который был таким же старым, и архива прошлых документов, которые я подшила и хранила.

Не было ни настольных растений, ни фотографий, на которых были запечатлены любимые люди или я, занимающаяся чем-то отдаленно интересным или забавным, ни мягких игрушек от бывших или настоящих парней, ни даже чертовой пудреницы, чтобы пудрить носик за обедом или перед встречами. Я не увлекалась этим дерьмом. У меня была одна черная ручка и один желтый маркер. Никому не нужно было знать обо мне больше, чем необходимо. Даже хайлайтер уже казался ненужной поблажкой, на которой настоял мой босс.

— Ракель!

Кстати, о чертовом дьяволе, хотя мой босс больше походил на херувима, все еще нянчащегося с маминой грудью, — он тоже вел себя с присущей ему наивностью. Я бросила сумку на сиденье, стянула с плеч кожаную куртку и повесила ее на спинку стула. Я почувствовала его присутствие еще до того, как он вошел в мое пространство.

— Это так чудесно, что ты здесь, — сказал он.

Мне пришлось побороть желание закатить глаза. Важно отметить, что последние четыре с половиной года я приходила на работу без четверти девять каждый будний день, и Эрл, главный редактор, всегда вел себя так, как будто мое появление было приятным сюрпризом, сродни подарку, обнаруженному рождественским утром под его украшенной мишурой елкой.

— Привет, Эрл, — пробормотала я, бросая подделку "Путников" и шапочку на край своего стола.

Я заправила растрепанные пряди своих каштановых волос до плеч за ухо.

Эрл был милым человеком, временами даже чересчур милым, и в нем было столько же твердости, сколько в медузе. Он не спорил, когда кто-нибудь говорил ему "нет", включая неодушевленных предметов. Однажды он извинился перед принтером за замятие бумаги и попросил всех нас соблюдать границы дозволенного.

Мы подождали, пока он ушел на ночь, чтобы высвободить своенравную страницу размером 8½ х 11 дюймов из лап ксерокса, и когда Эрл пришел на следующее утро, он подумал, что типография наконец-то изменила свое мнение.

И кто мы такие, чтобы портить ему момент?

— Ты готова к встрече на этой неделе? У меня есть десятки идей для предстоящего выпуска.

Нет, нет, я не была готова. Я не была уверена, что когда-нибудь была бы готова. Я одарила его слабой улыбкой, желая, чтобы кофеин Данки подействовал на меня. Идеи Эрла были примерно такими же оригинальными и изобретательными, как у ребенка, впервые открывающего внутреннюю часть своего носа.

— Конечно! — я говорила слащавым тоном, но Эрл был таким космическим кадетом, что не заметил.

— Фантастика! Увидимся там.

Я громко выдохнула, когда он, насвистывая, возвращался в свой кабинет, напевая «Доброе утро» каждому встречному.

Я ненавидела понедельники.

Опустив задницу на стул, я потратила пару минут, чтобы войти в свой компьютер и проверить электронную почту за выходные. К моему удивлению, в городе не было ни одной новой зацепки для освещения. Когда часы пробили 8:55 утра, я встала и направилась на кухню, где смогла бы незаметно выпить еще одну чашку кофе — я действительно ненавидела светские беседы, — прежде чем пройти небольшое расстояние до зала заседаний, который на самом деле представлял собой не что иное, как круглый стол с пластиковой столешницей и несколько черных пластиковых стульев вокруг него в светлой комнате с окнами из матового стекла. Я устроилась на ближайшем к двери стуле, уже готовясь к побегу, и уставилась на покрытый пятнами потолок, когда в комнату начали входить люди.

В Итон Адвокат работали всего десять человек: пять обозревателей, трое наборщиков и графических дизайнеров, Шерил, к чьей должности я относилась с растущими подозрениями, и Эрл, главный редактор. Мы частично финансировались за счет пары субсидий, выданных нам городом, плюс доходов от небольшого количества рекламных площадок.

Люди хотели получать новости быстрее, чем мы могли их предоставлять, и с переходом на онлайн-источники наши доходы сокращались, а наш корабль тонул быстрее, чем мы могли двигаться. Что еще хуже, рецессия убивала экономику. Люди были слишком обеспокоены своими доходами, чтобы покупать рекламу — мало кто теперь тратил деньги.

Эрл начал собрание так же, как делал каждую неделю, с быстрой переклички (как будто иначе было бы невозможно отсчитать нас всех десятерых), краткого изложения историй прошлой недели, наших доходов на сегодняшний день и, наконец, изложения идей для своих историй на неделю. Эрл был восприимчив к другим идеям, но имел склонность проявлять осторожность... чтобы не взъерошить кому-нибудь перья.

В конце концов, мы газета с рейтингом G.

— Ракель, не могла бы ты описать благотворительную автомойку пожарной охраны? Мэру понравилась твоя статья в прошлом году, — улыбка Эрла была серьезной, честной, непорочной.

Я уловила насмешку, которая угрожала покинуть меня, звук застрял у меня в горле.

Мэр? Да, хорошо. Мэр Патрик Мерфи любил меня примерно так же сильно, как и свою жену (что мало о чем говорило, учитывая, что у него была не одна, а две второстепенные роли — распущенный Лотарио). Я думаю, что слова, которые он использовал, чтобы описать меня во время нашей первой встречи два года назад, когда я пыталась вытянуть из него настоящую историю, были такими: «Ты не совсем подходишь для нашего города».

Он, наверное, почувствовал исходящий от меня запах горожанки, и, черт возьми, я не винила его за то, что он захотел поднести ко мне аэрозольный баллончик. Запах саути пропитывал волокна твоей одежды сильнее, чем дешевые духи проститутки.

Я знала; моя мать была проституткой.

К несчастью для мэра Мерфи, он совершил ошибку, будучи пойманным в буквальном смысле со спущенными штанами на лодыжках и членом глубиной в пять дюймов в киске женщины, которая не была его женой, в декабре прошлого года за кулисами городского театра. Ваш покорный слуга был свидетелем его последних четырех толчков, прежде чем он полностью кончил на некую леди в красном. Я громко рассмеялась, напугав и его, и его знакомую почетную гостью. Он натянул штаны, доблестно пытаясь придать своему лицу твердость и восстановить равновесие, как будто то, что он делал, было совершенно уместно, но я не упустила страх, который расцвел в его голубых глазах серийного убийцы. Два дня спустя появился iMac G3s вместе с запиской от самого мэра, выражающей его бесконечную благодарность и поддержку за нашу крошечную газету.

Я была не против попыток исправить ситуацию в виде компьютеров, которые действительно работали, или негласного соглашения не мешать друг другу трахаться. Я могла бы прожить остаток своей жизни, так и не увидев больше его маленького члена, это было чертовски точно.

Эрл прочистил горло, вырывая меня из моих мыслей. Я встретила его пристальный взгляд, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. В его глазах, обрамленных очками в роговой оправе, слишком маленькими для его пухлого лица, зажегся огонек надежды. Его нос сморщился, когда он указательным пальцем сдвинул оправу еще выше на переносицу пуговкой, а его карие глаза становились похожими на кофейные блюдца по мере приближения линз к зрачкам.

В комнате воцарилась тишина, пять пар глаз ждали моего ответа, их взгляды перебегали с меня на Эрла и обратно, как будто мы были вовлечены в какое-то противостояние, в котором я появилась с пистолетом, в то время как Эрл пришел с маленькой гитарой и фальшивым исполнением Imagine.

По крайней мере, Джон Леннон носил очки, которые подходили ему к лицу.

— Конечно, — услышала я свой ответ, и из моего горла вырвался ни к чему не обязывающий звук.

Возбуждение окрасило его лицо, в уголках глаз появились морщинки.

— Великолепно!

От его восторга мне захотелось биться лбом об стол, пока не пошла бы кровь или я не вырубилась бы к чертовой матери.

Это была работа, напомнила я себе. Хорошая работа. Разумная работа. Моя реальность.

Я делала то, чего никогда не удавалось моим родителям: выживала честными средствами. У меня была холостяцкая квартира в городе размером с обувную коробку, которая съедала сорок процентов моего дохода. Я могла позволить себе заправлять свою машину бензином, не выкачивая его из какого-нибудь бедного ничего не подозревающего дурачка, и моими единственными пороками были "Пэлл Мэллз" и моя односторонняя любовь к пинтам пива "Сэмюэл Адамс". Они оба согревали оцепенение, которое каждую ночь охватывало мое тело.

Ничто не могло изменить того факта, что это была не та работа, о которой я мечтала, когда изливал душу в красноречивой пурпурной прозе в колледже или набрасывала идеи для рассказов подростком на фоне воинственных криков моих родителей. И не тогда, когда я скрепляла бумагу своими каракулями в стиле карандаша, изображавшими историю девочки, очень похожей на меня, которая обнаружила, что на самом деле она принцесса из далекой страны, посланная на землю, чтобы искупить души своих родителей-злодеев-людей.

Посмотрите, как я использовала свою степень по творческому письму в работе.

Я ссутулилась на своем месте, ревниво пристроившись сбоку от меня, когда Карен, офисному льстецу, поручили рассказать о новой беседке, возведенной на городской площади в память о талисмане города, индюке по имени Джебедия, который прошлой осенью безвременно скончался из-за чрезмерно усердного подглядывания за листьями, вооруженного охотничьим ружьем.

В этой истории было что-то интересное, каламбур задуман, и он поделился этим с чертовой Карен.

Я не могла поверить, что разозлилась из-за индейки и беседки. Вертя черную ручку между пальцами, я смотрела в заиндевевшие окна, хотя ничего не могла разглядеть.

Итон Адвокат не были Boston Globe, New York Times, Wall Street Journal или Washington Post.

Это была общественная газета, и это была работа, и я должна была быть благодарна.

И я была такой во многих отношениях.

Для людей по соседству я с таким же успехом могла быть гребаной Арианной Хаффингтон. Я не попала в очередную статистику южан. Я сама этого добилась. Я не работала в продуктовом отделе Stop & Shop, не качала бензин и не работала в ночную смену на упаковочном заводе за минимальную зарплату. Я не увязла в проблемах с ребенком, которого родила слишком рано, или ни на что не годным мужем-бездельником, который засасывал нашу арендную плату в свою искривленную носовую перегородку.

У меня была работа, настоящая работа, которая платила мне законно, ужасный 401 (k), в который я внесла свой вклад только по просьбе моего лучшего друга, и я была на пути к тому, чтобы стать старой девой в двадцать гребаных восемь.

Моя стабильность не заглушала боль в груди, которая пронизывала меня всякий раз, когда я позволяла себе вспомнить, что это было не то, какой я видела себя в будущем, когда десять лет назад сбежала из своего старого района, чтобы поступить в Бостонский университет, не имея ничего, кроме мечты стать знаменитым писателем в сочетании с силой воли, которая помогала мне двигаться вперед. Пока я продвигалась к получению степени, я мечтала о подписании книг, пышных вечеринках по случаю презентации, крупных авансах за книги и потрясающем доме на Кейпе — обо всем, что было бы вдали от заброшенного района, в котором я выросла, где перестрелки и звуки споров служили колыбельной для меня и моей младшей сестры.

Я мечтала дико, без всяких ограничений, и мои мечты были тем, что помогало мне двигаться вперед. Я мечтала, чтобы мы с моей младшей сестренкой убрались оттуда ко всем чертям.

В этом и заключалась проблема со снами. Иногда они были просто снами. Я была в отчаянии, когда устроилась на работу в этом буколическом городке, который выглядел как персонаж из долбаного фильма "Холлмарк", вплоть до идиллических домов с тщательно ухоженными газонами и жителей, которые знали имена и фамилии друг друга, группы крови и то, не обращались ли вы с мусором должным образом.

Не было ничего плохого в том, чтобы писать для полезной маленькой газеты, ожидая появления Кэндис Кэмерон Буре, выглядящей как принцесса из леденцового тростника, с ее слащавым голоском и мерцающими светлыми локонами, уложенными в зачесанные локоны. Конечно, она бы этого не сделала, потому что Итон был пригородом в часе езды от Бостона, и у него не было особых перспектив для этого. Если только вас не волновали заблудившиеся кошки, застрявшие на деревьях, благотворительные автомойки пожарной охраны и новые беседки.

В этом была некоторая ирония, учитывая, что я выросла в компании самых ужасных людей — моему беспокойству, вероятно, требовалось сменить темп, особенно после того, через что я прошла. Здесь не было необходимости оглядываться через плечо, потому что если кто-то шел по вашему следу глубокой ночью, то, вероятно, потому, что хотел вернуть оброненный вами бумажник или напомнить вам, что алюминий подлежал вторичной переработке.

Люди здесь восприняли мой сарказм и двойственность как резкость и молодость, истинное представление о том, как мог выглядеть — большой город — Итон Адвокат понравилось то, что я хотела сказать, и интервью длилось всего пять минут, прежде чем Эрл практически бросился мне в ноги и сказал: «Ты просто обязана присоединиться к команде!» в качестве обозревателя.

Пока Эрл что-то напевал и раздавал задания на рассказ, я подперла подбородок ладонью, опершись локтем о край стола, как раз в тот момент, когда на моем телефоне, лежавшем лицевой стороной вверх на столе, высветился идентификатор вызывающего абонента моей лучшей подруги. Я извинилась и покинула собрание, приняв серьезное, многозначительное выражение лица, когда выходила из зала заседаний, устремляясь к заднему выходу и бормоча что-то вроде «Мне нужно ответить на это; это зацепка для рассказа». Никто не задавал мне вопросов, по-видимому, забыв, что зацепки не было, как и истории.

Пенелопа Луиза Каллимор родилась и выросла в Коннектикуте, и как бы сильно я ни ругала ее за то, что в те ранние годы она была дебютанткой, со временем она стала настоящей Знаменитостью. Когда мы впервые встретились десять лет назад, она была такой же острой, какой и казалась. На бумаге она была идеальной, как клише, уравновешенной блондинкой, полной сил, а на первый взгляд настолько искусственно милой, насколько это вообще возможно. Она вальсировала в нашей общей комнате в общежитии, выглядя как Эль Вудс в "Блондинке в законе", вплоть до ног Мэри Джейнс и светлых локонов волос.

То есть до тех пор, пока ее тугодумные родители, наконец, не покинули нашу комнату в общежитии, чмокнув ее в обе щеки и задрав носы. Ловким ударом ноги она почти сбросила эти душные туфли, а затем расстегнула тугие пуговицы своего кардигана, обнажив футболку Iron Maiden, которую заправила в свой плиссированный килт. Улыбка, которой она одарила меня в тот день, была лукавой и знающей, как будто она прямо тогда и там решила, что мы стали бы лучшими подругами.

— Я Пенелопа. Мне нравятся Maiden, Marlboros и мускулистые мужчины — не обязательно в таком порядке, но я бы взяла все три одновременно. Как тебя зовут?

С тех пор мы были неразлучны.

— Привет, — выдохнула я, вздох облегчения вырвался у меня, когда я толкнула выходную дверь, и в меня ворвался свежий, холодный воздух.

Я выудила сигарету из пачки, засунутой в карман просторной джинсовой рубашки, которую купила в комиссионном магазине, и зажала ее между губами. Трение колесика зажигалки вызвало подозрения моей лучшей подруги, и на другом конце провода послышался неприятный звук.

— Келл, ты сейчас куришь? — подозрительно спросила Пенелопа, даже не потрудившись поздороваться.

Я удержалась от того, чтобы закатить глаза, хотя она и не могла меня видеть. Я приготовилась к предстоящей лекции о морщинах, раке легких и всех других гнусных вещах, которые моя никотиновая зависимость могла сотворить со мной. После окончания учебы она предприняла сумасшедшую попытку оздоровиться и бросила это занятие. Честно говоря, я курила достаточно для нас обоих, так что, вероятно, это было к лучшему.

— И тебе доброе утро, куколка, — пошутила я, зажимая палочку от рака между пальцами и делая затяжку, выдыхая дым, который оседал в моих легких, окутывая меня туманом спокойствия.

— Ракель.

— Пенелопа.

Я прокручивала гласные в ее имени, мой акцент усиливался по мере того, как моя интонация повышалась, как говорили все в Саути.

— Ты раньше времени будешь выглядеть на пятьдесят.

— Хорошо. Может быть, это загонит меня в яму немного быстрее.

— Это нездорово даже для тебя, — шутливо заметила она.

— Ты все еще надеваешь футболки Iron Maiden в постель?

— Девственность — это не болезнь; Девственность — это жизнь, — заявила она, как будто я только что сказала ей, что носки с сандалиями — приемлемый наряд для воскресного посещения церкви.

— Да, да, — я стряхнула пепел с сигареты, наблюдая за стаей канадских гусей над головой, улетающих на юг зимовать. — Итак, в чем дело?

Пенелопа окончила университет с дипломом по английской литературе и в конце концов увлеклась дизайном интерьера. Она открыла свой собственный бизнес вопреки желанию родителей — отказавшись считаться с ними, вскоре после окончания колледжа. На протяжении многих лет она руководила постоянным потоком проектов. Ее нынешний дом находился в Итоне, что было здорово для меня, так как дало мне повод встретиться с ней за ланчем.

Прочистив горло, она перешла к объяснению причины своего звонка.

— У меня была самая блестящая идея.

У меня кровь застыла в жилах, я боролась с желанием застонать. У Пенелопы была склонность к — блестящим идеям, и часто они требовали от меня делать то, чего я не хотела.

— Помнишь, я говорила тебе, что выполняю дизайнерскую работу для босса Дуги?

Я нахмурилась. Дуги был новым вкусом месяца от Пенелопы. Ну, вроде того. Этому удалось продержаться шесть месяцев, так что мы были в хорошей форме. Ни слез, ни жалоб, и, очевидно, он был наделен членом размером с Аляску, который слегка отклонялся вправо.

Не то чтобы я требовала таких подробностей, но Пенелопа никогда не стеснялась в выражениях. Она была буквальным воплощением открытой книги.

— Ага? — промурлыкала я, затягиваясь сигаретой.

— Ты думаешь, тебе удалось бы убедить Эрла опубликовать статью об этом?

Я закашлялась от никотина в легких.

— Э-э... — донесся до меня голос, пока я обдумывала эту идею.

Эрл влюбился в Пенелопу на праздничной вечеринке, на которую я привела ее в качестве своей подружки на прошлое Рождество, не то чтобы я могла винить его. Пенелопа выиграла в генетическую лотерею благодаря своему аристократическому лицу, гибкой фигуре и сине-зеленым глазам цвета Атлантического океана с желтыми искорками в них, от которых сердце чуть не останавливалось в груди, если смотреть на них слишком долго.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь прочитать еще одну историю о благотворительной акции пожарной службы? — спросила я.

— Ты можешь сделать гораздо лучше, давай.

Я повернулась, чтобы прижаться всем весом к стене. Заявление Пенелопы было взвешенным; это было не просто «Ты можешь написать что-нибудь поинтереснее», это было: «Какого хрена ты все еще там работаешь?». Она практически умоляла меня позволить ей попросить ее отца подергать за кое-какие ниточки, чтобы устроить мне репортаж для Boston Globe — он дружил с издателем газеты Джоном У. Генри. Я почти поддалась искушению. Оплата была бы выше, поездки на работу практически отсутствовали бы, и это было бы в миллион раз лучше, чем у Адвоката. Но я не нуждалась ни в чьей подачке, и уж точно ни о чем не хотела просить папочку Каллимора.

Было невозможно смириться с тем, что родители Пенелопы на самом деле были ее родителями. Ее мать смотрела на меня так, как будто бедность была заразной болезнью, а ее отец бросал на меня взгляды, которые предполагали, что он не мог решить, хотел ли он трахнуть меня, потому что я соответствовала его скрытому фетишу богатого мужчины/бедной женщины, или потребовать, чтобы я держалась подальше от его дочери, чтобы она не начала говорить с отчетливым южнобостонским акцентом. (Возможно, с последним было слишком поздно; извини, папаша.)

— Так это услуга для тебя или для твоего парня?

— И то, и другое, — быстро ответила она.… слишком быстро.

— Я начинаю думать, что у тебя с Дуги все становится серьезно. Посмотри на себя, пытаешься добиться от него благосклонности, — поддразнила я, на самом деле ничего такого не имея в виду.

Пенелопа быстро заскучала бы, и я подумала, что это только вопрос времени, когда она заменила бы Дуги на кого-нибудь повыше.

Пенелопа откашлялась с неистовством, которое вызвало у меня внутри водоворот неуверенности, что мне на самом деле не нравилось. Пенелопа регулярно ходила на свидания, я — нет. Честно говоря, у нее было достаточно свиданий за нас обоих, так что я никогда не чувствовала, что что-то упускала. И это меня вполне устраивало.

Я подозревала, что это был только вопрос времени, когда ее родители попытались бы выдать ее замуж за какого-нибудь принца голубых кровей с дипломом Лиги Плюща и семизначным доходом. По стандартам WASP, она — приближалась к этому возрасту, и ее мать уже пару лет пыталась подчинить ее, бросая комментарии вроде: «Неужели ты еще не избавилась от этого образа жизни среднего класса? Честное слово, Пенелопа Луиза».

Тем не менее, я эгоистично надеялась, что наш план состариться и поседеть вместе осуществился бы, и что я никогда больше не рискнула бы остаться одна. Она была Тельмой для моей Луизы. У нас были планы покинуть Новую Англию в поисках чего-нибудь климатически более теплого и, честно говоря, более далекого от обеих наших проблем.

— А мне-то что с этого? — спросила я, выбрасывая сигарету в ведро, которое специально для меня наполнили песком.

— Серьезно? — Пенелопа фыркнула так, что, я знал, заработала бы нагоняй, если бы это услышала ее мать. — Ты действительно хочешь снова написать о поездке на автомойку?

— Не совсем, — признала я, зажимая телефон между ухом и плечом, чтобы поковырять кутикулу на большом пальце, — но я уже придумала запоминающийся заголовок: «Благотворительная инициатива Blazing бьет тревогу среди нуждающихся детей».

— Во-первых, это ужасный заголовок.

Я издала судорожный звук, изображая оскорбление.

— Во-вторых, — продолжила она, — тебе на это наплевать. Поверь мне. Тебе понравится этот дом. Босс Дуги ничем не занимается, кроме реставрации домов столетней давности.

Я на мгновение задумалась, прокручивая эту концепцию в голове, как кусок пластилина для лепки.

— Значит, это вроде как дать вещам новую жизнь?

— Вот именно! — взвизгнула она, и мне не нужно было видеть ее лица, чтобы понять, что она улыбалась от уха до уха, а на щеках у нее глубокие ямочки.

Эта идея показалась мне немного утомительной, но, по крайней мере, для меня это была бы смена темпа. Мне было немного любопытно, что происходило со всеми этими столетними домами в округе Бристоль. В Итоне, Нью-Бедфорде и Дартмуте, если назвать лишь несколько городов, их были тысячи, которые отчаянно нуждались либо в реставрации, либо в свидании с разрушительным балом. И этот парень взял на себя ответственность, как настоящий Боб Строитель, починить их все. Как благородно. Я могла бы что-нибудь с этим сделать. Мои мысли закружились, и ракурс для сюжета переместился на место, где раньше располагалась благотворительная автомойка.

Я снова нащупала в кармане сигареты, но решила не закуривать еще одну. Обдумывая эту идею еще целых тридцать секунд, я откашлялась, готовая заключить сделку.

— Если Эрл согласится...

— Когда Эрл согласится, — вмешалась она, — отправляйся на Риверсайд-авеню, дом пять-восемнадцать. Тебе нужно проехать по мосту на Мейн-стрит и повернуть направо мимо пресвитерианской церкви. Это будет по левой стороне. Ты не сможешь пропустить всю группу. Ты дашь интервью, а потом мы сможем сходить в то кафе с сэндвичами, которое тебе так нравится в городе.

— Ты покупаешь, — проворчала я, отталкиваясь от стены, чтобы вернуться внутрь.

— Да, да. Просто тащи свою задницу сюда. И не появляйся, воняя, как пачка Пэлл Мэлл.

Пенелопа повесила трубку прежде, чем я успела возразить.

Сучка.

Я перевела взгляд на дверь, моя рука осторожно задержалась на ее ручке на несколько мгновений, прежде чем я потянула ее на себя. Пенелопа была бы мне очень обязана за это.

Мне это не нравилось.

Мне это совсем не нравилось.

— Шон, почему у тебя такой вид, будто кто-то умер? — промурлыкала Пенелопа, взбивая очередную дурацкую подушку в сотый чертов раз.

Все, что принесла мне эта женщина с тех пор, как я принял предложение моей сестры Марии нанять ее, — это гребаные подушки, яркие коврики и нестерпимая головная боль.

— Это интервью, — подчеркнула она, откидывая прядь своих слоистых золотистых волос с ярко-голубых глаз, подведенных густой тушью. — Это хорошая пресса.

Мне не нужна была пресса; мне нужна была распродажа... и Тайленол.

С Пенелопой все было бы в порядке, и я использовал это слово несколько вольно, если бы мой лучший друг и бригадир, Дуги, не решил к ней приставать. Я хотел стереть глупую говноедскую ухмылку с его лица, когда его лесные зеленые глаза впервые остановились на ней. Это было настолько близко к увлечению с первого взгляда, что могло бы соперничать с сюжетной линией любой из теленовелл, которые так нравились моей маме.

Дело было не в том, что я ревновал. Пенелопа определенно была не в моем вкусе, и она слишком много болтала, чтобы сексуальная составляющая того стоила, даже если она была аристократически хорошенькой с высокими скулами и идеальной осанкой.

С тех пор, как ее королевское высочество ворвалась в нашу жизнь шесть месяцев назад на стадии проектирования этого проекта, я, казалось, не мог избавиться ни от нее, ни от этого гребаного дома.

Ее вздох разорвал тишину комнаты, ее язык прищелкнул по небу.

— Ты не мог бы, пожалуйста, перестать выглядеть страдающим запором? — фыркнула она, даже не глядя на меня.

Вместо этого она передвинула вазу на каминной полке на три дюйма вправо, помедлила, а затем вернула ее на прежнее место. Она уперла руки в бедра, уперев кончик правой ноги в пол, как делала всегда, когда была недовольна. Целью жизни этой женщины было предать забвению дома, — создать пространство, задать настроение, рассказать историю.

По крайней мере, так она сказала мне, когда я брал у нее интервью. Я по глупости передал весь контроль ей и своей младшей сестре Трине. Все, начиная с выбора цветовой палитры на предварительных этапах и заканчивая оформлением этого места. Этот дом был потрясающим, если вам нравились стены, откровенно говоря, чертовски темные, подчеркнутые мебелью из белого тикового дерева и миллионом зеркал разных размеров, которые она называла галерейными, умоляя меня доверять ее мнению, потому что хипстерам это понравилось бы.

У меня глаза закатились от этого разглагольствования о продажах и маркетинге. Я имел в виду, хипстеры в Итоне? Думаю, что нет. Они покидали удобные пределы Бостона не для того, чтобы стекаться в этот захолустный городок.

Она повернулась на каблуках, легкая улыбка тронула уголки ее губ. Однако, как только ее голубые глаза остановились на мне, улыбка исчезла, и на ее лице появилось то напряженное выражение, которое она всегда принимала, когда была недовольна.

— И что теперь? — я застонал.

— У тебя совсем помялся галстук.

Она двинулась ко мне, ее руки были вытянуты так властно, что я почувствовал себя немного неловко. Я сделала шаг назад, ударившись бедром о подлокотник замшевого дивана.

— Послушай, позволь мне просто...

Я протянул ей руку.

— Ты можешь разыграть дом, Пенелопа, но ты не можешь разыграть меня.

Услышав это, она замерла. Ее губы поджались, а брови сошлись на переносице, как будто она только что впервые в жизни попробовала текилу и у нее не было наготове креветки с дольками лайма.

— Да будет тебе известно, что я подергала за множество ниточек, чтобы это стало возможным, — предупредила она, все с тем же суровым выражением на лице.

Мне было все равно, за какие ниточки она дергала, потому что казалось, что ни одна из них не давала мне того, чего я хотел — гребаной таблички «Продано» на лужайке перед домом. Я чувствовал себя идиотом, расхаживая по дому, который я перестроил вместе со своей командой, выглядя, как гребаные анютины глазки. На моих ботинках даже не было потертостей. Они были такими нехарактерно блестящими, что я практически мог видеть свое отражение в нетронутой коричневой коже.

— Я нанял тебя. Ты работаешь на меня, — подчеркнул я, засовывая руки в гребаный нелепый шерстяной пиджак, сшитый на заказ по ее настоянию.

Ранее она сговорилась с Триной (которая не понимала, что кровь гуще воды) найти ближайшую вещь, которая была у меня для переодевания этим утром, прежде чем она рассказала мне, что происходило.

Пенелопа фыркнула, выражение ее лица стало самодовольным.

— С тех пор, как... — она задумалась, постукивая наманикюренным пальцем по нижней губе таким образом, что у меня возникло ощущение, будто мне не понравилось бы то, что прозвучало из ее уст дальше, — две недели назад, когда твои чеки начали увеличиваться, я стала скорее волонтером.

Ее надутые губы расплылись в вкрадчивой улыбке, она была явно вне себя оттого, что ударила меня по больному месту.

С таким же успехом она могла просто схватить меня за яйца и выкрутить их. Ее слова проникли в мои кости, кровь прилила к голове. Мой мозг сжался в черепной коробке, когда мигрень атаковала меня очередным несвоевременным ударом пресловутой резинки.

Две тысячи восьмой год оказался худшим за последнее время.

Из-за рецессии банки неохотно выдавали ипотеку лицам с кредитным рейтингом ниже 860, что означало, что мои финансовые показатели оказались под серьезной угрозой. Предприняв последнюю отчаянную попытку, я принял рекомендацию Марии нанять дизайнера интерьера, чтобы компенсировать неспокойную обстановку на рынке. У этого предложения была двойная цель; мы оба подумали, что присутствие Пенелопы на стройплощадке могло бы побудить Трину поработать со мной некоторое время, поскольку это больше не было таким уж праздником сосисок, и вдохновить ее на... ну, или на что-то другое, чем оплакивать свое разбитое сердце.

Как и предсказывала Мария, Пенелопа и наша младшая сестра прекрасно поладили. Это был первый раз, когда она почувствовала мотивацию со стороны кого-то, с кем ее не связывала кровная связь. Пенелопа была хороша в том, что делала, я бы отдал ей должное. Она видела каждую комнату (и человека) как чистый холст, просящий вдохнуть в нее немного жизни.

Я, по общему признанию, впадал в еще большее отчаяние по мере того, как рынок падал, выполняя каждое предложение и просьбу Пенелопы и Трины, независимо от того, чего это стоило. Они назвали свои предложения — необходимыми мелочами для потенциальных покупателей, заверив меня, что это имело значение между дешевым предложением и войной торгов (несбыточная мечта в нашей экономике), и, как дурак, которому следовало бы знать лучше, я согласился.

Теперь я расплачивался за последствия своего отчаяния. Все, что я получил, это гребаное молчание по радио и болезненное напоминание о том, что прямо сейчас никто не покупал дома — люди покидали их из-за неуплаты.

Я стиснул коренные зубы, моя челюсть напряглась.

— Я приведу в порядок свои финансы, — сказал я извиняющимся, но все еще грубым голосом, размышляя о том, как, черт возьми, я оказался в таком положении.

О да, именно так. У меня не было выбора.

Послушайте, работа сама по себе прекрасна, и когда экономика не была отстойной, как плохой минет, который вы хотели бы просто прекратить, это было больше, чем просто оплата счетов. Когда дела шли хорошо, деньги текли рекой, как чертов водопад, а не как высохший пруд, которым они были прямо сейчас. Это было как раз в такие дни, как сегодня, когда у меня раскалывалась голова, а Пенелопа ворчала, что я жаждал той жизни, от которой отказался, чтобы быть здесь.

Десять лет назад я был просто тупым ребенком, который не мог объяснить вам, что такое, черт возьми, несущая стена, в чем разница между балкой и перекрытием или как просверлить отверстие в кирпичной стене, не перегрызая при этом кусочек. Я выучил все, что знал, от отчаяния, потому что время было не на моей стороне. Я впитывал каждый урок, каждую травму, каждую неудачу и каждый успех полностью самостоятельно. Со временем я научился видеть потенциал в домах, от которых другие давным-давно отказались, и начал выкупать имущество, лишенное права выкупа, чтобы восстановить его былую славу.

Однако на этот раз мне следовало бы догадаться, что ничего не получилось бы, как только я въехал на заросшую подъездную дорожку. Крыша в "колониал" едва сохранилась, когда я сделал предложение по ней; крыльцо держалось на волоске, дверь несколько раз выбивали ногами, и какой-то клоун пытался провести внутри гребаный спиритический сеанс или еще какую-то странную хрень, потому что они нарисовали пентаграмму из баллончика посреди паркетных полов в гостиной, что неизбежно сделало их неисправимыми... и добавило еще одну стоимость к длинному списку необходимых ремонтных работ.

— Не переживай из-за этого, — сказала Пенелопа, прерывая поток моих мыслей.

Она низко присела на корточки, перенося вес тела на ботильоны и одновременно подтягивая к себе угол коврика землистых тонов с геометрическим рисунком. Она изучила эффект, сначала наклонив голову влево, затем вправо, прежде чем снова выпрямилась.

— Дуги сказал мне, что ты хорош в плане денег.

Не то чтобы она нуждалась в этом, но таков был принцип. То, что Пенелопа не копила два пенни, пытаясь заработать доллар, не было новостью, но меня все равно бесило, что они с Дуги говорили обо мне. Мой позвоночник стал стальным, челюсть — гранитной, когда эта мысль снова закружилась у меня в голове.

Дуги никогда не был грубым, когда говорил о Пенелопе, но он был неуловим, когда дело касалось ее — ничего не предлагал, кроме уклончивых кивков головой, когда его спрашивали, пожимания плечами и периодических замечаний о том, как им просто весело. Однако, судя по всему, его версия «просто развлекаться» формировала многообещающие отношения с этим чистокровным сатаной.

Он не одурачил бы меня этим дерьмом, и это было просто охуенно здорово.

Ужас сковал мой желудок, когда я представил, какими были бы следующие два часа моей жизни с кем-то, кто ассоциировал себя с Пенелопой. Сегодня у меня не хватило на это терпения. Я ненавидел потакать людям. Теперь я собирался быть милым-милым и вести себя так, будто все это время — держал себя в руках, как говорила Пенелопа.

— Молю Бога, чтобы она не была такой надоедливой, как ты, — пробормотал я себе под нос, направляясь к зеркалу в полный рост в соседнем фойе, которое выходило в гостиную.

Пенелопа сообщила мне, что я мог бы позволить себе побриться, но она обрушила на меня это дерьмо в последнюю минуту, потребовав, чтобы я как можно скорее добрался до дома. Борода у меня была аккуратная, не в стиле "встречай родителей", но презентабельная. Чистая. Я согласился на пиджак, но отказался надевать парадные брюки. И Пенелопа, и малыш пошли мне навстречу и согласились на джинсы без дырок и блестящие туфли, согласно королевскому указу ее высочеств.

Просто были битвы, из-за которых не стоило начинать войну.

— Я слышала это, — нараспев произнесла она.

Я вздрогнул. Ее сверхзвуковой слух был на уровне слуха моей матери, и эта женщина никогда ничего не упускала.

— Но я бы не волновалась. Ракель — поклонница краткости.

Я нахмурился. Что, черт возьми, это значило? Как мог человек, работающий в полиграфической отрасли, полагаться на краткость? Они все время говорили; им приходилось. Это был какой-то замысловатый термин, намекающий на то, что Ракель разговаривала только тогда, когда к ней обращаются?

Как ты мог говорить только тогда, когда это было необходимо, если ты писатель?

Она была писателем? Нет, Пенелопа сказала, что она журналистка. Я помолчал, нахмурившись. Это тоже звучало неправильно. Или она была обозревателем?

Я покачал головой, внезапно осознав, что тратил последние несколько драгоценных минут свободы, прежде чем мне пришлось бы напустить на себя вид вежливости, пока мне зачитывал бы акт о беспорядках кто-то, сделанный из того же теста, что и Пенелопа. Интересно, ее подруга тоже принадлежала к социальной элите? Если бы она прикатила на "Мерседесе", в таких же туфлях на красной подошве, которые заставили бы мою младшую сестру ахнуть от восторга, или если бы она была бутылочной блондинкой с хорошим телосложением и лучшей одеждой, какую только можно купить за деньги.

Черт, маленький кусочек леденца для глаз — это именно то, что доктор прописал, чтобы унять пульсирующую боль между бровями.

С другой стороны, я не мог себе представить, чтобы какая-то пресыщенная репортерша/писательница/журналистка/кем-бы-она-там-ни-была-работала на какой-то низкоуровневый, пограничный, несущественный продукт, базирующийся в Итоне, из всех мест. Это местечко было крошечным по сравнению с сорока девятью квадратными милями, из которых состоял Бостон.

Итон, штат Массачусетс, был скромным буколическим спальным районом, расположенным в округе Бристоль и соответствовавшим своему староанглийскому названию. Город тянулся параллельно журчащему ручью, впадавшему в реку Тонтон. Это было столь же забывчиво, сколь и скучно, но недвижимость была дешевой, а дорога туда была достаточно короткой, чтобы я мог доехать из Фолл-Ривер, но слишком далекой, чтобы моя мама могла каждый день отчитывать меня или моих парней.

Мы отложили ее лекции на воскресенье. В конце концов, она выполняла работу Господа, и кому-то нужно было в сотый раз напомнить мне, что я старел, мне нужно остепениться и подарить ей законного внука (к этому я еще вернусь), поскольку Мария, ее первенец, была замужем за своей работой и была так же заинтересована в остепенении, как сидеть на автостраде в пятницу вечером в 6 вечера. Моим двум младшим сестрам нечего было делать, даже если бы они делили кислород с другим парнем.

Игра в ожидание заставляла меня нервничать. Я потянул за концы своей рубашки, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке в этом наряде, неустроенное бурление в животе терзало мои внутренности. Я больше походил на парня в белой футболке от Hanes и рабочих джинсах... А не на то, как Пенелопа называла это, причмокивая своей мятной жвачкой.

О, да. Очень похоже на Уолл-стрит.

— Кроме того, прежде чем ты спросишь, у нее нет парня, — ее тон был необычно деловым, когда она обошла меня сзади, как будто это был только вопрос времени, когда я задал бы этот вопрос.

Она нахмурилась, ее руки легли мне на талию, поправляя рубашку, которую я только что вытащил, чтобы меньше чувствовать себя внутренностями буррито.

— Но ты на сто процентов не в ее вкусе, так что позволь мне избавить тебя от хлопот и сказать, чтобы даже не думал об этом.

Я издал задыхающийся смешок.

— Без проблем, принцесса.

У меня и так было достаточно головной боли прямо сейчас, и мне не нужно было включать в повестку дня траханье с одной из ее подруг. Было бы достаточно, если бы она была милой задницей, но я не собирался встречаться ни с кем из ей подобных. Было около сотни других вещей, которые были бы лучшим вложением моего времени и эмоционального благополучия, это уж точно.

Звук машины на подъездной дорожке заставил ботильоны Пенелопы прогрохотать по фойе, свистящий визг, который был едва уловим для большинства, но скрежещущий в моих гребаных ушах, вырвался из ее горла. Вот почему ей не нужно было беспокоиться о том, что я проявил бы хоть каплю интереса к кому-то из ее друзей. Я представлял себе, что они были ее точной копией или, по крайней мере, пытались бы в какой-то степени подражать ей. Нечеловеческий звук, который она только что издала, все уладил для меня, как удар молотка — дело закрыто.

Как только я смог избавиться от Пенелопы и ее конвоя блестящих идей, она свалила отсюда. Потом я собирался подумать о том, чтобы сделать очень длительный перерыв, может быть, поехать куда — нибудь в теплое место на некоторое время: пальмы, крепкие напитки, океан, песок между пальцами ног, спать до полудня, трахать нескольких баб с низкими ожиданиями — и все такое прочее.

Деревянная входная дверь, которую мы снаружи выкрасили в темно-красный цвет, распахнулась, позволив холодному воздуху циркулировать по фойе и вызвав мурашки на моей коже под рубашкой.

— Привет! — позвала Пенелопа, ее голос внезапно стал на несколько октав выше обычного.

Меня чуть не стошнило.

Женский голос с сильным южнобостонским акцентом рявкнул хриплым смехом, который прозвучал так, словно последние двадцать лет она выкуривала по пачке в день.

— Закрой дверь, ты мешаешь мне.

Пенелопа подчинилась, сияя, как ребенок, которому только что сообщили, что она могла в одиночку съесть целый шоколадный торт. Я усмехнулся, привлекая ее внимание. Она повернула ко мне голову, одарив натянутой улыбкой и глазами, которые кричали: "Веди себя прилично, или я превращу твои яйца в серьги!" все это время она кивком головы подзывала меня к себе, ее серьги-канделябры из бисера пели, покачиваясь в мочках ушей.

Я заколебался, но эта улыбка, казалось, стала немного напряженнее на ее лице — ее тонкие губы изогнулись так, что я понял: если ей снова пришлось бы молча предупреждать меня, то она действительно щеголяла бы не только серьгами из бисера.

Ладно, я понял.

Пенелопа распахнула дверь, как только раздался стук с другой стороны, остановившись только для того, чтобы помахать мне рукой, сложенной чашечкой, как будто она зачерпывала воздух, прежде чем скрылась из виду.

— Ракель, — начала она.

Я услышал скрип сапожек Пенелопы на каблуках по крыльцу, когда зашел в открытую дверь. Я сделал укрепляющий вдох, подавляя подспудное беспокойство, когда моя фигура заполнила порог входной двери.

— Это Шон Таварес, — закончила Пенелопа.

Глаза цвета корицы, обрамленные длинными темными ресницами, блеснули с качелей на крыльце, которые я соорудил сам, чтобы встретиться со своими собственными. Мои яйца сжались, сердце подпрыгнуло, а веки опустились, когда я окинул ее оценивающим взглядом, хотя ее взгляд не отрывался от моего лица.

Там, где на голове Пенелопы росли льняно-золотистые пряди, локоны этой женщины были темно-каштанового цвета и ниспадали на плечи, концы были коротко подстрижены. Полуденное солнце отбрасывало мягкие тени на изгиб ее лица в форме сердечка, ее носик был милым и дерзким, с россыпью слабых веснушек на алебастровом лице. Ее губы выглядели почти чересчур полными для ее лица, нижняя губа была заметно полнее верхней.

Ракель была полной противоположностью Пенелопы во всех отношениях, и с этого момента до следующего вторника я был в полной заднице.

Опасность пронзила меня насквозь, каждый сигнал тревоги яростно звенел в моем мозгу. Мои синапсы требовали, чтобы я прервал свою миссию, отступил с вражеской территории, но я уже зашел слишком далеко, стоя здесь, в дверном проеме, уставившись на нее, как полный идиот.

Это было всепоглощающее и дикое влечение, о котором предупреждала меня мама, когда я впервые начал встречаться будучи подростком. Брукса, которая заворожила меня своим тлеющим взглядом цвета корицы и невозмутимо надутыми губами, как будто это действительно было колдовство в игре.

Женщины вроде Ракель были опасны; из-за них мужчины разжигали войны, просто чтобы попробовать.

— Мистер Таварес.

Ее интонации источали смесь роскоши, но гласные несли в себе некую глубину, которая приходила только тогда, когда ты вырос в самом сердце бостонского сообщества "синих воротничков". Ее интонации поползли вверх, отчего у меня перехватило дыхание.

Я ничего не сказал, мое горло судорожно сжалось, пытаясь высвободить слова, которые застряли у меня в горле вместе со всеми моими предыдущими язвительными высказываниями пятиминутной давности, когда Пенелопа предупредила меня даже не рассматривать возможность преследования ее лучшей подруги.

Что я еще сказал?

Без проблем, принцесса.

Нет. Это было проблемой. Огромной проблемой.

— Я Ракель Фланниган. Я работаю на Итон Адвокат.

Я уставился на ее протянутую руку. Ногти у нее были короткие, аккуратные, без какого-либо лака. Кожа ее рук была гладкой, без каких-либо отметин, с легким блеском, как будто она только что увлажнила их. От нее пахло свежевыжатыми цитрусовыми и ванилью с едва уловимыми нотками мускуса от табака — убийственная комбинация, сливающаяся в дразнящий аромат, вызывающий теплое жужжание в глубине моего живота.

По какой-то необъяснимой причине я вдруг испугался прикоснуться к ней, как будто одна только эта связь могла заставить меня совершить что-то безумное и не в моем характере. Я уставился на ее протянутую руку, как будто она была кем угодно, только не потрясающе красивой, как будто у нее не было этих мячей, которые бились бы, требуя, чтобы я вообще что-нибудь сделал, чтобы прикоснуться к ней.

Трагедия заключалась бы в том, что я никогда не узнал бы, какой нежной была ее кожа на фоне моей. Мне не нужна была такая ответственность в моей жизни. Не сейчас, не тогда, когда я едва разобрался со своим дерьмом.

— Я знаю, кто ты, — сказал я отрывистым голосом, держа руку по шву, мои пальцы теребили шов джинсов. — Сними обувь, когда войдешь внутрь.

Чувство вины сжало мои внутренности, и я поморщился, белая боль пронзила мой пупок. По ее лицу ничего нельзя было прочесть. Если мое резкое приветствие и оскорбило ее, она этого не показала. Я наблюдал, как ее взгляд цвета корицы переместился с меня на Пенелопу, на ее лице расцвело удивленное выражение, когда она выпятила нижнюю губу, подавляя смех.

Мне показалось, что я услышал, как Пенелопа пробормотала смертельную угрозу, но в остальном это осталось незамеченным.

Такой подход был к лучшему.

Кроме того, я был уверен, что Ракель привыкла иметь дело с людьми похуже меня — она определенно выглядела так, словно могла постоять за себя. Я бы не стал оказывать нам обоим никаких услуг. Она не добилась бы от меня ничего большего, чем было необходимо. Как только все это дерьмо закончилось бы, я собирался пойти домой и погладить одного и покончить с этим маленьким влиятельным подражателем Хемингуэю, прежде чем эта история попала бы в прессу.

— Конечно, — сказала Ракель, пожимая плечами.

Она обошла меня, чтобы войти в дом, прижавшись спиной к двери и скользнув вперед. От нее исходил аромат ее духов, когда она проходила мимо меня, и в процессе аромат дразнил мои ноздри:

— Давайте начнем экскурсию.

Возьми себя в руки, Шон.

Я подавил стон, который вырвался из моего горла, минуя все вежливые любезности, которыми я должен был поприветствовать ее. Взгляд Пенелопы впивался в меня, как раскаленные лучи, в ее глазах была очевидна скрытая угроза, как будто она собиралась в любую минуту разбить вазу на каминной полке о мою голову.

Возможно, я это заслужил, но вряд ли это была моя вина, и Ракель прямо сейчас не оказывала мне никаких гребаных услуг. Она согнулась в талии в прихожей, расшнуровывая ботинки. Я пытался не отрывать глаз от портрета над камином, но они, казалось, неохотно опускались на ее задницу и джинсы, натягивающиеся на ее ягодицы.

Пенелопа откашлялась, привлекая мое внимание к себе. Она скрестила руки на груди, наклонив голову в мою сторону, давая понять невысказанным напоминанием, что я мог посмотреть меню, но мне не разрешалось делать заказ по нему.

Это должно было быть гребаное доброе утро.

— Итак, зачем нужна реставрация дома века?

Было трудно сказать, предназначался ли вопрос Ракель мне. Она не потрудилась поднять на меня глаза, расхаживая по гостиной в каком-то рассчитанном по времени и поставленном хореографом танце, останавливаясь, чтобы сфотографировать мелкие детали, которые были установлены по указанию Пенелопы — витиеватую каминную доску, обрамляющую камин, эффектный потолочный светильник и половицы в елочку. Пенелопа, которая, казалось, забыла о моем существовании, уставилась на нее с таким почтением и обожанием, которые больше подходили матери, наблюдающей за своим первенцем во время балетного представления — прижав руку к груди и все такое, — а не на свою лучшую подругу, взрослую женщину, одно присутствие которой быстро сказалось как на моих яйцах, так и на моем психическом здоровье.

Услышав мое молчание, она изогнула бровь из-за камеры, которая находилась на уровне глаз.

— Он говорит? — спросила она сардоническим тоном, опуская камеру, чтобы посмотреть на Пенелопу.

— Иногда. Мы все еще работаем над тем, чтобы помочь ему составлять законченные предложения.

Фырканье, вырвавшееся из горла Ракель, было нелестным. Мое тело ощетинилось, жар пополз вверх по шее. Не я был тем, кто вызвал у нее юмористический отклик, я просто был причиной — объектом для шуток.

— Деньги, — выпалил я, и это единственное существительное вытянуло воздух из комнаты, отрезвляя всех в ней.

Если бы Хемингуэй хотела историю, она бы ее получила.

Ракель наклонила голову в мою сторону, на ее лице расцвело враждебное выражение, как будто мой ответ впечатлил ее не больше, чем меня самого, — но это была правда.

Когда рак преждевременно оторвал моего отца от семьи, мне пришлось действовать быстро. Несмотря на успех его истории с португальско-американской иммиграцией и на то, как хорошо у него, казалось, шли дела, все было не так, как казалось. Все это рухнуло, как гребаный карточный домик, когда мы поняли, что жизнь, которую мы вели, была огромной гребаной ложью.

Люди — интересные существа, когда мы вынуждены действовать в отчаянии — мы шли на жертвы ценой собственной гибели. Я отказался от всего, чтобы обеспечить выживание моей семьи: чтобы на столе была еда, в доме было тепло, чтобы поддерживать карьерные амбиции моей старшей сестры, чтобы она могла закончить юридическую школу, чтобы мои младшие сестры никогда ни в чем не нуждались — деньги были целью, названием игры. Их приобретение было бы тем, что могло бы все исправить. Я пожертвовал, чтобы им не пришлось этого делать, быстро принял трудный выбор, чтобы не создавать еще больше беспорядков в тот момент нашей жизни, когда все было хрупким, как нагретое стекло. Вот кем я был. Вот кем меня воспитывали.

Боритесь. Сражайтесь. Выживайте.

Лицо Ракель ничего не выражало, когда она направила камеру в мою сторону, ее палец нащупал затвор, вызвав вспышку света в моем направлении, которая осветила комнату.

— Я не часть дома, — прорычал я, игнорируя требования моего тела прихорашиваться под натиском ее объектива.

— Ты прав, — категорично согласилась она, регулируя кольцо увеличения, прежде чем сделать еще один снимок. — Это часть тебя.

Ослепляющие белые точки заволокли мое зрение, когда вспышка снова погасла, ее слова запечатлелись в моем мозгу. Было что-то глубокое в этом заявлении, в проницательности ее наблюдения, в отсутствии запинок в ее интонации, как будто она никогда в жизни ни в чем не была так уверена, несмотря на то, что я сказал ей не менее двадцати слов.

— Кухня? — спросила она, не дожидаясь моего ответа.

Мое сердце бешено заколотилось, когда мой взгляд наткнулся на единственную комнату в доме, которую я любил ненавидеть больше всего.

— Сюда, — проворковала Пенелопа.

Я слышал улыбку в ее голосе, хотя и не видел ее лица. Она наслаждалась каждой минутой этого. Шаги Ракель были проворны по твердой древесине, пока она направлялась на кухню. Несмотря на мое нежелание заходить в сердце дома, мое тело последовало за ней, как ребенок за звездой, пронесшейся по чернильному ночному небу.

Столешницы на кухне из черного кварца с переплетением кремовых завитков. Дубовые шкафы были выкрашены в белый цвет макадамии с гладкими черными ручками. Пенелопа настаивала, что потенциальные покупатели сошли бы с ума из-за раковины на ферме, и когда Ракель одобрительно замурлыкала, я понял почему.

Я также знал, что отдал бы все на свете, чтобы снова услышать этот звук, срывающийся с ее губ, но при совершенно других обстоятельствах. Она пронеслась мимо меня, ее пальцы пробежались по краю раковины из нержавеющей стали.

— Я вернусь, — сказала Пенелопа, сжимая плечи своей подруги и одновременно глядя на меня, как будто у нее было полное намерение покончить со мной как можно скорее.

Что еще было нового?

Ракель осторожно прошлась по кухне, остановившись только для того, чтобы выглянуть из кухонного окна во двор.

— У Пенелопы хороший вкус, — пробормотала она, и легкая улыбка заиграла на ее губах.

Мне понравилась ее улыбка, задумчивость в ее облике, медленное и ленивое разваливание, как у кошки, потягивающейся после сна. Она улыбнулась так, как не улыбалось большинство людей: намеренно, а не просто для того, чтобы что-то сделать со своим лицом.

Если бы я просто сосредоточился на ее улыбке, это отвлекло бы меня от того, насколько чертовски неуютно я себя чувствовал, находясь здесь. Я засунул руки обратно в карманы пиджака, наблюдая, как она ходила по кухне, ее пальцы задевали каждую поверхность, как будто она не могла поверить в роскошь этого пространства, останавливаясь то тут, то там, чтобы сделать снимок.

— Теперь вы готовы должным образом ответить на мой вопрос?

Она опустила камеру, ее пальцы теперь сжимали кольцо фокусировки. У нее были такие сияющие глаза, которые тлели в тебе, как пламя, чем дольше они оценивали тебя.

Я вызывающе вздернул подбородок, мой взгляд сузился.

— О чем был твой вопрос?

Я прекрасно запомнил ее вопрос, но я бы все отдал за то, чтобы она продолжала говорить в тот момент.

Она прикусила полную нижнюю губу, демонстрируя верхний ряд зубов, которые были на удивление прямыми, за исключением клыка, который, казалось, слегка выступал над соседним с ним резцом. Они были несовершенны, безобидный изъян, который ничего не значил для меня с точки зрения уменьшения гравитационного притяжения, которое я чувствовал, притягивая меня к ней, как отрицательный и положительный концы магнита, электрический заряд, требующий, чтобы я разорвал дистанцию между нами. Я застыл как вкопанный, наблюдая, как ее щеки зарумянились, когда она поняла, что я пристально смотрел. Ракель высвободила свою губу из захвата и продолжила щелкать фотографиями, румянец с ее кожи спал по мере того, как она занималась собой.

Мне было интересно, о чем она подумала прямо сейчас... То ли это я тонул в муках своего влечения, то ли она тоже это чувствовала. То необъяснимое притяжение, которое поглощало каждую мысль и контролировало каждый вздох.

— Почему вы решили, что хотите восстановить дома? — ее голос был жестким, как будто она решила, что я разозлил ее, уставившись на нее сверху вниз несколько минут назад.

Она повернулась на каблуках в мою сторону, запрокинув подбородок к потолку, обнажая длинную кремовую шею, в то время как ее глаза изучали лепнину, обрамлявшую края, и подсвечники над нами.

Я колебался, обдумывая этот вопрос.

— Люди, как правило, быстро отказываются от вещей, когда они больше не могут видеть их красоту... а красота — это что-то вроде...

— Поверхностно? — предположила она, натянуто рассмеявшись над этим клише.

— Да, вроде того, — закончил я.

Дома были во многом похожи на людей. Со временем и под влиянием разных людей, живущих в их стенах, их личность и история менялись. Иногда к лучшему, иногда к худшему. Но когда дело касалось последнего, я верил, что нужен определенный тип человека, чтобы восстановить его былую славу и показать, что все еще была жизнь, которую нужно прожить, любовь, которую нужно испытать, и воспоминания, которые нужно создать.

Она сняла ремешок фотоаппарата через голову, положив его тяжелый вес на столешницу. В ее глазах была неуверенность, она ждала, что я продолжил бы.

Я этого не сделал.

Никто не был посвящен в другие части меня, в более нежную сторону. Даже она.

— Вы всегда хотели работать в сфере реставрации?

— Нет.

Она перефразировала свой предыдущий вопрос.

— Итак, что вас привлекло? Ваш отец раньше работал по коммерческим контрактам, нет?

У меня перехватило горло, комок, появившийся ранее, восстановился. Ракель знала больше, чем показывала, и использовала это в своих интересах. Мне нужно быть осторожным.

Пенелопа ворвалась на кухню, ее серьги-канделябры возвестили о ее присутствии раньше, чем она это сделала.

Я никогда в жизни не был так благодарен ей за то, что увидел.

— Ракель, он показал тебе ванну? Она божественна, — она вздохнула, сложив руки на груди.

Я почувствовал, как у меня вырвался вздох облегчения, когда предыдущий вопрос исчез из зала. Мне не нравилось думать об истинной причине моего выбора профессии. Это означало встретиться лицом к лицу с теми частями себя, которые я предпочитал держать похороненными, потому что напоминания причиняли слишком сильную боль.

Прохладный ветерок пронесся по дому, когда я услышал, как щелкнула задвижка на входной двери.

— Шон! — раздался писклявый голос моей младшей сестры из передней части дома.

— На кухне, Трина.

Я услышал ее шаги по гладкой деревянной поверхности. Она потрясла бутылочкой с облегчением в руках, приближаясь.

— У меня есть твой Тайленол.

Ее шаги замедлились, когда она вошла на кухню, ее взгляд метался от меня к Пенелопе, прежде чем, наконец, остановился на Ракель, любопытство приподняло ее бровь.

Волосы моей сестры средней длины, которые еще несколько недель назад были зелеными, теперь приобрели ярко-розовый оттенок, из-за которого ее медово-карие глаза казались почти неземными. Если бы не ее склонности к хамелеонизму, она могла бы сойти за двойника моей матери. Вместо этого она сделала все, что было в ее силах, чтобы взбунтоваться — или, как она выразилась, быть самой собой — по-настоящему. Пирсинг в носовой перегородке сверкал в прохладном свете ламп — его блеск стал причиной появления еще одного седого волоса у моей матери.

Если бы вы спросили меня десять лет назад, стал бы я когда-нибудь работать с этой маленькой засранкой, мой ответ был бы отрицательным. Трина была, по сути, стереотипной нарушительницей спокойствия. С разделяющим нас почти десятилетием я был шаблонным старшим братом, который находил ее болезненно обременительной, несмотря на то, что я бы принял за нее пулю, если бы это потребовалось. Я взял на себя роль своего отца после его смерти, заставляя ее взрослеть в процессе — иногда она принимала мои непрошеные попытки воспитать ее, но чаще всего она говорила мне засунуть это себе в задницу.

Она сделала шесть шагов к островку, подвинув ко мне бутылочку с Тайленолом, прежде чем одними губами извиниться в сторону Пенелопы за то, что прервала это дурацкое интервью.

Почему она заслужила извинения? Это все ее вина.

Но, конечно, Пенелопа нуждалась в извинениях.

Трина двинулась к выходу из кухни, ее шаги стихли, когда она подошла к арке. Повернув голову через плечо, она задумчиво оглядела Ракель, пока та разглядывала ее маленькие черты. Ее взгляд оценивающе скользнул по незваной гостье, как будто она по собственному желанию складывала головоломку воедино.

Не оборачивайся.

В типичной для Трины манере, словно прочитав мои мысли, она сделала обратное. Развернувшись на каблуках, она ухмыльнулась в сторону Ракель.

— Привет, — начала она, делая торопливые шаги навстречу ей, словно встречая волну, с протянутой рукой.

Ракель шагнула вперед, чтобы принять протянутую руку, и искренняя улыбка тронула кончики ее губ.

— Я Катрина Таварес, жена Шона...

Я шумно откашлялся, прерывая. Моя сестра не собиралась прикасаться к ней первой.

Я был бы рад.

— Вон, Трина.

Я указал на гостиную, послав ей предупреждающий взгляд. Это уже было достаточным цирком, и хотя моя сестра ни в коем случае не была моей соперницей, мне не нужно было, чтобы она пялилась на меня в моем самом уязвимом состоянии и повторяла это за воскресным ужином моей маме и сестрам, когда я по неосторожности все испортил.

Тяжелый, блядь, пас.

Трина изобразила обиду, осторожно приложив руку к груди, фыркнула и выскользнула из кухни.

Слава Богу.

Ракель, казалось, ничуть не расстроилась внезапному уходу Трины.

— Почему бы нам не закончить экскурсию, а потом присесть и поболтать.

Опять же, я не мог сказать, был ли это вопрос или утверждение. Ее взгляд казался легким, как перышко, на моей коже, в моей голове зазвучала череда пронзительных сигналов тревоги, предупреждающих меня не смотреть на нее так пристально, даже если ее задница действительно была формой персика.

Она была под запретом.

По крайней мере, это то, что я твердил себе весь остаток дня.

Если и было что-то, что я ненавидел больше, чем писать о благотворительных акциях или распутстве мэра Мерфи, так это то, что на меня глазели. Шон Таварес был ненасытным зевакой, в котором было примерно столько же игры и хитрости, сколько в третьекласснике, пытающемся наполнить свою казну украденными конфетами из "Камби" — и все это при том, что он смотрел продавцу прямо в глаза.

Он никого не обманывал своим апатичным видом, приталенным пиджаком и фальшивой бравадой.

Он возненавидел меня почти мгновенно, и это было прекрасно. Я не совсем вписывалась в обстановку его идеального монолитного дома, хотя и симпатичная маленькая женщина с розовыми волосами, которую он уволил, тоже.

Я не могла понять, как эта женщина вписывалась во все это. Она не совсем походила на заурядного строителя, и Пенелопа никогда не упоминала ее, когда рассказывала истории о своем рабочем дне или классных выступлениях, с которыми она здесь имела дело.

Шон посмотрел на эту женщину с привычкой, которая была у него всю жизнь, выдержал ее взгляд, когда выпроваживал из кухни. Он не утруждал себя вежливыми банальностями, что заставило меня поверить, что их отношения были не просто отношениями начальника и подчиненной. У них, конечно же, не было и физического сходства.

Женщине, казалось, было здесь слишком комфортно, но то, как она отреагировала на то, что ее уволили, создало у меня впечатление, что ее презирали так, как могли бы презирать романтические партнеры.

Я думаю, ему нравились его женщины чуть больше законных.

Отлично.

На протяжении всего нашего тура Шон хмурился всякий раз, когда я требовала от него ответа, всякий раз, когда я дышала слишком глубоко или заходила в комнату дальше, чем ему бы хотелось. Моего терпения хватило ненадолго. Мне это нравилось не больше, чем ему, но такова жизнь: нам часто приходилось сталкиваться с трудными ситуациями, в том числе с проникновением в наше пространство людей, которые нам на самом деле не нравились. Иногда эти антипатии испытывала двадцативосьмилетняя журналистка, которая на самом деле хотела быть здесь только для того, чтобы ее лучшая подруга могла угостить ее обедом, потому что в настоящее время она питалась дешевой лапшой быстрого приготовления и кофе.

Я должна была признать, что дом действительно заслуживал внимания. Кремово-белая вагонка украшала экстерьер хорошо оформленного дома в колониальном стиле, стоявшего в глубине участка размером шестьдесят на сто футов. Длинная подъездная дорожка, посыпанная гравием, была обрамлена недавно посаженными кленами, окаймленными вишнево-красной мульчей, аккуратно уложенной по кругу вокруг ее основания.

В ходе реконструкции в задней части здания была построена пристройка, в результате чего площадь с двух тысяч квадратных метров к северу увеличилась до четырех тысяч и могла похвастаться пятью спальнями и тремя с половиной ванными комнатами. Повсюду были настелены деревянные полы, за исключением ванных комнат и кухни, где была выложена белая керамогранитная плитка. В доме сочетались стили середины двадцатого века и традиции Новой Англии девятнадцатого века — любовный роман, который мне бы никогда не пришел в голову. Пенелопа, правда? Пенелопа было видение... око за то, что все работало. Благодаря ее творческому взгляду и рукам Шона они создали гребаный Пикассо с этим домом, которому самое место быть на открытке или магнитике на холодильник на память проезжающему туристу.

Этот дом, со всей его непоколебимой красотой, был именно тем местом, о котором я рассказывала своей младшей сестре Холли Джейн, когда она пыталась заснуть из-за нескончаемых криков, доносившихся из гостиной в трехэтажном доме наших родителей. Иногда мне даже казалось, что она вообще не спала по ночам. Она просто ждала, затаив дыхание, начала их жестоких разборок... Своенравного комментария нашей мамы, который привел бы нашего отца в ярость, которая залила бы нашу спальню синими и красными огнями, и меланхоличного воя сирены, который, наконец, унес бы нас спать. Маме нравилось драться — она была как оса на пикнике; как бы часто ты ни отмахивался от нее, она возвращалась за добавкой. Ей нравилось выводить папу из себя больше, чем трахаться с нашим домовладельцем за его спиной каждый четверг вечером, пока он работал на упаковочном заводе.

Я стала равнодушен к противостоянию моих родителей… я научилась не обращать внимания на дыры размером с кулак в гипсокартоне или крошечные капельки крови, запятнавшие потертый ковер в гостиной, как будто от этого зависела сама моя жизнь — и в каком-то смысле так оно и было. Моя сестра, к сожалению, усвоила это дерьмо до тех пор, пока оно не поглотило все ее существо. Я не думала, что она когда-либо спала полноценной ночью за свои короткие семнадцать лет жизни. В детстве она перебегала из своей кровати в мою, откидывала простыни и прижималась своим худым, липким телом к моему. Потребовалась бы целая вечность, чтобы успокоить ее; она извивалась, как змея, ее зубы стучали, хотя на ощупь она не была холодной. Когда страх пронзил ее, она склонила голову на грудь, а руки крепко сжались вокруг моей талии. Все это прекратилось, когда она поняла, что больше не круто забираться в постель к своей старшей сестре, и она занялась другими вещами, чтобы помочь ей заснуть. Вещами, от которых я не могла ее защитить. Моя сестра не знала, что такое безопасность, и я сожалела только о том, что она никогда не узнала бы. Я не смогла дать ей это.

Этот дом олицетворял безопасность своим открытым пространством, граничащим с лесом на улице, которая олицетворяла то дерьмо, которое прокручивалось бы в моей памяти еще много ночей после этого. Такое место изменило бы для нас все. Это было все, что я обещала ей тогда, но так и не смогла выполнить.

Я проглотила толстый комок эмоций, которые, словно бритвенные лезвия, подступили к моему горлу, сморгнула слезы, которые жгли мои веки, но никогда не скатывались. У моей матери было правило насчет слез: не делай этого, если не хочешь, чтобы тебе было о чем по-настоящему поплакать. Смерть моей сестры не была исключением из правил.

После экскурсии по дому Шон провел меня в кабинет на первом этаже для продолжения собеседования. Он закрыл двери после того, как я вошла, прежде чем обогнул стол и устроился в офисном кресле за вычурным антикварным столом из красной вишни, в то время как я напряженно сидела на стационарном стуле по другую сторону стола. Книжные полки от пола до потолка, заставленные книгами, декоративными вазами и неописуемыми безделушками, тянулись вдоль стены позади него. Его фигура казалась слишком большой для кресла, в котором он сидел. Кончики его пальцев были сложены домиком перед лицом. Его голова была наклонена вправо, глаза сосредоточены на пейзаже за окном.

Это утро было неприятным. Он ничего не сказал, пока водил меня по разным комнатам дома — очевидно, приняв какой-то обет молчания после своей… как, черт возьми, я должна была обращаться к ней? Подружка? Жена? Малолетка?.. вышла из кухни.

Признаюсь, ее несвоевременное появление вызвало во мне неуместную ревность. Мне было немного стыдно признаться, что единственное, что успокоило зеленоглазого монстра, — это отсутствие нежности, которая расцветала на его лице в ее присутствии. Не моя забота была разбираться в динамике их отношений, но я не была слепой идиоткой: Шон был привлекательным, и если они были вместе, мне разрешалось смотреть по минимуму, даже если я не прикасалась. Я не была своей мамой; у меня были стандарты, границы... Здравый гребаный смысл.

— Вы мечтали унаследовать бизнес своего отца?

Звук, изданный Шоном, напугал меня. Это было рычание, тембр которого вибрировал в его груди достаточно громко, чтобы быть уловимым на слух, несмотря на ширину стола, который разделял нас.

— Нет.

На данный момент я успешно получила одно наречие, существительное и одно довольно полное предложение, которое я должна была помочь ему завершить. Таварес был не слишком разговорчив.

Я не была до конца уверена, чего ожидала, когда Пенелопа позвонила и поделилась со мной этой идеей. Я предполагала, что он, как минимум, проявил бы хоть каплю интереса или приложил бы хоть немного усилий, чтобы ответить на мои вопросы. Я получила радиомолчание. Ничего, кроме этого хмурого взгляда, нахмуренных бровей и его высокой фигуры, сгорбленной, с руками, засунутыми в карманы, когда он молча вел меня по дому. Но у меня была работа, которую нужно было написать, сэндвич, который нужно было съесть — и чем быстрее я отвязалась бы от него, тем скорее смогла бы перестать трахать женатого мужчину глазами, писать свои колонки и продолжить свой путь. Пришло время отправить это шоу в турне.

— Послушай, если тебе так проще, я могу просто поговорить с твоей девушкой, — неловко предложила я, прикусив нижнюю губу и повернувшись всем телом в кресле, мои глаза искали его крошечную розововолосую партнершу через стеклянные двери, которые в данный момент были закрыты за мной в кабинете.

Или кем бы она ни была.

По правде говоря, мне на самом деле не хотелось с ней разговаривать. Я не хотела подвергать себя этой психологической войне, пытаясь понять их влечение друг к другу (он не произвел на меня впечатления человека, которому нравился пирсинг в носовой перегородке и ярко-розовые волосы) или что делало ее лучшим партнером, чем я (что, я уверена, заключалось во многих вещах помимо ее внешнего вида, но не ограничивалось ими: эмоциональная доступность, индивидуальность, взгляд на жизнь как на нечто, чем стоило дорожить, и отсутствие достаточного багажа, чтобы утопить в нем все Содружество, как будто это конец света и даже Ноев Ковчег их не спас бы.)

Если бы он меня вынудил, я бы препарировала ее, а затем использовала бы тот же скальпель без процедуры дезинфекции, чтобы анатомировать себя. Нашла бы все то, что делало ее хорошей и цельной. Тогда я, почти без сомнения, оказалась бы в постели со своим бывшим парнем, потому что хотела вспомнить, каково это — снова быть желанной, хотя бы всего на пять минут, что привело бы к тому, что Пенелопа разозлилась бы, если бы я рассказала ей об этом. Очень, очень, чертовски разозлилась бы. Она могла не разговаривать со мной в течение пяти рабочих дней, прежде чем с уверенностью телегидиста позвонила бы мне без десяти три в субботу днем и заявила, что все еще злилась на меня, все еще ненавидела мое неправильное принятие решений... но встретиться с ней у О'Мэлли в "счастливый час". Это была одна из вещей, которые я любила в ней — постоянство в нашей дружбе, ее надежность, игривая обличительная речь. Я бы состарилась со своей лучшей подругой, и ничто, ни один парень (неважно, насколько велик его член), ни работа, ни другой человек, никогда не встали бы между нами.

— Моя девушка? — спросил он, прерывая мои размышления, его глаза снова встретились с моими.

По какой-то необъяснимой причине мое сердце выбрало именно этот момент, чтобы сжаться в груди так, как я не испытывала со времен средней школы. Оно, блядь, трепетало, как у первокурсницы, которую выпускник только что пригласил на выпускной. Мое сердце не трепетало. Я не из тех, кто трепетал. Но когда он наблюдал за мной со слишком большим интересом, когда его глаза отслеживали мои губы с каждым слетающим с них словом, несмотря на то, что с его губ не слетало ничего заслуживающего упоминания, мое сердце снова сделало то же самое.

— Да, — подтвердила я, удивляясь, как, черт возьми, кто-то забыл о такой, как она, но, судя по безудержному замешательству на его лице, я заподозрила, что либо ввела его в заблуждение, либо допустила грубую ошибку.

Его густая левая бровь изогнулась дугой на север.

— У меня нет девушки.

Капля надежды ударила меня прямо в центр груди. Надежда, которой у меня не должно было быть. Надежда, которая не принадлежала таким, как я. Шон был загадкой, кубиком рубиком, который я изо всех сил пыталась разгадать. Красивый парадокс с широкими плечами, точеным лицом и глазами, такими темными, что они казались почти черными.

Мое горло сжалось от напряжения, которое вновь образовалось в моем горле, его потемневший взгляд не отрывался от моего.

— Итак, девушка из прошлого... — я не упустила из виду, что существительное было подчеркнуто, когда оно уходило от меня, мое любопытство подрывало хоть каплю профессионализма, который я должна была иметь: — она тоже не твоя жена?

Шон вздохнул, его руки упали на колени. Если раньше это не производило на него впечатления, то сейчас это померкло по сравнению с тем, как он раскачивался. Черты его лица были гранитными, его глаза изучали мое лицо, ища то, чего я никогда не понимала.

— Это не так.

— Кто она?

На этот раз мне захотелось ударить себя. Нет, серьезно. Мне следовало вырубиться раньше, в зале заседаний. Мне нечего было здесь делать. Я не знала, как вести себя перед мужчиной, который не был похотливым городским работником, распространяющим свое семя от одной принцессы "Холлмарк" к другой, группой пожарных, которым давно следовало уйти на пенсию, или мужчиной, который был в оскорбительных отношениях с ксероксом. Я едва могла составить четкое представление о мужчинах, среди которых выросла. Почему Шон должен быть исключением?

Это было опасно. Это было глупо. Это было действительно чертовски плохо.

Изумление, появившееся на его красивом лице из ниоткуда, было уродливым гибридом сексуальности и бешенства, от которого моя кожа загорелась.

— Почему? — спросил он. — Ты ревнуешь?

Выражение моего лица, должно быть, ускользнуло от меня, потому что он рявкнул смехом, от которого по мне пробежал необъяснимый электрический ток.

Похоть и ярость кружились внутри меня, как внутренности снежного шара, мою кожу покалывало от осознания того, что мое тело и разум предавали меня, требуя двух разных вещей. Жар пробежал по изгибу моей шеи, мое лицо покраснело, в то время как мое сердце колотилось достаточно громко, чтобы я чувствовала его ровный ритм в подошвах ног.

И все же он смотрел на меня, в его темных глазах светился озорной расчет, как будто он все обо мне просчитал. У меня едва хватило времени отпраздновать его одиночество, прежде чем он снова настроил меня против себя, расставив ловушку с сытным ломтиком дорогого сыра, перед которым я бы никогда не смогла устоять.

— Из-за чего? — я уступила, заглатывая наживку, как глупая мышь, чьи слабости принесли бы ей быструю смерть.

— Что на твое место может быть кто-то другой.

Я рывком поднялась со стула, мои колени врезались в переднюю часть этого отвратительного стола, который напомнил мне стол отца Пенелопы. Напыщенный. Дерзкий. Высокомерный. Предположение, что Шон, возможно, слишком хорошо ладил с мистером Каллимором, выбило меня из колеи, мое видение на мгновение нарушило мое равновесие, я судорожно вдохнула, как будто мне не хватало воздуха достаточно быстро.

— Это была ваша мечта — реставрировать дома? — я настойчиво повторила, надеясь, что он ответил бы мне чем-то большим, чем односложным.

Мой позвоночник напрягся, пока я пыталась восстановить контроль над повествованием. Я часто моргала, силуэт его тела расплывался, когда я боролась со своим сексуальным влечением и эго. Сегодня я нарушила все гребаные правила из книги. Ты не должен был представлять людей, у которых брал интервью, голыми. Ты не должен был интересоваться их романтическим статусом. Или был ли в этом двойной смысл, когда они смотрели на тебя сверху вниз.

Это была журналистика 101. Элементарный здравый смысл. Где-то между беспристрастностью и точностью, должно быть, была лекция, в которой оговаривалось, что вы не должны смотреть собеседнику в глаза с выражением "трахни меня" только потому, что он первым обратил их на вас. Может быть, я пропустила занятие и решила поспать в тот день.

Его феромоны что-то сделали с моим мозгом за последние пару часов и заменили мои чувства на чувства девочки-подростка, которая все еще трахалась со своим парнем на заднем сиденье Suburban его родителей каждую пятницу вечером, потому что была слишком напугана, чтобы идти до конца. Это был единственный объяснимый ответ.

Шон был высоким, худощавым, с V-образной талией и выглядел чертовски привлекательно в пиджаке — совсем не то, что мой вышеупомянутый бывший парень, у которого джинсы обвисли на заднице и для которого идея ношения ремня была бы пренебрежением к его личной эстетике. Вот каково это — ценить мужчину, чья одежда сидела по фигуре. Серые волокна пиджака играли с проницательностью его темных глаз. Снаружи солнечный свет пробивался сквозь облака, позволяя небольшому ручейку струиться из окна кабинета, смягчая глубокую роскошь насыщенного коричневого цвета ближе к его зрачкам, оставляя вокруг них кольцо золотистого оттенка виски. Он был другим. Именно это делало его интересным. Это было то, что заставило мои бедра сжаться вместе, жар прокатился по мне, и незнакомая волна вожделения сжалась ниже моего пупка.

Вот и все.

— Расслабься, это шутка.

Небрежность его голоса охладила мое кровяное давление, сердцебиение замедлилось. Он кивнул в сторону сиденья, подсознательно требуя, чтобы мое тело подчинилось. Хотела я этого или нет, мое тело решило за меня, мои ноги опустились вниз, пока моя задница снова не коснулась края стула.

— Катрина — моя сестра.

— Ты мог бы просто сказать это.

— Что в этом забавного, Хемингуэй?

Хемингуэй? Я ощетинилась, мои руки на коленях сжались в кулаки. Он открыто смеялся надо мной, унижая меня на каждом шагу. Злоупотреблял моим непреднамеренным влечением широтой своих широких плеч и проницательными темными глазами, полными насмешки.

— Я не думаю, что ты относишься к этому очень серьезно, — проворчала я.

Я был такой в этой ситуации. Я не привыкла, чтобы надо мной смеялись. Я была грозной в газете. Я вызывала уважение. Черт возьми, даже Карен обычно держалась от меня подальше, даже если ей попадались истории получше. Мне не понравилась ухмылка, появившаяся на лице Шона, как будто он только что обнаружил, что я способна быть кем угодно, только не профессионалом. Вызов светился на его лице, как будто он был полон решимости начать войну.

И выиграть ее тоже.

Смотреть, как брызгала слюной Ракель, было кайфом, от которого я никогда не хотел избавляться. Это была своего рода эйфория, которая достигалась, когда вы катались на высокоскоростных американских горках, которые подбрасывали вас в воздух, заставляя ваше сердце подниматься и опускаться вместе с ними. Ее щеки порозовели от легкости моих шуток на ее счет. Я практически прихорашивался на своем сиденье, наблюдая, как жар полз по ее тонкой кремовой шее, подобно дикому плющу, обвивающему внешние стены здания. Изначально в мои намерения не входило настраивать ее против себя, но при упоминании жены она сделала это почти чересчур легко.

Я? С девушкой? Женой? Ничто не сделало бы мою маму счастливее, но я упрямо ждал появления подходящей женщины, прежде чем мне хотя бы пришла в голову эта мысль. Я знал, что когда наступил бы этот момент, эта мысль завладела бы всем моим вниманием, и я не остановился бы ни перед чем, пока эта счастливая женщина не стала бы моей.

Во время нашего интервью я старательно уклонялся от вопросов, на которые не хотел отвечать. Вначале это было мило, когда она задавала благонамеренные вопросы о происхождении семейного бизнеса; в лучшем случае я ей потакал. Наш обмен репликами был контролируемым, мои ответы краткими. Однако этого ей было недостаточно, и ее следующая серия вопросов была более продуманной, более сложной и углубленной.

— Если бы деньги не были вашим мотиватором, чем бы еще вы занимались в своей жизни?

Этот вопрос не был ни уместным, ни заметным для интервью, но он все равно пробудил ту глубоко укоренившуюся тревогу, которую я тщательно прятал. Я полагал, когда она не смогла вытянуть из меня больше ничего достаточно интересного, чтобы превратить это в историю, ей пришлось начать копать так же, как собака выкапывала кость.

— Деньги есть и всегда будут тем, что заставляет мир вращаться, — ответил я.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что мой ответ разозлил ее. Я чувствовал, как терпение покинуло ее тяжелыми пьянящими волнами, которые скапливались у ее ног. Удивление охватило меня, когда я наконец взглянул на нее, но обнаружил, что ее лицо — чистый холст.

Ракель не была тупой, по крайней мере, на дальний выстрел. Это был не первый ее приезд на родео, и я был не первым мудаком, который пытался играть с ней в ее же игру. Но я хотел от нее чего-то, чего угодно, кроме того, что она мне сейчас давала. Мне нужно было найти что-то, что послужило бы руководством к действию, чтобы убедиться, что я избегал возможности унизить себя — даже если это означало, что это было за счет этой женщины.

Ничуть не смутившись, она просто нашла другой обходной способ задать тот же вопрос. Иногда ей это сходило с рук, но по большей части я давал обет молчания, который был наравне с обетом буддийского монаха, предпочитая для надежности тяжелые вздохи и нахмуренные брови.

Если я был бы честен, дело не в том, что я не хотел ей говорить. По крайней мере, в мои первоначальные намерения не входило отказываться от ответов, за которые она меня преследовала. Я только что обнаружил, что мне больше нравилось наблюдать, как ее перья топорщились под моей раздраженной апатией, чем давать ей то, чего она хотела. С каждым уклончивым ответом ее стройные плечи напрягались, брови приподнимались, ноздри ее дерзкого носа раздувались, а в глазах вспыхивала тьма, которую я отчаянно хотел увидеть вспыхнувшей пламенем, чтобы мог ощутить ее хаос.

Я хотел от Ракель чего угодно, кроме сдержанного профессионализма. Почему-то это казалось неестественным, исходящим от нее с ее ярко выраженными нестандартными тенденциями.

Она была зажженным фитилем в свече, и наблюдение за тем, как она горела, быстро превратилось в болезненную навязчивую идею. У меня бесцеремонно перехватывало дыхание каждый раз, когда она прикусывала нижнюю губу, и на ее хорошеньком личике появлялось раздраженное выражение, пока она не привела свои черты в порядок, заставив мышцы лица вернуться на место, как кусок пластилина, над которым поработала большими пальцами. Затрудненное, сдавленное дыхание переходило в неглубокие выдохи, ее пальцы снова находили затвор фотоаппарата, освещая каждую комнату по мере нашего продвижения. Мне нравилось, как ее черты лица напрягались от сосредоточенности каждый раз, когда она находила что-то новое, на чем можно сосредоточиться, как в ее голове бурлили мысли. Хотя я не мог их слышать, я чувствовал их по своенравным взглядам, которые она бросала на меня, когда думала, что я не смотрел.

Мне нужно было знать, что скрывалось за ее вышколенными выражениями, ровным тоном интонации, настойчивостью ее вопросов. Я хотел знать, что двигало ею.… какова была ее цель… что заставило ее разгорячиться.

Я просто не ожидал, что все так легко разрешилось бы.

— Я не думаю, что ты воспринимаешь это всерьез, — выплюнула она в мою сторону, кипя от злости на своем месте.

На лице Ракель появилась трещина, когда я предположил, что, возможно, она ревновала, потому что обнаружила угрозу (хотя, если быть честным, в радиусе двух штатов не было угрозы, которая могла бы противостоять таким, как она). Ей не очень понравилось это предположение, предположение, вызвавшее появление кровоточащей пропасти на спокойном в остальном лице. Провоцировать ее было самым забавным занятием, которое у меня было за последние годы, но у меня были на то свои причины: мне было любопытно узнать, было ли это влечение, сгущавшее воздух в комнате, односторонним или нет, и как бы она ни пыталась действовать иначе, я практически чувствовал запах ее возбуждения с другой стороны стола. Это был пьянящий аромат, от которого мне почти хотелось опьянеть.

— Я отношусь к этому серьезно, Хемингуэй, — спокойно ответил я, на моем лице отразилось мальчишеское обаяние и вся остальная привлекательность, которую я использовал, чтобы добиться расположения бесчисленного количества женщин до нее.

Прозвище было не очень продуманным, но, тем не менее, показалось подходящим. Я не верил, что Ракель ходила в школу, чтобы стать журналисткой; я не думал, что кто-то из писателей действительно хотел этого. Точно так же, как я не пошел в кулинарную школу с намерением унаследовать бизнес моего отца до того, как у меня появился шанс по-настоящему поработать с ножами. Я шел по совершенно иному пути до того, как разразилась трагедия, и безвременная утрата моей семьи наделила меня дальновидностью, позволяющей видеть, когда другим людям также приходилось отказываться от своих первоначальных амбиций ради реалий и границ реальной жизни. Она мечтала о чем-то гораздо большем, превосходящем ее саму, о чем-то таком, что соответствовало бы влиянию настоящего Хемингуэя.

— Прекрати называть меня так, — она бросила на меня хмурый взгляд.

— Почему?

— Потому что это не мое гребаное имя, — ее фасад раскололся, как Моисей и чертово Красное море, ее грудь вздымалась с каждым вдохом, который она делала.

Я ухмыльнулся, радуясь, что ее личность проступала сквозь маску притворства.

— У тебя злой характер, — моя интонация подражала ее, интонация повышалась.

Она не пропустила издевку мимо ушей.

— Пошел ты.

Я вытянул шею, почувствовав напряженный жар ее глаз, следящих за мной, как львица, готовая наброситься на свою добычу. И я был готов к тому, что на меня стали бы охотиться. Я был готов отправиться на войну.

— Я думаю, тебе бы это понравилось, — пробормотал я, мой голос был едва различим из-за гудения ожившей системы кондиционирования в доме.

Ее глаза выпучились, брови коснулись линии роста волос, линия подбородка стала твердой, как кусок гребаной стали.

— Не обманывай себя.

— Я никогда не обманываюсь, когда дело доходит до удовлетворения потребностей женщины.

Я ожидал, что она убежала бы, но вместо этого она наклонилась вперед, упершись локтями в край стола, в ее глазах цвета корицы бушевала такая буря любопытства, что я практически задыхался.

— Я не думаю, что ты знал бы, что со мной делать, если бы я пришла с гребаной инструкцией по эксплуатации, — выражение ее лица противоречило силе ее заявления, и на этот раз я заглотил наживку.

— Что ж, к счастью для нас обоих, — моя рука взметнулась вверх как раз в тот момент, когда она попыталась убрать руку, подушечкой большого пальца я провел по гладкому участку кожи, отчего ее кожа покрылась мурашками. — Я быстро учусь. У меня терпение святого и доблесть бога.

Веки Ракель опустились, и она издала негромкий придушенный звук, как будто непрошеная мысль проникла в ее чувства и захватила ее на выдохе. Когда ее веки распахнулись, опьянение почти исчезло из ее глаз, оставив после себя тропу войны, полную ярости.

Она вырвала руку, и моя ладонь с неподготовленным стуком упала на стол.

— Две вещи, — прорычала она, собирая свои вещи и запихивая их обратно в сумку. — По моему опыту, парни, которым приходится говорить о большой игре так, будто они знают, что делают, как правило, не имеют ни малейшего представления о женской анатомии.

Ее пальцы боролись с застежкой сумки для фотоаппарата, и чем сильнее она тянула, тем сильнее застегивалась застежка.

— А второе? — я выдохнул, злясь на себя за глупость, которая привела к моему собственному падению.

— Самое близкое, что ты когда-либо сможешь сделать, чтобы трахнуть меня, — это в своих мечтах. Но опять же, я подозреваю, что даже у твоей фантазийной версии меня хватило бы здравого смысла послать тебя на хрен.

Она подчеркнула последние два слова с явным акцентом. Она снова поднялась на ноги, ее тело дрожало от гнева, который накатывал на нее пьянящими волнами, ее руки хватали свои вещи со стула рядом с ней.

— Ракель, — крикнул я ей вслед.

Она распахнула двери с такой силой, что ручки врезались в гипсокартон. Было чудом, что стекло не разбилось. Я поморщился, делая мысленную пометку проверить, не нужно ли подлатать стену. Поднявшись во весь рост, я обогнул дурацкий стол и последовал за ней. В воздухе витал аромат ее духов.

— Пен, — позвала она дрожащим голосом, — встретимся в кафе.

Она сунула ноги обратно в ботинки, которые я заставил ее снять, не утруждая себя шнурками. Когда она положила руку на дверную ручку, я воспользовался возможностью снова прикоснуться к ней, моя большая ладонь обхватила ее тонкие пальцы. Искра между нами зажгла еще один ад, ее тепло пробежало по каждой пряди волос на моей голове. Она тоже это почувствовала. Я знал, что она это сделала, по тому, как расширились ее глаза, в них сквозило замешательство, непонимание необъяснимого динамизма, который царил между нами.

Я наблюдал, как пламя погасло прямо у меня на глазах, выражение ее лица потемнело, ее рука в моей напряглась.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — сказала она рычащим голосом.

— Я не хотел тебя обидеть.

Это не было ложью. Да, я давил на нее ради собственной выгоды, но я не собирался доводить ее до такой... растерянности. Я увлекся. Дерзкий. Высокомерный.

Она на это не купилась. Ее губы сжались в тонкую линию, а глаза сузились.

— Милая попытка извиниться. Попробуй это дерьмо на ком-нибудь, кому не все равно, — она шлепнула меня по руке.

Моя кожа горела от прикосновения, но мое отчаяние снова почувствовать ее жгло сильнее.

— Двигайся, — приказала она.

У меня было всего двенадцать секунд, чтобы обдумать ее просьбу, когда тревожное ощущение, вызванное тем, что за мной наблюдали, охватило меня, посылая волну мурашек по спине.

Громкое хрумканье с верхней ступеньки привлекло мое внимание. Трина трижды откашлялась, на ее лице расцвело равнодушное выражение. Было трудно понять, как долго она стояла здесь, как много она увидела или как много услышала. Я провел открытой ладонью по лицу, затем засунул руки обратно в карманы и отступил в сторону. Ракель взглянула на лестничную клетку, на ее лице появилось страдальческое выражение, которое почти заставило меня раскаяться в том, как сильно я на нее наехал.

Почти.

Холодный осенний воздух ворвался внутрь, когда она, наконец, открыла дверь, тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ней, задребезжали зеркала на галерее в гостиной.

Между нами воцарилась тишина, мои глаза прожигали дыру в массивном дереве. Раздался хрип двигателя, ее шины пробуксовали на подъездной дорожке, а затем, даже не видя ее, я понял, что она уехала.

— Ты, — начала Трина, тряся головой так сильно, что завиток ее розовых волос выбился из-за уха, — огромный гребаный идиот.

Я не упустил из виду вкрадчивую улыбку, появившуюся на ее круглых губках. Моя сестра не упускала ни одной возможности подзадорить меня, особенно за мой счет.

— Кто идиот? — Пенелопа запела.

Она перегнулась через перила, черты ее лица были теплыми и нетерпеливыми, очевидно, надеясь, что ее впустили бы во взаимодействие, как чертову незваную гостью, которой она на самом деле была.

Затем меня осенила мысль.

Она ни черта не слышала.

Я бросил свирепый взгляд на свою сестру, угрожая ей еще большей болью, если она хотя бы открыла бы рот и рассказала бы хоть одну деталь.

Я бы оказал Ракель такую честь.

Трина застыла на своем насесте. Она не могла пойти со мной на компромисс.

Я был всем, что у нее сейчас осталось.

Ее ноздри раздулись, до нее дошло.

— Никто, — пробормотала она, сбегая вниз по лестнице, проносясь мимо меня, исчезая на кухне.

— Где Ракель? — спросила Пенелопа, по-видимому, игнорируя преждевременный уход моей сестры, я полагал, разыгрывая это как типичную театральность для молодых людей двадцати с небольшим.

Она стояла подбоченясь, вытянув длинную шею, словно искала свою подругу.

— Она просила передать тебе, чтобы ты встретилась с ней в кафе.

Шестеренки в моем мозгу крутились так громко, что я был уверен, что Пенелопа уловила бы эту ложь наполовину.

Вместо этого она вздохнула и покачала головой.

— Типично. Она никогда никого не ждет.

Тяжесть этого чувства повисла между нами, когда она спускалась по лестнице, словно была хозяйкой большого дома, а не дизайнером интерьеров, которая к тому же трахалась с форманом, чьи еженедельные сборы домой были меньше, чем стоимость дизайнерской сумки, которую она взяла с приставного столика у лестницы.

— Хочешь, я тебе что-нибудь привезу? — спросила она, надевая свое автомобильное пальто верблюжьего цвета и взмахом изящной руки убирая волосы, застрявшие за воротником. — Я тоже захвачу ланч Дуге.

Я проигнорировал урчание в животе. Я подозревал, что взял бы то, что она мне привезла бы, если принял бы предложение, и у меня не было намерения отдавать эту куртку в химчистку.

— Не-а, я в порядке.

При этих словах она пожала плечами, открывая дверь, и в комнату ворвался холод.

— Как хочешь.

Я взглянул на настенные часы, решив, что если ушел бы сейчас, то вернулся бы в Фолл-Ривер прежде, чем Пенелопа успела бы организовать кавалькаду людей, которые появились бы у дома, размахивая вилами и зажженными факелами в мою сторону, требуя возмездия за мой позор.

Черт, может быть, у меня тоже было бы время переехать и сменить имя.

Пенелопа ничуть не удивилась, когда я рассказала ей о трюке, который выкинул ассклаун. На самом деле, она смеялась над своим дурацким салатом из почерневшей курицы, накалывая на вилку кусочек авокадо и запихивая его в рот, чтобы подавить смех.

— Я сказала ему, что у тебя нет парня, — хихикнула она.

Я побледнела, мои брови сошлись на переносице — я начала думать, что она была катализатором этого показного разговора.

— Какое, черт возьми, отношение моя личная жизнь имеет к интервью?

— Ракель, приободрись. Ты привлекательна и для слепого.

Я презрительно закатила глаза. Я всегда считала, что выглядела по-домашнему, и не нуждалась в ее благонамеренных комплиментах.

— У меня нет сисек, о которых стоило бы говорить, один мой глаз больше другого, и мои родители действительно могли бы избавить меня от насмешек, если бы купили мне брекеты. Я никак не могу понять, что ты находишь во мне хоть немного привлекательного.

— Перестань принижать себя, — Пенелопа промокнула уголки рта скомканной салфеткой, оценивая меня взглядом цвета морской волны. — Это естественно, когда один глаз немного больше другого. Я считаю, что у тебя очаровательные зубы, и, кроме того, Шон — придурок.

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь? — настаивала я, чрезмерно сосредоточившись на последней детали.

Она уклончиво пожала плечами, слегка улыбнувшись мне, хлопая длинными ресницами, как будто была частью его ближайшего окружения. И по какой-то болезненно идиотской причине я тоже хотела участвовать в этом.

— Я подслушала, как он и ребята с сайта говорили об этом.

— Безвозмездная свинья.

— Он мужчина, Ракель, — сказала она, как будто я забыла, что было у него между ног с тех пор, как мы вышли из дома, как будто это давало ему какое-то право рассматривать меня своим завораживающим взглядом.

А затем она взмахнула своим мечом морального превосходства прямо в мягкое местечко на моей шее, войдя в контакт:

— И да будет тебе известно, что я поймала тебя на том, как ты трахалась с ним глазами на кухне. Так что прибереги свои высокопарные речи, — ее глаза сузились, когда она посмотрела на меня.

Я ссутулилась на своем сиденье, пальцы моей левой руки сцеплены за шеей, жар моего смущения согревал их.

Попалась.

— Я посмотрела, ну и что.

Все еще поникшая, моя рука потянулась, чтобы помочь поднять переполненный сэндвич с ростбифом, я откусила щедрый кусок, двигая челюстью.

— Значит, ты ничем не лучше его. Он просто осознает, что ему нравится, вот и все. В этом нет ничего плохого... И, честно говоря, — она сделала паузу, нахмурившись, — ты могла бы позволить себе развить немного вкуса.

Она сморщила нос, и на мгновение было трудно понять, из-за меня ли это, или из-за сушеного финика, который она только что взяла со своей тарелки, отложив обрезки фруктов вбок.

Моя бровь выгнулась дугой на север.

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Именно то, что я сказала, — она отпила газированной воды, ее лицо было застенчивым от наигранной деликатности. — Твой вкус на мужчин в лучшем случае ужасен.

— Я была с одним парнем, — прошипела я.

— Вот и я о том же, — нетерпеливо подчеркнула она, как будто я не сразу поняла. — Один парень. Ты даже не знаешь, что тебе нравится.

Она снова отхлебнула содовой.

— Расширь свой кругозор. Тебе нравилось смотреть на Шона, и это огромный шаг вперед по сравнению с тем, чем ты... занималась, — ее улыбка стала натянутой как раз перед тем, как она отправила в рот маленький кусочек хлеба — свою пятую булочку с тех пор, как мы приехали сюда.

Пенелопа не любила углеводы, но, думаю, разговор разогрел у нее аппетит.

— Не думаю, что я до конца понимаю, к чему ты клонишь, — я притворялась застенчивой, и мы обе это знали.

Она с идеальной точностью заправила вилку под край своей тарелки. Ее освобожденные пальцы сплелись вместе, беглый взгляд застыл на ее внезапно ставшем суровым лице.

— Тогда позволь мне объяснить тебе это так, чтобы ты поняла, — ее ритмичный напев покатился вверх, подальше от территории ее дорогой школы-интерната в Коннектикуте, направляясь к трущобам Южного Бостона. — Перестань трахаться с болваном, чье прозвище — ужасная ошибка.

Я моргнула, глядя на нее, прежде чем раздражение охватило меня с обеих сторон.

— Никто больше не говорит — болван, — пробормотала я, игнорируя правду в ее словах.

Тобиас «Кэш» Пик был таким же хохотушкой, как и все остальные — мой отец называл его «этот чертов игитский пацан», не утруждая себя упоминанием его имени. Мой отец не ошибся, и Пенелопа тоже. Прозвище, которое предпочитал Кэш, точно не имело никаких достоинств. Этот парень был постоянно на мели, несмотря на то, что жил бесплатно со своей бабушкой.

Тем не менее, он сдерживал одиночество, когда мои мысли угрожали поглотить меня по мере приближения годовщины смерти Холли Джейн, и, честно говоря, этого было достаточно. Но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить мою лучшую подругу, которая посмотрела на меня так, будто я только что сказала ей, что Майкл Корс лучше Prada. (Она стала немного колючей из-за этого дерьма.)

— Ракель.

Я услышала предупреждение в ее голосе, как сигнал тревоги по радио. Было известно, что нрав Пенелопы сравним с северо-восточным, если надавить на нее достаточно сильно — не позволяйте блестящим волосам и высоким скулам ввести вас в заблуждение.

— Все в порядке, Пен. Перестань нервничать, тебе это вредно. Преждевременные морщины и все такое дерьмо, — я отмахнулась от нее, одарив улыбкой бурундука как раз перед тем, как отправить в рот последний кусочек сэндвича.

— Ты просто... — она замолчала, уткнувшись в свой салат, опустив подбородок и приложив руку ко лбу, размышляя достаточно громко, чтобы, я была уверена, услышало все кафе размером с коробку из-под обуви.

— Я просто...?

— Тебе нужны лучшие механизмы преодоления трудностей. Особенно в это время года.

Мое горло сжалось от крошечных песчинок, которые без предупреждения заполнили участок моей шеи. Веселый характер нашей беседы исчез, глаза Пенелопы заблестели от непролитых слез. Призраки моего прошлого танцевали по всему кафе, вызывая появление мурашек на моих руках по совершенно неправильным причинам. Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я заморгала, глядя на нее с упорством нервного тика.

Я не забыла, что приближалась годовщина смерти моей сестры.

Я разделила это на части. Я не говорила об этом. Я сложила это болезненное воспоминание в коробку и засунула в хранилище в подвале своей квартиры, редко, если вообще когда-либо, заглядывая внутрь. Вместо этого, по мнению Пенелопы, я похоронила это или позволила кому-то другому помочь мне похоронить это вместо меня. Каждый год, без исключения, Кэш оказывался в моей постели, нашептывая мне на ухо всевозможные бессмысленные нежности, которые не имели для меня значения, потому что это не меняло мою реальность.

Моя младшая сестра была мертва.

И она умерла из-за меня.

Никакие разговоры об этом не могли исправить ситуацию. Теперь были только подавление и удушье. Мою лучшую подругу вырастили богатые родители, которые верили в терапию, даже когда ты не был в унынии. Возможно, это готовило их дочь к неизбежности ее жизни, или, возможно, они искренне заботились о том, что творилось у нее в голове — они потратили тысячи долларов, чтобы избавить ее плечи, похожие на сильфиду, от стресса. Ретриты по йоге и тренировки осознанности — все это было частью юности Пенелопы. Даже сейчас, когда ей было под тридцать, она по-прежнему еженедельно посещала своего терапевта в его офисе в Бэк-Бэй. Родители Пенелопы заботились о том, чтобы она знала, что делать с уродливыми сторонами жизни, когда они сталкивались с ней лицом к лицу.

Мои родители не были потертыми на этой пресловутой веревке. Они передавали свои мысли и чувства с помощью кулаков, и любое предложение, которое пыталось выразить то, что они заставляли вас чувствовать, могло вызвать у вас бесконечные насмешки и пощечину, избежать которых потребовались бы матричные рефлексы Нео.

Я держала это дерьмо в себе не потому, что оно мне нравилось; я сдерживала его, потому что не знала, что еще с ним делать.

— Ты собираешься доедать остальное? — спросила я, указывая подбородком на ее салат.

Она сокрушенно выдохнула, волны ее волос распустились, когда она покачала головой — то ли из-за меня, то ли из-за надвигающегося будущего салата, я не потрудилась уточнить. Я наколола зелень и отправила в рот кончик вилки, устремив взгляд за окно.

Пенелопа больше ничего не сказала до конца нашего обеда, но я все равно почувствовала ее разочарование из-за моего безразличия.

Прошла неделя после интервью из ада.

Я откинулась на спинку рабочего кресла, мои глаза скользнули по газете в моей руке, аромат печатной краски на дешевой газетной бумаге был опьяняющим. Суждение Пенелопы оказалось верным — не только этот великолепный образ в колониальном стиле хорошо смотрелся на обложке, но и Шон тоже.

У меня внутри все перевернулось, я провела кончиком пальца по фотографическому изображению острых углов его лица, жестких очертаний его тела. У него были широкие плечи полузащитника, руки засунуты в карманы. Руки, которые заставили меня почувствовать то, чего я никогда раньше не чувствовала... То, что заставило меня чувствовать себя сбитой с толку и странно уязвимой.

Я не сообщила об этом Пенелопе. Она бы забежала вперед, и, в конечном счете, между Шоном и мной никогда бы ничего не произошло, так зачем вообще утруждать себя тем, чтобы зарождать семя идеи в ее хорошенькую головку. Она пыталась вырастить целое заросшее поле полевых цветов, чтобы мы с Шоном могли трахаться на нем; все, что могло разорвать мои физические связи с Кэшем. Черт возьми, я была убеждена, что именно поэтому она изначально купила мне этот нелепый вибратор: чтобы научить меня тому, что любовь к себе важна, и это началось с моих нижних частей тела. Но моего вибратора не было бы рядом, чтобы вытереть мои слезы, не так ли? Он не понял бы моей боли или глубины моего горя. Он не заглушал моих рыданий и не оставался со мной до тех пор, пока тревога не утихала.

Но Кэш так поступала.

И хотела Пенелопа видеть это или нет, у меня не было ни ее грации, ни ее красоты, подобной вечеринке в саду. Я была колючим сорняком, мои стебли были острыми. Из тех, что люди слепо брали в руки без садовых перчаток только для того, чтобы отшатнуться, почувствовав укол моих хищнических инстинктов.

Точно так же, как это сделал Шон.

Мои веки закрылись на самое короткое мгновение, непрошеное воспоминание нахлынуло на меня. Я бы никогда не призналась, что мне понравилось его внимание, как только я узнала, что Трина была его сестрой, а не женой. Мое тело согрелось от жара его осознания, который буквально высосал воздух из моих легких и заставил мой мозг превратиться в кашу. Я чувствовала себя обнаженной под его оценивающим взглядом, несмотря на то, что была полностью одета, как будто он видел все то, что я скрывала. Этому человеку, который ничего не знал обо мне, кроме того, что видел на поверхностном уровне, стоило только прикоснуться ко мне, и мир, который всегда казался скучным и бесцветным, внезапно показался ярким и многообещающим.

Взаимодействие обошлось мне дешево, и я чувствовала себя слабой из-за тех ментальных вложений, которые я вложила в то, чтобы повторно переживать это взаимодействие. Я бы никогда больше его не увидела.

На выдохе я заставила себя снова открыть веки, мой взгляд скользнул по заголовку и моей подписи.

Он фотографирован так же красиво, как и дом. Он был импозантен, профиль слегка повернут влево, губы плотно сжаты, но его глаза — его глаза были бесцеремонными, с насмешливым мальчишеским шармом, который не соответствовал его первоначальному приветствию. Только после того, как я надавила на него, только после того, как я наивно заглотила наживку, я узнала, кто такой Шон.

Бабник.

Тем не менее, в печати он выглядел неплохо, и если эта фотография заставила бы больше людей взять газету в руки, несмотря на банальный заголовок, мне было все равно.

ВОЗРОЖДЕННАЯ ЖИЗНЬ

ЧЕЛОВЕК Из ФОЛЛ-РИВЕР ДАЕТ EATON CENTURY HOMES ВТОРОЙ ШАНС

автор: РАКЕЛЬ ФЛАННИГАН

Эрл не предоставил мне выбора в вопросе названий; фактически, до согласованного названия он поставил крест на трех моих первоначальных версиях развернутой истории. Он был взволнован моей первой итерацией (С ВИДУ ПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК Из ФОЛЛ — РИВЕР ДАЕТ СТАРЫМ ДОМАМ ВТОРОЙ ШАНС), во второй у него чуть не случилась аневризма, (ЖАДНЫЙ ДО ДЕНЕГ ПРИДУРОК Из ФОЛЛ-РИВЕР ЧИНИТ СЛОМАННЫЕ ДОМА, ЧТОБЫ МЕНЬШЕ ВЫГЛЯДЕТЬ МУДАКОМ) — до того, как мы встретились на середине третьего.

— Мы общественная газета, Ракель.

Как будто я нуждалась в напоминании.

Эрлу нужно было защищать свою собственную задницу; я поняла это. По его мнению, мы и так уже достаточно рисковали, пренебрегая пожарной службой — нам нужно было проявить осторожность. Итон FD тоже получил свою историю, просто не на первой полосе. Они бы смирились с этим, и если бы почувствовали необходимость облить кого-нибудь из шланга, я была бы жертвенным агнцем, поплавками в бассейне и всем прочим. Эрл все еще нервно хихикал по этому поводу, осторожно оглядываясь через плечо, куда бы он ни пошел, как будто не помещать статью на первой странице было помехой.

История о благотворительной мойке автомобилей была на третьей странице, над рекламным роликом специального мероприятия кафе Old Maid в честь Дня благодарения, которое состоялось бы в ближайшие четыре недели.

День благодарения.

Для большинства время практической благодарности было долгожданной передышкой, наступающей на пятки серебряным колокольчикам и омеле. День благодарения был моей версией ада. Это означало терпеть насмешки матери, с любопытством ковырять в ТВ-ужине на День благодарения клюквенный соус, по вкусу напоминающий растворитель для краски, и индейку, по текстуре напоминающую кожу. Мой желудок свело судорогой при одной мысли об этом, низ живота скрутило.

Трудно сказать, что было бы хуже — напоминание матери о том, что в машине должна была быть я, а не Холли Джейн, или та чушь, которую она пыталась мне втолковать, — это все, чем она могла позволить себе меня кормить.

У моей мамы были деньги, ее деньги и мои собственные.

Видите ли, помимо того, что я отчаянно и постоянно откладывала деньги раз в год, когда мне нужно было просто не думать, я еще и была бесхребетной дурой, которая раскошелилась на большую часть зарплаты, чтобы моя мать осталась ни с чем, о чем так сильно мечтало ее почерневшее сердце.

Да, я знала. Удивлена? Я тоже. Когда я уезжала из того дома десять лет назад, я поклялась Богу, что никогда больше не буду иметь с ней ничего общего. Я не отвечала ни на ее звонки, ни на звонки отца. Моя сестра взяла за правило использовать пейджер Кэша, чтобы связаться со мной, когда я была ей нужна, и это была наша основная форма общения.

Потом умер папа, а через несколько месяцев ушла Холли Джейн.

Потом мама начала плакать из-за голода или из-за счета за электричество, мое чувство вины поселилось во мне после того, как я получила свою первую работу на полную ставку, и я поступила так, как всегда поступали Фланниганы.

Я позаботилась о себе сама, потому что у этой сучки больше никого не было.

Честно говоря, десять лет спустя я все еще не могла поверить, что папа пошел на то, чтобы его убили из-за чего-то такого глупого, так плохо спланированного, так плохо придуманного. Для человека, который взвалил на свои плечи всю тяжесть мира, обеспечил своих дочерей, свою никчемную жену и стольких других, было почти невозможно смириться с тем, что он умер именно так.

Буду честна: мой отец не был хорошим человеком. Он заботился о себе без угрызений совести, как и все остальные в нашем южном кармане. Но если бы вы спросили любого, кто его знал, по-настоящему знал, он тоже был неплохим человеком. Он был восприимчив к опасностям любви, как и любой другой мужчина, попавший в ловушку этой новой идеи о вечности. Он ужасно избаловал мою мать. И эта женщина была мерзкой, напыщенной и просто чертовски злой. Ее мотивы были очень просты для понимания: секс и деньги. На самом деле не имело значения, откуда они взялись и кого ей пришлось раздавить подошвой своего дешевого высокого каблука, чтобы заполучить их. Она появилась на пороге дома моих бабушки и дедушки, беременная вашим покорным слугой. Папа сделал то, чего требовало от него его ирландско-католическое происхождение: "пока смерть не разлучит нас".

Он пытался дать ей мир, который в его глазах означал стабильность, крышу над головой, детей — крошечных человечков, которые зависели бы от нее в удовлетворении всех своих потребностей. Кого-то еще, кого можно любить больше, чем себя.

По одномерному мнению моего отца, когда дело касалось слабых сердечных дел, маме просто нужна была цель, нужен был кто-то, кто поверил бы в нее, во что-то, во что можно было бы верить. Он был закоренелым романтиком, и что это ему дало? Разбитое сердце, двое детей, пара отсидок в тюрьме и неудачно вынашенный план набить пальцы моей матери с акриловыми ногтями, испачканные никотином, "Бенджаминами", которые привели к ранней могиле.

Что я получила от катастрофического союза моих родителей?

Инстинкты самосохранения, которыми я хотела бы обладать. Рефлексы, которые всегда были в состоянии повышенной готовности. Больше горя, чем я знала, что делать. Неспособность сформировать настоящую привязанность к кому-либо, кроме Пенелопы, и мозг, который мог бы послужить доской для игры в дартс для психолога, который хотел попрактиковаться в стрельбе по мишеням.

Что еще хуже, существовало негласное ежегодное обязательство проводить День благодарения с моей матерью, хотя я знала, что то, что ожидало меня за взломанной дверью трехэтажного дома моих родителей, заставило бы меня измучиться на несколько дней. Это было очень много боли и ненужных душевных терзаний, которым мне не нужно было подвергать себя, но я сделала это из уважения к моему покойному отцу... и, возможно, потому, что каким-то извращенным, болезненным образом я чувствовала, что заслужила это. Боль. Дискомфорт. Язвительная насмешка. Мой эгоизм убил единственное хорошее, что было в нашей семье, так что если два дня в году мне пришлось бы терпеть хотя бы крупицу того, с чем я должна была разбираться с ней, то это был мой крест, который я несла бы до тех пор, пока либо сигареты не доконали бы меня, либо мама окончательно не спилась бы до смерти.

Поднеся мою мышь к клавиатуре, монитор ожил, отбрасывая на меня неприятный синий свет, который обжег мою сетчатку. Я была удивлена, обнаружив электронное письмо уже в своем почтовом ящике после того, как проверила его час назад перед очередным утренним заседанием газеты в понедельник. Волнение охватило меня, когда я прочитала тему письма с адреса электронной почты, который я не сразу узнала.

История.

Это существительное заставило меня загудеть от перспективы снова заняться чем-то другим. Каким бы неисправимым ни был Шон Таварес, написание чего-то, выходящего за рамки того, что было изначально поручено мне, было похоже на странное возвращение домой, напоминание о мечте, которую я оставила позади.

Дважды щелкнув по электронному письму, на экране появилось отдельное поле, и так же быстро, как возбуждение вспыхнуло во мне, оно исчезло.

Шон был последним человеком, которого я хотела бы услышать.

Мое тело практически вибрировало на стуле, когда я перечитывала электронное письмо, которое лежало в моем почтовом ящике, как незажженная граната. Я ждала, что электронное письмо взорвалось бы и стрело бы само себя с лица земли, но, как мне повезло, оно лежало там как неприкаянное. Настоящая гребаная наглость этого парня связаться со мной после того, как мы расстались. Необузданная ярость захлестнула меня, когда я потянула за края окна, в котором находилось электронное письмо, удлиняя рамку, в то время как мои глаза работали над удалением беспечного электронного письма из существования в мою удаленную папку с помощью телекинеза.

Моя челюсть раскачивалась из стороны в сторону, пока я сидела и перечитывала сообщение, которое дразнило меня.

Остаток рабочего дня тянулся черепашьими темпами. На стройплощадке в последнюю минуту вносились исправления в дом, на грядки добавлялась мульча, на заднем дворе высаживались дополнительные деревья. Когда я не зализывал раны, нанесенные замечаниями Ракель, я тратил время на шпаклевку и зашкурку дыры, которую она оставила в гипсокартоне офиса от дверной ручки неделей ранее. Я был уверен, что где-то здесь крылась метафора — заполнение пустоты, созданной кем-то другим.

Когда пробило пять часов и двор опустел от рабочих, не оставив ничего, кроме криков канадских гусей, улетающих на юг, Дуги просунул в кабинет свою уродливую рожу, грязь по локти, ногти испачканы землей, с пустой коробкой для завтрака в руках и объявил, что зайдет.

Позади него Катрина сидела на нижней ступеньке лестницы, упершись локтями в колени и обхватив лицо руками. У нее был обольстительный вид, глаза были устремлены к небу, как будто она не сказала что-то пассивно на ухо Дуги. У Трины был тот же смертельный недуг, что и у остальных членов моей семьи — они просто не могли совать нос не в свое дело, даже если бы от этого зависели их жизни. Она почтительно подняла руки, когда мой пристальный взгляд сузился на ее, прежде чем скрылась, протопав ногами вверх по лестнице. Не нужно было проводить семейный сеанс с доктором Филом, чтобы понять, что этот маленькая засранка прочла мои электронные письма.

Вот так четыре часа спустя Дуги растянулся в углу моего кабинета, задрав ноги на потертый кофейный столик рядом с почти пустой коробкой пиццы. Пока он сосредоточился на видеоигре, я пересказал ему интервью, взятое несколько недель назад, статью (которую я был слишком готов передать ему, но сразу же пожалел, как только его бровь коснулась линии роста волос, а улыбка стала скользкой), электронные письма и, наконец, телефонный звонок.

Когда мне больше нечего было добавить, я откинулся на спинку дивана, откинув голову на кожаную обивку в знак поражения.

— Что ж, — усмехнулся он, ставя игру на паузу и потягиваясь, чтобы взять пиво с кофейного столика. — Ты плохо справляешься с этой девицей.

От меня не ускользнуло самодовольство, прозвучавшее в его словах, когда он откинул бутылку пива, озорно оценивая меня зелеными глазами.

Я нахмурился, мой уничтожающий взгляд делал слова ненужными. Спасибо, капитан Очевидность. Я бы никогда сам не пришел к такому поразительно наблюдательному выводу.

Это заявление повисло между нами. Мне удалось пожать плечами, снимая влажную и истрепавшуюся этикетку со своей бутылки. За тридцать лет я встречался с изрядной долей женщин. Только последние десять лет были чередой проблемных отношений, включая тот, который был чертовски близок к развязке.

Дело было не в том, что брак не привлекал моего внимания, просто у меня действительно не было времени вкладывать в кого-либо такие эмоции. Последние десять лет я был сосредоточен на удовлетворении финансовых потребностей моей семьи, и это не оставляло мне много времени для серьезных свиданий. Я веселился. Я знал, где найти партнершу в постель, когда у меня возникала потребность в компании, выходящей за рамки моих собственных рук. Договоренность срабатывала для меня, и срабатывала для женщин, с которыми я спал. Никогда не возникало никакой путаницы с тем, что я искал, и они были достаточно сговорчивы, чтобы согласиться с условиями. Я не был в восторге от ужина и кино, или от прогулок по железной дороге вдоль реки Квекечан, или от ложечки после того, как дело было сделано.

Секс был транзакционным. Мы оба приходили голодными, оба уходили сытыми.

Однако Ракель была подобна буре. Она была из тех явлений, которые метеорологи отслеживали в течение нескольких дней; и как раз в тот момент, когда вы думали, что поняли ее закономерность, она изменила курс и вырвала с корнем каждое дерево по всему штату, перевернув жизнь каждого с ног на голову.

Мысли о ней вторглись в каждое свободное отверстие моего разума, подобно тяжелым водным потокам, отчаянно пытающимся сдвинуться с места и найти новый дом. Буря разразилась в ее глазах, когда я прикоснулся к ней, и это было все, что мне было нужно, чтобы убедить себя, что это не было односторонним, что она тоже это почувствовала.

Я был готов заняться ужином и фильмом — черт возьми, я хотел заняться ужином и фильмом. Она хотела прогуляться по железной дороге вдоль реки Квекечан? Я бы, блядь, купил походные ботинки. Я хотел обнять эту женщину, запечатлеть ее аромат в своих носовых пазухах, пока не опьянел бы от ванили, цитрусовых и табака.

Но я так долго не участвовал в играх знакомств, что не был уверен, как перейти от постельной части к компоненту покорения сердца — и, учитывая количество моих пропущенных встреч с Ракель, мне повезло, если удалось бы подтвердить первые три цифры ее кода города для меня.

У Дуги всегда получалось встречаться лучше, чем у меня. Не потому, что он был особенно красивее меня — не из-за этого сломанного носа, без обид, — он просто держался с напускной уверенностью, как будто у него между ног была пара медных шариков. Ты не смог бы воспроизвести это дерьмо. К нему приходили женщины, нормальные — не те, которые казались совершенно нормальными, только для того, чтобы... ну, теперь это не имело значения.

Дело в том, что Дуги знал, чего он хотел, и, как правило, добивался этого. Он никогда не принимал отказа, и именно так он оказался с Пенелопой, которая была не только вне его лиги, но и вне орбиты, вокруг которой вращалась его галактика.

И все же каким-то образом она не только согласилась, но и теперь находилась на седьмой неделе беременности его ребенком.

— Не говори Пенелопе, что я тебе рассказал, — предупредил он меня с набитым пиццей ртом час назад. — Она убьет меня, если узнает, что я рассказал тебе до того, как она успела рассказать Ракель.

— Значит, не только приятель по траху, да? — пошутил, ударив сжатым кулаком по его бицепсу.

Он поморщился, но на его лице расцвела застенчивая улыбка. Мой лучший друг был счастлив, и не было никого, кто заслуживал этого больше.

Двадцать с лишним лет назад Дуги взял меня под свое крыло. Когда ты уезжал из одной страны в другую, ничто не могло подготовить тебя к тому, что вот-вот развернулось бы. В восемь лет я все еще была достаточно наивеноц, чтобы поверить родителям, когда они говорили мне, что в великих Соединенных Штатах все было проще. У папы уже была работа на кирпичном заводе, мамина сестра нашла ей работу в местной португальской padaria — это по-английски — пекарня, — где ее рабочий день начинался в три часа ночи, но к обеду она возвращалась домой со свежеиспеченными батонами pão, упакованными в прозрачные пакеты для сэндвичей.

Оптимизм моих родителей заставил меня поверить, что я смог бы легко ассимилироваться в нашем новом доме без каких-либо усилий. Выучить английский было бы проще простого, завести друзей — еще проще, и, возможно, если бы мне повезло, я убедил бы американскую девушку подарить мне мой первый поцелуй перед тем, как я пошел бы в четвертый класс.

И, как в большинстве хорошо продуманных планов, все пошло не так.

Новый босс отца лишил его зарплаты, из-за чего было трудно поддерживать свет включенным. Мама так и не вернулась домой на ланч, а когда вернулась, между бровями у нее залегла глубокая морщина, а руки слишком одеревенели, чтобы пошевелиться. Моя старшая сестра Мария каждый божий день плакала из-за домашнего задания, которое она не понимала, а у меня не получалось заводить друзей. Люди относились к нам как к прокаженным; даже те, кто пережил наше бедственное положение много лет назад, воротили от нас носы. Однажды они тоже боролись, так почему, по их мнению, они должны были помогать нам? Мы не заслуживали никаких преимуществ, которых им не предлагали.

Оказалось, когда ты незваный гость, начинающий жизнь на новом месте, люди не всегда бывали такими гостеприимными — особенно школьники из "синих воротничков". Эти маленькие засранцы находили твою самую большую неуверенность и мирились бы с ней до тех пор, пока твой счет за терапию не превысил бы цену твоего первого вагона дерьма.

Сдержанность естественна в какой-то момент для большинства людей, но в тот момент у каждого ученика начальной школы Оук-Гроув было что-то, что делало их уязвимыми для безжалостных насмешек или хулиганов, которые преследовали их, когда они прогуливались по обсаженным деревьями кварталам по пути домой, только для того, чтобы затаить дыхание, как только их поношенные кроссовки коснулись бы границы собственной собственности, а головы втянуты в плечи.

У каждого ученика была слабость, только у меня не было понимания их.

Неделями я слышал их голоса, насмешка в их тоне наполняла мои уши, но я так и не стал мудрее. Я скрывал боль, которая просачивалась во мне, за едким ядом их тонов и жестокостью в их насмешках, все это время убеждая себя, что они пытались быть дружелюбными. Когда школьный хулиган Питер Филч, балансировавший на тонкой грани между избыточным весом и ожирением, столкнул меня с игровой площадки, с быстрого и худощавого восьмилетнего Дугласа Паттерсона было достаточно.

Он расправился со школьным хулиганом и был представлен нашим одноклассникам как герой одним-единственным метким ударом.

Так что было вполне естественно, что мы выросли такими же неразлучными, как воры, проказничали, отговариваясь от неприятностей. На протяжении двух десятилетий Дуги был мне скорее братом, чем другом. Он знал меня так же хорошо, как мои сестры и мама, может быть, даже больше.

И теперь я собирался воспользоваться тем, что он почти на одну ступень разделен со мной, чтобы помочь мне получить то, что я хотел...

Ракель.

— Итак, — сказал я, не прилагая особых усилий, чтобы быть вежливым с Даги. — Что ты о ней знаешь?

Я оценивающе посмотрел на него поверх бутылки Harpoon IPA.

Он не встретился со мной взглядом, но я уловил насмешливый изгиб его бровей.

— Ракель? — спросил он, как будто нуждался в каких-либо разъяснениях.

Я кивнул, просто чтобы подшутить над ним.

В ответ он хрустнул шеей, и на его лице появилось скучающее выражение.

— Честно говоря, не много. Мы встречались, может быть, три раза за полгода, и каждый раз, когда я вижу ее, она выглядит так, словно готова выцарапать мне глаза, как гарпия.

— Ты думаешь, она влюблена в Пенелопу?

Тревога свела мои брови вместе. Если бы она действительно играла за другую команду, я бы ничего не смог с этим поделать.

Он почесал место над левой бровью, задумчиво наклонив голову.

— Точно не в нее влюблена, но любит ее сестринской любовью.

Призрак чего-то прошел по его лицу, губы его сжались в тонкую линию, и он потер небольшое количество волос на линии челюсти.

— Я думаю, ей одиноко, и я краду единственное, что у нее есть, — его голова склонилась вправо, попытка улыбнуться не удалась, уголки его рта приподнялись. — Пенелопа сказала мне, что у нее была довольно грустная жизнь. Возможно, это единственное, что ее спасает.

— Что ты имеешь в виду? — я проигнорировал то, что мое сердце упало в обморок на открытом водоеме без спасательного плота в поле зрения.

— Извини, чувак, — он поднял обе руки в знак капитуляции, бросив на меня многозначительный взгляд, как будто я должен был знать лучше, чем просить его предать будущую мать своего ребенка. — Не моя история, чтобы ею делиться.

Перевод: Если моя малышка узнает, что я рассказал тебе что-нибудь компрометирующее, она крепко намотает мои яйца на свой маленький кулачок.

Боже, странно было думать об этом, о том, что у Дуги будет ребенок. У Дуги ребенок от Пенелопы, черт возьми. Тогда до меня дошло, что эти моменты между ним и мной станут редкостью. Мой дом становился бы для него надежным убежищем, когда они ссорились или по воскресеньям играли в Суперкубок.

Мне не было грустно из-за этого, как, возможно, следовало бы. Во всяком случае, мысль, которая продолжала врезаться в меня, как складной нож, заключалась в том, что впервые в своей жизни я тоже этого хотел.

Девушку. Ребенка.

— Итак, что ты собираешься делать? — он настаивал, возвращая мое внимание к текущему вопросу.

Мое горло сжалось от этой мысли, мой сарказм вырвался наружу из метафорического леса, где я оставил свои мозги и яйца.

— Съем немного «Папаши Джонса», подрочу и усну, положив руку на член, а Крепкий орешек будет играть на заднем плане, как только ты решишь убраться из моего дома.

— Ты пригласил меня, придурок, — напомнил он мне, откидывая голову назад от смеха. — Поверь мне, я бы предпочел прямо сейчас оказаться между бедер Пенелопы, чем слушать твое нытье о женщине, которая не уделяет тебе внимания.

— Поправка, Трина пригласила тебя, но спасибо за напоминание.

Дуги согнулся в поясном поклоне, оставаясь сидеть, и обвел рукой пространство перед собой:

— Я стремлюсь служить, сир.

— Дживс, ты тренируешься кланяться, когда сообщишь новость Дорогим мамочке и папочке?

Было ясно, что родители Пенелопы не слишком благосклонно отнеслись бы к тому, что их ценного пони-трика запятнал жеребец с синим воротничком без родословной, диплома колледжа и, возможно, пяти тысяч доступных средств на его имя.

— Не напоминай мне.

— Может быть, они сделают из твоей головы таксидермию и повесят ее у себя на каминной полке.

— Надеюсь рядом с их трофеями и ленточками за достижения, — Дуги просиял, как будто это было лучше, чем выиграть Powerball.

— Самодовольный ублюдок. — сказал я, покачав головой, сдерживая смех.

— Серьезно, чувак, — сказал Дуги, и его тон стал серьезным, — что ты собираешься делать с этой историей с Ракель?

— Да, и что ты собираешься делать? — знакомый высокий голос раздался у него за спиной.

Ошеломление охватило меня, когда испуганный Дуги приподнялся со своего конца раскладного дивана, широко раскрыв глаза от безудержной тревоги, как будто истории, которыми его мать дразнила нас о враждебных фоморианах в нашей юности, наконец-то сбылись.

— Господи Иисусе, — выдавил он, хмуро глядя в сторону моей сестры. — Почему ты шныряешь вокруг?

Трина моргнула, что-то лукавое блеснуло в ее глазах, кривая улыбка тронула ее губы.

— Я предпочитаю Трину, но Иисус звучит привлекательно.

Дуги запустил руку в волосы, бросив на нее острый взгляд. Его густые брови сошлись на переносице, разочарование отразилось на его крепком костяке. Через несколько мгновений он тяжело вздохнул, его лицо смягчилось по мере того, как раздражение покидало его.

— Привет, малышка, — наконец поздоровался он, разглаживая свою одежду, как будто хотел чем-то себя занять, пока не сориентировался.

В конце концов он просто откинулся на спинку дивана с игровым контроллером в руке.

Младшая из моих сестер просияла и подскочила к дивану. Она уселась рядом с Дуги с мечтательным вздохом юношеского удовлетворения, который перекликался с Использованным треком из игры по телевизору, — явно довольная реакцией, которую она добилась от него.

В течение нескольких месяцев с тех пор, как Трина переехала ко мне, она пыталась напугать меня, но потерпела сокрушительную неудачу. Я был невосприимчив к ее дешевой тактике запугивания, а ей не хватало терпения, которое действительно требовалось, чтобы усилить интенсивность настоящей попытки вывести меня из себя. У Дуги не было братьев и сестер, поэтому мои не щадили его, когда он вторгался на их территорию.

Он был легкой добычей.

— Как дела, большеголовый? Давно не виделись.

Трина запечатлела целомудренный поцелуй на его щеке, поросшей темными непослушными волосами. В тот момент все было прощено, его концентрация не отрывалась от телевизора, подушечки больших пальцев настойчиво управляли аналоговым джойстиком и кнопкой X.

— Черт, — фыркнул Дуги. Я смотрел, как он пошел на тачдаун, но его перехватили. — Брейди, ты бесполезный ублюдок, — он с безразличием бросил мне контроллер, его влажные от пота руки упали на спинку дивана. — Эта игра отстой.

Я внутренне съежился, зная, что мы оба заново переживали потерю "Пэтс".

— Ты просто злишься, что она искусство имитирует реальную жизнь.

Я понял, что это плохая идея, когда он вытащил из кармана пиджака экземпляр Madden NFL '08.

— Джайентс вообще не должны были выигрывать, черт возьми. Это было ограбление на большой дороге, и ты это знаешь.

Он не ошибался. Это была болезненно напряженная игра, трехочковый проигрыш был сокрушительным.

— Ты тот, кто взял напрокат эту игру, — напомнил я ему, вытирая контроллер концами рубашки, моя губа приподнялась от отвращения.

Веселье исказило его черты, гнев исчез, в глазах блеснуло озорство. Он остановил взгляд на моей неудачной попытке почистить контроллер.

— Я смазал его для тебя, — промурлыкал Дуги, одарив меня плутовской ухмылкой, которая вызвала стон отчаяния у Трины.

— О, малыш, — пошутил я, наслаждаясь ее смущением, бросив на него многозначительный взгляд, прикусив нижнюю губу, — ты не должен был этого делать.

— Вы оба на самом деле отвратительны, — заныла Трина со своего места в противоположном конце зала, на ее лице отразился дискомфорт.

Дуги взвыл от восторга своей мести, швырнув подушку в сторону моей сестры.

— Тебя никто не приглашал, — поддразнил он.

— Ну, а чем еще мне заняться вечером, кроме как потусоваться с вами, двумя придурками?

— Сходить куда-нибудь с друзьями? — предложил я, нажимая одной рукой кнопку "Пуск" на пульте управления, а другой допивая пиво.

— И пропустить это шоу? — она рассмеялась, быстро покачав головой: — Я так не думаю.

— Как ты справляешься с этим? — спросил Дуги, и выражение его лица стало недоверчивым.

— Не то чтобы у меня был большой выбор, — пробормотала она.

Шесть месяцев назад моя незамужняя младшая сестра обнаружила, что беременна ребенком, которого не хотела. Она могла бы подумать о том, чтобы оставить его себе, если бы очаровательный сукин сын, который обрюхатил ее, не испарился, как только разнесся слух о ее затруднительном положении. Итак, она приняла решение прервать беременность, и мы с другими моими сестрами поддержали ее решение.

За исключением того, что наша мать все еще жила под этим наивным предлогом, что ее собирались канонизировать, что ж, это было пятном на величайшем деле ее жизни, которое просто не годилось, и Трина получила пинка под зад.

Позвольте мне в предисловии сказать, что моя мама неплохая женщина — и я знал, что сантименты напрасны, когда приходилось начинать с этого, но на самом деле это не так — она просто религиозна, набожна, как гребаная монахиня, и это действительно искажало ее способность ясно видеть ситуацию из-за святой воды и запаха ладана. Одно дело, когда Трина забеременела; совсем другое — прервать беременность. Это было слишком для мамы, ее моральных комплексов и ее младенца Иисуса.

Вот так Трина и оказалась здесь, со мной.

Она взяла коробку с пиццей с кофейного столика и положила себе на колени. Когда она подняла крышку, из ее горла вырвался сдавленный вздох.

— Почему вы, ребята, всегда кладете в пиццу лук? От него отвратительно пахнет, — она щелчком отбросила кусочек лука в угол коробки с пиццей, срывая его с собратьев с изяществом восьмилетнего ребенка.

— Потрясающе. Бесплатные противозачаточные средства, — я усмехнулся, как только добился тачдауна, которого не удалось добиться Дуги.

Цифровая толпа разразилась одобрительными возгласами.

Я ухмыльнулся в сторону Дуги. Он поздравил меня, бесцеремонно показав средний палец, прежде чем вернул свое безраздельное внимание к моей сестре.

— Я могу подтвердить, что эффективность лука составляет всего одиннадцать процентов при использовании с партнером по обоюдному согласию.

Из меня вырвался смех, дерьмовая ухмылка заняла половину лица моего лучшего друга от его своевременной шутки.

— Между прочим, поздравляю, — сказала она с набитым пиццей ртом, кивая ему. — Насчет твоего ребенка.

Улыбка сползла с его лица, небольшой огонек вспыхнул в его глазах, когда он впился в меня взглядом.

— Я сказал, ничего не говори, придурок.

— Я этого не делал, клоун, — ответил я. — Она все слышит.

— Это правда, слышу, — согласилась Трина, вытирая руки от жира, который стекал по ее ладони, комкая салфетку в руке. Ее взгляд вернулся ко мне. — Вот почему я хочу услышать о твоем невероятном плане преследовать Ракель.

Я тяжело выдохнул, не осознавая, что задержал дыхание, и откинулся на подголовник кресла.

— У меня его нет, — признался я.

Где-то между приездом Дуги и появлением Трины я решил, что было бы рискованно даже пытаться преследовать Ракель, и, вероятно, была большая вероятность, что я зря тратил свое время. У меня были подружки по сексу, которые не требовали особого ухода; я не видел смысла пытаться завести новую, которая была бы примерно так же заинтересована в том, чтобы трахнуть меня, как и в том, чтобы заразиться венерическим заболеванием. Это казалось безнадежным, и для меня не имело значения, что я чувствовал маниакальную энергию, которая, как я подозревал, поглотила бы нас обоих, если бы представился шанс, или что мое сердце забилось немного быстрее, когда высота ее невозмутимого голоса достигла моих ушей, или что мои яйца буквально взбрыкнули при мысли прикоснуться к ней и получить ответное прикосновение.

В лучшем случае это было увлечение... Такое, от которого нужно избавиться, заменив источник дискомфорта чем-то другим.

Жить со своей младшей сестрой было не совсем сексуально, и, по мнению Трины, она слышала все, так что ей не требовался саундтрек к моей постоянной ротации женщин. То, что я чувствовал прямо сейчас по отношению к Ракель, было шестью месяцами сдерживаемой энергии, которая утешилась бы, когда моим нынешним постоянным партнером больше не были мои пять пальцев правой руки, поглаживающих мой собственный член.

Если бы я знал свою маму так, как думала она пригласила бы Трину домой как-нибудь после Рождества, когда у Ливи начались бы занятия в колледже Новой Англии и дом освободился бы. Тогда я был бы свободен и мог бы должным образом заниматься бизнесом.

— Десять лет быть временным холостяком, и у тебя нет плана? — моя сестра цокнула языком, ее губы сжались, нос сморщился.

— Мне никогда не нужен был план, — подчеркнул я, запуская пальцы в волосы, все еще влажные после душа. — И я не собираюсь вести этот разговор с тобой.

Трина помахала рукой перед лицом, как будто та маленькая деталь, что она была моей младшей сестрой, имела для нее такое же значение, как назойливая муха.

— Я — самое близкое, что у тебя есть с точки зрения женщины, если только ты не хочешь спросить Пенелопу.

— Я думаю, это было бы лучшей идеей, — проворчал я.

— Мне позвонить ей? — вмешался Дуги, поднимая с диванной подушки брошенный телефон.

— Да, — сказала Трина, небрежно кивнув ему. — Возможно, нам следует оставить этот диагноз профессионалам.

— Единственный диагноз, который требуется здесь, — это то, как ты собираешься излечить себя от неспособности не подслушивать.

— Мне жаль, но состояние неизлечимо.

Она серьезно посмотрела на меня, ее брови изогнулись, как будто она только что сообщила мне плохие новости. Следуя примеру Дуги, я бросил в нее подушку, от которой она уклонилась быстрым движением головы, торжествующе напевая мнепод нос, издавая злобное хихиканье, которое вывело меня из себя.

Дуги выбрал этот момент, чтобы прочистить горло, привлекая наше внимание к себе.

— Итак... — его голос был едва слышен из-за шума телевизора, он сделал глубокий вдох через нос, что прозвучало как усилие, с трудом преодолевающее искривленную перегородку.

Мы с Триной посмотрели на него, смех между нами затих. Что-то серьезное обозначило тонкие черты его лица. Я наблюдала, как он рылся в карманах, вытаскивая содержимое. Монеты рассыпались по комнате, ключи от машины упали на кофейный столик, за ними последовали бумажник и квитанция за заправку, полученная Бог знает когда. Наконец, крошечная желтая записка, сложенная вдвое, упала на пол. Выдохнув еще один задержанный вдох, он наклонился в талии, поднимая его с пола, его пальцы сжались вокруг него, как будто эта штука могла взорваться в любую минуту.

— Пенелопа попросила меня передать тебе это.

Примерно на двенадцать секунд мне показалось, что я снова учился в средней школе и получал записки от посредника. Он протянул мне руку, на его лице на мгновение промелькнуло беспокойство, прежде чем он взял себя в руки.

— Она просила меня передать тебе, пожалуйста, не заставляй ее сожалеть об этом.

Когда я не предпринял никаких немедленных действий, чтобы забрать Открытку — мое сердцебиение отдавалось в ушах, я чувствовал пульс в подошвах ног — Трина бросилась к ней, схватив ее в руки, прежде чем ее ноги ударились по другой стороне комнаты.

Она развернула листок бумаги размером с ладонь.

— Это ее номер? — прохрипела она, ее волнение было ощутимым.

Это подтолкнуло меня вверх быстрее, чем запускаемую ракету. Обогнув кофейный столик, я ровно за шесть секунд оказался рядом с сестрой.

— Разве ты недостаточно вынюхивала для одного дня? — я зарычал, возвышаясь над ней, вытаскивая записку. — Отдай мне это.

— Ты собираешься позвонить ей? — настаивала она, встав на цыпочки, чтобы попытаться еще раз взглянуть на надпись на открытке, как будто в этих десяти цифрах было скрыто какое-то подсознательное сообщение.

— Иди спать, — рявкнул я, легонько подталкивая ее к выходу из гостиной.

Она сопротивлялась, изображая оскорбление, пока я не взял ее в захват, ее голова не оказалась прижатой к моей груди, тень моего кулака, изогнувшегося над ее головой, опускалась к ней. Это было все, что ей было нужно в качестве стимула. Ее руки потянулись вверх по моим бицепсам, чтобы высвободиться. Ее розовые волосы торчали в разные стороны. Она сдула прядь с лица, подняла руки в знак капитуляции и сделала несколько шагов назад.

— Вы, ребята, такие скучные, — пробормотала она, выбегая из комнаты, ее шаги стихли, когда она направилась по коридору к своей комнате.

Когда дверь ее спальни со щелчком закрылась, и из динамика возобновилось мурлыканье Патрика Стампа, я развернулся на пятках лицом к Дуги, который теперь встал, собирая наши пустые тарелки.

— Почему? — я выдохнул, поднимая листок бумаги.

У Пенелопы был красивый почерк, но было ясно, что она обдумывала серьезность своего решения каждым росчерком пера — каждая строчка практически прорывалась сквозь тонкую бумагу.

Дуги потер переносицу, бросив на меня двусмысленный взгляд.

— Полагаю, Пенелопа не испытывает к тебе такой неприязни, как ты к ней.

Я не пропустил удар мимо ушей. Не то чтобы мне не нравилась Пенелопа, просто она была... Ладно, я не совсем хорошо относился к воплощению Марсии Брэди, кого я обманывал? Я отчитывал ее в течение нескольких месяцев, а она просто улыбалась и терпела это. Она никогда не вела себя как богатая девчонка, она никогда намеренно не выставляла меня в плохом свете (даже когда произносила такие слова, как — Цезарстоун), и она была тем эстрогеном, который был нужен Трине, чтобы быть с ней откровенной.

Вздохнув, я засунул руки в карманы спортивных штанов, бросив на Дуги притворно удрученный взгляд.

— Она мне не не нравится, — сказал я, серьезно глядя на него.

Он фыркнул, обходя секцию с тарелками в одной руке и пустыми бокалами, прижатыми к груди другой рукой.

— Да, все в порядке.

Я последовал за ним на кухню, наблюдая, как он перемещался по моему пространству, как делал это сотни раз до этого. Выбросив пустые стаканы в мусорное ведро, а посуду в посудомоечную машину, он пронесся мимо меня, направляясь к входной двери.

Я последовал за ним.

— Я серьезно, — настаивал я, наблюдая, как он засовывал ноги в кроссовки Nike, затем снял свою джинсовую куртку с крючка на вешалке для пальто, набрасывая ее поверх толстовки. — Она неплохая.

— Ты так говоришь только потому, что она дала тебе оливковую ветвь в виде номера телефона Ракель.

Итак? Семантика.

Я открыл рот, собираясь заговорить, но он оборвал меня, в его глазах промелькнула скука.

— Завтра у О'Мэлли, — объявил он, меняя тему, больше не желая слушать, какие еще притворные любезности я мог бы предложить ему или Пенелопе.

— В Бостоне? — я поморщился, точно зная, какую дыру он имел в виду.

Этот бар был захудалой местной забегаловкой, куда толпами стекались ирландские эмигранты.

— Мы собираемся рассказать Ракель о беременности. Лучше сделать это на территории ее и Пенелопы. Сделай мне одолжение, прикинься дурачком, — сказал он, поправляя пиджак перед зеркалом в пол у моей входной двери. — Черт возьми, может, ты мог бы оказать мне услугу и задобрить ее сегодня вечером. Будет легче, если она не будет ненавидеть нас с тобой одновременно.

Холодный ночной воздух пронесся по дому, когда он открыл дверь, сторожевое дерево во дворе зашелестело, с его ветвей донесся глубокий меланхоличный стон. Я сказал себе, что это было пение молитвы о милосердии к тому богу, который слушал от моего имени.

— И еще кое-что, — добавил Дуги, глядя на меня через плечо, и гусеницы, которые он называл бровями, нахмурились. — Не облажайся. Я не хочу иметь дело с последствиями ярости Гарпии, а у Пенелопы достаточно стабильный гормональный фона чтобы еще и эмоционально переживать за свою лучшую подругу.

Вас понял.

Я отсалютовал ему, когда его ноги коснулись ступенек крыльца, наблюдая, как он топал к своему черному F-150 с тонированными стеклами, припаркованному за моим джипом.

Закрыв за ним дверь, я выключил свет на крыльце, когда увидел, как его фары отражались от стен фойе, от окон с боковым освещением. Записка казалась тяжелой в моих пальцах, когда я шел по коридору одноэтажного Кейп-Кода, но, несмотря на ее вес, который ощущался как небольшой кирпич, внутри у меня было легко, как воздух, и я по-детски радовался неожиданной возможности.

Fall Out Boy исполнял еще одну оскорбительную песню, когда я проходил мимо спальни моей сестры, деревянные полы скрипели у меня под ногами. Когда барабанные соло набрали темп, я воспользовался случаем и побежал к двери. Мне пришлось воспользоваться ее рассеянностью, прежде чем она поняла, что Дуги ушел, и ее уши бы навострились, как будто она трахалась с Нэнси Дрю. Было немного глупо чувствовать себя вынужденным красться по собственному дому, как подросток, пытающийся на цыпочках вернуться внутрь, прежде чем его родители заметили бы, что его не было, — но я не мог рисковать, имея Болтуна в соседней комнате.

Она была не прочь использовать новости обо мне как средство вернуть расположение нашей мамы, и мне не нужно было, чтобы мама планировала всю нашу свадьбу еще до того, как Ракель согласилась бы на свидание.

Всему свое время, Мария Консейсан.

Высокие частоты песни стихли как раз в тот момент, когда дверь моей спальни с тихим щелчком закрылась. Используя то немногое, что лунный свет проникал сквозь щель в моих плотных занавесках, я прошаркал к тумбочке и включил прикроватную лампу, осветив комнату. Моя кровать размера "king-size" занимала большую часть пространства, оставляя достаточно места только для двух изготовленных на заказ прикроватных тумбочек, которые я лично сделал достаточно узкими, чтобы они поместились, и комода в трех футах от кровати, на котором стоял телевизор с тридцатидвухдюймовым плоским экраном и частично видимым зеркалом за ним. Моя кровать была застелена плюшевым пуховым одеялом из темной перины с совершенно белыми простынями под ним, что придавало комнате ощущение свежести. Бросившись на матрас, я посмотрел на потолок из попкорна надо мной, пытаясь собраться с мыслями.

Я не мог позволить себе все испортить — я услышал завуалированную угрозу в предупреждении Дуги по просьбе Пенелопы. У меня был бы один шанс.

Открыв свой раскладной телефон, мой палец завис над значком телефона, пока мне в голову не пришла одна мысль. Если я не хотел, чтобы Ракель восприняла меня как угрозу, мне нужно было создать пространство, которого она хотела, и дать ей возможность отвечать в ее собственном темпе, по ее собственному желанию.

Нажав на маленький значок конверта, обозначающий текстовые сообщения, я открыл новый черновик, набрал ее номер, а затем наблюдал, как подушечками больших пальцев придумывал различные вступления. Я потратил десять минут, обдумывая правильный способ сделать это, что, честно говоря, было на десять минут дольше, но, по общему признанию, я нервничал из-за того, что в этот раз мог налажать.

Привет, как дела? — предсказуемо.

Привет, Ракель, это Шон, — слишком заурядно.

И тут это обрушилось на меня, как товарный поезд. Сообщение из одного слова, которое сказало бы ей все и вообще ничего.

Этого было достаточно, поэтому я нажал Отправить.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я проснулась в тот вечер, была о том, что я убью того, кто мне сейчас звонил.

Вибрация, сопровождаемая пронзительным звонком моего мобильного телефона, ударяющегося о твердую поверхность, заставила меня покрыться мурашками. Мои зубы стиснулись, острая боль пронзила мышцы челюсти, которые на мгновение сжались в знак протеста, прежде чем отпустить, мое напряжение отдалось в висок.

Я вслепую нащупала эту чертову штуковину, отказываясь открывать глаза из страха, что маленькая лампа на прикроватной тумбочке лишила бы меня зрения. На краткий миг я соприкоснулась с краем телефона, и от его вибрации по моей руке пробежал ток.

Сон всегда ускользал от меня в это время года по вполне понятным причинам, поэтому я не жаловалась, что он приходил ко мне короткими приступами облегчения. Я не заслужила права жаловаться. Это было мое наказание за то, что я жила, в то время как моя сестра не жила.

Но это не означало, что я благосклонно относилась к тому, что меня прерывали внешние силы.

Протянув руку в сторону звука, я почувствовала, как напряглись мышцы моего плеча. Все еще зажмурившись, я предприняла последнюю попытку достать телефон, не ища его, зная, что прошли бы часы, прежде чем я снова засну, как только посмотрела бы в него. Мои пальцы коснулись бока.

Еще несколько дюймов.

Еще одним уверенным движением я вложила все свои силы в то, чтобы достать телефон... а затем уронила эту чертову штуковину на пол. Капля пластикового куска дерьма попала на ковер, занимавший половину комнаты.

Я бы хотела, чтобы он сломался, тогда, по крайней мере, звон прекратился бы, и я смогла бы снова попытаться заснуть. Конечно, по счастливой случайности, это было не так, и тварь спела еще одну пронзительную песню, в которой я признала свое поражение.

Теперь, когда мои глаза были открыты, а кровяное давление неуклонно росло, я потянулась к телефону, который продолжал весело жужжать, напоминая, что кто-то все еще пытался привлечь мое внимание, когда половина моего тела все еще лежала на кровати.

Подняв его к себе, я почувствовала, как во мне закипало разочарование, когда прочитала номер вызывающего абонента, имя Пенелопы смягчило шипы моего гнева.

— Привет, — поздоровалась я, сон в моем голосе был тяжелее, чем я ожидала, мое тело откинулось назад, пока голова не коснулась подушки.

— Ты уже спишь? — спросила Пенелопа.

Я не упустила озабоченности в ее голосе, но не обратила на это внимания. Если бы я дала ей хоть малейший намек на то, что с ее маленькой старушкой что-то не в порядке, она оказалась бы у дверей моей квартиры с бутылкой дорогого красного вина с названием, которое я не могла бы выговорить, и спортивной одеждой для отдыха, состоящей из шаровар и застиранной толстовки Metallica, плюс приподнятая бровь.

Сегодня вечером мне не нужна была мать Пенелопа, мне просто нужно было вернуться в постель и побыть одной.

— Просто немного вздремнула, — заверила я, чтобы успокоить ее, зажимая телефон между изгибом шеи и плечом.

Я рассеянно взяла свой потрепанный экземпляр "Долины кукол". Это была любимая книга моей сестры, и я всегда читала ее в это время года в память о ней.

Мои пальцы прошлись по всем местам, где моя сестра загнула страницы. Я всегда ненавидела, что она так делала. Она возразила, что это означало, что книги очень любили. Я пошутила, что она чудовище.

В конце концов, только один из нас был монстром, и это никогда не была она.

Моя сестра и вымышленная Дженнифер Норт имели общий архетип — быть слишком щедрыми, слишком добрыми и, в конце концов, слишком зацикленными на том, чтобы делать все возможное, чтобы боль ушла.

— Что случилось? — спросила я.

Пенелопа была болезненно сдержанна, несмотря на то, что ее мысли казались такими же громкими, как повторный показ "Американского идола" Бэтти Бетти в квартире наверху.

Пенелопе не нужно было говорить мне, что она волновалась; я практически могла видеть ее изогнутый лоб и сжатые губы, несмотря на разделяющие нас семь миль и протяженность I-93.

Наконец, она откашлялась, напуская на себя сдержанный вид.

— Завтра у О'Мэлли?

— Конечно.

Меня пронзил зевок.

— Ты в порядке? — настаивала она, ее сдержанности хватило всего на тридцать секунд — впечатляющий подвиг для человека, чьим любимым занятием на протяжении последних десяти лет было беспокойство обо мне. — У тебя какой-то странный голос.

— Я спала, — напомнила я ей.

Вернулось молчание, полное всего того, что она хотела сказать, но не стала. Одна из моих бровей подозрительно приподнялась, но я решила, что лучше не потакать ей прямо сейчас. Я устала, а она напрасно волновалась, потому что в типичной для Пенелопы манере именно это она и делала.

— Если я тебе понадоблюсь, ты позвонишь, верно?

— Всегда.

— Хорошо.

Я услышала, как у нее вырвался сдавленный вздох, как она мягко заправила золотистые волосы за ухо.

— Потому что, если бы ты это сделала, ты же знаешь, я был бы у тебя в мгновение ока.

Улыбка приподняла уголки моего рта, облегчение, в котором я не осознавала, что нуждалась, просочилось в мою грудь и освободило оковы, которые давили на мое сердце.

— Я знаю, что ты бы так и сделала.

— Ракель, — начала она, ее голос прервался, как будто она хотела сказать мне что-то еще.

По какой-то причине мое тело выпрямилось, временная отсрочка, которую я ощутила всего несколько секунд назад, была своего рода временной остановкой, кандалы повисли.

— Постарайся перестать пить кофе после пяти, ты же знаешь, что это вредит тебе, — сказала она.

Тяжесть покинула мою грудь, мои легкие набрали полную грудь воздуха, из меня вырвался смех.

— Я начинаю думать, что ты пытаешься избежать того, чтобы прямо сейчас оседлать член Аляски в душе.

Естественно, она изобразила обиду, насмешка наравне с ее матерью, сжимающей в руке жемчуг, покинула ее, прежде чем сменилась добродушным хихиканьем.

— Спокойной ночи, Келл.

— Спокойной ночи, Пен.

Закончив разговор, я покачала головой, прижимаясь спиной к черному кованому железу изголовья кровати. Я жила в пятиэтажном здании из терракотового красного кирпича, которое примыкало к соседнему общественному жилому комплексу в двух кварталах отсюда в Дорчестере. Само здание было построено в 1890 году, его возраст отражался на экстерьере благодаря неоклассической структуре, створчатым окнам, различным двускатным крышам и навершию, которое было на крыше как неуместная корона.

Интерьер был совсем другой историей — ему не хватало очарования, которым обладал внешний вид здания, и он напоминал ситком восьмидесятых. Моя квартира занимала не более четырехсот квадратных футов и состояла всего из трех футов зеленых столешниц из пластика, приклеенных к дешевым желтым шкафам. В моей квартире была самая маленькая в мире духовка и потрепанный на вид желтый холодильник, который был самым новым прибором в этой комнате с датой покупки 1982 года (я, конечно, размышляла над этой важной деталью — он мог быть 1977 год, но леди никогда не делились своим возрастом.)

Как и на моем рабочем столе в The Advocate, в моей квартире я тоже не держала личных вещей — за исключением единственной фотографии Холли Джейн в рамке, когда ей было пять лет, в сарафане, с волосами, заплетенными в косички на пробор. Это была моя единственная сохранившаяся ее фотография, мое самое ценное достояние. Она гордо красовалась на антикварном секретере из красного дерева, украшенном золотыми завитушками, которые Пенелопа подарила мне на двадцать пятый день рождения.

Я была уверена, что письменный стол стоил дороже, чем любой другой материальный предмет, которым я владела. Кроме того, это был последний раз, когда я позволяла себе поплакать. Для обычного человека это мог быть просто письменный стол. Для меня это был первый раз, когда кто-то покупал что-то исключительно для меня. Конечно, она и раньше дарила мне много чего, но чувства, проявленные за стойкой, не пропали даром.

Она верила в меня без всяких извинений, и все же я не сделала ничего, кроме того, что постоянно подводила ее.

Тяжесть моей неудачи лежала глубоко в ящике секретера вместе с кучей писем с отказами, которые больше никогда не увидели бы дневного света.

Почтенный письменный стол примостился вплотную к двери в ванную. Ванная комната была обставлена черно-белым клетчатым линолеумом, который приподнимался по углам, устаревшей ванной на ножках-когтях, которая располагалась под единственным другим окном в квартире, и раковиной на подставке, заваленной крошечной косметичкой, зубной щеткой и почти пустым тюбиком зубной пасты.

Мои глаза блуждали по комнате, вбирая в себя бесплодие, которым было мое пространство. Огромный, уродливый, как Бог, ацтекский напольный ковер из красных и различных оттенков синих волокон покрывал выветрившийся паркет из медового дуба, который мне не нравился почти так же сильно, как сам ковер. В моей гостиной / спальне / какой там еще, блядь, главной комнате стоял единственный темно-коричневый кожаный диванчик, который я унаследовала от квартиры, которую мы с Пенелопой делили, когда переехали из кампуса на втором курсе. Этот единственный предмет мебели выполнял тройную функцию: мое место для приема пищи, уголок для чтения и место, где я поджимала ноги, когда вспоминала о предложении моего психотерапевта из колледжа впустить кого-то в кровать для сна и... ну, секса.

Последнее случалось редко, если вообще случалось. Мне не нравились люди в моем пространстве. Мысль о том, что кто-то рылся в моих вещах, пока я была бы в ванной, или оценивал меня по расположению моей квартиры или по разномастной мебели, стоявшей в ней, наполнила меня тревогой.

Возможно, именно поэтому тот факт, что последние пару чертовых недель я только и делала, что мечтала о Шоне Таваресе, был невероятно унизительным. Иногда он просто сидел в задумчивости на диванчике, перекинув лодыжку через колено, склонив голову влево, наблюдая за мной своим обезоруживающим темным взглядом, пока не появлялась одна из его печально известных бесцеремонных улыбок. В других случаях он выходил из ванной, дверь распахивалась, пар от душа окутывал его лицо, когда он вырывался из комнаты позади него, в полотенце, обернутом вокруг талии и зажатом в кулаке, потому что материала не хватало. Капельки воды ручейком сбегали по грудь, оседая в ложбинках его пресса.

Пресс, который я просто предполагала, у него был.

Я винила Пенелопу за срочность и настойчивость всего этого.…Боже, я не хотела называть это фантазиями. Это слово было таким тайным и заставило меня почувствовать, что я поступала неправильно. Начнем с того, что это была ее вина.

Махинация. Вот что это было. Махинация, созданная по указанию Пенелопы.

Пенелопа, со всей своей бесконечной благонамеренной мудростью, посадила в моем сознании это глупое семя фантазии, которое проросло в глубоко укоренившееся, несгибаемое гребаное дерево — и понадобился бы чертов топор, чтобы срубить его в стиле Джека Торранса в "Сиянии".

— Расширяй свой кругозор. Тебе нравилось смотреть на Шона.

Никакого гребаного дерьма. Мне так понравилась его внешность и стройная фигура с бицепсами, которые натягивались под пиджаком, что я не могла выбросить этого сукина сына из головы, даже когда была в полном сознании.

Каждый раз, когда я думала о нем, во мне возникал диссонанс, и, по общему признанию, к моему ужасу, я много думала о нем, и мне это нравилось.

Это балансировало на опасной грани того, что я считала подростковым: влюбленность в начальной школе с по-детски нацарапанными инициалами — R + S, заключенными в плохо нарисованное сердечко.

Как бы я ни старалась стереть дерьмо из этого сердца и нарисовать неровную трещину в его центре, его глупые глаза из спальни и пьянящая улыбка появлялись на тыльной стороне моих век, когда я этого не хотела. Мой разум был разборчив в том, сколько раз он позволял себе сосредоточиться на Шоне, задаваясь вопросом, что он делал, что он думал об определенных вещах, или была ли в его высокомерном уме какая-то субстанция, которая делала его хотя бы немного интересным? Или он был таким, каким я его себе представляла... Сплошные мускулы и член, и ничего больше?

Казалось, что чем сильнее я боролась, чтобы избавиться от его власти над моими мыслями, тем сильнее сопротивлялся мой мозг, и мой разум совершил немыслимое: он фантазировал о том, было ли так же приятно ощущать мозоли на его руках, исследующих мое тело, как это было, когда я закрывала глаза и мысли о его стройном теле, двигающемся в тандеме с моим, заполняли мой разум. (Убейте меня, пожалуйста. Кто-нибудь. Просто. Убейте. Меня.)

Одной этой мысли было достаточно, чтобы послать электрический разряд, который начался у меня в пальцах ног и ударил в сердце, заставив мои колени сжаться вместе. Мой пульс участился на шее, дыхание участилось в груди, когда еще одна непрошеная мысль врезалась в меня.

Его жадный рот работал напротив моего, требуя и забирая, пока в нем ничего не осталось.

Глупо. Я вела себя глупо. Все это были задумчивые мысли, из тех, которые никогда никуда не привели бы, но мой разум блуждал повсюду.

Это был личный ад, моим дьяволом были шесть футов два дюйма и двести фунтов рельефных мышц и сексапильности.

Томно вздохнув, я потянулась к лампе и выключила свет. В комнате сразу же потемнело, и не осталось ничего, кроме приглушенного лунного света, который дразнил тонкие занавески в моей комнате и отбрасывал тонкие тени на мое тело. Откинув верхнюю простыню, я скользнула внутрь, прохладный, хотя и слегка колючий полиэстер был долгожданной передышкой на моей коже.

Мои веки закрылись, и я поймала себя на том, что концентрировалась на своем дыхании, как делала каждую ночь. Прохладный воздух просачивался через мои носовые полости, мои губы приоткрылись, чтобы взамен выпустить горячий воздух. Я сосредоточилась на равномерном подъеме и опускании своей груди, поджав губы, желая, чтобы пришел сон.

Однако этого не произошло.

Черт.

Я повернулась направо, уткнувшись лицом в подушку. Когда это не сработало, я повернулась влево, мои кулаки врезались в подушку, чтобы освободить место для изгиба шеи. Затем я обнаружила, что лежала на спине, глядя в потолок, мои глаза открылись в поражении, раздраженный и болезненный вздох покинул меня.

Это было самое худшее в попытках заснуть в это время года. С каждой мыслью, которую Шон не забирал, мое чувство вины из прошлого подхватывало меня, готовое вытеснить любой кусочек нормальности, который я могла почувствовать на самые короткие мгновения.

Натянув одеяло на голову, я зарылась лицом в подушку. Мои вдохи были затруднены, воздух был горячим, когда он просачивался через мои носовые пазухи, с легким привкусом стирального порошка со свежим ароматом лимона. Мои легкие расширились, когда я издала приглушенный крик подавляемого гнева и всего остального, что носила с собой последние пару недель, звук, поглощенный волокнами моего постельного белья. Я кричала до тех пор, пока у меня не заболела грудь, и непролитые слезы, которым я отказывалась позволить пролиться, обожгли тыльную сторону моих век. Только когда мои легкие опустели и мне больше нечего было отдать, я остановилась.

Когда у меня заболело горло от приступа ярости, который привел меня в состояние кратковременного катарсиса, я снова перевернулась на спину, уставившись в потолок, пересчитывая каждый камешек в узоре из попкорна, как овечек, затаив дыхание, ожидая возвращения сна — но даже если этого не происходило, я почувствовала себя легче от эмоциональной разрядки, которую впитали полиэстер и хлопок.

Затем мой телефон зазвонил.

Я инстинктивно потянулась к нему и открыла. Замигал значок "Мои сообщения". Пенелопа была таким параноиком, что, вероятно, хотела убедиться, что я перестала пить кофе.

Открыв приложение, мое сердце подпрыгнуло на первый этаж моего дома от текстового сообщения из одного слова с неизвестного мне номера.

Одно слово.

Это было все, что потребовалось, чтобы ускорить мой пульс, свести вместе плечи и напрячь мышцы живота. Освобождение, которое я получила всего несколько мгновений назад от сеанса криков, рассеялось, как задутая свеча, и на смену ему снова пришло раздражение.

Я прочитала сообщение семь раз, закрыла телефон и осторожно положила его лицевой стороной вниз рядом с собой, как будто это была ручная граната, и резкое движение могло привести к ее взрыву.

Откуда у него мой номер?

Хемингуэй.

Это дурацкое прозвище.

Была ли я зла на его настойчивость или очарована его упорством?

Я изо всех сил старалась сдержать свое возмущение, потянувшись за телефоном, который только что положила. Мои пальцы яростно забегали по гладким краям клавиатуры, отвечая на его текстовое сообщение из одного слова своим собственным.

Мудак.

Я собиралась, блядь, убить Пенелопу. Я открыла новое сообщение и набрала надменный текст для нее, когда появилось еще одно из проклятия моего существования:

Это лучшее, что ты можешь придумать?

Мои щеки вспыхнули, когда звук его смеха заполнил мои мысли. Я отправила свое презрительное сообщение Пенелопе, прежде чем вернулась к тексту от Шона. Мое сердцебиение участилось, большие пальцы забегали по клавиатуре QWERTY.

Ты прав. Придурок звучит лучше.

Петти должен был быть моим вторым именем. Ответ Пенелопы прозвучал одновременно с его ответом. Сначала я прочитала ее письмо.

Да, я дала ему твой номер. Я не жалею об этом. Я имела в виду то, что сказала: расширяй свой кругозор. Я * знаю *, что ты собираешься делать с этим Болваном в противном случае.

Я мысленно забрала назад все хорошее, что когда-либо говорила о Пенелопе. Прямо сейчас она была назойливой занозой в заднице, и мне было насрать, что она думала о моем ежегодном партнере по постели.

Ты не имела права этого делать!

Да, имею. Это напечатано мелким шрифтом в контракте с лучшим другом, который ты подписала в сентябре 1998 года.

Обдумывая свой ответ Пенелопе, я вернулась к сообщению Шона, от которого моя бровь поползла вверх, когда я прочитала его опровержение:

Ты разочаровываешь меня, Хемингуэй.

Я фыркнула, сдавленный смешок вырвался из глубины моего горла, когда внутри меня расцвела идея. Я отпарировала еще одним саркастическим замечанием, в котором действительно была доля доверия и юмора:

Ты не первый, кто разочарован мной, Слим.

Прошла минута, как будто он обдумывал употребление слова в конце сообщения, затем входящее сообщение вызвало небольшое гудение с моего телефона:

Слим?

Я не смогла сдержать вкрадчивую улыбку, которая тронула мои губы, пока мои пальцы печатали следующий ответ:

Да. Слим. Я решила, что это твое прозвище.

Его ответ пришел через несколько секунд:

Почему?

Мое сердце гремело внутри меня, как малый барабан, по телу пробежала легкая дрожь, когда я приготовилась отправить ответ, в который, как я была не совсем уверен, я верила:

Потому что у тебя есть ничтожный шанс переспать со мной.

Секунды растянулись в минуты, мое сердцебиение вошло в нормальный ритм. Я закрыла телефон, вытирая пот с липких ладоней о одеяло. Я поздравила себя победоносным кивком головы, решив, что моего ответа было достаточно, чтобы наставить его на путь истинный.

Как я и хотела. Верно?

Мой желудок скрутило, когда я почувствовала разочарование от того, что он не потрудился ответить после этого. Конечно, он не стал бы. Кто бы стал? Я ничего не делала, только сбивала его с ног при каждой его попытке. Я бы тоже признала поражение. Я не имела права расстраиваться из-за его попыток, которые пресекла.

Я не могу поверить, что ты дала ему мой номер.

Смирись с этим, Ракель.

Рычание обожгло мое горло, ее слова сверлили мой разум. Я ненавидела ее. Я ненавидела, когда она устраивала заговор, чтобы заставить меня делать то, что она хотела. Экран моего телефона замерцал, вызвав у меня раздражение, и мои глаза наблюдали, как подсветка потускнела, а затем вернулась в нормальное состояние. Я отбросила еще одно замечание:

Я не трахнусь с ним.

Не трахнешься с кем?

Я стиснула зубы, когда начала печатать свой ответ:

С Шоном!

Меня сводило с ума, когда она играла скромницу. Это была ее наименее привлекательная черта. Этот пристальный взгляд широко раскрытых голубых глаз не производил такого эффекта при отправке сообщений, как тогда, когда она была прямо передо мной.

Она слишком долго не отвечала, и это сделало меня еще более неисправимой. Я сжала телефон в кулаке, глядя в потолок. Мне не следовало приходить в тот дом или брать то интервью. Пожарная служба была бы счастлива услышать их легенду, и я бы не ввязывалась в спор со своей лучшей подругой из-за нарушения моего доверия и не пыталась бы убедить мужчину, которого я хотела трахнуть, поверить, что я не хотела трахаться с ним.

Черт. Неужели я действительно так думала? Нет. Нет. Нет. Мой разум гудел от осознания этого, когда пришло еще одно текстовое сообщение от Пенелопы.

Мои брови поползли вниз, когда я прочитала это.

Никогда не говори "никогда". Я могу мечтать, верно?

Что. Блять.

Я закричала от ужаса, отбрасывая простыни, мое сердце бешено колотилось в груди. Я только что совершила гребаное немыслимое.

Мои глаза поднялись к контактным данным, незнакомый номер 508 уставился на меня.

Это был номер не Пенелопы, это был номер Шона.

А я только что сказала, что не трахнулась бы с ним.

Унижение захлестнуло меня, мои щеки запылали. Как я это сделала? Я попыталась вернуться к главному окну приложения для обмена сообщениями, но там произошел сбой, и сообщение Шона снова уставилось на меня. Мой большой палец так сильно нажал на кнопку "Назад" на телефоне, что кожа на нем заболела. Это было бесполезно. Либо телефон был заморожен, либо это падение нанесло ему больший ущерб, чем я предполагала.

Пришло еще одно сообщение:

Это предназначалось не для меня, не так ли?

Ну, это было несложно.

Нет.

Я двинулась, чтобы положить телефон обратно на тумбочку, когда пришло еще одно сообщение. Я была потрясена тем, как быстро мои пальцы нащупали телефон и прочитали его ответ.

До этого момента я выживала, даже когда шансы были против меня, но это оставило меня уверенной, что причиной моей неминуемой смерти будет унижение.

Ты думала об этом?

Жар прилил к моим щекам, моя челюсть задвигалась от его бессмысленного отсутствия заботы. Я прекрасно понимала, что это означало.

Ни в коем случае.

Не думаю, что когда-либо встречал кого-то, кто так усердно убеждал себя, что раньше им не было интересно переспать со мной.

Мое сердце забилось в такт очередному соло на ударных, вес его текста отдался тяжестью в моем сердце.

Поверь мне, убеждать не нужно.

Ложь давалась мне все легче с каждым написанным мной непристойным текстом. Я нажала кнопку "Назад" на телефоне. Бог, наконец, открыл для меня небо, экран вернулся, и я нажала на сообщение Пенелопы, лихорадочно набирая ответ ей. Затемненный дисплей рисовался с каждым нажатием на клавиатуру, мое сообщение для нее открывалось мне короткими всплесками.

Он спросил меня, не думаю ли я о том, чтобы переспать с ним! SOS! Я собираюсь убить тебя!

А ты?

Я уставилась на экран. Это было все, что она могла мне предложить?

Ракель? — подсказка к сообщению.

Я вернулась бы к критике через минуту; сначала мне нужно было ответить на ее вопрос, пока она не взорвала мой телефон. Мой экран снова замигал. Мои пальцы дрожали, когда я обдумывала откровение, которое только что окончательно пришло ко мне, и я не была полностью уверена, что хочу признаваться.

ДА. Может быть. Я не знаю.

Что ж, это начало. Я могу с этим поработать. Звучит так, будто тебе просто нужно немного вдохновения.

Если ад и существовал, то я находилась прямо посреди него, терпеливо ожидая, когда огненная пропасть расколола бы землю надвое и поглотила бы меня целиком.

Я сделала это снова.

Я почувствовала, как мои щеки залил румянец, дрожь, достаточно горячая, чтобы спуститься от изгиба шеи, обжигая плоть до самой сердцевины, когда еще одна неприятная мысль проникла в мой разум, взбивая мои чувства, как яйца на сковороде. Я не могла пошевелиться; моя рука была вытянута передо мной, сжимая телефон, как будто это могло предотвратить его возгорание в любой момент, моя челюсть отвисла от того, что только что произошло.

Из этого не было бы возврата. Я была парализована ужасом своих действий и реальностью того, что Шон теперь знал, что его "чувства" (если их можно так назвать) были не только односторонними...

... они отвечали взаимностью.

Вибрация телефона вызвала у меня вздох удивления, мой мозг пришел в себя после того, как меня на мгновение унесли из моего законного места в аду.

Спокойной ночи, Хемингуэй. Увидимся в стране грез.

Меня трахнули. Так сильно трахнули.

— Я не дам тебе триста долларов.

Работающая на холостом ходу "Камри", которая сотрясала мое тело, почти обманула меня, заставив поверить, что это не я дрожал, а когда сжимал телефон в руке, а костяшки моих пальцев напряглись.

— У меня их нет.

— Чушь собачья, — прошипела мама. — Спроси своего маленького друга.

Я ссутулилась на своем сиденье.

— Я не попрошу у Пенелопы денег, чтобы отдать их тебе, или кому бы то ни было.

— Ракель, пожалуйста, — взмолилась она, тон ее голоса смягчился, как будто это должно было изменить мою позицию. — У меня не хватает денег на аренду. Мне это нужно.

Это был гребаный смех, и мы обе это знали.

— Мы обе знаем, что тебе не нужны эти триста долларов за квартиру. Половина Саути знает, что ты трахаешься со своим домовладельцем и живешь там бесплатно.

Мое сердце ускорило свой ритм, выскакивая из груди, когда я выпрямилась на стуле, положив свободную руку на колени, впившись пальцами в бедра, чтобы поддержать себя.

Звук, вырвавшийся изо рта моей матери, был животным и возмущенным боевым кличем, за которым последовало оскорбление.

— Ты невыносимая гребаная маленькая сучка.

Невыносимая? Громкое слово для моей безмозглой матери.

Я подумала, что мог бы оставить это замечание при себе, но я устала от того, что меня каждый месяц кормили одной и той же дерьмовой слезливой историей. Я и так давала ей достаточно денег; я не собиралась давать ей больше до начала следующего месяца.

Кроме того, правда причиняла боль.

— Я должна была сделать аборт.

— Возможно, — уклончиво предположила я.

Я гладила руками рулю, пока дрожь не утихла, а дрожь от прикосновения пальцев к прохладной коже не привела меня в некое подобие спокойствия.

— Я серьезно. Лучше бы ты никогда не появлялась на свет, Ракель.

Все, что я смогла выдавить, это фыркнуть, когда эта мысль просочилась в мой разум. Реплика не была особенно оригинальной, но она бросала ее в мой адрес каждые пару месяцев, когда считала, что я вела себя неразумно.

Я была уверена, что перепалка между Полин — так я обычно называл свою мать — и мной, возможно, вызвала у самого Фрейда эрекцию, но она была примерно так же заинтересована в терапии, как и в финансовом обеспечении себя законными средствами.

— Тогда тебе следовало держать ноги сомкнутыми, Полин.

— Ты неблагодарная маленькая засранка.

За что именно я должна была быть благодарна? Достаточно проблем с мамочкой, чтобы хватило на все мои дни? Комплекс неполноценности? Мою жизнь?

Конечно. Благодарность.

— Знаешь, я чуть не сделала аборт, — злобно прошипела она. — Твой никчемный папаша мне не позволил.

— В следующий раз повезет больше.

Моя мать перешла к другой теме, которую я слушала лишь вполуха. Если то, что она стояла во весь рост, преисполненная чувством превосходства, заставляло ее чувствовать себя немного лучше, кто я такая, чтобы останавливать ее?

Устроившись поудобнее на водительском сиденье, я отодвинула телефон подальше от уха, чтобы дать барабанным перепонкам отдохнуть от пронзительных воплей, которые издавала моя мать. Я была убеждена, что даже пешеходы, с которыми я встречалась взглядом, проходя мимо своей машины, могли услышать ядовитый выпад Полин, который принес бы ей "Оскар", если бы это был голливудский фильм.

Я сжала переносицу свободной рукой и сделала глубокий вдох.

У меня от нее чертовски болела голова.

После двадцати восьми лет такого общения я была почти полностью невосприимчива к воздействию ее язвительного характера. Это было так же неизменно, как погода, и никто не сопротивлялся, когда шел дождь. Моя мать остановилась, чтобы перевести дух, точно так же, как ветер остановился перед новым сильным порывом. Я слышала учащенное ее тяжелое дыхание, ее наполненные никотином легкие напрягались, чтобы не отставать. Она не произнесла ни слова, но ее молчаливая оценка была оглушительной, как будто она ждала, убедило ли меня ее разглагольствование в покорности.

Этого не произошло.

Я не могла дать ей того, чего у меня не было, и не было гребаной вселенной, в которой я просила бы Пенелопу об этом дерьме ради ее блага.

— Пока, ма.

Собираясь отключить телефон, я уловила конец ее последней яростной колкости:

— …ты должна была быть в той гребаной машине!

Я крепко зажала телефон в руке.

Я сидела с этой мыслью дольше, чем следовало, обдумывая смысл ее слов.

Она не ошибалась.

Я достала пачку "Пэлл Мэллз" из подстаканника и сунула одну в рот. По привычке встряхнув зажигалку, прежде чем включить зажигалку, я поднесла ее к кончику сигареты, и вспыхнуло маленькое пламя.

Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдала, как табачный дым заполнял машину, пока я затягивалась сигаретой, наблюдая, как люди группами от двух до пяти заходили в "О'Мэлли" и выходили из него. Никотин действовал как лечебная мазь на любые поверхностные раны, которые могли нанести едкие замечания моей матери, но я была слишком оцепеневшей, чтобы заметить это.

Красный неоновый свет вывески вспыхивал над дверным навесом, зазывая посетителей внутрь. Я осторожно зажала сигарету между губами, вытащила ключи из замка зажигания и потянулась к своей кожаной сумке через плечо.

Я заставила Пенелопу ждать достаточно долго. По общему признанию, меня преследовало необъяснимое чувство, которого я никогда раньше не испытывала по отношению к своей подруге. Каким-то образом я почувствовала, что она вот-вот уронила бы мне на колени что-то такое, к чему я не была ни готова, ни приспособлена, чтобы справиться.

Размышления казались мне бессмысленной тратой времени, поэтому я передумал, а позвонив ей раньше, чтобы уточнить время нашей встречи. Она была самой собой, хотя и немного более бодрой, чем обычно.

В ее просьбе о встрече не было ничего необычного, но это было непохоже на нее — звонить мне и приглашать выпить так заранее, особенно когда она могла бы ограничиться текстовым сообщением.

Тьфу... текстовое сообщение.

Мои щеки покраснели, несмотря на морозный воздух начала ноября, который обжег мою незащищенную кожу, когда я распахнула дверцу машины, закрыв ее бедром, прежде чем заперла.

Вчера я провела большую половину ночи, перечитывая обмен текстовыми сообщениями между мной и Шоном, прежде чем вытащила аккумулятор из своего телефона и исправила замерзшее окно и любую другую электронику, под которой оно могло находиться. Моя кожа все еще чувствовала покалывание, когда я вспоминала, сколькими своими сокровенными мыслями я поделилась с ним. Если бы Бог существовал, Шон больше не связался бы со мной, и я могла бы всю оставшуюся жизнь притворяться, что никогда не говорила ничего компрометирующего.

Пенелопа задолжала мне пиво за то, что я дала ему мой номер, или три. Когда сегодня утром я надавила на нее с вопросом «почему», она ответила, что сделала это по «причинам, которые тебе хорошо известны».

Она бредила, но я была слишком взволнована нашей предстоящей встречей, чтобы продолжать давить на нее по поводу Шона Тавареса. Он был последней мыслью, пришедшей мне в голову в этот самый момент, хотя, подумав об этом, я поняла, что это совершенно не соответствовало действительности. Шон был основой теории ироничных процессов. Чем больше я старалась не думать о нем, тем более настойчивыми и навязчивыми становились мысли о нем. Его постоянное присутствие в моих мыслях пронизывало все остальные размышления, которые мой мозг пытался вызвать в попытке заменить его. И даже его ментальная версия выглядела невероятно.

Это было безнадежно, но будь я проклята, если не продолжила хотя бы пытаться.

O'Malley's был необычным местным ирландским пабом в Норт-Энде, который привлекал самых разных людей — от биржевых маклеров до работников фермерского рынка. Единственное, с чем мог согласиться каждый, кто ступал на эту помойку, — это с необходимостью пропить свои проблемы, прежде чем они потащили бы свои жалкие задницы обратно домой и снова совершили бы те же ошибки. У него также было то преимущество, что это была одна из немногих ирландских таверн, достаточно смелых, чтобы открыться в Маленькой Италии.

Еще раз задумчиво затянувшись сигаретой, я остановилась перед дверью бара, внезапно слишком застыв, чтобы двигаться. Мои инстинкты борьбы или бегства были на пределе, дыхание сбилось в груди, когда я уставилась на дверь, сопротивляясь требованиям моего разума войти внутрь. Это было так, словно мои ноги были прикованы к земле, и я не могла пошевелиться.

Открой дверь, Ракель. Ты делала это уже сто раз. Просто сделай это.

— Хемингуэй.

Я повернула голову, чтобы посмотреть через плечо, сигарета все еще была зажата в моих губах, от смущения мои глаза расширились.

Это действительно будет плохая ночь.

Мне захотелось вырвать сигарету из ее прелестных губ и раздавить каблуком своего ботинка. Его присутствие было подтверждением того, что на самом деле в ней была одна вещь, которую я терпеть не мог.

Ее глаза, казалось, светились в агрессивном красном неоновом свете бара, дрожь пробежала по ее телу, когда она смерила меня взглядом, в котором была смесь насмешки и любопытства. Она уставилась на меня так, словно я был последним и в то же время единственным человеком, которого она хотела видеть. Мне показалось, что я увидел что-то похожее на румянец, появившийся на ее щеках, когда она отвернулась от меня, но решил, что это мог быть румянец от вывески.

— Эта ночь действительно становится все хуже и хуже, — пробормотала она, держа в руках раковую палочку, от зажженного конца которой поднимался шлейф дыма.

Я шагнул к ней и, повинуясь своему первому порыву, вытащил сигарету у нее изо рта, попав в табачный туман, исходивший от ее рта, и, как я подозревал, она намеренно нацелилась в мою сторону.

— Что за черт! — запротестовала она, наблюдая, как я бросил то, что осталось от сигареты, на землю.

Мои глаза удерживали ее взгляд, пока я раздавливал ее ботинком. Убедившись, что сигарета погасла, я наклонился, поднял ее с земли и бросил в пепельницу, стоявшую у двери бара.

— Это дерьмо тебе не на пользу.

Она закатила глаза, затем отвернулась от меня, чтобы открыть дверь. Всего несколько мгновений назад я наблюдал, как она неподвижно стояла перед дверью бара, дуновение ветра щекотало кончики ее волос, обнажая мягкий изгиб профиля. И все, что для этого потребовалось, — это мое присутствие в ее пространстве, и она ушла, как будто я пришел за остальными ее посетителями Пэлл-Мэллз.

Я последовал за ней, ухватившись за дверь, которую она распахнула в мою сторону, словно для того, чтобы замедлить меня. Мои уши были встречены громкой какофонией, смесью разговоров посетителей, перекрикивающих друг друга, и музыкой живой группы, которая играла на небольшой сцене в углу.

Я знал, что не выдумал намерения Ракель оторваться от меня в баре, как будто она могла — это был бар по соседству, а не терминал аэропорта, — но у меня было преимущество в длине ног, я догонял ее, пока не оказался с флангов, как будто был ее тенью.

— Разве ты не хочешь знать, почему я здесь? — спросил я ее.

Я обдумал ее реакцию на то, что должно было произойти, хотя мои мысли были в основном неубедительными. Особенно после того, что явно было технологическим сбоем с ее стороны, который заставил меня понять, что на самом деле я знал ее не так хорошо, как мне казалось.

Но черт возьми, если бы я этого не хотел.

Она яростно покачала головой.

— Это потребовало бы от меня заинтересованности, которой у меня нет.

Она бросила на меня пренебрежительный взгляд, прежде чем прорваться сквозь толпу людей. Я снова наступал ей на пятки, так близко, что мог видеть блики ее темных волос, отражающиеся от галогенных ламп над головой.

— Подожди, Хемингуэй.

Я потянулся к ее руке. Ее кожа была мягкой на ощупь, но холодной. Ее шаги остановились, и я воспользовался случаем, чтобы развернуть ее лицом к себе, наши ладони были прижаты друг к другу, пальцы непроизвольно переплелись. Взгляд Ракель, прикрытый длинными темными ресницами, упал на то место, где я сжимал ее руку в своей, как будто она не могла поверить, что у меня хватило наглости прикоснуться к ней, смущение и благоговейный трепет заполнили ее маленькие черты.

Мне было все равно, что говорили ее изящные губы, ее взгляд говорил о другом. Неистовая энергия, которая текла через меня — и, как я подозревал, через нее тоже — говорила о другом. Вездесущий электрический ток, пробежавший сквозь наши соединенные ладони, словно провод под напряжением, угрожающий разжечь пожар, тоже говорил об обратном.

Мне показалось, что время остановилось. Внезапно жестяной шум в баре стал не таким громким, и люди, окружавшие нас, больше не существовали. Были только Ракель и я, застывшие в этот момент, наше дыхание было ровным, глаза искали в лицах друг друга что-то, что не находило слов.

Прошло несколько секунд, и затем, раздув ноздри, она высвободила руку, тепло ее ладони покинуло мою, освобождая время из его хватки.

— Не прикасайся ко мне, — в ее голос вернулся контроль, глаза сузились.

Мы вернулись к тому, с чего начали, Ракель боролась с нашим влечением, но я был готов. Я бы играл в любую игру, какую она захотела бы, пока она либо не устала бы продолжать, либо не истощилась бы из-за собственной решимости. Я наклонился вперед, прижимаясь губами к раковине ее уха.

— Это звучало не так, как ты хотела вчера, — пробормотал я, касаясь нижней губой мочки ее уха.

Она выдохнула, как будто долго сдерживалась, и мне показалось, что я заметил, как по ее телу пробежала дрожь. Я почувствовал, как у нее на мгновение подогнулись колени, когда я прижал ее к себе, прежде чем она быстро выпрямилась. Аромат ее ванильных и цитрусовых духов, смешанных с табаком, опьянял меня, заполняя носовые пазухи и пробуждая мой член к жизни в джинсах flex chinos, которые я носил.

— Ты, — сказала она дрожащим голосом, во взгляде ее горящих карих глаз отразилось беспокойство, — не знаешь, чего я хочу.

Я отступил от нее на шаг, наблюдая, как она смотрела на меня сверху вниз в оцепенении, которое говорило мне, что она не осознавала, что впитывала только мое присутствие. Озорная улыбка заиграла на моих губах, плечи приподнялись в нерешительном пожатии, а руки сами собой засунулись в карманы бушлата.

— Ты тоже, — ответил я.

Затем я пронесся мимо нее, тренируя торжество, которое пело во мне, в непринужденности моей шутки. Я оглянулся через плечо, продвигаясь вглубь переполненного бара. Она все еще стояла там, как вкопанная, следя за мной глазами, как будто я был охотником, а она — добычей.

Но я не был. Не совсем.

Если вы не считали мое непоколебимое преследование за ней непосредственной угрозой, то я был смертельно опасен.

Надо отдать ей должное, Ракель вела себя пристойно. Но я был полон решимости показать ей, что то, что считалось морально правильным, не всегда было правильным. Включая то, какого мнения она обо мне придерживалась.

Я легко заметил Дуги и Пенелопу в глубине бара, мой рост давал мне преимущество видеть поверх голов других посетителей. Нравилось это Ракель или нет, она последовала за мной. Я был далеко от дома, и знал, что писатель в ней не дал бы ей успокоиться, пока она не узнала бы, почему я здесь.

Скоро она все узнала бы.

Голова Дуги была наклонена вниз, он шептал что-то на ухо Пенелопе, что вызвало у нее смех, а у него — дерьмовую ухмылку, достаточно широкую, чтобы чуть не расколоть ему лицо.

Я никогда раньше не видел их вот так бок о бок, смотрящими друг на друга так, словно они были единственными людьми, которые что-то значили на этой планете. Зеленые глаза Дуги были полны такого уважения и нежности, что меня чуть не затошнило.

Почти.

Он был счастлив с ней. С занозой в заднице, превратившаейсч в святую, дизайнером интерьера, которая работала потому, что хотела, а не потому, что была вынуждена, и которая повернулась спиной к общественным условностям и желаниям своих родителей голубых кровей встречаться с простолюдиным, выпускником средней школы, никем из Фолл-Ривер.

И побочный продукт их любви рос внутри нее.

Мне показалось, что я услышал именно в тот момент, когда шаги Ракель стихли позади меня, как будто она забыла, как двигаться, как будто она увидела что-то, что сделало ее неподвижной, в то время как вокруг нее все еще было слишком много людей, чтобы ее заметили обитатели нашего будущего общего столика.

Пристальный взгляд Пенелопы встретился с моим, и она выпрямилась в кабинке, улыбка озарила ее лицо. Подняв руку в воздух, она взмахнула пальцами.

— Привет! — прощебетала она, выражение ее лица озарилось чем-то нетерпеливым, голос был на ступеньку выше.

Она убрала меню напитков и кувшин с пивом с середины стола, чтобы ничто не загораживало ей вид на мое лицо. Я присел на край банкетки, ожидая появления Ракель, чтобы она могла сесть внутри.

Дуги протянул мне руку, и я пожал ее.

— Спасибо, что пришел, — прощебетала Пенелопа, хотя ее голос больше походил на заикание, отчего ее щеки покраснели.

Ее рука дрожала, когда она потягивала свой шипучий прозрачный газированный напиток, который, как я догадался, был тщательно сельдерея, и мне стало немного жаль ее.

Дуги погладил ее по спине, одарив застенчивой, ободряющей улыбкой, пока они телепатически общались друг с другом. Она кивнула ему, хотя он ничего не сказал, и я увидел, как ее округлые плечи немного опустились, расслабляясь на сиденье.

Короткие ногти Пенелопы барабанили по столу, ее глаза обшаривали комнату, на лице все еще играла улыбка, как будто она не знала, чем еще заняться, чтобы скоротать время. И затем в одно мгновение, как будто кто-то вошел и сказал ей, что Санта-Клауса не существовало, теплота этой улыбки исчезла, ее глаза пились в одну точку. Глаза Дуги метнулись в том же направлении, отчего у меня скрутило живот.

Я наклонил голову ровно настолько, чтобы увидеть, как Ракель бросила на Пенелопу взгляд, который заставил меня подумать, что она была на волосок от того, чтобы задохнуться прямо посреди бара.

— Что она делает? — пробормотала Пенелопа, ее напев был скорее бостонским, чем коннектикутским, тревога ожила на ее бледном лице, скулы были такими же острыми, как и проницательные ледяные глаза.

Я снова взглянул на Хемингуэй, почти почувствовав себя виноватым из-за ужаса, сузившего ее взгляд и вытянувшего челюсть. Она перевела взгляд с Пенелопы на Дуги. То, как она плотно сжала губы, сказало мне все, что мне нужно было знать: она ждала Пенелопу, но не Дуги.

Волна ее гнева накатывала на нее удушающими, яростными волнами, которые я чувствовал даже в десяти футах от нее. Пальцы руки, не сжимавшей ремешок сумки, сжимались и разжимались в сжатый кулак на бедре, костяшки пальцев побелели от напряжения, ногти, несомненно, оставляли на ладони очертания полумесяца, которые, как я решил, лучше смотрелись бы на фоне моего длинного позвоночника.

Эта мысль не помогала моему легкому заболеванию синими яйцами. Медленно покачав головой, я проговорил сквозь смешок, готовый ответить на риторический вопрос Пенелопы.

— Прямо сейчас?

Я придвинул к себе чистый стакан и наполнил его до краев из кувшина с пивом, оставив ровно столько, чтобы Хемингуэй могла утопить в нем свои горести, когда они преподнесли бы ей свой 'сюрприз'.

— Она понимает, что это не девичник, и вот-вот сорвется.

— Черт, — ощетинился Дуги, догадавшись.

Он громко выдохнул, потирая переносицу со сломанным носом, его взгляд был направлен вниз.

Три.

Два.

Один.

— Что они здесь делают? — Ракель встала перед кабинкой, бросив на Пенелопу многозначительный взгляд.

— Никаких 'привет-как-дела'? Сколько прошло, минут пять с тех пор, как вы разговаривали в последний раз? — я хладнокровно подколол, момент, который мы разделили всего несколько минут назад, исчез.

Я спрятал ухмылку, игравшую на моих губах, за бокалом.

— Я не с тобой разговариваю, Слим, — прорычала она, выглядя так, словно хотела придушить меня.

— Сядь, Келл, — сказала Пенелопа, мольба в ее голосе не прошла даром для меня.

Я воспринял это как намек подойти к Ракель.

— Мне хорошо там, где я есть, спасибо, — огрызнулась она в ответ, пристально глядя на свою лучшую подругу.

Мне стало интересно, как далеко они ушли в прошлое, была ли у них такая же долгая история, как у нас с Дуги

Если бы их дружба была такой крепкой, какой она должна быть, она смогла бы существовать после чего-то столь же безобидного и случайного, как это.

Это был ребенок, а не смертельная болезнь.

Пенелопа выглядела так, словно была на грани слез, и от этого у Дуги мурашки побежали по коже. Пот выступил у него на лбу, когда он заерзал на стуле, вытягивая спину и пытаясь взять разговор под контроль.

— Мы... мы хотели... поговорить с вами обоими одновременно, — заикаясь, вставил он.

Я никогда в жизни не слышал, чтобы бедняга так нервничал. Мне было интересно, что же такого было в этой женщине, что вызывало у людей такое глубокое и интенсивное чувство страха, что они чувствовали необходимость ходить вокруг нее на цыпочках, как будто она была слоном в посудной лавке.

— Я обращалась не к тебе.

— Ракель, просто заткнись на хрен и присядь на минутку, ладно? — Пенелопа залаяла, ее ОСИНЫЙ полет прервался на долю миллисекунды.

Смущение отразилось на ее лице, щеки покраснели. Она пробормотала «пожалуйста», ее воспитание явно взяло верх над ней, прежде чем опустить подбородок и избегать зрительного контакта с кем-либо за столом.

Мне показалось, что Ракель собиралась убежать; ее ноздри раздувались, дыхание было тяжелым и громким. Ее взгляд был прикован к Пенелопе, спина напряжена, плечи подняты до ушей, точно так же, как несколько недель назад в моем офисе.

Затем она сделала то, что чертовски удивило всех за столом.

Она села.

Ее пальцы крепко сжимали сумочку, которую она держала на коленях, плечи наклонились вперед, взгляд был отсутствующим, как будто она пыталась понять, что происходило, почему нас обоих позвали сюда в одно и то же время, в одно и то же место.

— Пива? — предложил я, ставя перед ней единственный оставшийся стакан.

— Отвали.

Боже, у нее был чертовски интересный характер. У меня вырвался короткий смешок, который превратился в ничто, когда сдавленный всхлип вырвался из горла Пенелопы, и она подняла руку, чтобы прикрыть глаза.

— Ради всего святого, ты что, плачешь? — пожаловалась Ракель, откидывая голову на спинку банкетки и глядя на кафельную плитку потолка.

— Ты разрушаешь наш момент, — Пенелопа шмыгнула носом, вытирая под глазами согнутым пальцем размазанную тушь.

Дуги ворковал рядом с ней, и теперь меня чуть не вырвало. Этот целомудренный момент между ними заставил меня поерзать на стуле, наблюдая за происходящим. Я мог бы смириться с тем, что они выглядели влюбленными, но я уходил, как только начались водопроводные работы, а женщина напротив не была моей сестрой или партнершей.

Им нужно было просто выложить все это дерьмо, чтобы я мог поздравить их и пойти разбираться с делом синих яиц, которое происходило у меня в штанах. Я поморщился, мои причиндалы протестующе заскрипели, пока я приводил себя в порядок. Близость Ракель и ее аромат, доносившийся до моего носа прямо сейчас, никоим образом не помогали делу. Мои пальцы барабанили по основанию бокала, моим рукам нужно было чем-то занять себя, чтобы не обращать внимания на отчаянное желание прикоснуться к ней.

— Давай, воспользуйся моментом.

Ракель наконец заговорила, ее голос был неестественно ровным, все лицо исказилось от болезненной сосредоточенности. Черты ее лица были искажены, губы сжаты в тонкую линию, брови приподняты с неодобрением монахини, которая только что сказала вам, что ваш килт на полдюйма короче.

— Мы беременны! — вмешался Дуги, спасая Пенелопу от очередного срыва из-за явной наглости ее лучшей подруги и отсутствия социального или эмоционального интеллекта.

— У тебя недавно выросла матка? — Ракель сардонически усмехнулась, полуулыбка тронула ее губы.

Черты лица Дуги исказились, его челюсть задергалась таким образом, что, я знал, это означало, что всем нужно убраться с его пути к черту.

Однако у него так и не было шанса, потому что мама его ребенка опередила его. Ее указательный палец нацелился на Ракель с обвинением, которое, по ее мнению, было неподобающим с ее стороны.

— Ты такая мерзкая тварь, Ракель.

— Ты знала это обо мне с первого дня, — спокойно ответила она, ковыряя ногти, лицо оставалось бесстрастным, как будто этот разговор ее больше не беспокоил.

— Ну, я не думала, что ты можешь быть такой гребной ослихой.

Ракель сделала паузу, приподняв подбородок ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Пенелопой. Было невозможно понять, что происходило у нее на уме в этот момент. Была ли она оскорблена? Застигнута врасплох? Волновало ли ее, что ее лучшая подруга только что бросила в нее? Можно ли было восстановить их отношения? Мы с Дуги наговорили друг другу много дерьмового дерьма за те двадцать два года, что знали друг друга, но мы всегда оставляли прошлое в прошлом после обмена парой кружек пива и обмена кулаками.

Дерзость Ракель и потребность Пенелопы в том, чтобы все было таким же чистым, как лист нетронутой бумаги для принтера, не убедили меня в том, что после этого с ними все было бы в порядке.

То есть до тех пор, пока Пенелопа не издала еще один сдавленный, пронзительный всхлип, прижав руки ко рту, с тревогой на лице из-за неестественного сарказма, который слетел с ее губ. Я не мог представить, что ее родители были бы особенно счастливы, узнав, что их дочь поливала дерьмом людей, которые не провели лучшую половину своей жизни в шикарных частных школах-интернатах — таких, которые обеспечили бы ей поступление в колледж Лиги Плюща, если бы ей действительно было не наплевать на то, чтобы сделать мистера и миссис Каллимор счастливыми.

Бровь Ракель приподнялась чуть меньше чем на дюйм, ее губы дрогнули, как будто она хотела что-то сказать. Я затаил дыхание, ожидая, какую гадость "спитфайр" обрушила бы на нас в следующий раз, например, шквал случайных пуль, выпущенных дерьмовым стрелком.

— Поздравляю и удачи.

Вот и все. Это было все, что ей удалось выразить, причем с жесткостью куска дерева.

— Келл, прости. Я не это имела в виду, — прошептала Пенелопа, протягивая руку, которая была отвергнута.

В тот момент мне стало жаль ее. Она не заслужила дерзости и эгоизма своей лучшей подруги. Пенелопа была достойна гораздо большего, чем то, что она получала от Ракель прямо сейчас, независимо от того, что я чувствовал к ней. Может быть, Ракель и не нужно было заказывать ей оркестр мариачи или исполнять интерпретирующий танец, чтобы выразить искренность своего счастья по поводу следующей главы в жизни подруги, но ей совершенно точно не нужно было делать все это ради нее.

— Ты ни хрена ей не должна, Пенелопа, сказал я, опрокидывая свое пиво обратно. — Тебе нужны люди, которые будут искренне рады за тебя.

— О, дайте мне передохнуть, — выплюнула Ракель, закатив глаза.

Она выскользнула из кабинки, как будто наконец-то достигла своего предела.

— Куда ты идешь? — пропищала Пенелопа, игнорируя меня.

Ее нижняя губа задрожала, страх снова поднял свою уродливую головку в ее глазах.

— Домой.

— Ракель, ну же, сядь, — взмолился Дуги, в глубине его зеленых глаз дрожала паника от того дерьмового шторма, который разворачивался на наших глазах.

— Засунь это, Дуглас, — прорычала она, тыча в него пальцем в воздух, — в идеале туда, где ты не сможешь снова оплодотворить ее.

Я поморщился, зная, что именно этот комментарий пустил бы под откос этот поезд.

— Знаешь что? — начал Дуги, выпрыгивая из кабинки.

Его бицепсы напряглись под короткими рукавами черной футболки, облегавшей его коренастое тело, кончики пальцев уперлись в край стола, чтобы не упасть.

— Что?

Глаза Ракель загорелись, как будто она наконец-то собиралась устроить кровавую баню, которой так жаждала, потому что с ее головой было что-то немного не в порядке.

— Что бы ты хотел мне сказать? — подначивала она.

Она была из тех, кто жил ради того, чтобы танцевать посреди открытого поля во время грозы.

На этот раз ее просто не ударило.

Рука Пенелопы сжала предплечье Дуги, бормоча мольбу о пощаде и потянув его обратно на свое место. Его глаза продолжали направлять лазерные лучи на Ракель, а зубы были оскалены так, словно он оторвал бы ей голову начисто, если бы ему дали такую возможность. Ракель одарила его насмешливой улыбкой, как будто была счастлива, что его отхлестали по заднице, и сделала бы все, чтобы успокоить свою вторую половинку.

Она думала, что это делало его слабым. Я думал, что это сделало его более значимой личностью.

— Типично, — протянула Ракель, в ее голосе слышались разочарование и скука.

Она встретилась взглядом с Дуги, схватила свою сумочку с банкетки и перекинула ее через плечо. Она исчезла в толпе, и поскольку была высокомерной маленькой засранкой, она не доставила нам удовольствия оглядываясь назад, чтобы убедиться, что мы наблюдали, как она растворялась в людском море.

Она знала, что это так.

Между нами троими воцарилось напряженное молчание. Я разделил остаток пива между Дуги и мной. Пенелопа снова шмыгнула носом, опустив голову до самых плеч, как будто была готова к тому, что банкетка просто поглотила бы ее.

— Все будет хорошо, — пообещал я. — Я уверен, что она одумается.

Ложь далась без особых усилий, но этого было достаточно, чтобы Пенелопа слегка кивнула в знак благодарности и слегка улыбнулась.

— И поздравляю вас двоих, — добавил я.

Она немного прихорашивалась на своем сиденье, внезапно вспомнив, что, несмотря на то, что Ракель была засранкой, она собиралась стать мамой. Дуги бросил на меня благодарный взгляд за то, что я поддержал его усилия, чтобы она почувствовала себя лучше... и за то, что я сохранил знание, которое уже знал для себя.

Одной рукой он обнял Пенелопу за плечи, а другой запустил пальцы в волосы. Его взгляд был немного отсутствующим, как будто он снова прокручивал в голове события вечера, его зубы нашли нижнюю губу, прикусывая кожу.

Ему не нужно было этого говорить, но я знал, что теперь он точно ненавидел Ракель. Я знал своего лучшего друга лучше, чем Пенелопа его левое яичко. Он был терпелив ко многим вещам, но вопиющее неуважение не входило в их число. Особенно когда это касалось желания его сердца.

Я просто хотел бы сказать, что это чувство было взаимным, потому что, несмотря на ее холодное и черствое поведение...

... Я хотел ее больше, чем когда-либо.

Я не собиралась даже пытаться объяснить то, что слетело с моих губ.

Это был новый уровень, даже для меня. За эти годы я наговорила Пенелопе немало глупостей, и она всегда принимала это с надутой верхней губой и взмахом руки, как будто эти наманикюренные пальцы вычеркивали все дерьмовые вещи, которые я когда-либо говорила или делала в ее адрес.

Почему-то я не думала, что это применимо в данной ситуации.

Я потерла лицо обеими ладонями, тыльной стороной ладоней упираясь в глазницы, а кончиками пальцев прижимаясь ко лбу, чтобы замедлить бешено бегущие мысли. Мой желудок скрутило примерно от такого же презрения, как и мой мозг, подавляющее количество вины захлестнуло меня, поселившись во всех тончайших трещинках моего эго и сердца.

Положительным моментом в том, что я не сразу сбежала из бара и не помчалась обратно в Дорчестер, было то, что эмоциональная часть моего мозга была комфортно подавлена благодаря Ронану О'Мэлли, владельцу / бармену, и его постоянному притоку крепких напитков. Он мне нравился, я знала этого старика, похожего на Эйнштейна, большую половину своей жизни благодаря папе, а это означало, что он не задавал вопросов, а я не предлагала ему непрошеных ответов.

Он просто позволил мне сидеть и размышлять, уставившись на зеркальную стену с ликерами, винами и крепкими спиртными напитками, и притвориться, что все это не обрушилось на меня, похоронив в моем собственном стеклянном доме. Ронан даже не дрогнул, когда принес мне мой первый напиток и услышал, как я по телефону просила Кэша подвезти меня.

Единственным человеком, который презирал Кэша так же сильно, как Пенелопа, был Ронан. Это долгая история.

Насколько я понимала, в книгах Пенелопы я уже плыла по течению без весла, так что я вполне могла это засчитать. Что могло быть лучше для этого, чем сесть пьяной в машину к бывшему парню, которого она презирала? Он мог бы заигрывать со мной, и я могла бы сделать досрочное исключение из нашего ежегодного траха, потому что чувствовала себя особенно чертовски жалкой.

Я напрашивалась на неприятности. Я знала это, Ронан знал это, и Пенелопа сказала бы то же самое. Мне просто было все равно.

Назовите это одиночеством или откровенной глупостью. Что бы ни случилось после того, как он приехал за мной, я это заслужила.

Пенелопа никогда не простила бы мне того, что я ей сказала. С таким же успехом я могла отметить все флажки в таблице деструктивных механизмов совладания, поскольку то, что я была ядовитой сукой по отношению к ней из-за беременности, было тем холмом, на котором я решила умереть сегодня вечером.

Могла ли я все еще называть ее своей лучшей подругой после того, как я так отреагировала? Как я могла так с ней поступить? Кто злился из-за беременности своей лучшей подруги?

Я. Вот кто. Невыносимая.

Я просто ненавидела перемены, а дети меняли людей. Сегодня родился бы ребенок, и тогда... мою грудь сдавило в знак протеста, не желая выдвигать гипотезу о том, с чем "тогда" я осталась бы.

Пенелопа была надежной опорой в моей жизни, маяком надежды на моем темном ночном небе. И что я сделала с этим впечатляющим сооружением? Я подожгла его и смотрела, как пламя разгоралось из-за того, что я была в безопасности в водоеме, посреди которого стояла с видом праведницы.

Шон был прав; она действительно заслуживала лучшего. Сколько она вытерпела от меня за эти годы? На многое она закрывала глаза и терпела, потому что это была собой? Я не хотела об этом думать. Может, это и к лучшему.

Пенелопе не суждено было стать частью моего мира, по крайней мере, навсегда. Она была хорошей. Честное слово, хорошей. Она никогда не считала разницу в нашем социальном классе или банковских счетах границей. Никогда не осуждала меня за мое дрянное семейное наследие. Она любила меня слепо.

И я в нескольких словах выразила презрение к ней и Дуги за то, что она забеременела. Мой страх свел этот разговор прямо с гребаного обрыва, и никто не спустил веревку, чтобы спасти меня.

В любом случае, я этого не заслужила. Я была так далека от сюжетной линии искупления, что даже не смогла рассмеяться над этой идеей.

— Пенни за твои мысли?

От этого баритона мои нервы встали дыбом. Я опрокинула стакан, стукнув кулаком по барной стойке. Ронан приподнял бровь, глядя на меня, как будто не мог поверить, как быстро я выпивала их, и разве это не делало нас двоих одинаковыми?

Я в трауре, старина. Хочу напиться.

Ронан решил, что лучше знает чем бросать мне вызов. Я отодвинула от себя стакан, наблюдая за кивком его головы, который говорил мне, что он будет со мной через минуту.… что дало мне достаточно времени, чтобы разобраться с неприятностью справа от меня.

Это была вечеринка для одного, посторонним вход воспрещен.

— Шон, пожалуйста, — мои глаза на мгновение зажмурились, звук гравия в моем голосе был почти невыносим. — Если я нравлюсь тебе хотя бы на один процент, уходи.

— Мне нравится, когда ты умоляешь.

Он усмехнулся, звук, эхом отдавшийся в его грудной клетке, вызвал желание бить его стулом, пока я не смогу Ctrl + Alt и вычеркнуть его из своей жизни — или, как минимум, сбросить штаны и запрыгнуть на стойку бара с раздвинутыми ногами и надеждой, что он трахался так же хорошо, как говорил.

Бывший, безусловно, был здесь приоритетом.

Свободный барный стул напротив меня отодвинулся к старому деревянному полу. Я прислушалась к стуку его стакана о стойку бара.

К шоку и изумлению абсолютно всех, Шон не только сделал противоположное тому, о чем я просила, он сделал это с чеширской ухмылкой, которая посеяла в моем болезненном, изголодавшемся по сексу сознании мысли о том, чтобы придушить его и одновременно оседлать.

Вероятно, мне соедовало подумать о том, чтобы обратиться за профессиональной помощью.

Ясный взгляд голубых глаз Ронана сузился на Шона, когда он снова появился с моим напитком. Неуместная озабоченность отразилась на его усталых чертах, его внимание переместилось с Шона на меня, изгиб его пушистых густых бровей спрашивал, нужна ли мне помощь.

Выгнать Шона из "О'Мэлли" было бы одним из способов гарантировать, что я осталась бы в штанах. Но я молча махнула на него рукой.

— К сожалению, я его знаю, — объяснила я. — Это не то, на что похоже.

Седые волосы Ронана торчали во все стороны, что придавало ему комичный вид. В его горле заурчало, и он бросил на Шона апатичный взгляд, прежде чем понимающе кивнул.

Его ирландский напев был почти шепотом, когда он поставил стакан передо мной.

— Дай мне знать, если что-то изменится, ан Кейлин.

Я подняла стакан в его сторону в знак благодарности, когда он уходил. Самое приятное в Ронане было то, что, несмотря на то, что он подслушал мой телефонный разговор с Кэшем, его преданность моему покойному отцу все еще держала его на моей стороне.

— Как он тебя назвал? — спросил Шон.

Потягивая жидкое золото из стаканчика, я положила в рот маленькую крошку льда и откусила ее, хруст холодной крошки приятно отдавался под моими коренными зубами.

— Он назвал меня — девчонкой.

— О, — его темные глаза перескочили с меня на выпивку. — Сколько тебе?

Я фыркнула, больше не в силах сохранять невозмутимость на лице.

— Значит, тебе не нравится, что я курю, и тебе также не нравится, что я пью? У тебя больше правил, чем у моих родителей.

— Ты можешь выпить. Я ненавижу курение.

— Верно, — я отхлебнула виски, наслаждаясь тем, как оно обжигало горло. — За исключением того, что мне все равно, что ты думаешь, и я не нуждаюсь в твоем разрешении.

Мне было все равно. Я знала. Я только что унизила себя — снова — в его присутствии, плюс разбила сердце Пенелопе, и то, и другое одновременно. Я была настоящим победителем. Лучший друг века. Пила ли я, как ирландский пьяница, или курила, как паровоз, это ни черта не меняло в моем характере. Машина сорвалась с обрыва, помнишь?

— Итак, что это там произошло? — спросил он, меняя тему.

Я подавила то, что, как я знала, было раненым чувством, готовым вырваться на поверхность, сумев напустить на себя пустой вид.

— Какая часть?

— Все, если это так.

— Смерть нашей дружбы, я полагаю.

Я ограниченно пожала одним плечом. Пенелопа никогда бы мне этого не простила. Я всегда был строга с ней, но на этот раз зашла слишком далеко. Я все еще не оправилась от разговора с мамой, потом от этого дерьма с Шоном, от которого моя голова кружилась со скоростью мили в чертову минуту. Я просто хотела, чтобы что-то оставалось нормальным. Сбалансированным. Контролируемым. А теперь и этого не стало.

Мне казалось, что я держалась за маленькую ниточку на тоненькой ниточке. Если бы я получила сегодня еще один удар, веревка, к которой была привязана нить, скорее всего, лопнула бы и забрала с собой все, что осталось от моего свободного пространства.

— Тебе не кажется, что ты немного драматизируешь?

— Тебе не кажется, что тебе следует лезть не в свое дело? — я зарычала.

Мое глупое сердце снова присоединилось к вечеринке без предупреждения, стуча так громко, что я была уверена, он мог слышать его басы сквозь грохот барабанов на заднем плане. Он был так близко. Чертовски близко. Его тело было повернуто ко мне, правый локоть облокотился на стойку, подбородок покоился на ладони, глаза сверлили меня, как будто, если он будет смотреть достаточно пристально, то добрался бы до коры моего головного мозга и понял все, что меня волновало.

Я отвела взгляд. В его взгляде было что-то интимное, что нервировало меня и делало меня готовой совершить что-нибудь крайне глупое.

Например, поцеловать его.

Я отогнала эту мысль как раз в тот момент, когда он начал откашливаться.

— Я удивился, услышав, что Дуги тоже собирается стать отцом.

Он погладил щетину, покрывавшую его подбородок, бросив на меня серьезный взгляд, который почти поколебал мою решимость. Почти. Было трудно принять, что он мог концептуализировать то, что происходило в моей голове прямо сейчас. У него был кто-то помимо Дуги. Семья. Жизнь.

У меня была Пенелопа, и только Пенелопа.

И, возможно, в этом-то и заключалась проблема.

— Это не одно и то же, — я сделала еще глоток теплой янтарной жидкости.

— Почему бы и нет?

С чего он хотел, чтобы я начала? Осознание того, что я отдала всю свою самооценку в руки двадцативосьмилетней блондинки, которой все это время пользовалась как опорой?

— Тебе все равно не понять.

— Испытай меня, — предложил он, прерывая мои мысли так, как мог только он, своей кривой улыбкой, мальчишеским обаянием и этими простыми глазами, которые почти соблазняли меня раскрыть содержимое своего сердца.

Но я не могла, я бы не стала... Потому что, если бы я впустила его сейчас, был шанс, что он тоже бросил бы меня. И это был не тот риск, на который я была готова пойти.

Его взгляд был прикован к моему, пока я не прервала его.

— Спасибо, я откажусь.

Я сделал большой глоток виски. Чем больше я пила, тем меньше ощущалась боль в груди и тем скучнее становился непрерывный список мыслей, которые просачивались в мой разум.

— Знаешь, у меня три сестры. Я на удивление хороший слушатель.

Придав лицу невозмутимое выражение, я сдвинула брови.

— Фантастика, — пробубнила я, понизив тон.

Я уставилась на содержимое того, что осталось в моем бокале.

— Суждения твоих сестер заставляют тебя казаться совершенно беспристрастным.

Мощные бедра Шона раздвинулись, он сложил руки на коленях.

— Почему? — спросил он, смеясь в нос и качая головой.

— Что «почему»? — спросила я, гадая, что я пропустила.

— Почему ты борешься со мной на каждом шагу?

Моя голова откинулась назад, удивление обрушилось на меня.

— Поговори со мной, — потребовал он. — Если тебе нужно разозлиться на кого-то или что-то, злись на меня. Дай мне что-нибудь, что угодно, кроме этой хорошо отрепетированной дерьмово-апатичной рутины, которую ты ведешь.

Мои веки опустились, в нос ударил затхлый воздух, пока я обдумывала его слова. Ничто из того, что он собирался мне сказать, не уменьшило бы бремя моей вины, но каким-то образом мой рот принял решение за меня раньше, чем мой мозг смог догнать. К концу этой ночи я собиралась стать непостоянной обузой для самой себя, и разве это не заставило меня захотеть зашнуровать ботинки и рвануть к двери.

У меня перехватило горло, прежде чем я заговорила.

— Мы должны были вместе остаться старыми девами. У нас был целый план. Мы долго говорили об этом: Пенелопа послала своим родителям «к черту вас», когда они попытались заставить ее выйти замуж за какого-то клоуна по имени Гарольд Хантингтон III, у которого было достаточно денег, чтобы финансировать маленькую страну. Вместо этого мы бы путешествовали по миру, видели новые вещи, изучали новые культуры. Может быть, я нашла бы в себе силы снова писать для себя. Мы обсуждали, что в конце концов осядем, пустим корни где-нибудь в другом месте. Калифорния всегда казалась многообещающей с ее теплой погодой в зимние месяцы и пальмами. Пенелопа перевозбудилась из-за этого и начала присматриваться к домам, большим, раскинувшимся особнякам, в которых было больше места, чем я знала, что с ними делать. Она показывала мне список за списком, в которых были почти идентичные характеристики. Шесть спален, огромная семейная комната со сводчатыми потолками и мансардным окном, огромный двор с бассейном, из которого открывался вид на маленький городок, и детская, которая была типичной и гостеприимной благодаря своей нейтральной цветовой палитре и...

В тот момент в моем мозгу произошел сбой, как будто я висела над пропастью отрицания. Список за списком прокручивался в моей памяти, учитывая каждый, который она показывала мне на протяжении многих лет. Все они казались мне типичными, невзрачными особняками с одинаковым списком функций, которые все казались мне впечатляющими. Это была последняя деталь, которую я упустила или, возможно, проигнорировала. Чем дольше я размышляла об этом, тем хуже становилась мрачная реальность ситуации.

Детская. Пенелопа всегда намекала, чего она хотела. Я просто не обращала внимания. Она хотела ребенка... парня... жизнь... дом. Она все это время рассказывала мне, молча, пассивно. У меня был план, и она терпеливо потакала мне, ожидая, когда я поняла бы, что это была не ее мечта, а моя. Я неосознанно обременяла ее, загнав в угол, окруженная своим страхом снова потерять кого-то еще, кого я любила, поймав ее в ловушку своих собственных страхов и неуверенности.

Голос Шона вырвал меня из глубин моих мыслей.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что, возможно, это было не то, чего ты собиралась хотеть вечно? Я имею в виду, тебе всего двадцать восемь.

— Откуда ты знаешь, сколько мне лет? — я вопросительно посмотрела на него.

Когда он заговорил не сразу, я тяжело выдохнула, с трудом переваривая то, что крутилось в моей голове, находясь под чарами застенчивой улыбки Шона и расплавленного взгляда.

Изгиб его губ сказал мне, что он точно знал, что делал.

— Читаю между строк. Вот сколько лет Пенелопе.

— Какая проницательность, — пробормотала я.

— Расскажи мне еще кое-что, Хемингуэй.

Снова был этот пристальный взгляд, тот самый, который высосал весь воздух из моих легких и превратил внутренности моего рта в сахарский десерт.

— Мы можем, пожалуйста, прекратить светскую беседу? — пробормотала я.

Улыбка Шона не дрогнула, смущение отразилось на глубоко запавших ямочках на его щеках, которых я никогда раньше не замечала. У него были ямочки. Гребаные ямочки. И разве это не было чертовски возбуждающе?

— Прекрасно, — он неторопливо отхлебнул пива, глядя на меня поверх края своего стакана. — О чем ты хочешь поговорить?

Почему мне было так неуютно каждый раз, когда его взгляд останавливался на мне? Я чувствовала себя совершенно голой, хотя на мне была кожаная куртка поверх черной водолазки в рубчик и черных узких джинсов. Ни одна часть моего тела не была обнажена, кроме рук и лица, но его пристальный взгляд, тем не менее, заставил меня почувствовать себя полностью обнаженной.

Это должно было закончиться.

— Ни о чем. Я не хочу ни о чем с тобой говорить, — я сжала губы, пытаясь справиться с песчинками в горле. — Твоя настойчивость непревзойденна.

— Это работает?

— Нет, — она нахмурилась. — Это становится немного раздражающим, на самом деле. Ты едва знаешь меня, но ведешь себя так, словно знаешь меня всю свою жизнь, со своими непрошеными советами и дерьмовыми навыками общения.

Что-то прояснилось в его взгляде. Это было так, как будто чары были разрушены. Его голова кивнула один раз, костяшки пальцев постучали по барной стойке, как будто он принял решение. Затем он соскользнул с барного стула. Я с любопытством уставилась на него, когда он тремя быстрыми глотками опрокинул остатки пива в глотку. Он был достаточно высок, чтобы перегнуться через стойку бара и поместить стакан в мусорное ведро на нижней стойке, где хранились использованные стаканы. Ронан бросил на него любопытный взгляд, как будто он никогда раньше не встречал никого, кто пытался бы убрать за собой. Я была свидетелем того момента, когда он решил, что Шон не только в безопасности, но и что ему будут рады вернуться. Шон одарил его полуулыбкой, прежде чем повернулся и посмотрел на меня сверху вниз, улыбка, которой он одарил Ронана, исчезла.

— Тогда я больше не буду тебе мешать, — его руки нащупали карманы бушлата. — Этот разговор ни к чему не приведет, и я явно напрасно трачу время, — он помолчал, на его угловатом лице отразилась нерешительность. — Спокойной ночи, Хемингуэй.

— Куда ты идешь? — мои слова сорвались с языка, остановив его, когда он повернулся, чтобы уйти.

Он провел кончиками пальцев взад-вперед по заросшему щетиной подбородку.

— Я не собираюсь столько раз биться головой о стену, Ракель. Если дверь, о существовании которой я знаю, не хочет открываться, я не собираюсь продолжать пытаться толкать ее.

Была ли я дверью или стеной в этой ситуации? Играла ли я и ту, и другую роль?

— Итак, — начала я, моя выпрямленная поза не смогла скрыть мою тревогу. Я едва могла скрыть нервозность, которую чувствовала, в своем тоне. — Значит, это все? Ты собираешься оставить меня в покое?

— Ага, — сказал он ровным голосом, затем повторил: — Спокойной ночи.

Уходя, Шон не бросил на меня даже своенравного взгляда через плечо. Он направился обратно к толпе посетителей, столпившихся вокруг небольшой сцены, где живая группа, состоящая из мужчин в возрасте сорока с лишним лет, исполняла очередную кавер-версию песни Beatles.

И без всякой причины я вскочила на ноги и погналась за ним.

— Подожди!

Мои ноги оттолкнулись от перекладины барного стула, ноги взлетели вслед за ним. Что я делала? Почему я следовала за ним? Почему этот ублюдок так быстро передвигался? Я последовала за ним сквозь толпу, бормоча извинения за напитки, которые пролила, столкнувшись с беспомощными прохожими. Шон нырнул в коридор, в котором, как я знала, находилась лестница в подвал, ведущая к ванным внизу.

— Шон, — позвала я, едва переводя дыхание, когда завернула за угол пустого коридора.

Он оглянулся на меня через плечо как раз перед тем, как спуститься по лестнице, и на его лице расцвела озорная и крайне самодовольная улыбка, как будто он не мог поверить в свою удачу.

Он скрестил руки на широкой груди.

— Я думал, ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, Хемингуэй?

— Я знаю, — пробормотала я, мои щеки запылали, алкоголь запек язык. — Думаю, что знаю. Возможно. Я... я... я не знаю.

Его руки опустились по швам, когда он отошел от лестницы, шум из бара приглушился в узком коридоре, где мы стояли.

— Чего ты хочешь, Ракель?

Чего я хотела? Чтобы все было нормально. Быть нормальной. Взять назад все, что я сказала Пенелопе. Зацеловать вечно любящего Шона до чертиков, несмотря на то, что он пробудил во мне весь гнев, который, казалось, существовал внутри меня. Он заставлял мои внутренности гореть, а разум жаждать его подшучивания и беззастенчивого отношения.

Я ничего не сказала. Моя грудь поднималась и опускалась, пока мы молча наблюдали друг за другом. Я застыла на месте, уставившись на мужчину, который одновременно приводил меня в ужас и возбуждал. Я не понимала, что происходило, почему мое сердце билось немного быстрее, когда он рядом. Почему такая безобидная вещь, как то, что он взял меня за руку, заставила меня почувствовать, что я впервые ожила. Почему царства пространства и времени, казалось, удерживали нас в замедленном темпе, остальной мир спал, в то время как мы оставались в сознании.

Почему? Почему он? Почему я?

Должно быть, он почувствовал, о чем я думала, потому что его тяжелый взгляд опустился на мой рот, когда я в раздумье прикусила нижнюю губу.

Ноздри Шона раздулись, что-то темное появилось на его лице, когда он преодолел расстояние между нами четырьмя короткими шагами своих длинных ног. Его руки были на удивление нежными, когда обхватили мои плечи, прижимая меня к обшитой деревянными панелями стене.

Он был таким высоким. Почему я никогда раньше не замечала, какой он высокий? Его руки лежали по бокам от моей головы, пальцы были широко растопырены на стене.

— Чего. Ты. Хочешь? — повторил он, наклоняя голову ко мне, бросая вызов глазами.

Если раньше я думала, что он близок, то теперь мы были практически кожа к коже, несмотря на разделявшие нас слои одежды. Я чувствовала запах жевательной резинки с корицей в его дыхании, чистый древесный аромат его одеколона. От этого пьянящего сочетания я почувствовала себя более возбужденной, чем от виски.

Принятие моего ответа обрушилось на меня внезапно, и, прежде чем я успела придумать еще одно язвительное замечание или передумать, я поднялась на цыпочки, мои веки закрылись. Он встретил меня на полпути, его рот прижался к моему. Было трудно определить, кто застонал от облегчения первым, он или я. Возможно, это были мы оба. Звук был таким сладкозвучным, что у меня между ног разлилось жидкое тепло, а голова закружилась от какой-то эйфории, которой я никогда раньше не испытывала. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы поглаживали выгоревшие по бокам волосы. Его таз прижался к моему, руки опустились, чтобы его твердые ладони удержали мои вздымающиеся бедра.

Зубы Шона прикусили мою нижнюю губу, требуя, чтобы я открыла рот для него. Я подчинилась. Вкус пряной корицы коснулся моих вкусовых рецепторов, когда его язык переплелся с моим.

Это превзошло мои самые смелые ожидания.

Это был поцелуй во сне, и я не была уверена, что когда-нибудь захотела бы проснуться.

— Ну-ну.

При звуке мужского голоса я неохотно оторвался от рта Ракель, готовясь отчитать того, кто, черт возьми, наблюдал за нами: найди другой коридор. Отлить на улице. Взять ключи от машины и съебать куда-нибудь.

Тем не менее, голос продолжал, пропустив мое телепатическое сообщение мимо ушей.

— Кто у нас здесь?

Тот, кому вот-вот надерут задницу, вот кто. Я поднял голову, мои глаза проследили обладателя голоса.

Маленькие, почти черные глаза-бусинки встретились с моими, слабый свет подвесных фонарей над головой делал черты лица мужчины, который выглядел не старше меня, такими же резкими, как и тембр его голоса. Он прислонился к стене в конце коридора. Расслабленное положение его плеч оставило у меня неприятное ощущение, что он стоял там намного дольше, чем показывал. Восторг, перешедший на сторону опасности, растянул его рот в кривой улыбке, его кожаная куртка затрещала, когда он скрестил руки на груди.

Чертов пьяный вуайерист.

— Проваливай.

Я поднял бицепс, чтобы заслонить лицо Ракель. Она приподнялась на цыпочки, чтобы украдкой взглянуть на незваного гостя, и проклятие вырвалось у нее из горла. Она прижалась ко мне, тепло от ее тела покинуло ее, какой-то призрак промелькнул по ее лицу, как будто она только что встретилась глазами с кем-то, кого не хотела видеть.

Ее рука нашла мой бицепс, убирая его со своего пути. Парень фыркнул от смеха, оценивая ее так, что у меня по коже побежали мурашки. Ее руки безвольно свисали по бокам, она была повернута ко мне спиной.

— Нашел ее, — крикнул он кому-то.

В зал вошел еще один парень, пониже ростом, чем тот, в кожаной куртке. Пепельно-светлые волосы новоприбывшего были собраны в пучок у основания шеи. Его взгляд перебегал с меня на Ракель и снова на меня.

— Мы звоним тебе уже час, Черри, — заговорил Ман Бан с суровым выражением лица.

— Она была занята, — ответил Придурок в коже, и на секунду мне показалось, что я услышал разочарование в его тоне. — Мы опоздали всего на несколько минут до начала вечернего шоу.

— Я вижу, Доминик, ты все еще придурок, — протянула Ракель, склонив голову вправо.

Я не мог видеть ее глаз, но видел, как выпрямилась ее спина, как будто сейчас ей нужно было держать себя в руках. Вся ее поза и поведение изменились, плечи расправились, подбородок выдвинулся вперед.

Я боролся с желанием оттащить ее назад за руку и использовать свое тело как барьер между ней и этими ублюдками, которых, я был уверен, видел в ночном повторе серии Копов.

— Все еще выглядишь как классный кусок задницы, Черри.

Придурок в коже, которого я теперь знал как Доминика, щелкнул на нее челюстями, как бешеная собака без намордника, звук его коренных зубов, щелкающих друг о друга, как гвозди по классной доске, отдался в моих барабанных перепонках.

Мне это не понравилось.

— Не разговаривай с ней в таком тоне, — прорычал я, делая шаг к нему.

Я хотел сломать этому ублюдку нос. Я был выше него по крайней мере на три дюйма, и мог бы справиться с ним. Мой взгляд метнулся к Мужчине, стоящему позади него, который напомнил мне клерка из автоинспекции — чертовски скучающий, ожидающий прибытия в пять часов.

Он потер лоб, выражение его лица было непроницаемым.

— Давай просто уйдем, Дом.

— Уйдем? — промурлыкал Доминик. — Я только начал, — его язык высунулся между зубами, кончик поглаживал верхнюю губу.

— Где Кэш? — спросила она таким ровным голосом, что это нервировало.

Я ненавидел ощущение фамильярности, когда она обращалась к ним. Мне было ясно, что у нее была история отношений с этими парнями, масштабов которой я не знал. Мои мысли постоянно возвращались к тому, что сказала Пенелопа: у Ракель не было парня.

Так кем, черт возьми, были эти двое?

— Снаружи, — ответил Ман Бан, указывая глазами в сторону бара, как будто говорил ей закругляться, чтобы они могли продолжить.

У меня были для него новости: она никуда не делась бы, только не с этими парнями.

— Ты же знаешь, что Ронан не пустит его сюда, — добавил Ман Бан.

— Это его вина.

Она пожала плечами, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Ту самую, которую я высвободил всего несколько минут назад.

— Ты же знаешь, каким он бывает, — продолжил Дом, делая шаг к ней, больше похожий на охотника с ружьем, направленного на животное, у которого не было ни единого шанса. — Он никогда не умел делиться.

Он ухмыльнулся мне, и я не упустил подтекст в его глазах, зловещий взгляд, от которого у меня мурашки побежали по коже.

Ракель скрестила руки на груди.

— Его сестра — не собственность.

— Этот ублюдок не имел права делать с ней то, что он сделал, — выплюнул Дом.

— Мередит была способна позаботиться о себе сама.

Господи Иисусе, между этими троими происходило так много всего, что я не понимал, о чем они говорили. Я стал неловким сторонним наблюдателем в ситуации, когда речь шла только о ней.

— Ракель, — вмешался я, привлекая внимание двух мужчин, которые смотрели на нее так, словно она была дорогим произведением искусства.

Она посмотрела на меня через плечо, страсть, которую она проявила ко мне на самые короткие мгновения, исчезла без следа.

— Мне нужно идти, — сказала она, и глаза ее остекленели.

Я ненавидел постоянство в этих трех словах, слетевших с ее прелестных губок, как будто мы закончили, даже не начав по-настоящему.

— Нас никто не представит? — пожаловался Дом с насмешкой, надвигаясь на меня, как змея, угроза превращала его лицо во что-то социопатическое.

— Дом, — сказал Ман Бан со вздохом, — пойдем.

— Да ладно тебе, Терри. Разве ты не хочешь знать, кто он?

Он скользнул вперед, руки скользнули по рукавам его кожаной куртки, обнажив массивный золотой браслет Rolex, который, я был уверен, он заработал не тяжелым трудом, и предплечья, испещренные замысловатыми татуировками. Дом усмехнулся мне, в его сердитом взгляде бурлило что-то, чему я не доверял. Мой мозг предупреждающе тикал, тревожный звоночек звучал где-то глубоко в моем черепе, говоря мне, что я идиот, если буду настаивать на этом, что если я это сделал бы, один из нас оказался бы в мешке для трупов... но если этот ублюдок хотел драки, я был здесь ради этого.

Я продвигался к нему, пока не оказался плечом к плечу с Ракель. Ее глаза сузились при виде моих дрожащих кулаков, в них была мольба, чтобы я не делал того, что собирался.

— Мне насрать, — Терри, который, как я решил в тот момент, был более уравновешенным из них двоих, если бы это было соревнование, схватил Дома за плечо, оттаскивая его от меня. — У меня дома, блядь, режутся зубки у ребенка. Морган уже три часа разрывает мой телефон. Мы получили то, за чем пришли. Пошли.

Дом, пристально глядя на меня, ответил:

— Я же говорил тебе всегда предохраняться. Теперь ты застрял еще на восемнадцать лет.

— Мне неинтересно трахать все, что движется, так что это меня вполне устраивает.

Терри потянул Дома назад с такой силой, что парень чуть не споткнулся о собственные ноги, размахивая руками, а тело отлетело назад. Терри направил его прямо к стойке, а затем еще одним метким толчком скрыл его из виду. Смех Дома был похож на маниакальный, когда он затих, поглощенный музыкой и напевающей толпой.

Сжатым в кулак и оттопыренным большим пальцем Терри указал в сторону бара, одарив Ракель властным взглядом, требующим от нее подчинения.

— Двигай. Он начинает нервничать.

— Мне нужна минутка.

— У тебя тридцать секунд.

— Пошел ты, Терри, — прошипела она.

Он шагнул к ней, движение, которое она повторила, их позы напоминали двух собак на боевом ринге, готовых разорвать друг друга в клочья.

— Одну минуту. Не выводи меня из себя, — уступил он с рычанием, как будто решив, что она не стоила визита к ветеринару.

Он вышел через дверную арку, но что-то подсказывало мне, что он недалеко ушел.

Когда он ушел, она повернулась ко мне лицом, ее поза была перекошенной, как будто еще одна неправильная вещь могла швырнуть все ее тело на пол.

— Прости, — сказала она, проводя пальцами по волосам, почесывая голову. — Наверное, я потеряла счет времени. Я надеялась оказаться снаружи до того, как он приедет, но... — слова замерли у нее на губах.

Я проглотил комок в горле, пытаясь проанализировать, что за хрень она только что уронила мне на колени.

— Кто...

Она покачала головой, на ее лбу прорезались глубокие морщины, прежде чем я успел задать вопрос. Ее сдержанность вернулась оттуда, куда она делась, выводя меня из себя еще больше.

— Я ухожу.

— Кто они?

Она мне обязана ответом.

— Куда ты идешь? А еще лучше — зачем?

Она переминалась с ноги на ногу, руки неловко были прижаты к бокам, глаза смотрели вниз, избегая моего взгляда. Мой смешок перекрыл музыку, доносившуюся из бара.

Она, черт возьми, не собиралась мне рассказывать.

— Спокойной ночи, — она помолчала, вздернув подбородок, прежде чем добавить: — Шон.

При любых обстоятельствах я бы отдал все, чтобы услышать, как она произносила бы мое имя, ее интонация сгруппировала гласные так, что в ее устах это звучало скорее как уменьшительное в песне. Она действительно собиралась оставить меня стоять здесь, как идиота, после того, как преследовала меня, а теперь отшивала? И что еще хуже, для какого-то ублюдка по имени Кэш, который больше походил на заключенного?

Сказать, что я был по праву зол, было бы эпическим преуменьшением. Я почувствовал пульс под веками, моя челюсть напряглась.

— Итак, — выплюнул я, — это все? Ты целуешь меня и проваливаешь?

Она выглядела оскорбленной, брови сурово нахмурились над этими медово-коричневыми волосами.

— Ты поцеловал меня, — поправила она.

Я выдавил из себя смешок; отрицание не шло ей на пользу.

— Ты поцеловала меня, — повторил я. — А теперь уходишь... с двумя другими парнями?

Произнеся это вслух, я почувствовал, что это звучало еще хуже, и мой разум поспешил сделать новые выводы, от которых у меня скрутило внутренности.

Словно услышав мои мысли, она нахмурилась.

— Все не так.

Я хотел верить ей, но мне было трудно.

— Ну, я пытаюсь понять, на что это похоже, но ты не помогаешь, так что мой мозг заполняет пробелы.

— Ракель, — позвал Терри из коридора, постучав в дверной косяк.

Я решил, что он следующий в моем списке убийств после Дома.

— Мне нужно идти, прости.

Я двинулся за ней, но она развернулась на каблуках, удерживая меня вытянутой ладонью. В ее глазах горело что-то, чего я не мог прочесть.

— Хотя бы раз, просто послушай меня, когда я прошу тебя кое о чем, — сказала она, ее дыхание сбилось, лицо стало пепельно-серым. — Не ходи за мной. Это для твоего же блага, — она сделала паузу, прикусив нижнюю губу, прежде чем отпустить ее и добавить, — и моего.

Внутри у меня было пусто, глаза следили за ней, пока она не скрылась из виду. Мои ноги призывали меня преследовать ее, но гордость удерживала меня на месте. Это снова была кирпичная стена, к которой я подошел бы с кувалдой только в том случае, если бы она мне позволила, но я подвел черту. Почти как... бежать к этой покрытой известковым раствором стене, когда все, что она делала, говорило мне не делать этого, подозревая, что риск травмировать мои чувства или сердце был слишком велик.

Группа пьяных девчонок визжала от смеха, когда они проносились мимо меня, их толпа почти прижала меня всем телом к стене, когда я отодвинулся с их пути, их голоса разносились, когда они спускались по лестнице в подвал.

Проведя открытой ладонью по лицу, мои пальцы задержались на опущенных веках, мне нужно было время, чтобы просто отдышаться и выкинуть мысли из головы. Голова у меня была тяжелой, кружилась, хотя я выпил всего две кружки пива. На краткий миг я подумал, насколько проще была моя жизнь до того, как она появилась в дверях "колониала" со своим изящным ртом. Я руководствовался простыми добродетелями: спать, трахаться, мочиться, гадить, есть, работать, повторять. И теперь все это казалось ужасно несущественным, и это правда? Немного одиноко, потому что, хотя я постоянно был окружен людьми, они видели только то, что я хотел, чтобы они увидели. Та сдержанная, собранная версия меня, которая работала по двенадцать часов в смену шесть дней в неделю. Парень, который заботился о своей матери и сестрах, который сам отрекся от престола, хотел обеспечить их заботами других.

Я больше не хотел быть таким парнем. Я не хотел смотреть, как еще что-то ускользал у меня из рук, то, чего я хотел только для себя. Меня не волновало, насколько это было сложно. Насколько грязным это должно было быть; потому что, если одного вкуса Ракель было достаточно, чтобы заставить меня пошатнуться; если этого было достаточно, чтобы разжечь угли, которые жгли огонь внутри меня, который теперь требовал, чтобы я последовал за ней наружу — тогда я хотел следовать этому неудобному инстинкту.

Если Ракель доставляла неудобства, значит мне не нужна была простота.

Еще раз, что это было за выражение?

Что посеешь, то и пожнешь.

Что посеешь, то и пожнешь.

И мое личное любимое: Расплата — сука.

Я влетела в двери "О'Мэлли", холодный воздух стал долгожданной передышкой для моей раскрасневшейся и покалывающей кожи, следы пота превратили влажные пряди волос на затылке в холодные капли.

Ярость подгоняла меня по тротуару, кирпичная брусчатка заглушала мои шаги. После всего, что я сказала Пенелопе сегодня вечером, я заслужила это. Моя грудь болела с того момента, как меня ограбили — я плыла на волне, такой высокой, какой я никогда не испытывала, только для того, чтобы наблюдать, как это подводное течение снова захватывало меня и утягивало на дно. Мне не разрешали плавать, мне разрешалось только барахтаться.

Кэш не упомянул, что был с Домом и Терри, когда я звонила, он просто спросил, где я, и сказал, что будет там в течение часа.

Я отвлеклась, была поглощена Шоном, и теперь...

Как я могла быть такой беспечной? Я позволила всему зайти слишком далеко; меня поймали. Все, что нужно, чтобы Дом сказал Кэшу одно слово о том, что он видел, Шона и меня и...

Нет, я не хотела думать об этом. Я поступила правильно, сказав Шону не преследовать меня. Это была моя вина, и я должна была признать это. Даже если присутствие Доминика делало меня убийцей. Я отслеживала его веселые возгласы, мое дыхание вырывалось из меня горячими струями воздуха. Как он смел быть счастливым, этот кусок дерьма. Мое тело практически вибрировало, когда я заметила фары машины, навязчивый свет, освещающий мой путь, мои ноги практически подкашивались от бешеного бега. Я чувствовала себя так, словно кто-то прервал мои нервные пути, уводя меня все дальше от этой тонкой грани здравомыслия к границе точки невозврата.

Одно дело было послать Терри искать меня, и совсем другое — послать Дома.

Как он мог так поступить со мной? После всего?

Кэш знал, что моя ненависть к Доминику Эспинозе выходила за рамки его характера. Он был гнилой насквозь. Если я была растопкой в трагедии, постигшей мою семью десять лет назад, то Дом был зажигалкой.

Все, к чему он прикасался, сгорало, не оставляя после себя ничего.

От гнева, который сотрясал меня изнутри, дыхание вырывалось из меня быстрее, чем я успевала вдыхать кислород. Гипервентиляция угрожала поглотить меня, если я не взяла бы себя в руки, мои легкие сжимались от боли, от которой меня тошнило.

Кэш был чертовски самодовольным, ему было наплевать на все на свете, он раскинул руки и ноги на капоте машины, песня DMX — Party Upэхом отдавалась в белом Mercedes-Benz C 200 98-го года с открытыми окнами, создавая помехи для остальной части Норт-Энда. Он посмотрел на беззвездное небо над собой, капюшон его свитера был натянут на голову, ноги скрещены в лодыжках. Я остановилась возле него, моя грудь с трудом справлялась с моими торопливыми вдохами.

Обнаружив мое присутствие, он соскользнул с капота машины, с драматическим стуком опустив ноги на землю. Зеленые глаза искоса смотрели на меня, как будто он ждал, что я шагнула бы в его объятия.

Его улыбка была застенчивой, из тех, что дарили дети в свой первый день в школе... Невинность в изгибе его губ, что, как мы оба знали, было полной чушью. Это был трюк, который Кэш применял годами, только на этот раз он не сработал.

Он зашел слишком далеко.

— Правда? Ты привел его? — я протянула ладонь в сторону Дома, который так зловеще ухмыльнулся, что у меня перехватило дыхание.

Он послал мне сморщенный воздушный поцелуй. Я в ответ показала ему средний палец, вызвав у него еще один смешок, который был поглощен пятиэтажными домами, выстроившимися вдоль улицы.

Кэш равнодушно пожал плечами.

— Он был по соседству, зашел прокатиться.

Это было кармическое правосудие, свершившееся по отношению ко мне. Я позволила гневу, моим проблемам брошенности и алкоголю повлиять на мои суждения.

Во второй раз за этот вечер мне напомнили, насколько ослепленной я могла быть, когда мной руководила моя собственная мстительность.

— Ты невероятен, — я покачала головой. — Я иду домой пешком.

— Ты напрашиваешься на то, чтобы на тебя напали, — парировал он, нахмурив брови.

— Я рискну.

Единственное, о чем мне приходилось беспокоиться в Норт-Энде, — это о размере крыс. Было незадолго до полуночи, и если бы я ушла сейчас, то все еще могла бы сесть на оранжевую линию на станции "Хеймаркет". Я была в убийственном настроении, которое сделало бы меня обузой для любого карманника или идиота, достаточно тупого, чтобы попытаться напасть на меня.

— Да ладно тебе, Черри. Не будь такой, — крикнул Дом, когда я направилась в сторону бара, чтобы за десять минут дойти до станции.

Я не обращала внимания на звуки бедлама позади меня, которые так и подмывали меня оглянуться. Не было ни малейшего шанса, что я села бы в машину с Домом, если только я не въехала бы на ней головой сначала в стену, а потом в Чарльза, чтобы утопить этого придурка для пущей убедительности. Моя голова гудела от усиленного воздействия алкоголя и моей ярости, земля под ногами казалась неровной, когда я неуклюже двинулась вперед.

Я как раз проходила мимо двери О'Мэлли, когда услышал, как она распахнулась. Я рефлекторно оглянулась. Глаза Шона встретились с моими, и по мне пробежала дрожь, когда жар этого внушительного взгляда сделал меня неподвижной. Терри выскользнул из-за него, дверь со скрипом закрылась.

Изо рта Шона валило столько пара, что он больше походил на дракона, его рост отбрасывал зловещие тени, которые накладывались на мои собственные. 'Взбешенный', судя по языку его тела, не было точным описанием того, что назревало. Его кулаки были сжаты в кулаки, костяшки пальцев натянулись до кожи. Его спина была стержнево прямой, плечи расправлены, как будто он был готов ко всему.

Я не была уверена, хотела ли я броситься в его объятия или тоже разозлиться на него за то, что он намеренно ослушался того, о чем я его просила, как он делал каждый гребаный раз. Пока я колебалась, он принял решение за меня, больше той разъяренной, неподдельной энергии сквозило в заостренных чертах его лица.

— Что, черт возьми, происходит?

Позади него Терри бросил на меня взгляд, который сказал мне, что он так же устал от этой ночи, как и я, с сигаретой во рту. Он прислонился к кирпичной стене, положив левую ногу на правое колено и склонив голову, пока прикуривал сигарету. Запах его никотина щекотал жажду моей собственной зависимости.

Я не знала, как ответить Шону или с чего начать, даже если бы попыталась. Я была жертвой своего собственного безумия, рушилась по велению своих собственных слабостей. Мне не хватало власти над собственным разумом, мой рот открывался и закрывался, но из него не выходило ни слова.

— Кто твой друг, Черри? — позвал Дом, выводя меня из транса, бросив канистру бензина на зажженную спичку внутри меня, которую я так усердно пыталась затушить. — Мы так и не познакомились, так как его язык был у тебя в горле.

Этот ублюдок. Комментарий повис в воздухе; я проигнорировала пристальный взгляд Кэша в мою сторону.

Он мог бы избавить меня от этого дерьма. Я была обязана ему не больше, чем Дому знакомством.

— Ты когда-нибудь прекращаешь болтать? — рявкнула я.

Дом рассмеялся, Терри наблюдал за пробегающей мимо крысой, а Кэш — он пристально наблюдал за нами. Нервы застряли у меня в горле, но я проглотила это чувство. Я больше не принадлежала ему; Не принадлежала уже много лет.

Я разобралась бы с его попыткой проявить мужественность собственника позже. А пока мне нужно было увести Шона подальше от всего этого. Я не смогла бы контролировать эту ситуацию, если бы он остался рядом.

Я снова обратила свое внимание на Шона и обнаружила, что он сердито смотрел на меня, брови нахмурены, глаза охвачены пламенем, как будто кто-то заснул при зажженной свече, челюсть тикает, как будто каждая минута, прошедшая без ответа, приближала его на секунду к тому, чтобы выкинуть все это дерьмо.

— Хорошо, — сказал он, больше для себя, чем для меня, подчеркнув это кивком головы, прежде чем его потемневшие глаза встретились с моими. — Я спрошу тебя об этом только один раз, Ракель, — его голос был устрашающе ровным, отчего замерзшие волоски у меня на затылке встали дыбом. — Ты спишь с кем-нибудь из этих парней?

С таким же успехом он мог ударить меня открытой ладонью. От этого вопроса у меня перехватило дыхание, как будто кто-то высосал весь кислород из воздуха.

У меня отвисла челюсть, когда я ударила его своим собственным убийственным взглядом.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной? — я зарычала, наклоняясь к нему. — Я не могу поверить, что ты только что спросил меня об этом.

Не имело значения, что при достаточном количестве алкоголя я бы… Я думала о том, чтобы позволить Кэшу... Нет, Шон не имел права спрашивать меня об этом.

Терри коротко присвистнул, и это прозвучало так, словно он согласился с тем, что задавать мне этот вопрос было неуместно.

Дом взвыл от смеха.

— Кто, черт возьми, такой этот парень?

— Это то, что я тоже хотел бы знать, — тихо сказал Кэш, затягиваясь косяком.

Шон даже не дрогнул, глядя на меня с неподдельным стоицизмом, его лицо было полно терпения, как будто он ждал подтверждения вывода, к которому уже пришел.

Я была такой идиоткой. Он был таким же, как и все остальные парни, с этой ерундой о территориальном соревновании, о размере члена. Он конкретизировал свое собственное повествование, соединил фрагменты истории воедино, и вот он уже полноценный писатель.

Чем дольше тянулось затянувшееся молчание между нами, тем больше я расстраивалась.

— Знаешь что? — сказала я, сжимая челюсть. — И с тобой тоже. Я покончила с этим.

Я повернулась, чтобы уйти, но он поймал меня за локоть и притянул к себе с нежностью, которая никак не вязалась с исходящим от него гневом.

Шон изучал мое лицо, его теплая рука лежала на моем бицепсе, большой палец создавал трение, двигаясь взад-вперед. Никогда раньше ни один мужчина не обращался со мной с такой заботой, и это только подлило масла в огонь и без того ужасной ситуации.

— Этот вопрос не должен был тебя обидеть, — сказал он, понизив голос настолько, чтобы могли слышать только он и я. — Мне нужно знать, с чем я столкнулся, Хемингуэй. Я не собираюсь врываться в горящее здание, если ты не хочешь, чтобы тебя спасли.

Спасен? Я моргнула, глядя на него, мое лицо исказилось. Мне никогда раньше не нужно было, чтобы меня кто-то спасал; я всегда была той, кто защищал. Я защищалась от зла и сражалась с плохими парнями. Я постояла за себя. Мне не нужно было, чтобы принц из Фолл-Ривер, щеголяющий в королевских одеждах, галантно скакал на своем коне, пытаясь вытащить меня из дерьмовой бури, которую я устроила, как будто я какая-нибудь дама из Южного Бостона, попавшая в беду.

— Может быть, нам стоит представиться, — сказал Кэш.

Черт, было слишком поздно изящно отказываться от всего этого. Если бы я спустилась в метро, они бы просто нацелились на Шона... А я не верила, что они будут драться честно.

Это была моя вина, последствия моего выбора. Я должна была это исправить, и быстро.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали, Шон.

Моя рука поднялась, чтобы найти его руку, сплетая наши пальцы на моем бицепсе. Мои покрытые инеем пальцы наслаждались теплом его теплых рук, каким-то образом зная, что это был последний раз, когда мы были такими.

— Я не принцесса в этой ситуации. Я рыцарь.

Он вздрогнул, его хватка на моей руке ослабла, как будто аналогия была понятна. Я высвободилась из его объятий, мое сердце сжалось. Мой разум кричал мне прервать миссию, когда я сделала осторожные шаги назад, прочь от него — прочь от человека, который обращался со мной с осторожностью, и проткнула лезвием прямо брюхо зверя.

Так поступали рыцари.

Может быть, Пенелопа была права в тот день, когда сказала, что у меня проблема токсичной зависимости, что я делала вещи, которые причиняли мне боль, просто чтобы напомнить себе, что это все, чего я заслуживала. Я не получила бы "Долго и счастливо", деревенский замок в деревне или принца, от помощи которого я отказалась. Вместо этого я получила две пары ликующих глаз, которые едва могли сдержать свой восторг от того, что я все еще та, кем всегда была в своей жизни: еще одна скромная девушка из Саути, слишком поглощенная своим наследием и повторением своих вредных привычек, чтобы что-то с ними делать иначе.

Верность, которая связала меня с ними навсегда, — это то, что в конце концов защитило бы Шона. Если бы они могли сосредоточиться на мне, они бы забыли о нем.

Мои дерьмовые кроссовки пронеслись по тротуару, неся меня к машине. Я ничего не сказала Кэшу или Дому, просто наблюдала, как они поняли мой намек и последовали за мной. Шон оставался как вкопанный на своем месте, его пристальный взгляд был прикован ко мне, пока я сидела на пассажирском сиденье, руки, которые, я была уверена, все еще были сжаты в кулаки, теперь вернулись в карманы его бушлата. Он не звал меня, и впервые он тоже не последовал за мной. Терри хлопнул его по плечу, когда он проходил мимо, с выражением "В следующий раз повезет больше, брат".

Задняя пассажирская дверь открылась, впустив еще один порыв холодного воздуха поздней осени, который я была слишком оцепеневшей, чтобы почувствовать.

— Поехали.

Машина отъехала от обочины, совершив незаконный разворот. Фигура Шона превратилась в размытый силуэт на затемненном расстоянии от бокового зеркала, очертания его тела исчезли, когда машина покатилась вниз с холма. Свет фар отражался от стеклянных витрин закрытых на вечер магазинов, отбрасывая угрожающие тени на участок дороги, и полностью останавливался у подножия холма на красный свет.

В салоне машины было прохладно, несмотря на включенный обогреватель, искусственная кожа MB-Tex холодила под сиденьем моих джинсов. В салоне воняло тараканами от косяков и сигарет. Уличные фонари, мимо которых мы проезжали, освещали салон, обнажая толстый слой пыли, покрывавший приборную панель в виде черепахового панциря, и отпечатки пальцев, испачкавшие поверхность. Я вдохнула пыль и вонь, ногой отодвинув пустую бутылку из-под кока-колы от своей лодыжки. Смех Дома над чем-то, сказанным Терри, обжег мои барабанные перепонки, мой разум наполнился белым шумом, из-за которого все казалось приглушенным, как будто мою голову держали под водой.

Я поступила правильно, поехав с ними, так почему же я чувствовала себя так ужасно?

Мой подбородок повернулся в сторону Кэша. Его пальцы барабанили по рулю, лицо было сосредоточенным, хотя мы оба знали, что у него не было гребаной заботы в мире, кроме как пылать, блокировать член и олицетворять определение болвана (будь ты проклята за то, что вновь ввела меня в этот термин, Пенелопа) — и разве осознание этого не сводило меня с ума?

Все, что я сжимала, разделяла по частям, пытаясь уместить обратно в крошечную коробку, в которой хранилась остальная часть моего дерьма, пришло в голову. Коробка наконец была заполнена, и я больше ничего не могла в нее вместить. Если там и была метафора, то она была потрачена впустую, потому что мной внезапно овладела потребность в драке, и любой из этих ублюдков сгодился бы.

Кэш, который выглядел всегда беззаботным, без единой морщинки между бровями. Терри, который заботился обо мне так же сильно, как о пустой бутылке из-под кока-колы у моих ног. И Дом, который разрушил мою жизнь.

Мой кулак занесся назад, прежде чем я врезала им по руке Кэша со всей силой верхней части тела, на которую была способна, пресс напрягся, когда я наклонила талию вперед. Я вздрогнула, когда в моей руке вспыхнула белая боль, достаточная, чтобы полностью отрезвить то, что осталось от кайфа, который я лелеяла.

Он крикнул в ответ. Его нога соскользнула с тормоза, и машину понесло вперед по пешеходному переходу. Пронзительный визг раздался от ничего не подозревающей женщины-пешехода в стиле Джей Ло, которая щеголяла массивными серьгами-обручами и собрала волосы в хвост, благодаря чему ей сделали бесплатную подтяжку лица.

Он чуть не ударил ее.

— В чем, черт возьми, твоя проблема? — зевнула она, подбираясь к капоту машины почти с такой же грацией, как новорожденная лань, и хлопнув сжатым кулаком по капоту машины с глухим ударом, что на нем наверняка осталась вмятина.

Жительница Новой Англии не побоялась выразить свое недовольство очень быстрым «Пошел ты!». Мы также были не прочь вступить в физическую конфронтацию — и нет, нам было все равно, если бы на вашей стороне было превосходство и триста лошадиных сил.

Это было Восточное побережье.

В мягких уголках квадратной челюсти Кэша появилось беззаботное выражение, его зеленые глаза оценивали женщину, которая была сомнительно одета для этих холодных температур, которую он чуть не сбил с дороги.

Нормальный человек поднял бы руку в знак извинения.

Кэш бросил ей птичку, прежде чем снова обратил на меня свой внушительный взгляд, как будто у него не было времени выражать раскаяние по отношению к женщине, которую он придавил бы своей машиной десятилетней давности, если бы она вовремя не отскочила в сторону. Его пристальный взгляд скользнул по мне, его губы напряглись, когда я не сразу предложила ему объяснение.

— Не хочешь сказать мне, для чего это было? — наконец спросил он резким тоном.

Его нога нащупала педаль газа, шины взвизгнули, когда он нажал на нее. Я понятия не имела, на кого он пытался произвести впечатление, но вся эта история с "Я-подражатель драгрейсера" умерла вместе со всей франшизой "Форсаж" три фильма назад. Ему и этому куску дерьма нужно было расстаться с машиной.

— Потому что я ненавижу тебя, — я наблюдала за его реакцией краем глаза, наблюдая, как тикала его челюсть. — И сегодня вечером ты напомнил мне обо всех причинах этого.

Мое презрение к нему было почти наравне с тем, что я испытывала к самой себе за то, что с самого начала оказалась в таком затруднительном положении.

Он крепче сжал руль. Обычно комментарий вырвался бы у него из груди, но по какой-то причине на этот раз, похоже, этого не произошло.

К сожалению для него, я была не в настроении раскаиваться.

Я знала Тобиаса — Кэша Пика большую часть своей жизни. Мы выросли в одном квартале в Южном Бостоне, прежде чем разработчики внедрились со своими идеями по "улучшению" окружающих нас кварталов, которые на протяжении десятилетия оправдывали свое название и стали местом действия фильма "Слишком много плохих мафиози", посвященного самому Уайти Балджеру. Бабушка Кэша, миссис Пик, была одной из старых ведьм, о которых заботился мой отец, поскольку дети миссис Пик не могли смириться с мыслью прожить еще один день, и — было два против двух в отношении детей-самоубийц. Эта капризная ведьма вырастила Кэша и его сестер, и, в конце концов, ее высокомерное благочестие не имело значения. Кэш вырос куском дерьма, его младшая сводная сестра справедливо съебала, а его старшая сестра просто ждала, когда их бабуля бы сдохла, чтобы выбросить ее прах в мусорный контейнер за "Данкин Донатс".

Даже это звучало слишком по-доброму.

Кэш был, безусловно, наименее собранным из братьев и сестер и никогда не стремился стать хозяином в доме... Факт, о котором мой отец часто напоминал ему, когда он был еще жив. Кэш был ленив и довольствовался сохранением статус-кво. Папа обычно бил его по голове и говорил, чтобы он взял себя в руки. Кэш просто пожимал плечами и шел выкурить косячок в конце улицы, потому что у папы не хватало терпения на это дерьмо, и он не хотел слушать, как скрипучая ирландская мелодия его бабули орала на него в доме. Она была частью проблемы. Папа никогда не говорил ей этого, но мы все знали. Кэш был избалован, и я не совсем винила его за то, что он ленивый подонок — зачем стремиться что-то делать, когда он был на пути к тому, чтобы унаследовать дом от своей бабули, как только она ушла бы из жизни?

Никому, кроме Кэша, не нужна была эта рахитичная штуковина, которая была на расстоянии чиха от того, чтобы упасть. Это было чертово чудо, что город не счел его пригодным для жилья, учитывая, как трещал фундамент, здание кренилось вправо, а черепица поднималась. С тех пор как умер мой отец, газон редко подстригали. Кэш не знал бы, как завести газонокосилку, даже если бы вы дали ему тысячу баксов, и каждую зиму его бабушка непременно падала с крыльца, потому что целую вечность не видела ни кусочка работы.

Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что это был заговор между ним и его сестрами, чтобы попытаться поскорее свести их бабушку в могилу.

К большому огорчению моего отца и досаде Пенелопы, мы с Кэшем встречались. Папа отфильтровал свои сомнения по этому поводу ничуть не лучше, чем Пенелопа позже. Папа, как и Пенелопа, был не из тех, кто стеснялся в выражениях, и хотя обычно он держался подальше от меня, у него был свой сверхъестественный способ напомнить мне, что будущее и успех наследия моей семьи завесили от меня.

— Опусти голову и поджми ноги. А если ты не можешь этого сделать, иди и найди себе что-нибудь получше, чем этого придурка. Врача или что-то в этом роде.

И, как любая другая южанка, я никогда не слушала.

По большей части Кэш был неплохим парнем, когда его эго не брало верх над ним. Нам удавалось заставлять это работать снова и снова в течение всего одного года, двух месяцев и трех дней, прежде чем я узнала, что все то время, что мы были вместе, он намочил свой член в ком-то другом.

Я так и не узнала, кто она такая. Внезапно в нашем районе, где ходили сплетни, воцарилась тишина. Никто не произнес ни слова. Даже не сказали мне, какого размера у этой сучки серьги-кольца и какого цвета у нее волосы.

Это был один из худших дней в моей жизни, но по сравнению с тем, что еще произошло, это было как маленькая царапина на моем разбитом сердце. Я без колебаний порвала с ним. Он никогда не подтвердил бы, что он сделал или с кем, но я это видела. Чувство вины за его предательство отражалось на его лице каждый раз, когда он украдкой бросал на меня взгляды. Он предложил мне свою дружбу после того, как между нами все рухнуло, и вопреки совету Пенелопы я согласилась.

Мне нужна была знакомая компания, и в тот момент мне было насрать, трахнул бы он камень или выхлопную трубу своего Мерседеса. Наличные годились только для двух вещей: наркотиков или секса. И я лишь периодически интересовалась и тем, и другим.

Кончики моих пальцев нашли нижнюю губу, я чуть высунула язык, следы поцелуя Шона вызвали легкое покалывание внизу живота, которое на мгновение перенесло меня куда-то еще, кроме этой отвратительной машины.

Я разрывалась между желанием держаться от него подальше и желанием уступить плотским требованиям своего тела, пусть даже всего на одну ночь. Если бы хоть на мгновение я могла стать той принцессой, а он — тем рыцарем, тогда, возможно, это было бы единственным спасением, в котором я когда-либо нуждалась.

Продолжающийся хор смеха позади меня заставил меня изогнуться на пассажирском сиденье, сердито уставившись на двух неуклюжих идиотов на заднем сиденье и тыча в них пальцем.

— Вы двое испортили мне вечер.

— Тебе лучше убрать эту руку, милая, если ты не хочешь пустить ее в ход, — промурлыкал Дом, обхватив себя руками через джинсы, озорной взгляд блеснул в его глазах цвета оникса. — Это один из способов улучшить твой вечер.

— Ты отвратителен, Доминик, — прорычала я.

Улыбка Дома была непослушной. Его губы приоткрылись, когда он покачал бедрами, очертания его растущей эрекции натянули штаны. Он издал низкий стон, от которого мои плечи поднялись к ушам, а внутренности скрутило от дискомфорта.

Он был груб по замыслу и вульгарен по натуре.

— Он просто играет, — сказал Терри, глядя в окно.

Глядя на его профиль, я уловила скуку, которая расцвела на его лице, когда проходящие уличные фонари отбрасывали мягкие оранжевые тени на изгиб его симпатичной мальчишеской мордашки. Мать Терри и отец Кэша были братом и сестрой, и единственным генетическим сходством, которое, казалось, у них было, был фамильный нос, тонкий и слегка вздернутый на кончике; все остальное в них было как нельзя более разным. Там, где Кэш был на взводе и подвержен эмоциональным всплескам, Терри был спокоен и собран. Возможно, именно поэтому его, казалось, беспокоили выходки Дома, не больше, чем если бы к нему на брюки попала ворсинка.

— Расслабься, Черри.

Я разволновалась, мое лицо покраснело, когда я откинулась на спинку стула.

Черри.

Сколько бы лет ни прошло, я не могла избавиться от этого прозвища.

Я ненавидела Кэша за то, что он хвастался, что в тот день он задел меня за живое. Это был последний слух, который мне нужен был после смерти моей сестры. Каким-то нездоровым образом я подумала, что Кэш не смог бы хоть раз не оказаться в центре внимания. Это было прискорбно, но это Кэш. Еще одна галочка в графе анкеты, озаглавленной 'Ваш бывший плохой человек?' Пока что он был 8/10 за "да".

Молчание по поводу Поездки Шамиллионера было слишком для Дома, чей пристальный взгляд встретился с моим в боковом зеркале.

— Твой трахальщик, похоже, был сражен наповал, — сказал Дом, что я расценила как попытку спровоцировать меня.

Я пообещала себе, что не нанесла бы удар, когда увидела бы эту вкрадчивую улыбку на его лице и безумный взгляд в его глазах, что бы он ни сказал или ни сделал. Это послужило бы только извращенным желаниям Доминика, и я не была заинтересована в том, чтобы быть одной из его игрушек или очередным социальным экспериментом, от которого он получал удовольствие.

Его голова склонилась вправо, тень от темных ресниц мягко легла на бронзовую кожу в тусклом свете уличных фонарей. Если бы я не знала, каким зловещим куском дерьма он был, я бы подумала, что он выглядел почти ангельски.

Жаль, что в душе Доминика безраздельно властвовал сам дьявол.

— Ты встала на колени и отсосала ему в ванной? — настаивал он, кривая льстивая улыбка тронула уголки его рта, хотя глаза оставались закрытыми.

Моя грудь сжалась, когда гнев начал закипать в глубине моего живота. Я не потакала ему ответом, мне просто нужно было попасть домой. Я взглянула на Кэша, который бросил на Дома пустой мрачный взгляд с водительского сиденья, но услышала его невысказанные грубые мысли.

Он тоже хотел знать.

Кэш прикусил нижнюю губу, кипя от злости, хотя и ничего не сказал. Я чувствовала, как это изливалось из него, как удушающие волны прилива, и ярость этого прилива угрожала увести меня от безопасной береговой линии, если я позволила бы этому.

Ну и хрен с ним. Это было не его собачье дело.

Я скрестила руки на груди, наклонив голову к окну. Я бросила на Дома презрительный взгляд в зеркало, мои коренные зубы сошлись, когда он притворился спящим.

Мне никогда не нравился этот ублюдок, и ничего не изменилось с тех пор, как Кэш впервые привел его ко мне домой, пообещав, что у него будет лучший куш, который он когда-либо курил в своей жизни. Я пожалела, что приняла удар. Если бы я отказалась, возможно, ничего этого никогда бы не случилось.

Может быть, Холли Джейн никогда бы с ним не встретилась.

— Ах, это верно, — усмехнулся Дом, все еще не открывая глаз, от его голоса волосы на моих руках встали дыбом в знак предупреждения.

Как будто мое тело знало раньше, чем мой разум, что от того, что он сказало бы дальше, у меня перехватило дыхание.

— Это не в твоем стиле; ты слишком ванильная. С другой стороны, твоя младшая сестра... ммм... Эта девочка была лучше конфетки. И такая же милая.

Все внутри меня оборвалось, журчащий звук, похожий на звук воды, наполнил мои уши. Мое сердцебиение билось в такт басам песни, ее ровный пульс отдавался в моем сознании, пока мои руки боролись с ремнем безопасности, с кнопкой, пока пряжка не освободилась.

Как смел упоминать о ней?

Повернувшись на сиденье, я перелезла через центральную консоль. Кэш издал нечеловеческий звук, поняв, что я собиралась сделать. Его рука схватила меня за колено, пытаясь усадить обратно на сиденье, в то же время сохраняя концентрацию на дороге. Я вырвалась из его хватки, мое тело вытянулось, пытаясь добраться до своей жертвы.

— Что за черт! — рявкнул Кэш, машина вильнула, когда он попытался удержать меня на месте одной свободной рукой.

Я услышала, как он выкрикнул еще одно проклятие, его хватка на мне ослабла, когда он изо всех сил старался удержать машину прямо. Я вырвалась из его захвата, моя нога дико дергалась, правая ступня попала ему прямо в челюсть.

— Черт возьми, Ракель!

Его резкое шипение не достигло слуха. Моя жажда мести была слишком сильна, мое сердцебиение участилось, кровь закачалась сильнее, адреналин зашкалил.

Я собиралась убить этого сукина сына, даже если это было последнее, что я, блядь, бы сделала; Мне было наплевать, даже если Кэш в конечном итоге изуродовал бы С-класс до неузнаваемости. По крайней мере, я пошла бы на смерть довольная тем, что отомстила Доминику Эспинозе.

Если бы Дом почувствовал хотя бы крупицу того, что я чувствовала в его руках последние несколько лет, я бы провела остаток своей жизни, радостно гния в чистилище рядом с ним.

Я бросилась на него со всей силы, прыгнув на него, как заблудшая кошка с верхней ветки дерева, хотя и с чуть меньшим изяществом. Я ненавидела то, что его удивление уже прошло, что теперь он облизал губы, как будто собирался насладиться тем, что я собиралась на него вылить. Когда я нанесла ему сильный хук правой в челюсть, он издал резкий и скрипучий смешок, боль в моей руке едва ощущалась, поскольку она соперничала с той рапсодией, которая захлестнула меня от соприкосновения с его глупым лицом.

Я замахнулась кулаком, готовясь ударить его снова, но удовлетворение от моего возмездия было прервано. Дом обхватил меня руками и в считанные секунды усадил мою задницу к себе на колени, его грудь прижалась к моей спине, его руки обхватили мои собственные.

Чем больше я сопротивлялась, тем крепче он держал меня. Я издала крик разочарования, ненавидя себя за то, что он украл у меня еще одну вещь.

Сегодня вечером мне казалось, что я играла в проигравшей команде.

Его дыхание обжигало мне ухо, заставляя мурашки пробежать вверх и вниз по моему позвоночнику. Мои легкие боролись за воздух, беспокойство охватило меня, когда он провел своим открытым ртом по участку кожи под моей челюстью, прежде чем снова приблизил свой рот к моему уху — тому самому, в которое говорил Шон. Он сильно прикусил мочку моего уха, и я проглотила ослепляющую боль, которая отступила на поверхность моего рассудка.

— Твоя драгоценная младшая сестренка была хороша в сексе, — прохрипел он мне в ухо, когда его рука нашла мою промежность и больно сжала. — И очень жаль, что ее тело сгорело в той автомобильной аварии, потому что я уверен, что с ее трупом трахаться было бы все равно лучше, чем с тобой.

Слезы навернулись мне на глаза, и я презирала себя за то, что позволила ему пробудить во мне безумие и безрассудство, которые вообще существовали во мне.

Он не стоил моих слез, моего разочарования, моей иррациональности. Но, Боже, как приятно было вкладывать всю свою ярость в кого-то материального. Кого-то, кто не был призраком. Кого-то, кто этого заслуживал.

Где Пенелопа предлагала мне безопасность и любовь — эти трое напомнили мне, откуда я пришла, и кем я все еще была по своей сути.

Гнилая, как фрукт, который так и не попал на прилавок с продуктами.

Кэш был темпераментной опорой.

Терри был амбивалентен, отстранен от всего, что находилось за пределами его собственной вселенной, приходил и уходил, когда ему заблагорассудилось.

Дом всегда был худшим из них. Ему нравилось эмоционально и ментально мучить людей, включая мою сестру, когда она была еще жива.

Было известно, что время от времени он поддавался своему стремлению к телесности, без сомнения, любя острые ощущения от наблюдения за тем, как люди рушились, не меньше, чем любой другой социопат.

Он никогда не пускал кровь, во всяком случае, немного.

— Ровно столько, чтобы немного попробовать.

Я винила его за порции кокаина, которыми он снабжал мою младшую сестру, за те, которые она, по ее признанию, нюхала у него на груди долларовой купюрой, и за гарем мужчин, с которыми она водила компанию, когда он был недоступен, чтобы заполнить эмоциональную пустоту.

Я обвинила его в том, что он приобщил ее к порокам, которые служили лишь маскировкой ее боли и гнева из-за безвременной кончины нашего отца за несколько месяцев до ее собственной, вместо того, чтобы поощрять ее справляться с этим.

И я винила его, когда она неизбежно покатила на своей машине по шоссе Масс-Пайк, находясь под действием смертельного коктейля из лоразепама и кокаина, причем никто не знал, что она на третьем месяце беременности. Коронер сказал, что она ничего не почувствовала, когда умерла, но трудно сказать наверняка, был ли это сердечный приступ, который убил ее, или несчастный случай.

Это было безрезультатно.

Но точно так же, как смерть Холли Джейн была безрезультатной, так и степень роли Дома в ее утрате была безрезультатной.

Машину вел не он, а Холли, но ему явно было наплевать на то, что его участие в ее жизни означало, что крови Холли на его руках было столько же, сколько и на моих. Пятно было несмываемым следом, который, хотя и не мог быть виден человеческим глазом, оставался всегда.

— Отпусти ее, — наконец выдавил Кэш, очевидно, больше не в силах этого выносить.

Я проглотила рыдание, которое угрожало лишить меня дыхания. Да, это была моя вина в том затруднительном положении, в котором я сейчас оказалась, но я не жалела, что ударила Дома — я сожалела только о том, что не ударила его достаточно сильно, чтобы это причинило ему боль.

Дом один раз ткнулся в меня тазом, издав непристойный смешок. Меня затошнило от того, что наша перепалка возбудила его, но это было типично для него. Я ненавидела то, что борозда на его штанах была для меня, вызванная моим страхом и ненавистью к нему. Желчь подступила к моему горлу, и его хватка на мне, наконец, ослабла. Он спихнул меня со своих колен, подталкивая к задней части переднего сиденья.

— Ты все равно не в моем вкусе, Черри.

Он расставил акценты на слогах в моем прозвище, отчего мне захотелось врезать ему каблуком по лицу просто так, на всякий случай.

Я забралась обратно на переднее пассажирское сиденье, дыхание все еще было прерывистым, когда оно вырывалось из меня.

— У тебя есть типаж? — спросил Терри, прерывая напряженный разговор, не отрываясь от телефона. — У меня сложилось впечатление, что ты трахаешь все, у чего есть ноги и пульс.

Кэш усмехнулся с водительского сиденья, его раздражение ушло, когда он миновал Toyota Camry, срезав скорость всего на несколько футов в запасе. Позади нас взвизгнули тормоза, но Кэш просто продолжал ехать. Этот звук заглушил боль от хлыста из кошачьих хвостов, который обвился вокруг моего сердца и сдавил его.

— Громкие слова исходят от мужчины, чью младшую сестру я тоже трахаю. Теперь есть девушка, которая, блядь, реально крутится на моем члене, — протянул Дом, заложив руки за голову с моей точки зрения в боковом зеркале.

Я оторвала взгляд, почувствовав облегчение, когда Кэш повернул машину на мою улицу.

Звук, похожий на мягкий стук телефона Терри, упавшего на пол, заполнил мои уши, затем раздался стук костяшек пальцев по коже и хрипы, вырывающиеся из глоток. Запах пота, смешанный с дешевым одеколоном, смешивался с затхлым запахом, исходившим от машины в остальном.

— Не смей так говорить о моей гребаной сестре, — прорычал Терри. Дом просто рассмеялся.

Этот парень был отъявленным садомазохистом, поэтому я вздохнула с облегчением, когда машина наконец остановилась перед уличным фонарем, который примыкал к моему зданию. Теперь нужно убедить мое тело, которое казалось бескостным, выйти, потому что я была измотана.

Кэша, казалось, не смутил обмен кулаками, произошедший на заднем сиденье его машины. В этом была особенность Терри и Дома, их отношения выходили за рамки братства, как будто они были двумя половинками расколотой души — Терри олицетворял то, что осталось от хорошего в Доминике, а Доминик был предвестником боли и отвращения, тонущим в агонии, достаточной, чтобы насытить их обоих.

Его психическое состояние вдохновило бы психиатра, если бы он у него был, поместить его в психиатрическую больницу.

— Ты в порядке? — спросил меня Кэш, несмотря на ссору на заднем сиденье.

В порядке? Вряд ли. Я все равно кивнула, слишком эмоционально истощенная, чтобы говорить. Он переключил передачу на стоянку как раз в тот момент, когда кого-то швырнуло на заднее сиденье с — Уфф. Я не хотела рисковать и проверять, на кого пришлась основная тяжесть их перепалки.

— Последний шанс, Черри. Я готов составить тебе компанию, — сказал Дом, затаив дыхание.

Я не испытывала ничего, кроме жалости к любой женщине, достаточно глупой, чтобы раздвинуть перед ним ноги.

— Еще одно твое гребаное слово, и я собственноручно убью тебя, Эспиноза.

Изо рта Кэша потекла слюна, его тело задрожало на водительском сиденье, взгляд стал угрожающим.

— Я, блядь, серьезно говорю именно это, — добавил Кэш.

— Если ты хотел поделиться, тебе нужно было только попросить, Кэш. Черри много, — я услышала улыбку в его тоне.

— Терри, богом клянусь, заткни ему рот, — рявкнул Кэш, открывая дверцу машины и выбираясь наружу.

Терри вздохнул.

— Заткнись нахуй, ладно? — пробормотал он, я услышала, как заискрилось колесико зажигалки, когда потянулась к ручке двери. — И все это ради девки, которой не нужен ни один из вас, идиотов.

Он правильно оценил ситуацию.

Запах марихуаны обжег мои носовые пазухи, его отчетливый вонючий аромат разнесся по салону машины, как только я открыла дверцу, чтобы выйти, дым повалил вместе со мной, уносимый поздним осенним воздухом.

Окно Дома опустилось, когда я повернулась, чтобы закрыть свою дверь. Он вытер разбитую губу тыльной стороной запястья, багровые пятна остались на коже. Я ненавидела похоть в его глазах почти так же сильно, как полный рот крови, который он демонстрировал мне с широкой улыбкой.

— Обещай, что будешь думать обо мне сегодня вечером, Черри, — крикнул он, стряхивая пепел из косяка, который он взял у Терри, на землю, дым скрывал его холодное лицо.

Скользкий кусок дерьма.

Захлопнув за собой дверь, я услышала шарканье шагов Кэша по асфальту позади себя, мои ноги несли меня как можно дальше от машины.

— Держись, Черри.

Он догнал меня и накрыл своей ладонью мою. Все это было неловко, его пальцы с силой переплелись с моими. Я почувствовала невысказанное извинение в этом прикосновении, но мое тело не желало принимать его, моя рука оставалась жесткой в его руке.

— Мне действительно следовало рискнуть, пройдясь пешком, — фыркнула я, от прохладного воздуха у меня потекло из носа.

— Не уверен, что твой Ромео позволил бы этому случиться, Джульетта, — его тон был резким, но я видела, как напряглась его челюсть, когда он смотрел прямо перед собой.

Он повел меня вверх по ступенькам крыльца здания, отпустив мою руку, чтобы я могла вытащить брелок и ключи от дома из внутренней части сумочки.

Его комментарий крутился у меня в голове, пока я проводила брелоком по считывателю ключей, дверная защелка открывалась со слышимым звуковым сигналом. Пришло осознание того, что ему не нравилось видеть меня с другим парнем, и меня затопило осознание того, что мне было наплевать на его чувства. У нас с Кэшем были более или менее платонические отношения с тех пор, как мы расстались… за исключением случайного перепихона, когда я была эмоционально разбита, как это было бы сегодня вечером, если бы отношения с Шоном не обострились. В остальном я испытывала к нему примерно такой же сексуальный интерес, как и к беременности Пенелопы.

Тьфу.

Я должна была исправить эту ситуацию с ней. Не сегодня вечером, но я должна была извиниться перед ней и примерно десять лет пресмыкаться. Тепло старого здания было приятной передышкой для моей разгоряченной кожи, знакомый стойкий аромат стряпни моих соседей окутал меня своего рода объятием, которое заставило меня почувствовать, что я снова вернулась в свою стихию. Кэш молча поднялся за мной на два лестничных пролета, его шаги совпадали с моими, когда мы подошли к двери моей квартиры на втором этаже.

Он склонил голову, сосредоточив внимание на своих ботинках.

— Я не знаю, кто это был, но мне не нравится, как он на тебя смотрел.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, наклонив голову с притворным невежеством пятнадцатилетней девочки, которую только что поймали за отправкой неподобающих сообщений MSN другому мальчику ее неуверенным в себе бойфрендом постарше.

Я подумала, каково было бы наблюдать за нами с Шоном бок о бок в качестве зрителя. Была ли наша сексуальная энергия столь же ощутимой и удушающей для всех вокруг нас? Это казалось всепоглощающим, и половину времени я не знала, была ли я опьянена смесью виски и пива или просто интенсивностью присутствия Шона. Он заполнил каждую щель моего разума и пробудил те фибры моего существа, которые дремали все эти годы.

Он пробудил во мне чувства, которые я не была уверена, что когда-либо испытывала раньше.

Ни с кем-либо еще.

Я сожалела о большинстве своих решений этим вечером, но самым большим — после того, как я разбила сердце моей лучшей подруге, — было то, что я не поехала домой с Шоном. Если бы я это сделала, по крайней мере, мне не пришлось бы двадцать минут терпеть чушь Дома или сталкиваться с напоминанием о том, что Кэш был и всегда будет маленькой сукой, когда дело доходило до того, чтобы поступать правильно. Он сидел там и наблюдал, как все это разворачивалось, и ждал, пока я почти сломалась, чтобы заговорить.

Я знала детей с большим характером.

Наконец он заговорил, засунув руки в карманы.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я знаю, что облажался тогда, и что сейчас я недостаточно хорош для тебя.

Встретившись со мной взглядом, он добавил:

— Но и он тоже.

— Почему? — это единственное слово сочилось ядом. Я нетерпеливо приподняла бровь.

Тишина.

Это было к лучшему. Мне не нужно было, чтобы он повторял один и тот же монолог, который я слушала десять лет. Мы оба знали ответ; ему не нужно было, чтобы я напоминала ему, что это он испортил наши отношения, просто чтобы почувствовать себя таким же большим, как эго Дома.

Я больше не испытывала ненависти к Кэшу. Я поняла, что он достаточно ненавидел себя и без моей помощи.

— Никто никогда не будет достаточно хорош для тебя, Ракель. Не совсем, — он поколебался. — Ты как раз из таких женщин, но мы все можем умереть, пытаясь это сделать.

Он наклонился вперед, коснувшись губами моей щеки, его руки твердо лежали на моих плечах.

Он отодвинулся, его дыхание было теплым, в нем все еще чувствовался слабый привкус марихуаны, пока он стоял напротив меня. Нерешительность отразилась на его лице, когда он смерил меня горестным взглядом. Его кадык дернулся в ожидании знака, который никогда не пришел бы.

Я не приглашала его заходить.

Я осторожно прикоснулась к своей щеке, избегая его взгляда, гложущая пустота росла у меня в животе. Он тихо присвистнул про себя, маскируя отказ приглашения, которое он никогда не получил бы. Мое тело не покалывало от осознания того, что он оставил меня, как это было, когда Шон отстранился.

Шаги Кэша были мягкими, когда он удалялся от меня.

— Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, Черри, — бросил он через плечо, прежде чем скрыться обратно на лестнице.

Мы оба знали, что я этого не сделала бы, потому что что-то изменилось во мне той ночью. Между заявлением Пенелопы — тем, на которое я отреагировала так предосудительно, — и поцелуем Шона я поняла то, о чем, возможно, знала все это время.

Мне никто не был нужен, по крайней мере, когда у меня был я сама.

Я подождала, пока не услышала, как за ним закрылась дверь, прежде чем отпереть дверь своей квартиры и войти внутрь. Когда я прижалась спиной к двери, адреналин от моих реакций "дерись или убегай", наконец, оставил меня в приливе эмоциональной энергии. От стресса у меня ослабли ноги, тело подкашивалось. Соскользнув на пол, я проигнорировала пульсацию, поселившуюся в моей заднице при соприкосновении с твердым паркетом.

Если мне никто не был нужен, почему мне было так больно?

Я подтянула колени к груди, обхватив их руками и прижавшись лбом к бедрам. Затем я сделала то, чего не делал, казалось, целую вечность.

Я закричала.

Я проснулся в чертовски плохом настроении.

Мне удалось поспать с перерывами около четырех часов. Первые несколько беспокойных, безуспешных часов я провел с широко открытыми глазами, следя за свечением моего будильника на комоде в другом конце комнаты, наблюдая, как цифры на светодиодах превращались с двух на три, с трех на четыре и с четырех на пять. Я слушал, как включалась и выключалась печь, впуская в спальню вихрь теплого воздуха, от которого я вспотел. Когда я не смотрел на часы, я играл в гляделки со своим телефоном, желая, чтобы эта чертова штуковина завибрировала, зазвонила, взорвалась, что угодно. Когда я заснул где-то около пятнадцати шестого, я смирился с тем, что она не собиралась отвечать на мое сообщение с просьбой сообщить мне, когда она вернулась бы домой. Она не обязана была давать мне объяснения, независимо от того, чувствовал ли я, что заслуживал их, или нет.

Я проснулся от щебета птиц и ослепительного солнечного света, струящегося сквозь мои раздвинутые шторы.

Жалкая логическая ошибка, черт возьми.

Предвкушение затрепетало в моей груди, когда я потянулся за телефоном, но оно покинуло меня так же быстро, как и появилось. Мои сообщения были пусты, единственное отправленное сообщение висело там, оставленное без ответа и проигнорированное. Я понятия не имел, почему в этот момент я вообще беспокоился о том, чтобы цепляться за ложную надежду. Она сделала свой выбор. Я не знал, кто такой Терри, или этот подлый ублюдок Дом, выглядевший как преступник, или темная фигура, маячившая у старого Мерседеса, которую я принял за — Кэша, но так и не осмелился пересечь разделяющее нас расстояние, чтобы противостоять мне. Он стоял там, выглядя отчужденным, но грудь его раздувалась от гордости, как будто он победил. И я думал, в каком-то смысле так оно и было. Ракель ушла с ними, не со мной — с парнем, которого она только что целовала так, словно от этого зависела ее жизнь.

От позыва к рвоте у меня перехватило горло, внутренности скрутило от предупреждения, в голове крутились всевозможные гипотезы, которые я исчерпал несколькими часами ранее. Вот так просто, любая надежда на хороший день ушла в гребаный отпуск, потому что я снова разозлился.

Откинув простыни, я неуклюже выбрался из кровати, ступая босыми ногами по широкому дощатому полу моей спальни. Я нырнул в коридор и заметил, что дверь Трины все еще закрыта, под ней виднелась полоска темноты. Когда я вернулся домой, она уже спала, за что я был благодарен. Вчера вечером мне было не до Двадцати вопросов.

Кухня в моем доме разительно отличалась от кухни в отеле colonial. Черная мебель на кухне выделялась на фоне серого деревянного пола, белые гранитные столешницы поблескивали в солнечном свете, лившемся из широкого окна над кухонной раковиной. Я был чертовски близок к тому, чтобы задернуть все до единой занавески, жалюзи и ставни в этом доме, но передумал. Вероятно, я мог бы позволить себе отрезвляющее напоминание о том, что не все в моей жизни было мрачным, и, по крайней мере, солнце все еще светило, мир все еще вращался, и жизнь, какой я ее знал, продолжалась.

Это был один из уроков, которые я извлек из преждевременной смерти моего отца: время не останавливалось, даже если ты стоял на месте.

Подойдя к кофеварке, я открыл крышку, засунул внутрь новую прокладку и предался необходимому злу, которым была моя доза кофеина, — опьяняющему аромату кофе, поразившему снисходительную часть моей души. У меня были сильные чувства по поводу зависимости, но моя любовь к хорошей чашке джо была такой, что я никогда бы даже не подумал отказаться от нее. Мне нравились две чашки в день, а особенно в плохой — три. Из-за того, что я потреблял кофе, я утроил потребление воды. Я был человеком, который выпивал два литра воды в день. Я ежедневно принимал поливитамины и регулярно занимался спортом, несмотря на физический труд. Я спал по восемь часов в сутки... То есть, когда не терял сон из-за женщины, которая даже мимолетно не думала обо мне. Я воочию убедился, что происходило, когда вы не заботились бы о своем теле, что происходило, когда вы ставили во главу угла нездоровые привычки и лень.

Я наблюдал, как зависимость убила моего отца, который выкуривал по пачке в день в течение двадцати лет, которые я прожил с ним. Ему нравилось пить вино по вечерам, и хотя он никогда не переходил эту тонкую грань алкоголизма, он переступал ее границы, и этого было достаточно, чтобы рано свести его в могилу. Из-за диагноза рака легких и печени ЧЕТВЕРТОЙ стадии он скончался в течение трех месяцев.

Его смерть потрясла мою маму, и, несмотря на все ее типичные для португальской матери причуды и религиозные пристрастия, которыми страдали мои сестры и я, в которых она похоронила себя, я не думал, что она когда-либо оправилась бы от этого.

Кто мог ее винить? Как ты смог бы забыть мужчину, которого любил сорок лет? Черт, я не мог забыть женщину, которую однажды поцеловал и с которой провел все четыре действительно чертовски ужасных разговора. Я не мог представить, что нужно существовать с историей, охватывающей десятилетия, отягощенной воспоминаниями, или с грузом горя на каждом празднике и дне рождения, как непоколебимая тень... их отсутствие болезненно бросалось в глаза при выполнении простых вещей, таких как покупка продуктов или выбор цвета краски... глупых споров, которые у вас больше никогда не возникли бы из-за носков, которые так и не попали в корзину, или мусора, который вовремя не вынесли на обочину. Я не знал, как моя мама справлялась с этим изо дня в день, как ей удавалось находить в себе волю продолжать жить, когда все было так мрачно. Она никогда не позволяла нам видеть, как она плакала, хотя мы слышали ее приглушенные, мучительные рыдания через дверь ее спальни по ночам, когда она думала, что мы все спали. Она поспешила погрузиться в работу, погрузившись в самодельные проекты, перенапрягаясь до изнеможения. Она не хотела думать. Размышления означали, что она должна была признать реальность того, что мой отец никогда не вернулся бы.

Трина вошла в комнату, зевая, мои мрачные размышления покинули меня в ее присутствии. Она прокралась к кофейнику, протирая глаза, прогоняя сон, ее розовые волосы торчали в разные стороны из плохо уложенного пучка на макушке.

— Как прошла ночь?

— Черт, — я снял графин с горелки и наполнил свою кружку.

— Полагаю, с Ракель все прошло потрясающе?

Не нашедшись, что ответить, я опустил задницу на табурет у барной стойки. Моя сестра налила себе чашку кофе, насыпав в кружку столько сахара, что мне захотелось поперхнуться.

— Она отправила тебя собирать вещи? — она подула на пар, прежде чем сделала маленький глоток.

Светские реплики были потрачены впустую на Трину. Ее не волновал изгиб моего лба или явное неудовольствие, заставившее меня поджать губы.

Я был восприимчив к человеческой глупости, поэтому высказался вопреки здравому смыслу.

— Хуже.

Я поморщился, когда она сглотнула.

— Она швырнула в тебя своим стаканом?

Услышав это, я подумывал о том, чтобы выбросить чашку кофе моей сестры в раковину. Я выдохнул, качая головой, вспоминая, какую маленькую деталь я собирался предложить своей сестре, о которой я неизбежно пожалел бы позже.

— Она поцеловала меня.

Энтузиазм моей сестры взял верх над ней, горячий напиток расплескался в кружке, когда она дернулась вперед, и по ее руке потекли ручейки. Она едва заметно вздрогнула, ее ликование по поводу моего откровения было слишком сильным, чтобы она потрудилась заметить какое-либо чувство боли.

— Подожди, — сказала она, сморщив нос, поставила кружку на столешницу, сняла с ручки духовки кухонное полотенце и вытерла руку. — Если она поцеловала тебя, почему у тебя такой вид, будто кто-то ударил твою собаку?

— Она ушла с другим.

Наверное, мне следовало сказать, что она ушла с тремя парнями, но это прозвучало бы хуже, чем я бы хотел, и я не хотел думать, что ее уход с ними подразумевал что-то... непристойное. Хотя я бы солгал, если бы не сказал, что думал об этом. На самом деле, это было самой причиной моего недосыпа.

— Ай, — сказала Трина с игривой гримасой.

Я сделал еще глоток из своей кружки, щурясь на раннее утреннее солнце, пробивающееся через кухонное окно.

— И что теперь?

— Я написал ей сообщение, но она не ответила.

— Двойной ай.

Я бросил на нее хмурый взгляд.

— Ты не помогаешь, Трина.

Мочки моих ушей потеплели, когда гнев, который я пытался подавить, снова начал закипать.

— Извини. Блин. Кто-то сегодня утром не в духе, — она закатила глаза, опершись локтями о столешницу.

Может быть, мне следовало пойти за Ракель, сказать ей, чтобы она не ходила с теми парнями, которые выглядели так, словно только что сбежали из федеральной тюрьмы.

— Не ходи за мной. Это для твоего же блага и для меня.

Она была чертовски загадочна по этому поводу. Насколько я знал, прямо сейчас она могла быть на дне реки Чарльз в четырех разных мешках для трупов, и это полностью зависело от меня.

Я провел рукой по лицу, почесывая растительность на подбородке, задумчиво поглаживая жесткие волосы взад-вперед.

— Полагаю, это означает, что поцелуй был не таким уж замечательным.

Мое эго взвыло от боли из-за удара ниже пояса, нанесенного моей сестрой именно туда, куда она хотела. Сиблицид запрещен во всех пятидесяти штатах, — напомнил я себе. Я издал злобный звук, сердито глядя на маленькую соплячку, которая одарила меня самодовольной улыбкой.

— Знаешь, ты больше похожа на Маму, чем ты думаешь, — сказал я, наслаждаясь тем, как Трина уставилась на меня с негодованием. — У вас обеих есть эта невероятная привычка говорить не то, что нужно.

— Эй, — возразила она, — я просто честна. Если бы поцелуй был лучше, она бы ушла с тобой.

— Что никогда не было бы возможным, поскольку ты живешь здесь в обозримом будущем.

— Знаешь, у меня есть наушники с шумоподавлением. Не то чтобы я раньше не слышала, как ты смотришь порно в соседней комнате. И, между прочим, — добавила она, сдвинув брови, — отношения посыльного и одинокой домохозяйки — это так в тысяча девятьсот девяносто пятом году.

Я даже не хотел знать, как моя младшая сестра стала так хорошо разбираться в порнографических тропах. Я обхватил голову руками, и из меня вырвался стон унижения.

Таково было бремя жизни с твоей младшей сестрой. У мужчины были потребности, и я думал, это означало, что мне нужно подружиться с кнопкой отключения звука.

— И что теперь? — повторила она.

— Что ты имеешь в виду, говоря "и что теперь'?

Я встал и подошел к кофейнику с недопитым кофе.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Выпью еще чашечку кофе и изучу новые предпочтения в порно.

— Во-первых, налей и в мою чашку, — сказала она, подняв указательный палец, — а во-вторых, — ее средний палец соединился, образовав V-образную форму, — тебе следует спросить Пен...

Нет. Я понял, к чему она клонила, и это была ужасная идея.

— Ракель определенно последний человек, которого Пенелопа хочет обсуждать, Трина. Поверь мне.

Я не мог представить, чтобы Пенелопа восприняла этот телефонный звонок очень хорошо.

— Эй, Пенелопа, я знаю, что твоя лучшая подруга набросилась на тебя в самый важный момент в твоей жизни, но я все еще пытаюсь преследовать ее. Что ты об этом думаешь?

Не-а.

Губы Трины вытянулись вперед в задумчивой гримасе.

— Ну, — она отхлебнула кофе, который я только что налил, и отвращение изогнуло ее бровь.

Она потянулась за сахаром, но я опередил ее, взяв банку и поставив ее на полку, до которой она ни за что не смогла бы дотянуться без стула. Я собирался порадовать сладкоежку этой девушки. Она искоса бросила на меня понимающий взгляд, ухмылка тронула уголки ее рта.

— Ну, что? — подсказал я, в равной степени забавляясь, когда моя сестра приподнялась на цыпочки в безуспешной попытке дотянуться до сахара.

— Ну, — повторила она напряженным голосом, вжимая пальцы ног в твердую древесину, — Ты всегда мог просто...

На ее лбу выступил пот, пока я ждал продолжения ее предложения.

Которого так и не поступило. Она просто продолжала бороться, пытаясь дотянуться до сахара.

— Ты можешь просто попробовать насладиться кофе без такого количества сахара? — огрызнулся я.

— Не все из нас монстры, которые пьют черный кофе.

— Именно так ты и должна его пить. Так меня научил папа.

— И ты в это поверил? — она насмешливо фыркнула, запрокинув голову: — Пожалуйста. Я поймала его, когда он бросал три кусочка сахара в свой кофе, когда мамы не было в комнате. Когда мне было десять, он дал мне двадцать баксов, чтобы я молчала.

У меня отвисла челюсть, глаза скосились на сестру, пытаясь распознать ложь. Ее верхняя губа обычно дрожала, когда она лгала, но сейчас она была совершенно неподвижна. Двадцать баксов? Она была дешевкой, даже с поправкой на инфляцию. Интересно, что бы она оставила себе, если бы я удвоил его деньги. Господь свидетель, у меня в шкафу было достаточно скелетов, чтобы мне не нужно было возвращаться к маме.

— Можно мне теперь сахар?

От нетерпения она застучала ногой по полу.

— Нет.

— Ты отстой, — выругалась она, со злости выливая кофе в раковину.

Что за соплячка.

— Есть еще какие-нибудь предложения, гений? — поинтересовался я, возвращая ее к главному вопросу.

Будучи самой младшей, Трина любила устраивать неприятности, контролировать ситуацию и заставлять всех делать именно то, что она хотела, — и по большей части это срабатывало. Я полагался на ее способность помочь мне разработать какой-нибудь плохо продуманный план, который, по крайней мере, вернул бы меня к жизни.

Она сделала вдох ртом, достаточно резкий, чтобы губы задрожали, и склонила голову набок.

— Позвонить Ракель? Я уверена, что есть объяснение, почему она пошла домой с кем-то другим.

Я потерл лоб, зажмурив глаза.

— У тебя это ужасно получается.

— Я забеременела в двадцать лет от парня, который сбежал из города, — сказала она, выпрямляясь и вскидывая руки вверх. — Я не тот человек, от которого можно слушать советы по отношениям.

Она выдавила из себя смешок, но улыбка не появилась на ее губах.

Мое лицо смягчилось, когда я увидел то, что она хотела скрыть.

— Знаешь, это не имеет к тебе никакого отношения, — я уловил мрачный блеск в ее глазах, когда она тихо усмехнулась собственному самоуничижению. — Чарли — кусок дерьма, — я ткнул ее костяшками пальцев в подбородок.

Трине удалось еще раз изобразить улыбку, столь же безуспешную. Ее брови поползли вверх, когда она перешла к следующей теме.

— Эй, ты не мог бы отвезти меня сегодня домой? Мне нужно забрать второй объектив моей камеры.

— Э-э-э, — увильнул я, взглянув на время на часах в духовке, пытаясь найти оправдание.

Дом ма в субботу, скорее всего, стал ареной войны с грязью, и я не был уверен, что хотел оказаться в эпицентре этого залпа.

— Возможно, мама не выгонит меня, если ты будешь там, — она молитвенно сложила ладони, лицо ее выражало притворный оптимизм.

— Она бы не выгнала тебя, даже если меня там не будет.

— Тебя там не было в августе.

— Это было через два дня после того, как ты сказала ей, что беременна и прерываешь беременность. Слишком рано.

— Неважно, — сказала она, закатывая глаза. — Ты подвезешь меня или нет?

Я вздохнул, на самом деле не желая идти, но признавая, что беспокойство моей сестры было обоснованным. Я бы пошел и уберег ее от рук нашей матери, а вместо этого стал бы приманкой. Даже если это означало подвергаться преследованиям в течение сорока пяти минут из-за всего, начиная с команды на стройплощадке, моей стрижки, моего веса и моей личной жизни.

Ураа.

Двадцать минут спустя я загонял "Вранглер" на мощеную подъездную дорожку к дому моего детства. Фермерский дом располагался на трех акрах земли, а ближайший сосед был достаточно близко, чтобы одолжить чашку сахара, но слишком далеко, чтобы услышать, как мои родители держали меня за задницу, когда я в детстве вляпывался в дерьмо. Снаружи он был отделан цветом яичной скорлупы, а остроконечная крыша имела унылый серый оттенок. Над сделанными на заказ перилами фермерского крыльца висели коврики — предупреждение о том, что было субботнее утро и мама была в ярости.

За домом находился огромный сарай, который мой отец превратил в мастерскую. Теперь я использовал его как дополнительное хранилище для расходных материалов и рабочих инструментов, для которых у меня не было места в моем собственном доме — конечно, по предложению моей матери; это был единственный способ, которым она все еще могла чувствовать себя вовлеченной в микроуправление моей жизнью каким-то маленьким образом.

— Ты уверена, что не можешь просто забежать и схватить объектив?

— Заглуши джип, Шон.

Я выругался, потянувшись за ключами и выключив зажигание. Трина выскочила первой, и я тяжело вздохнул, прежде чем последовал ее примеру. Она подошла к двери гаража и набрала код. Двери поднялись с черепашьей скоростью. Трина, всегда нетерпеливая, наклонила голову и вошла в гараж до того, как двери раздвинулись достаточно, чтобы вместить мой рост, видя, что меня не интересовали приседания или неопределенность.

— Эй, — окликнула она меня, — Мария здесь.

Я нахмурился, заметив белый BMW 328i моей старшей сестры, припаркованный в гараже. Это было непохоже на Марию — просто так заскочить. Они с мамой ладили примерно так же, как две рыбки бетта в одном аквариуме. Ладно, я преувеличивал, но они редко сходились во взглядах в чем-либо. Они были больше заинтересованы в том, чтобы щелкать челюстями друг на друга, утверждая свое господство.

Трина поставила ногу на бетонную ступеньку, ее рука повернула дверь гаража.

Отчетливый аппетитный пряный аромат сразу же поразил меня, когда я просунул голову внутрь. Трина встретилась со мной взглядом, и мы обменялись понимающей улыбкой. Не имело значения, насколько угрюмой и упрямой могла быть Ма; ее еда была гастрономическим увлечением, в котором принял бы участие даже ее злейший враг. Я скинул туфли, ожидая, пока Трина сделала то же самое. Мы оставили свои пальто в прихожей, куда вел гараж, прежде чем вышли в коридор и направились на кухню.

Мы сделали всего десять шагов, прежде чем нас остановили.

— О, отлично, — раздался голос с большим энтузиазмом, чем было уместно в десять часов утра, — ты здесь.

Я поднял глаза и увидел свою среднюю сестру Оливию, которая смотрела на нас сверху вниз с верхней площадки лестницы. Я проглотил смешок, который застрял у меня в груди, когда увидел ее наряд.

— Я сейчас спущусь.

— Что... такое... она... — голос Трины дрогнул, она посмотрела на нашу сестру с озадаченностью, которая отражала мою.

Ливи спускалась по лестнице боком, руки в кружевных перчатках цеплялись за перила, подбородок смотрел через плечо, ступня в пушистом носке — единственная вещь из двадцать первого века — проверяла каждую ступеньку, прежде чем пошевелиться. Ее волосы были собраны сзади в аккуратный шиньон у основания шеи, красная фетровая шляпка была перевязана кружевной лентой под подбородком. Обруч, который, очевидно, был под пышной клетчатой юбкой, которую она носила, не позволял ей спускаться по лестнице лицом к фасаду — это делало ее шире лестницы.

Трина сломалась первой, ее смех гиены разнесся по дому. Она зажала рот рукой, пытаясь подавить смех, глаза наполнились слезами.

Коньячного цвета глаза Ливи сузились в направлении Трины, когда она преодолела последнюю ступеньку и повернулась к нам лицом.

— Что, черт возьми, на тебе надето? — спросил я, фыркнув.

Спина Ливи вытянулась, ее руки в перчатках сплелись вместе, острый подбородок выпятился в мою сторону.

— К вашему сведению, я была выбрана на роль Белль в исполнении ETG Рождественской песни.

Ливи всегда увлекалась театром, но предпочитала работать с Eaton Theater Group, а не с труппами в городе — меньше конкуренции, — объясняла она. Правда заключалась в том, что моя сестра была хороша, но у нее было эго, из-за которого ей было трудно вписаться на сцену, поэтому никто в Фолл-Ривер больше не хотел приглашать ее в шоу. Мы все это знали, но притворились, что работать с небольшой театральной группой в Итоне было исключительно ее решением. Ей было двадцать два, и, как и Катрине, ей еще предстояло повзрослеть, чтобы проверить себя. С другой стороны, она признала, что продолжение ее образования было обязательным, и с нового года начала занятия театральным искусством в колледже Новой Англии.

— Белль? — спросил я, изображая неведение.

Ливи цокнула языком, поджав губы.

— Белль — любовное увлечение Эбенезера Скруджа.

— Верно, — хихикнула Трина. — Итак, зачем этот костюм? — она вытерла слезы из-под глаз, которые образовались от сильного смеха.

Ливи с гордым видом вытянула шею.

— Это помогает мне войти в роль.

Она встала перед зеркалом над консольным столиком, который служил свалкой для ключей от машины и почты.

— Тебе нравится? — спросила она, наблюдая за мной из зеркала, когда улыбка осветила ее глаза, в них сверкнуло неподдельное ликование.

— Ты выглядишь как швабра в натуральную величину, — непринужденно заметила Трина, отвечая за нас обоих, пока ее глаза рассматривали костюм.

Хмурый взгляд смел радость с лица Ливи. Она повернулась на носке ноги, шлепнув открытой ладонью Трину по бицепсу.

— Ты не должна говорить такое актрисе, — сказала она, и ее светлые черты исказились в неприличной гримасе. — И только за это ты помогаешь мне составлять реплики.

— Я здесь только для того, чтобы взять объектив своей камеры, — запротестовала Трина, помахав рукой перед своим лицом, словно пытаясь успокоить Ливи. — У меня нет на это времени.

— Тебе следовало подумать об этом, прежде чем распускать язык.

Ливи ущипнула кусочек плоти под бицепсом Трины и покрутила его между пальцами, добиваясь от нее мольбы о пощаде.

— В моей комнате. Сейчас же.

— Господи, — огрызнулась Трина, выдергивая руку, ее шаги были неохотными, когда она поднималась по лестнице, как будто за ее спиной ждала расстрельная команда, Ливи шла боком позади нее.

У меня вырвался тяжелый вздох, когда я смотрел, как они исчезали. Вот тебе и быстрый визит.

Я последовал за ароматами, витавшими в воздухе, на старую кухню, которую мама не разрешила мне отремонтировать, опасаясь, что это расстроило бы дух моего отца. Напольная плитка здесь была оригинального пудрово-белого цвета, шкафы неудачного оранжево-дубового цвета, а столешницы из пластика. В верхних шкафах были стеклянные панели, на которых стояла глиняная посуда, привезенная моими родителями с родины. Фирменный петух, универсальный талисман всех португальских иммигрантов, гордо прихорашивался на острове.

Мама стояла ко мне спиной, лицом к газовой плите, которая с таким же успехом могла быть начала 1800-х годов. Клетчатый платок, повязанный вокруг ее головы, скрывал ее волнистые волосы до плеч от лица. Она поймала меня краем глаза, улыбка тронула ее губы.

— João. (Прим. пер. с португальского Жуан)

Я покачал головой, услышав свое настоящее имя, такое же, как у моего покойного отца. Это была одна из первых вещей, от которых я отказался, когда начал свою американскую ассимиляцию. Имя Жуан было слишком сложным для правильного произношения большинством людей, и это делало меня легкой мишенью для таких, как Питер Филч. Я взял Шона в честь рестлера Шона Майклза, моей любимой звезды WWE в детстве, что фактически дало жизнь совершенно новой личности.

Моя мать была единственной, кто отказывался называть меня так, и мне не стоило даже пытаться убедить ее в обратном.

— Моя любимая.

Я поцеловал ее в подставленную щеку, чувствуя теплую кожу у своих губ.

— Deus te abêncoe (прим. пер. Да благословит тебя Господь), — пробормотала она в ответ, предлагая мне благословение, о котором я просил ее по обычаю.

Я заглянул в кастрюлю, в которой она ковырялась деревянной ложкой, где в загустевшем картофельном бульоне плавала зелень капусты. Я знал, что чорисо (не чоризо, не путайте их) находилось на дне этой кастрюли, выделяя жир в суп. У меня потекли слюнки, когда аромат пробрался в мой мозг, вызвав множество воспоминаний из моего детства. О тех временах, когда я стоял рядом с ней на стуле, заглядывая в разные кастрюли и сковородки, в которых варилось на медленном огне, тушилось и отваривалась, наблюдая широко раскрытыми от любопытства глазами, как она превращала простые ингредиенты в блюда, которые всегда были такими же вкусными, как дома.

Именно ее стряпня вдохновила меня с самого начала заняться кулинарным искусством; я хотел создавать блюда, которые поддерживали бы ту же связь с моими корнями, которую всегда поддерживала для меня ее еда. Приготовление пищи было нашей общей страстью; я провел с ней бесчисленные часы здесь, на этой кухне, наблюдая и учась в тишине. Мои глаза следили за ней, пока она готовила, повинуясь инстинкту, а не указаниям на карточке с рецептами или мерной ложке. Она внесла коррективы по вкусу, предложив мне попробовать на протянутой ложке, ожидая, пока я подтвердил бы то, что она уже знала. Мама никогда не выдавала своих секретов; она заставляла меня учиться на собственном горьком опыте.

— Посмотри, что притащила кошка, — голос Марии звучал ровно, когда она вошла в кухню.

Ее гладко зачесанные темные волосы были собраны в строгий на вид конский хвост, и на ней был выцветший темно-красный свитер с круглым вырезом Harvard в паре с черными леггинсами и серыми вязаными носками, натягивающимися на голени, — что было совсем не похоже на ее нейтральные строгие костюмы и туфли на шпильках.

— И тебе привет.

Моя старшая сестра ухмыльнулась мне и подошла, чтобы заключить меня в объятия. Мария была выше ростом в пять футов девять дюймов, со скульптурным лицом и такими же глазами цвета темного обжаренного кофе, как у меня.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, прислонившись к островку и скрестив руки на широкой груди. — Я удивлен, что ты смогла вырваться из офиса.

Перевод: Ты здесь по собственной воле?

— Мне нужно было сменить обстановку, — солгала она, ее взгляд метнулся к кухонному столу, где стоял открытый ноутбук, а по нему были небрежно разбросаны файлы. — Мне нужно закончить брифинг.

Перевод: Позвонила ма и наплела мне дерьма насчет того, что я никогда не навещала ее.

Смех сотряс мою грудь.

— Так ты думала, что возвращение в самый шумный дом в штате было решением?

Как раз в этот момент Ливи прокричала что-то неразборчивое сверху, за чем последовал хриплый смех Трины, подтвердивший мою точку зрения.

Мария натянуто улыбнулась, вскинув руки вверх, как будто она не хуже меня знала, что все это всего лишь фасад и что она примерно так же заинтересована в том, чтобы быть здесь, как и я.

— Жуан, ты голоден?

Мама перебила меня по-португальски. Я не успел ответить, потому что она уже накладывала суп в тарелку. Она протянула ее мне, хотя для супа было еще слишком рано. Не обращая внимания, я взял его жадными руками и отнес на кухонный стол, где отодвинул бумаги сестры, чтобы освободить немного места.

Мария устроилась на своем месте, опустив подбородок и выбивая пальцами ровный ритм по клавиатуре.

— Сплетница сказала, что у ее сына будет ребенок.

Сплетница, о которой говорила мама, был ласковым прозвищем старой доброй Эйлин Паттерсон, матери Дуги. Сейчас мама неплохо ладила с Эйлин, но так было не всегда. Мама считала ее грубой по натуре, когда я был моложе, не одобряя буйные наклонности Эйлин и оживленное выражение ее лица, но Эйлин искупила свою вину, постоянно сопровождая Маму, когда я был недоступен после смерти папы. Теперь они пару раз в неделю разговаривали по телефону, а по воскресеньям Эйлин ходила с мамой в церковь, хотя и не понимала ни слова из проповеди, которая была произнесена полностью на португальском.

— Да, — сказал я, дуя на суп, — так и есть.

Мария перестала печатать, на ее лице отразилось недоверие.

— Дуглас Паттерсон собирается стать отцом?

Она потерла правый кулак, как будто вспоминая далекое воспоминание, отсутствующий взгляд коснулся ее глаз. Я предположил, что она вспоминала тот раз, когда искривила носовую перегородку у Дуги.

— Ага, — мои губы дрогнули.

Мария хмыкнула, плечи ее ссутулились, пальцы снова обрели привычную походку.

— Какая женщина из всех позволила ему оплодотворить себя?

Я провел ложкой по тарелке.

— Это был сюрприз для обеих сторон, и с Пенелопой все в порядке.

Никогда бы не подумал, что настанет день, когда я буду защищать Пенелопу дважды за сорок восемь часов, но за неделю многое произошло, и в этот момент я, возможно, был бы готов на многое, чтобы она оставалась счастливой.

Глаза Марии сузились.

— Пенелопа? Дизайнер, о котором я тебе говорила?

Она поерзала на стуле, теребя пальцами воротник свитера.

— Та самая.

— Понятно.

Она прочистила горло, подняв руку, чтобы пригладить волосы, хотя они не распушились. Почему она была такой странной? Мария ненавидела Дуги. Это не было секретом ни для кого в этом доме, ни даже для самого Дуги. Прежде чем я успел поставить ее в известность, она сказала:

— Она кажется нормальной.

— Примерно такой же нормальной, как ты.

Я хихикнул, пытаясь изобразить легкомыслие. Мария бросила на меня предупреждающий взгляд и жарко выдохнула. Хотела Мария признавать это или нет, я знал, что помимо ее ненависти к моему лучшему другу, она всегда была немного влюблена в Дуги, когда мы были детьми, даже если она унесла бы этот факт с собой в могилу. По большому счету, у них бы ничего не получилось. Мария была замужем за своей работой и не интересовалась ничем долгосрочным, и уж точно не размножением. Купона Дуги на обед из двух банок за 6,99 доллара в McDonald's никогда не хватило бы моей сестре и ее стремлению ко всему прекрасному в жизни.

Ее аккуратный набор текста снова начался с ошеломляющей скоростью.

— Кстати, о нормальности, — начала она, не поднимая на меня глаза, брови изогнулись, глаза бегали по экрану, пока она продолжала печатать с чувством срочности. — Что это я слышала о том, что ты преследуешь какую-то девушку, которая не уделяет тебе времени?

Услышав это, я нахмурился. Откуда, черт возьми, она это уже знала? Трина еще даже не видела Марию. Когда бы у нее было время рассказать ей о Ракель?

Словно прочитав мои мысли, моя сестра заполнила пробелы.

— Трина рассказала нам с Ливи в MSN этим утром.

После того, как ей удалось убедить меня привести ее сюда, Трине потребовалось всего пять минут, чтобы переодеться в пижаму, почистить зубы и сообщить нашим сестрам последние новости о моей личной жизни. Чертовски не правдоподобно.

— Я очень близок к тому, чтобы выселить ее.

Я выдохнул, глядя в потолок, откуда доносился голос Ливи, когда она декламировала свои реплики.

— У нее добрые намерения, — сказала Мария, по-прежнему не отрывая глаз от экрана, — но мы твои сестры. Мы все хотим знать, что происходит в жизни загадочного Шона Тавареса.

Я не упустил из виду насмешливый оттенок в ее словах.

— Это говорит та, кто приходит домой только тогда, когда к его виску приставлен пистолет, — парировал я.

— Я занята. Я пытаюсь стать партнером в фирме к тридцати пяти. У меня осталось четыре года до того, как я стану испорченным молоком.

Мария была младшим юристом в McIntyre & Nesbitt LLP, одной из крупнейших юридических фирм в Бэк-Бэй. Ее офис занимал тридцать процентов Pru. Основным направлением деятельности Марии были судебные процессы в бизнесе и прямые инвестиции — очень привлекательные вещи, если вам нравились цифры с большим количеством запятых между ними и лысеющие мужчины пятидесяти с чем-то лет, которые были главными подозреваемыми в преступлениях "белых воротничков". Я всегда думал, что она выбрала бы что-нибудь более беспощадное и суровое, например семейное право, но Марию не интересовали отвергнутые любовники, уличившие своих партнеров в незаконной связи, или дети, которые были в восторге от водоворота дерьма, который пришел с грязным разводом. Она предпочитала вымещать всю свою агрессию на корпоративных воротилах, которые обычно совершали ошибку, недооценивая ее, полагая, что она просто еще одно хорошенькое личико.

— Правильно, 'партнер'.

Я поднял брови, на что она наградила меня еще одним свирепым взглядом.

— Итак, кто эта девушка? — она попыталась сменить тему, подтолкнув меня к свидетельскому месту.

— Ты хочешь сказать, что у тебя еще нет полного ее анализа? — поддразнил я, уловив мимолетный намек на улыбку с ее стороны.

— Все, что Трина предложила нам, это то, что эта девушка, типа, — она подняла пальцы для драматического эффекта, создавая воздушные кавычки, — гроза.

— Больше похожа на бурю.

Мария от души рассмеялась, запрокинув голову.

— Значит, она держит тебя в напряжении?

Это было мягко сказано. Мне казалось, что все, что я делал с тех пор, как встретил Ракель, — это гонялся за ней, мои туфли двигались с пятки на носок, пытаясь сократить дистанцию между нами, но она всегда была немного недосягаема, и это приводило меня в восторг и злость одновременно. Воспоминание о том, как она садилась в ту машину, врезалось в меня, и мои коренные зубы соединились, челюсти раскачивались из стороны в сторону. Мария приподняла бровь, глядя на меня, и я немедленно сбросил напряжение, выпрямившись на своем стуле.

— Ты отключился, куда ты делся? — спросила она, уловив отстраненный взгляд, промелькнувший на моем лице.

— Никуда, — признался я со вздохом.

Я надеялся, что Трине удалось сохранить эту маленькую деталь о прошлой ночи при себе. Мария уничтожила бы характер Ракель, даже не дав ей шанса, если бы знала, чем закончилась прошлая ночь.

— Что именно Трина сказала тебе?

— Немного, — ответила Мария, взглянув на сделанные ею записи и прищурившись, чтобы разглядеть красноречивые каракули своего собственного почерка. — Только то, что она журналистка в газете в Итоне и что вы двое электризуетесь в одной комнате.

— Это... — мой голос затих, я не смог подобрать подходящее слово.

Меня пронзило облегчение от того, что Трина не упомянула о катастрофе прошлой ночи. Как насчет этого? В конце концов, она была способна держать что-то при себе.

— Чертовски интересное наблюдение? — Мария перебила: — Расскажи мне об этом.

Она одновременно выглядела и говорила весело, взмахнув рукой в воздухе.

— С ее стороны было бы мудро направить всю энергию, которую она вкладывает в наблюдение за людьми, на что-то полезное, например, на юриспруденцию.

Я закатил глаза. Это было не совсем то, к чему я клонил. Тем не менее, наблюдение Трины оставило мне небольшое окно надежды. Если таково было ее восприятие с ее наблюдательного поста наверху лестницы в день интервью, то это означало, что я не совсем сумасшедший... что между Ракель и мной происходило что-то за пределами логики и объяснения.

Мне просто нужно было заставить ее увидеть это с той же точки зрения.

— Ты собираешься предложить мне что-нибудь еще, или мне нужно вызвать крупную артиллерию? — я прищурился, глядя на Марию, которая бросила на меня беглый взгляд, напомнивший мне, что она была не прочь попросить об одолжении парочку нужных людей.

Трудно было понять, на чьей стороне закона она была, но я знал ответ на этот вопрос: она была на той стороне, которая делала ее победительницей.

— Ладно, — сказала она, теряя терпение. — Она писательница?

— Обозреватель, — поправил я.

— Конечно, — кивнула она, как будто между ними была разница, делая глоток из стоящей перед ней кружки с кофе, который, вероятно, давно остыл, и выглядя невозмутимой. — Как она выглядит?

Я сглотнул, моргая, глядя на сестру, которая раздраженно вздохнула.

— Блондинка? Брюнетка? Зеленые, соломенные волосы?

— Брюнетка, волосы до плеч.

— Мило, — хихикнула она, хлопая ресницами. — Глаза?

Цвета жженой корицы, при определенном освещении почти медовый. При мысли о глазах Ракель мое сердце забилось быстрее, а дыхание сбилось в груди.

— Коричневый, — ответил я, почесывая лоб большим пальцем, как будто вычеркивал остальные детали из головы из страха, что сестра прочла бы меня, как книгу.

— Как ее зовут?

— Ракель.

— Красивое имя, — она щелкнула что-то на трекпаде. — Фамилия?

Я сделал паузу, пристально глядя на нее. У нее не получилось изобразить милую и убедительную игру со мной, ее протеже.

— Да, точно, — усмехнулся я. — Я не поведусь на это.

Я научился всему, что знал, в искусстве получать то, что я хотел от Марии.

Ее лицо расплылось в чеширской улыбке.

— Ты не можешь винить меня за попытку, — она постучала себя по подбородку на один лишний раз, и это движение сказало мне, что она уже получила то, что хотела. — Хотя в Итоне есть только одна газета, и ты уже выдал самое сложное, назвав мне ее имя.

Вот блять.

— Не надо, — я проворчал.

Не то чтобы я был смущен своим влечением к Ракель. Просто я не хотел, чтобы мои сестры были вовлечены в это. Если они вмешались бы, то это было только вопросом времени, когда моя мама начала бы задавать вопросы. А потом они наводняли офис Адвоката, допрашивая Ракель еще до того, как я успел бы уговорить ее поужинать со мной. Я не хотел, чтобы они все испортили еще до того, как это успело бы начаться.

— Я могла бы просто найти ее прямо сейчас.

— Мария.

В моем голосе прозвучало предупреждение, хотя часть меня хотела узнать о Ракель больше того, что она мне рассказала. Я не пошевелился, чтобы остановить сестру, слушая, как ее лихорадочные пальцы пробирались по клавиатуре, а губы поджимаются в предвкушении.

— Поехали.

Она ухмыльнулась, ее глаза оживились, как будто она раскопала Ящик Пандоры. Именно тогда, когда улыбка сползла с ее лица, я понял, что что-то не так.

— Что? — спросил я.

Молчание Марии убивало меня, кончики ее пальцев быстро двигались по трекпаду ее MacBook. Ее ресницы трепетали при каждом быстром моргании, как будто она делала снимок увиденного. Ее взгляд переместился с экрана на меня.

— Ракель Фланниган? — спросила она.

Я подтвердил это жестким кивком.

Рот Марии двигался из стороны в сторону, ее глаза блуждали по комнате в поисках чего-то. Она наклонилась вперед на своем стуле, пальцы снова заплясали по клавиатуре ноутбука. Теперь мое сердце присоединилось к разговору, оно ровно билось в моей груди.

— Что ты нашла?

Я начал вставать, но она подняла руку, предупреждая, чтобы я не пытался смотреть на ее экран. Наконец, она перестала свистеть, и ее тело ссутулилось в кресле. Она покачала головой и сдавленно выругалась.

— Мне показалось, что это имя звучит знакомо.

Я бросил на нее раздраженный взгляд как раз в тот момент, когда она развернула свой компьютер лицом ко мне. Заголовок бросился мне в глаза: В Ревире пресечена попытка ограбления. Мой желудок опустился на пол, когда мой взгляд упал на фотографию без даты, которую решил использовать новостной сайт. Глаза, которые очаровали меня на другом лице, смотрели на меня в ответ, хмурый взгляд, тот же оттенок волос и, конечно же, та же фамилия.

— Лиам Фланниган, — сказал я ровным голосом.

— Держу пари, ты не знал, — пальцы Марии забарабанили по коврику мыши, останавливаясь на следующем абзаце. — Похоже, это ваша девушка, — сказала она, указывая на имя Ракель.

На ее лице застыло клиническое выражение, лишенное даже следа сострадания.

— Почему ты вообще вспомнила что-то подобное? — спросил я, нахмурившись.

Моя сестра наклонилась вперед, не сводя расчетливых глаз со спины моей матери, и понизила голос до шепота.

— Парень, с которым я спала на первом курсе юридической школы, был первым, кто прибыл на место происшествия.

Я был так рад, что из-за моей тяжелой работы по удержанию ее в школе у нее нашлось время побыть на спине. Я пристально посмотрел на нее.

— И это была твоя идея поговорить на ночь? — проворчал я, в голосе звучало веселье.

Мария рассеянно пожала плечами, снова поворачивая компьютер лицом к себе:

— Да, такова природа поля, — она нажала на что-то еще, выражение ее лица на долю секунды стало пепельным, прежде чем маска вернулась на место. — У нее определенно была печальная жизнь... — донесся ее голос, поднявшись на октаву, когда моя мать оглянулась на нас с подозрением. — Похоже, ее сестра умерла пару месяцев спустя.

— Что? — мои брови взлетели вверх.

— Да, — продолжила она, — здесь есть еще одна история десятилетней давности, связанная с соответствующим контентом, — ее глаза скользили по экрану, пока она читала вслух. — Семнадцатилетняя девушка из Южного Бостона была объявлена мертвой на месте автомобильной аварии на магистрали Массачусетса в субботу, двадцать первого ноября. Водитель и единственная пассажирка автомобиля были позже опознаны как Холли Джейн Флэнниган, дочь потенциального грабителя Ревира... — ее голос затих, а палец забегал по блокноту для прокрутки. — В нем говорится об инциденте с бронированной машиной... и о том, что у Холли остались мать, Полин, и сестра Ракель.

Мое дыхание стало громким, когда покинуло мое тело. Я получил больше, чем рассчитывал, в быстром поиске моей сестры в Google. Эта информация все это время была у меня под носом, и я ни разу даже не подумал поискать ее сам, потому что, как мне казалось, каким-то странным образом я был уверен, что в конце концов узнал бы ее поближе.

Чувство вины выбивало меня из колеи, заставляя чувствовать, что я каким-то странным образом нарушил ее частную жизнь, потакая любопытству моей сестры... и своему собственному. Теперь многое в характере и расположении Ракель приобрело смысл, но я не заслужил эту информацию честным путем. Дуги сказал мне, что это не его история, чтобы ею делиться, и ни я, ни Мария не собирались в нее углубляться.

Черт.

Мария выдохнула и покачала головой с выражением, похожим на разочарование.

— Что это с тобой и разбитыми бродячими животными?

— О чем ты говоришь?

Я потер висок кончиками пальцев, на горизонте маячила надвигающаяся головная боль.

Она вздохнула.

— Похоже, все девушки, которые тебя привлекают, сделаны из одного теста.

Я подзадорил ее жестом руки.

— Когда ты учился в старшей школе, была одна девушка, блондинка, которая намеренно пришла к тебе, когда парень, с которым она встречалась бросил ее.

— Колин? Мы встречались шесть недель, прежде чем она снова сошлась с ним, — мои губы сжались в тонкую линию, не понимая, к чему она клонит. — Что сделало ее бездомной?

— Э-э, двадцать пять приемных семей, из которых ее выгнали, разве недостаточно доказательств? — она поморщилась.

Я уклончиво пожал плечами, побуждая ее продолжать кивнув своего бородатого подбородка.

— Прекрасно, — Мария собрала свои бумаги в аккуратную стопку, постукивая стопкой по столу, чтобы они выровнялись, и это подпитывало ее невротизм. — Потом, пару лет назад, была та девушка. Итальянка. Она намеренно залетела от чужого ребенка, потому что ты не хотел делать ей предложение, и пыталась выдать его за твоего.

Франческа была хороша, я бы отдал ей должное. Почти идеальна, на самом деле, если бы не то, что она была просто немного чокнутой.

— Я раскусил ее, — посетовал я.

Это было почти грандиозной катастрофой, и я был рад, что последовал совету Марии насчет теста на отцовство. Франческа чуть не сломалась от этого предложения и выпалила правду: я не был отцом ее ребенка. Последнее, что я слышал, она переехала в Аризону с настоящим отцом ребенка. Скатертью дорога.

— После того, как ты купил ей обручальное кольцо, Шон.

Ладно, история с кольцом была не только моей заслугой, и на самом деле я тоже не хотел жениться на ней. Это было сделано по указке фейерверкерши, которая в данный момент стояла у плиты, и которой катастрофически не удавалось вести себя скрытно. Она украдкой бросала на нас не слишком настороженные взгляды, оставаясь при этом неразговорчивой. Мама, которая, несмотря на то, что никогда даже не встречалась с Франческой, требовала, чтобы я поступал правильно. На самом деле она была разочарована, когда узнала, что ребенок не мой.

— Мама заставила меня купить кольцо, — сказал я.

— И ты ее послушал, — выплюнула Мария, захлопывая папку.

Клянусь, она выглядела так, словно была готова перегнуться через кухонный стол и размозжить мне голову своим ноутбуком.

Она не ошиблась. Возможно, я встречался не с лучшими девушками, но... Ракель была другой. И у меня была миссия изменить мнение Марии о ней, но сначала мне нужно было показать ей, что ее предубеждения не помогали. Моя сестра была самой непредубежденной и либеральной женщиной, которую я знал, и если кто-то и должен был вникнуть в причины, так это она.

Я поставил локоть на стол, подперев кулаком бородатый подбородок.

— Итак, ты хочешь сказать, что эта новость плохая из-за действий ее покойного отца? — я выложил аргумент на стол.

Даже произнеся его, я снова почувствовал стыд за то, что дал моей сестре информацию для расследования дела Ракель.

— Нет, — сказала Мария, потирая переносицу своего узкого носа, — я говорю, что у нее будет много багажа, который, я думаю, у тебя не хватит места разместить.

— Мой дом площадью полторы тысячи квадратных футов. Думаю, я справлюсь.

Мне ее метафоры понравились не больше, чем ей мои.

Мария покачала головой.

— Она просто еще одна бездомная, Шон. И тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы исправить себя, прежде чем восстанавливать других людей.

Мое тело дернулось назад, как будто она опрокинула всю тарелку супа, стоявшую передо мной, мне на колени. Моя кожа горела, кровяное давление словно взлетело, создавая пульсацию, которую я ощущал в барабанных перепонках.

— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

Я скрестил руки на груди, откинувшись на спинку деревянного стула, мои глаза сузились, пока я ждал ее объяснений.

Она испустила долгий, протяжный вздох, как будто сам этот вопрос исчерпал ее стоицизм.

— Я имею в виду, что мы оба знаем, что переворот в доме — это не то, на что ты хочешь потратить остаток своих дней.

Я отклонил обвинение, пфф. Я знал, к чему она клонила, и был не в настроении поддерживать этот разговор. У нас это случалось каждые пару месяцев, когда у нее накатывала очередная волна комплекса превосходства. Я отодвинул стул назад, выпрямляясь во весь рост. Моя сестра сделала то же самое, повторив мою позу, опустив руки по бокам, сжимая и разжимая кулаки.

— Тебе следует подумать о возобновлении занятий в этом учебном заведении.

Она лихорадочно перетасовывала папки, пока не нашла то, что искала. Мой взгляд остановился на брошюре. Мои внутренности скрутило, нижнюю часть кишечника сжало так, как это бывало, когда ты вот-вот взорвался бы от глубоко укоренившегося, кипящего гнева.

— Я уже позвонила им, — продолжила она. — Они сказали, что примут занятия, которые ты уже посещал, и ты можешь просто продолжить с того места, на котором остановился. Тебе не хватает всего пары кредитов.

У Катрины был легкий случай состояния моей матери, когда она не могла совать нос не в свое дело, но Мария? Мария была совершенно властной. Она будет управлять твоей жизнью, если ты ей позволишь, вплоть до того, покупаешь ли ты двухслойную, а не однослойную туалетную бумагу, а я ничего этого не терпел.

Я отказался от своего стремления получить ученую степень по уважительной причине, и мне не нужно было, чтобы она переосмысливала и раскапывала вещи, которые лучше было оставить похороненными.

— Кто, черт возьми, тебе сказал это делать? — рявкнул я, хлопнув обеими ладонями по столу.

Ее лоб наморщился от моей вспышки гнева, и на мгновение мне показалось, что она действительно могла подумать, что на этот раз ее диктаторское поведение зашло слишком далеко. Сначала она указывала мне, с кем я должен и не должен встречаться, стыдила меня за то, с кем я на самом деле встречался или трахался, а теперь она говорила мне, что лекарство от всех моих проблем — возобновить программу, которую я оставил из-за нее?

Мария пришла в себя и продолжила хихикать, как будто это не она только что перешла границы:

— У тебя все еще есть все твои припасы, так что ты и там сэкономишь деньги.

— Я не собираюсь возвращаться.

— Что ж, — сказала она, потрясая брошюрой передо мной, — я думаю, тебе следует.

Я выхватил ее у нее и швырнул с неделикатной жестокостью. Она ударилась о стол и соскользнула на пол. Мой взгляд немедленно вернулся к ней, мне было наплевать, что она выглядела оскорбленной отсутствием у меня приличий.

Руки моей сестры уперлись в бедра, она стояла подбоченясь, как будто готовилась силой заставить меня подчиниться, но я не собирался этого делать. Я больше не был голоден, и мне не хотелось больше выслушивать нотации моей сестры о возвышении. Она могла бы приберечь это дерьмо для гребаных присяжных или жалких ублюдков в их узких галстуках, с которых брала двести пятьдесят долларов в час.

— Если бы я хотел знать твое мнение, я бы поинтересовался им, Мария.

Я отодвинул стул на место, взял тарелку с супом и поставил остатки на столешницу, прежде чем подошел к ма, которая выглядела менее чем впечатленной. Ее английский был хорош в лучшем случае, если люди общались медленно, но ей не нужно было быть беглой, чтобы понять, что мы с сестрой были не в восторге друг от друга, судя по нашим повышенным голосам.

Ма цокнула языком на мою сестру за то, что она меня расстроила, сжав губы.

— Не слушай ее, мой рико сын. Там была чушь про "Моего богатого сына", которую я так люблю.

— Прекрати забивать ему голову всякой ерундой только потому, что ты боишься забыть память об отце.

Это был удар ниже пояса, даже по стандартам Марии. Она была в режиме полноценной адвокатской атаки, отстаивая свою правоту, на ее лице была боль.

— Ты не можешь провести остаток своей жизни, заменяя ей папу, — сказала она мне, протягивая руку в направлении нашей матери. — Это не то, чего он хотел бы от тебя. Он хотел, чтобы ты шел за своей мечтой, он хотел, чтобы твое имя было на ресте...

Ма хлопнула ладонью по стойке, и рикошет оглушил весь дом. Мы с Марией оба вздрогнули от внезапности звука, а мои сестры наверху даже прекратили свои препирательства. Все тело Ма затряслось, когда она развернулась на каблуках, лицо дрожало от чего-то неопределенного.

— Кала-а-бока, Мария.

Она бросила на мою сестру взгляд, которого испугался бы сам Бог, отчего дрожь пробежала по нам обеим. Для Ма было редкостью быть такой непостоянной, особенно в матче с Марией. Напористой? Определенно. Но это... это была новая сторона ее натуры; я не мог припомнить случая, чтобы она кому-нибудь из нас вот так просто сказала заткнуться. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только бульканьем еды в кастрюле на плите.

Я думал, что моя сестра сказала бы что-то еще, но Мария просто фыркнула и покачала головой. Она собрала свои вещи и направилась ко мне, на ее лице отразился дискомфорт.

— Ты лучше этого, — отругала она, не глядя на меня, и вышла из комнаты.

Моя челюсть сжалась, дыхание участилось, когда эта мысль поселилась в глубине моего сознания.

Какова была ее точка зрения? Почему ее так волновало, что я делал со своей жизнью? Это из-за меня она поступила в гребаный Гарвард. Из-за меня. И чего она хотела? Вытянуть шею и посмотреть на меня сверху вниз из-за этой гребаной пластики носа, которую, как мы все знали, она сделала два года назад, но о которой никто не говорил. Отвяжись от меня.

Я потер лицо ладонями, потирая пальцами глазницы.

— Хочешь, я отнесу тебе домой еды? — спросила мама веселым голосом, как будто мы с сестрой только что не ссорились.

Как будто сама ма только что не вмешалась в эмоциональный взрыв. Мой желудок снова скрутило при мысли о еде, но я поймал себя на том, что кивнул по привычке — потому что моя сестра была права. Я все равно всегда делал то, что она говорила, не так ли?

Ма удовлетворенно вздохнула, как будто все вернулось на круги своя.

— Ты хороший мальчик, Жуан, — она потрепала меня по щеке.

В любой другой день это замечание ослабило бы узел у меня в груди.

Сегодня от этого стало только хуже.

Прошла почти неделя после инцидента в баре, шесть дней с тех пор, как я поссорился со своей сестрой, и три дня с тех пор, как дом был продан каким-то маловероятным покупателям — по цене, превышающей запрашиваемую. Я был ошарашен, рот открывался и закрывался, пока я пытался собраться с мыслями, когда агент по продаже недвижимости позвонил, чтобы сообщить мне об этом. После нескольких месяцев борьбы за то, чтобы сбыть эту вещь с рук, отказов от чеков и невероятной пары, живущей в этих четырех стенах, дом был продан, и он больше не был для меня источником раздора.

Я приказал убрать большую часть мебели, как только высохли чернила на контракте. Трина сама завернула маленькие декоративные фигурки и аккуратно убрала их обратно в коробку. Пенелопа вышла из строя из-за сильного приступа утренней тошноты, из-за которого ей постоянно приходилось находиться в пределах пяти футов от туалета. Единственный раз, когда она пришла на этой неделе, ее вырвало на крыльцо. Я отправил ее собирать вещи. Я не верил, что на деревянном полу не осталось бы пятен, если она вовремя не доберется до ванной. Она была обузой, в которой я не нуждался.

Я был зол целых семь дней и вложил всю свою сдерживаемую ярость по отношению к Ракель и Марии в то, что был занят. Мой разум жаждал последовательности выполнения задачи, нуждался в постоянном ритме концентрации практически на чем угодно, чтобы утешить мои мысли и залечить мое уязвленное эго. Я колебался между яростью на Ракель и чувством такой чертовски сильной жалости к ней, что мне стало стыдно за себя.

Быть поглощенной своими мыслями было долгожданной передышкой, и теперь, когда я официально закончил дом, мне нужно было найти что-то еще, во что можно было бы погрузиться. Я не стал тратить время впустую после закрытия сделки и внес какие-либо штрихи в последнюю минуту, когда не убирал сценическую мебель. Покупатели попросили о коротком закрытии на две недели, и я хотел использовать то, что осталось от этого времени, чтобы собрать вещи и решить, что, черт возьми, делать дальше. Я положил глаз на другой дом в трех кварталах отсюда, который имел потенциал и был далеко не так изношен, как колониальный. Какая-то часть меня хотела передохнуть, но этот гнетущий придирчивый голос в моей голове вытащил слова Марии из нашего спора — и это заставило меня захотеть сделать прямо противоположное.

— Ты лучше этого.

Я не был уверен, на кого сейчас злился больше: на Ракель за то, что села в машину с этими парнями, или на мою сестру за то, что она распустила язык. Затем, когда я закрыл коробку крышкой и переставил ее со стола на пол рядом с остальной стопкой, я внезапно решил, что меня бесконечно больше расстраивала Мария с ее комплексом превосходства и претензиями.

В том, чем я зарабатывал на жизнь, не было ничего плохого. Я годами обеспечивал свою семью, и никто и глазом не моргнул. Теперь, по какой-то причине, Марии было что сказать о моей работе. Внезапно ей стало недостаточно этого. Ей больше не нужны были мои деньги, поэтому, конечно, она могла позволить себе оставлять мне незапрашиваемые отзывы, проповедовать мне о том, как я ремонтировал чье-то наследие. Это не имело никакого отношения к этому... это была работа. Мы все сделали выбор, когда умер папа, и это был мой выбор. Мои решения поддерживали свет в доме мамы, деньги на моем банковском счете, наполняли животы двух моих младших сестер и, очевидно, давали Марии ту самую платформу, на которой она сейчас стояла, вся такая высокая и могущественная. Я знал, что в конце концов мы зашли бы в тупик, как и в большинстве наших споров, но все это оставило неприятный привкус мочи у меня во рту.

Чем именно я был лучше? Множество людей отказались от своих первоначальных амбиций, бесчисленное множество людей до меня поступали в колледж, нацелившись на какую-то невероятную карьеру, которая принесла им известность, из-за эклектичного меню, которое приобрело им репутацию, которая предшествовала им, только для того, чтобы она развалилась, как только они закончили учебу. Скольких потенциальных шеф-поваров я знал прямо сейчас, которые были такими же, как я, работали на нужной им работе, забыв о карьере, о которой они мечтали? По крайней мере, я уволился еще до того, как научился по-настоящему работать с ножами. Такова жизнь — иногда ты получал не то, что хотел.

Я запихнул еще одну стопку папок в почти полную коробку с большей агрессией, чем это было необходимо, на самом деле не думая о том, что и куда шло. Я выяснил бы это, когда получил бы ключи от следующего проекта и снова начал бы процесс распаковки в импровизированном офисном помещении. А пока все это будет перенесено в мастерскую за домом ма, пока все не стало бы более конкретным и мой план не укрепился бы. Потенциальный проект дома, на который я сделал предложение, представлял собой трехкомнатный дом с двумя ванными комнатами, построенный в колониальном стиле первого периода, с арочной крышей и тремя мансардными окнами, выходящими на фасад, которые выглядели так, словно были на расстоянии одного чиха от падения. Там было много оригинальных фаск, которые при небольшой доработке можно было восстановить в их былом великолепии.

Когда я снимал книгу с полки, шорох гравия на подъездной дорожке привлек мое внимание к окну, выходящему во двор. Солнце уже клонилось к закату, небо было сверкающей смесью розового и оранжевого, когда оно опускалось среди голых верхушек деревьев и домов вдалеке. Я наклонился вперед, у меня перехватило дыхание при виде знакомой потрепанной черной "Тойоты Камри", въезжающей на подъездную дорожку.

Из всех мест и всех людей — что здесь делала Ракель?

К горлу подкатил комок, я следил глазами за машиной, которая остановилась рядом с моим джипом, который стоял напротив серебристого Range Rover, который Пенелопа оставила здесь два дня назад, когда Дуги пришлось отвезти ее домой по болезни. Со своего скрытого наблюдательного пункта в затемненном офисе я наблюдал, как она сидела там, как будто пыталась найти свои метафорические яйца, прежде чем убедила себя выйти из машины. Прошло еще пять минут, прежде чем тарахтящий двигатель, производивший чудовищное количество шума, наконец прекратился.

Дверца машины распахнулась, и по подъездной дорожке разнесся оглушительный скрип. Одна стройная нога, обутая в черные кроссовки "Док Мартенс", коснулась земли с чрезмерной осторожностью, как будто она наконец решилась выйти из машины. За ней последовала другая. Она подражала новорожденной лани в том, как выкарабкивалась наружу, дверца машины протестующе заскрипела, когда она закрыла ее одной рукой. Она вздернула подбородок, глядя на дом с таким выражением, какое могло бы быть у человека, если бы здание горело, а они оставили внутри свою собаку.

На долю секунды мне показалось, что она повернула бы назад, беспокойство запечатлелось в ее хрупкой костной структуре, как будто, если она продолжила бы свое приближение, пламя охватило бы и ее. Она раздумывала еще мгновение, прежде чем ее лицо застыло, а плечи опустились. Черпая смекалку из неизвестных мест, она зашагала по ровному гравию длинными и целеустремленными шагами. Я слушал, как ее ботинки стучали по ступенькам крыльца, как тяжелели подошвы по дереву, а потом наступила тишина, если не считать слабого шелеста голых ветвей деревьев на раннем вечернем ветру.

Война апатии и предвкушения нарушила мое равновесие, секунды тянулись, сердце ровно колотилось в груди. Отвернувшись от окна, я вернулся к книжной полке, изо всех сил пытаясь выровнять свое неглубокое дыхание, слетавшее с моих приоткрытых губ. Мой взгляд метнулся от книжной полки к входной двери, за которой, я знал, она стояла. На мгновение я подумал, что все еще был хороший шанс, что она передумала бы и ушла бы его обратно в свою машину, но тут открылась входная дверь. Я решил не изображать скрытого удивления, вместо этого напустив на себя нарочитое безразличие, когда она вошла в дом.

— Эй? — позвала она, закрывая за собой дверь. — Пенелопа? — ее голова была повернута в сторону гостиной.

Ее глаза окинули огромную пустоту помещения: стены без зеркал, отсутствие мебели. Ее плечи поникли. Мое сердце затрепетало от такой близости, от осознания того, что она была всего в десяти футах от меня. Поздний осенний ветерок, который она впустила через дверь, донес до меня ее запах, и мои носовые пазухи втянули его глубокими вдохами, которые активизировали гиппокамп моего мозга, налетев на меня шквалом воспоминаний, которые почти заставили меня пересмотреть то, как я был зол на нее.

Прочистив горло достаточно громко, чтобы привлечь ее внимание, она повернула голову в мою сторону, ее глаза расширились, когда они встретились с моими, что-то в ее лице смягчилось, когда она узнала меня. Ее теплая оценка нервировала меня тем дольше, чем дольше она смотрела. Какого черта она смотрела на меня так, будто я лучшее, что она видела за последние дни, когда она даже не потрудилась подтвердить мое текстовое сообщение? От образов того, как она садилась в ту машину, мое кровяное давление резко упало, дыхание перехватило, когда я на краткий миг подумал, не послать ли ее нахуй и убраться вон, просто потому, что я, блядь, заслуживал лучшего, чем объедки со стола, которыми она швыряла в мою сторону, когда это было ей удобно.

— Шон.

На ее языке прозвучало мое имя, и я закончил. Это было все, что потребовалось, чтобы официально утихомирить мой гнев. Один слог, три буквы и это южное произношение, и мои яйца уже подняли белый флаг капитуляции, готовые предложить перемирие.

Мы уставились друг на друга так, словно забыли, как выглядел другой, упиваясь его присутствием, пока в наших головах не забурлило что-то туманное. Я первым разорвал зрительный контакт, нуждаясь в некотором подобии самоконтроля, иначе я собирался подкрасться к ней, и тогда бы снова исчезло то, что осталось от моего достоинства и самоуважения.

— Ты последний человек, которого я ожидал здесь увидеть, Хемингуэй, — фыркнул я, изображая искусственное раздражение и поворачиваясь к ней спиной.

Я снял с полки еще одну книгу и небрежно бросила ее на стол.

— Ты продал дом, — восхитилась она, ее голос разнесся по офису, игнорируя мое замечание.

Стеклянные двери с тихим шорохом открылись шире; я услышал, как ее рука нащупала дверную ручку.

— Я увидела вывеску у входа. Это здорово! Ты, должно быть, испытываешь облегчение.

Бросив на нее взгляд через плечо, я обратил внимание на мелкие детали, которые не имели бы значения ни для кого другого, но они заставили меня почувствовать себя сбитым с толку. Ее напряженные пальцы вцепились в дверную ручку, как будто это было единственное, что удерживало ее на ногах, мешки под глазами, которые были плохо скрыты косметикой, то, как ее густые брови были сведены внутрь, слабая улыбка, которая не достигала глаз, налитых кровью от слез, — хотя я подозревал, что, если бы я спросил ее, она бы это отрицала.

В моей голове прозвучало проклятие, глаза сфокусировались на календаре, приколотом к стене, взгляд сосредоточился на дате. Слезы, от которых покраснели ее глаза, были не из-за Пенелопы, хотя я уверен, что вновь обретенное одиночество не помогло — завтра годовщина смерти ее сестры.

Мои коренные зубы крепко сжались, боль пронзала мой висок с каждым сжатием. Это была секретная деталь, о которой я не должен был знать, но любознательные и навязчивые адвокатские инстинкты моей собственной сестры заронили семя этой идеи в мой разум. Как только я остался один, я порылся в Интернете в поисках всего, что еще могла найти о Ракель. Я прочитал все доступные новости о ее семье, занося в каталог мельчайшие, несущественные детали. Я проглотил архивные колонки, которые она публиковала в The Daily Free Press, когда была студенткой BU несколько лет назад, влюбившись в дух ее слов, написанных в студенческие годы, решив быть услышанной, борясь за свой шанс быть увиденной. Эти произведения полностью отличались от того, что она сейчас писала для The Advocate. Ее нынешние колонки были сдержанными, слащавыми и шаблонными, как будто кто-то обуздал ее и забрал с собой ее дух. Ее материалы десятилетней давности были грубыми, песчаными... прекрасными. Это заставило меня подумать, что где-то на этом пути она потеряла не только отца и сестру, но и свою страсть.

Я, безусловно, мог бы посочувствовать этому. Я знал, каково это — разлюбить то, что всегда было твоей опорой, сутью твоего существования. Я знал, каково это — пережить что-то настолько меняющее жизнь, что было трудно смотреть на то, что ты когда-то любил каждой частичкой своего существа, через ту же призму.

Ракель переминалась с ноги на ногу, ее правая рука вцепилась в локоть левой руки, казаясь настороженной и маленькой. Завтрашний день был другим для любого другого человека в мире. Они вставали, шли на работу, возможно, возвращались домой к своим двум с половиной детям, браку без любви и тявкающей комнатной собачке, солнце садилось вечером и вставало утром, как это было всегда, и жизнь продолжалась. Однако для Ракель каждый вдох давался с трудом. Каждая попытка улыбнуться требовала силы двухтонного грузовика. Каждое усилие требовало заемной энергии на следующий день. И когда она, наконец, оставалась одна, она ломалась. Она поддавалась своим эмоциям, слезы текли свободно, и она безмолвно взывала к высшей силе: Почему?

Я ненавидел то, что наше горе было отражением друг друга. Это было так же взаимозаменяемо, как наша потеря амбиций.

Мое сердце сжалось, но я подавил желание обогнуть стол и заключить ее в объятия. Вместо этого я прочистил горло, не потрудившись удостоить ее взглядом, сосредоточившись на входной двери, где всего несколько недель назад мое первое прикосновение к ней воспламенило весь мой мир.

— Да, — выдавил я с коротким кивком, снова отворачиваясь от нее.

— Это, эм, — начала она, шаркая ногами по полу, когда обходила стол.

Я посмотрел вниз и вынужден был сдержать улыбку: она сняла туфли. Черные носки резко выделялись на фоне твердой древесины, пальцы ног впивались в доски пола.

— Пенелопы здесь нет.

Она выдохнула. Поднеся большой палец ко рту, она прикусила ноготь, ее необычно золотистые глаза были задумчивыми.

— Хорошо, — сказала она, кивая головой.

Ее взгляд метнулся к почти пустой книжной полке, на усталых чертах появилось сомнение.

— Я увидела ее машину у входа, поэтому подумала... — слова звучали так, словно умирали у нее на губах.

— У нее сильный приступ утренней тошноты, и последние пару дней ее не было здесь.

На ее лице отразилось чувство вины, как будто она поняла, что это была еще одна деталь из жизни ее подруги, которую она упустила в ее отсутствие.

— О.

Она ослабила хватку на локте, обе руки теперь свободно свисали по бокам. Глаза Ракель блуждали по комнате, переводя взгляд с наполовину упакованной коробки на пустую книжную полку.

— Тебе нужна помощь?

Несвойственное мне предложение помощи чуть не поставило меня в тупик. Я взглянул на нее, заметив вспышку чего-то неразличимого в ее глазах. Было ли это ее попыткой протянуть оливковую ветвь?

Та часть меня, которая все еще была обижена на нее за прошлую неделю, хотела сказать ей, чтобы она убиралась нахуй. Более слабая часть меня — та, чья подростковая влажная мечта снова стояла перед ним, чье сердце бешено колотилось от запаха ее шампуня, от слабого запаха сигарет, который запутался в складках и нарушил мою логику, — молча кивнула.

Я почти разозлился на себя за то, что согласился, пока ее слабая, холодная улыбка не стала чуть тепловатой. Я подавил желание выпятить грудь, как будто я сделал что-то достойное. Ради всего святого, это была улыбка, а не лекарство от рака. Она подошла ко мне, взяла книги, которые я протянул ей, и разложила их по коробкам. Мы работали в тандеме, в комнате стояла напряженная тишина, хотя ни один из нас не пытался заговорить. Она нахмурилась, заглянув в один из ящиков другого банкира, в который я небрежно побросал книги и папки.

— Могу ли я их реорганизовать?

— Почему? — спросил я ровным тоном.

Ее глаза встретились с моими, дискомфорт испытывал ее самообладание, тонкие пальцы перебирали мои вещи.

— Ты просто никогда ничего не найдешь таким образом.

— Все в порядке.

— Я обещаю, если ты просто позволишь мне все уладить, ты будешь мне благодарен, — заверила она.

Я не привык к такой ее неуверенности. Даже ее голос стал робким, никаких признаков той ровной интонации, которую я полюбил за ее язвительность и сарказм.

— Я прекрасно справлялся раньше тебя, — отметил я.

Она замерла, опустив руки по бокам, выглядя подавленной.

— Хорошо, — она прикусила нижнюю губу, ту самую, которую я прикусил несколько недель назад. — Я знаю, ты злишься на меня, но это действительно... — она замолчала, глядя на какой-то незнакомый объект над ней в грубой попытке избежать моего взгляда.

— Что?

Из нее вырвался напряженный вздох, ее гибкие плечи расправились. Она нашла в себе силы, потому что встретила мой взгляд прямо в глаза.

— Это не сработало бы между нами в долгосрочной перспективе, понимаешь?

— Вау.

Я рассмеялся в нос, качая головой, в то время как она продолжала уверенно смотреть на меня, как будто у нее были все основания встать и уйти с самыми дерьмовыми людьми, которых я встречал за долгое время.

— У меня все сложно, — продолжила она. — Мы немного повеселились в баре, но давай будем честны, у нас с тобой не было будущего.

Моя челюсть качалась взад-вперед. Она не могла просто расслабиться и посмотреть, к чему все шло? Неужели она не могла просто дать мне честный шанс узнать ее получше, прежде чем исключать меня? Что эти подонки имели против меня? Если бы она хотела судимость, я мог бы начать с того, что избил бы всех троих этих парней до полусмерти — принесли бы мне обвинения в нанесении побоев и нападении еще несколько очков из тех, о которых она говорила на прошлой неделе, когда ее тело практически извивалось под моим?

От созерцания моя челюсть превратилась в гранит, вена на шее тикала, когда я вышел из себя.

— Ты закончила? — спросила я со вздохом раздражения, приподнимая бровь.

— Прошу прощения? — невозмутимо спросила она, сузив глаза. — Что закончила?

— Кормить себя этой кучей дерьма.

Черт, приятно было это говорить.

— Потому что я не знаю, как тебе, но здесь воняет.

— Знаешь что? — фыркнула она, в ее глазах мелькнуло что-то знакомое и темное, отчего мой желудок скрутило от голода по чему-то, что было бы больше похоже на нее. — Забудь, что я что-то сказала, — она развернулась и пошла к двери кабинета.

Горький смешок вырвался у меня, когда я наблюдал за непреднамеренным покачиванием ее бедер, когда она приближалась к входной двери.

— Совершенно верно, Ракель. Убегай, — поддразнил я, бросив на нее насмешливый взгляд, когда она резко обернулась, чтобы одарить меня злым взглядом. — Я понял, что это то, что у тебя получается лучше всего.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — отрезала она.

Мой рот скривился в ехидной улыбке.

— Я и не обязан, Хемингуэй.

Я небрежно обогнул стол, приближаясь к ее гибкой фигуре, моя кровь бурлила в венах, я скрипнул зубами.

— Я обо всём догадался.

Мое тело заполнило ее пространство, но маленькая дрянь не двигалась. Она застыла на месте, бросив на меня взгляд, который был полон решимости разоблачить мой блеф. Это возбудило мое тело, хищник во мне захотел принудить ее к подчинению.

Она хотела драки? Я устроил бы ей такую, которую она никогда не забыла бы.

— Ты не хочешь никого держать рядом, потому что боишься того, что значит нуждаться в ком-то, в ком угодно.

Я искал ее взглядом, и если бы не крошечное подергивание ее правой ноздри, я бы почти подумал, что ей безразлично мое обвинение.

Ракель не была прожженной сукой или гарпией, как считал Дуги; она была избитым животным. Она вела себя так капризно, потому что привыкание к постоянству чьего-либо присутствия причинило ей боль в прошлом. Как можно было доверять кому-либо после такой тяжелой потери? Преступление ее отца втоптало имя ее семьи в грязь, и как раз в тот момент, когда туман начал рассеиваться, умерла и ее сестра. Я не мог винить ее за то, что она хотела избежать создания эмоциональной зависимости от кого бы то ни было, но это не означало, что я позволил бы ей склониться перед этим страхом. Было ли у нас с ней будущее, не имело значения, если она не верила, что заслуживала его.

Жизнь была тщательным балансированием между отдачей и взятием, укреплением эмоциональных связей с людьми и доверием к тому, что они поступали с тобой правильно. За это пришлось заплатить определенную цену, особенно за уязвимость, и это было пугающе. Это могло быть и вознаграждением, но Ракель нужно было понимать, что вознаграждение сводило на нет риск.

— Мне никто не нужен, — ее глаза прожгли во мне дыру.

Я подавил гордость, которую почувствовал при виде ее насмешки. Хорошо, это было начало.

— Тогда почему ты все еще здесь?

Ее голова откинулась назад, рот широко открылся, как будто она этого не предвидела. Моя Ракель, расчетливая, хитрая и острая на язык, не предвидела моего заявления. Она резко вздохнула, но было слишком поздно. Я заполучил ее там, где хотел, и собирался довести свою точку зрения до конца.

— Ты говоришь, что мне никто не нужен, но ты здесь в поисках Пенелопы, потому что ты облажалась. Ты осталась, узнав, что ее здесь нет, потому что я тебе нравлюсь, и это тебя чертовски пугает.

Ее дыхание стало прерывистым, как будто каждый вдох кислорода причинял ей физическую боль, в глазах застыл ужас.

— Ты мне не нравишься, — возразила она, сжав губы, как будто ей не нравился вкус этих слов у нее во рту больше, чем мне нравилось их слышать.

— Значит, ты трусиха и лгунья? — я придвинулся к ней ближе, дерзкая улыбка тронула мои губы. — Приятно знать.

— Ты...

— Ничего о тебе не знаю? — я закончил за нее.

Я сделал еще один шаг к ней, уловив проблеск паники, промелькнувший на ее лице, как будто она только что поняла, что вот-вот проиграла войну внутри себя, в которой сражалась. Ракель отпрянула, когда моя близость стала невыносимой для нее, ее тело оторвалось от половиц, делая шаги назад в офис.

Я последовал за ней, мое тело нависало вплотную к ее телу. Ее задница с мягким стуком ударилась о край моего стола, ее пальцы обхватили край вишневого дерева, когда она села на стол, тяжело дыша. Соблазнительный подъем и опускание ее груди загипнотизировали меня, погрузив в волнующий транс.

— Я никогда не лгу, — прошептала она.

— Я думаю, ты все время лжешь.

Теперь, стоя напротив нее, мои руки опустились по обе стороны от ее бедер, мои ладони уперлись в крышку стола, я согнулся в талии, чтобы посмотреть в ее испуганные глаза.

— Я думаю, ты лжешь, потому что реальность пугает тебя слишком сильно. Тебе нравится ощущение лжи, и вместо этого ты принимаешь ее как свою правду.

— Я никогда не лгу, — повторила она, на этот раз повысив голос, выпятив маленький подбородок, ее вызывающий вид сильно возбудил меня.

— Знаешь, что самое печальное, Хемингуэй? — пробормотал я, наблюдая, как моя рука обрела собственный разум, потянувшись, чтобы коснуться ее лица, подушечки моих пальцев жаждали контакта.

Нежная кожа ее подбородка послала по моему телу ток, от которого у меня закружилась голова, но только ее опущенные веки заставили меня понять, что этот разговор практически окончен.

— Что? — наконец смогла вымолвить она, ее глаза оставались закрытыми, губы приоткрытыми.

Мой рот накрыл ее рот, мои слова обдували ее лицо.

— Ты тоже не веришь в свою ложь.

Она наклонилась вперед и нашла мой рот. Ее поцелуй был настойчивым, звук освобождения перешел в шипение, от которого мое сердце учащенно забилось в груди. Ноги Ракель раздвинулись — я не знал, было ли это непроизвольно или подсознательно, — и ее кулаки сжали подол моей серой облегающей футболки, притягивая меня ближе к себе, пока ее горячая сердцевина не прижалась к моему члену, который был рад, что его пригласили на это импровизированное чаепитие. Ее тело было подобно магниту, притягивающему меня вперед, хотел я этого или нет. Ее поцелуй опалил мой рот, как гребаное виски, медленным ожогом, который разливался по всему телу, разжигая неугасимый пожар.

Не было никакой угрозы, что кто-то еще вошел бы в дом, никто не забрал бы ее у меня. Прямо сейчас она была полностью моей.

Ее руки казались холодными, когда скользнули мне под рубашку, кончики ее пальцев томно соприкасались, согреваясь, когда пробегали по плоскостям моего пресса. Одобрительный стон вырвался из глубины ее горла, отчего мой член напрягся в джинсах, требуя, чтобы его освободили от пут. Когда ее руки начали медленно опускаться, я перехватил их, схватив ее запястья обеими руками, прижимая их по обе стороны от нее, используя возможность углубить поцелуй. Мой язык дразнил ее нижнюю губу, требуя доступа, который она с готовностью мне предоставила. Ее язык кружил вокруг моего в медленном танце, от которого у меня закружилась голова, каждый нерв в моем теле затрепетал в предвкушении. Я ослабил хватку на ее запястьях, обхватывая ее щеки ладонями, запрокидывая ее голову назад, мой жадный рот касался ее губ. Ее язык встречал каждое движение моего.

Ее освобожденные руки нащупали петли моего ремня и притянули меня к себе. Отзывчивая неистовость ее бедер, когда ее сердцевина работала напротив моей, чуть не отправила меня за край, неминуемой потери контроля. Я ослабил хватку на ее щеках, опустив руки на ее талию, чтобы притянуть ее ближе к себе. Мне нужно было принять решение, которое я обдумал неделю назад. Решение, которое влекло за собой последствия, поскольку, если с ним не обращаться деликатно, оно могло иметь долгосрочные последствия, волновой эффект которых ощущался долгие годы. Ракель была не просто девушкой, с которой можно поразвлечься и бросить все, несмотря на то, что она смотрела на себя через искаженную призму. Она была той, за кого ты боролся, на поиски которой тратил большую часть своей жизни.

Я хотел, чтобы она поступала по-другому, но сначала ей нужно было научиться. К счастью для нее, я был отличным учителем.

— Можно мне прикоснуться к тебе? — осторожно спросил я, в голосе послышались нотки гравия.

Ее глаза расширились, как будто ей никогда раньше не задавали этого вопроса. Ее кивок был коротким, хотя и восторженным, и, конечно, ее поцелуй уже сказал мне все, что мне нужно было знать.

Она была готова на все.

Я легко поднял ее за талию, она была весом в сто пятнадцать фунтов, насквозь промокшая. Я поднимал мешки с цементом тяжелее ее. Ее длинные ноги поднялись, чтобы обхватить мою талию, руки обвились вокруг моей шеи, когда ее пальцы нашли мои волосы. На протяжении всего этого ее рот не отрывался от моего. В том, как она целовала меня, было отчаяние, как будто она пыталась заглушить ту боль, которая разжигала огонь, бушевавший внутри нее. Я подвел нас к стулу за письменным столом и плюхнулся в него задницей, так что наш общий вес с грохотом отбросил стул обратно на почти пустую книжную полку. Прежде чем она успела устроиться у меня на коленях, я поставил ее на ноги, удерживая за бедра.

Она рассматривала меня сквозь полуоткрытые веки, мой большой и указательный пальцы расстегнули пуговицу на ее джинсах. Мое сердцебиение стучало в ушах так громко, словно малый барабан, когда я расстегнул молнию, обнажая отделанные кружевом ее черные трусики, контрастирующие с алебастровой кожей. Она успокоилась, положив руку мне на плечо, когда я наклонился вперед, выдыхая, чтобы скрыть боль в ноющих яйцах, пока натягивал темную ткань ее джинсов на ее подтянутые бедра, стягивая их в коленях.

Недели. Я жаждал этого, черт возьми, недели.

Откинувшись на спинку стула, я провел пальцами по губам, оценивая ее. Легкий выпад ее миниатюрных бедер и тонкая полоска кружева от стрингов, скрывавшая ее от меня, возбудили во мне такое желание, какого я никогда раньше не испытывал. Я хотел этого с того самого момента, как впервые увидел ее, и теперь она у меня была. Я привлек ее к себе, повернув так, чтобы ее задница легла на мой стояк. Она уткнулась носом в изгиб моего подбородка, откидывая голову назад, чтобы прислониться к моим твердым грудным мышцам. От слабого пьянящего аромата ее возбуждения у меня перехватило дыхание, моя рука скользнула вниз по ее длинному торсу. Ее бедра приподнялись навстречу моей руке, которая обхватила влажный жар ее лона.

Каждый глоток кислорода, который она делала, казалось, поступал к ней срочно, как будто ее легкие не справлялись. Я уткнулся в нее носом, мои глаза любовались красотой, запечатленной потребностью на ее лице. Ее зубы впились в пухлую нижнюю губу, когда мой палец дразнил край ее нижнего белья, желая насладиться каждым моментом.

Она разжала зубы, прикусив нижнюю губу, когда мои губы прижались к ее губам. Ее рука потянулась вверх и обвилась вокруг моей шеи сзади, притягивая меня ближе.

— Хемингуэй, — затаив дыхание, пробормотал я, поглаживая средним пальцем ее горячую складочку, в которую мне отчаянно хотелось зарыться, — признай, что ты лгунья.

— Если я это сделаю, — ее голос звучал напряженно, — ты прикоснешься ко мне как следует?

Черт. Ее просьба почти заставила меня потерять решимость и полностью отказаться от своего плана игры. Нет. Я должен был довести это до конца. Меня воспитали в убеждении, что некоторым урокам нельзя научить, их нужно пережить на собственном опыте.

И это был опыт, который Ракель будет испытывать еще несколько дней.

— Признай, что ты лгунья, и мы посмотрим, — уговаривал я, дразня ее через трусики.

— Я лгунья.

От ее мяуканья волосы у меня на руках встали дыбом.

— Хорошая девочка.

Я поцеловал ее в подбородок, ее голова склонилась к моей груди, открывая лучший обзор того, что происходило у нее между ног. Моя большая ладонь легла поверх ее тепла, джинсы сбились на коленях. Ее бедра дернулись под моей рукой, но я остановил ее.

Я проглотил комок в горле, моя следующая просьба формировалась в моей голове, ее сердце билось так сильно, что я мог чувствовать, как оно отражалось от ее грудной клетки напротив моей груди.

— А теперь скажи, что я тебе нравлюсь.

Ее сердцебиение участилось, то ли от предвкушения тревоги, то ли от возбуждения, то ли от угрозы надвигающейся правды, материализующейся внутри нее, я не знал, но я практически чувствовал боль, исходящую из ее глубины.

— Нет, — прошипела она, ее глаза были проницательными и дерзкими.

Казалось, она разгадала мою игру и отказывала мне в простом удовольствии, которое я получил бы от признания. Нравилось ей это или нет, я вытянул бы из нее правду.

Дерзкая ухмылка тронула уголки моего рта. Медленным прикосновением я отодвинул ее стринги в сторону, подстриженная полоска лобковых волос приветствовала меня, когда я провел указательным пальцем по скользкой щели. Ее тело содрогнулось, но профиль скрывал ее мысли, глаза были устремлены на меня. Эта девушка была хороша, но я был лучше. Ее возбуждение покрыло палец, который я просунул в ее тугой вход, и она была почти замазкой в моих руках. Звук, который вырвался из нее, чуть не заставил меня потерять контроль над собой, как мальчика-подростка, впервые прикасающегося к девочке.

Мой большой палец нашел ее клитор, воздействуя на него с нужной силой. Я ослабил хватку на ее бедрах, наблюдая, как она до упора трахает себя в мою руку, почти заставляя меня забыть, что я пытался сделать в первую очередь, пока мой разум не вернул меня в реальность.

— Скажи мне правду, или я остановлюсь.

— Нет, — взмолилась она, задыхаясь, но было невозможно понять, против какой части моего заявления она возражала.

Решив, что был только один способ выяснить это, я убрал руку. Ракель тут же дернулась у меня на коленях, я легко столкнул ее с себя. Вскрикнув от неожиданности, она, спотыкаясь, направилась к столу, открывая мне полный вид на свою пухлую, податливую задницу, отчего мне захотелось прямо сейчас перегнуть ее через стол и расстегнуть мои брюки.

Нет. У меня здесь была миссия, и мне нужно было ехать домой, и независимо от того, закончилось бы это тем, что она раскрывалась передо мной или я вышвырнул бы ее вон, мы собирались решить это здесь и сейчас, раз и навсегда. Я встал и перегнул ее через стол, задрав ее задницу вверх.

— Ты собираешься трахнуть меня сейчас, Слим? — с вызовом спросила она.

Она положила ладони на стол, готовясь к тому, что, как она, вероятно, думала, стало бы лучшим трахом в ее жизни.

Я отчаянно хотел услужить. Я хотел трахнуть Хемингуэя больше, чем видеть, как "Пэтс" ежегодно выигрывали Суперкубок. Я неделями представлял красоту ее киски, и теперь она была здесь, чтобы я мог ее взять, сочащаяся потребностью во мне.

Но я не собирался трахать ее.

То, что я собирался с ней сделать, было бы еще хуже.

Гораздо хуже.

И хотела Ракель признать это или нет, она не могла просто признать, что я ей нравился.

Она бы умоляла за меня.

Ей было бы больно, но не так сильно, как мне.

Я сел на стуле, мои губы сжались, когда я стягивал джинсы с ее ног. Я встал во весь рост, мое тело накрыло ее, как тяжелое одеяло, мои руки задирали ее рубашку и лифчик, пока я не почувствовал маленькие выпуклости ее грудей.

— О, я не собираюсь трахать тебя, Хемингуэй, — прохрипел я ей в ухо, поглаживая ее левую грудь одной рукой.

Я намотал ее тонкие трусики на кулак и быстрым движением запястья порвал материал, звук смешался с мучительным стоном, вырвавшимся из глубины ее горла. Я бросил трусики в поле ее зрения на стол, и если раньше она смотрела высоко, то теперь выражение ее лица было почти внетелесным.

Я отодвинулся ровно настолько, чтобы освободить себе место, чтобы мог скользнуть рукой вниз по ее пояснице, мои пальцы легко, как перышко, коснулись плоти ее задницы, еще один нетерпеливый крик сорвался с ее губ.

Ее профиль казался напряженным из-за моих мучений.

— Пожалуйста, — выдохнула она, прижимаясь грудью к моей ладони, ее бедра покачивались на рабочем столе. — Ты мне нравишься, ясно? — ее голос был прерывистым. — Ты мне очень нравишься.

Моя грудь чуть не взорвалась от гордости, но это ничего не изменило.

Ей предстояло учиться на собственном горьком опыте.

Я подразнил ее киску тыльной стороной ладони, и она чуть не закричала от боли, вызванной нарастанием возбуждения.

— Скажи это еще раз.

Яд ожил в ее потемневших глазах.

— Пошел ты, — выпалила она, борясь подо мной, упираясь задницей в мой стояк.

Ракель прижалась ко мне в попытке взять ситуацию под контроль, как будто я был настолько слабоумным, чтобы отказаться от своего плана доминировать над ней из-за чего-то столь безобидного, как ее задница, трущаяся обо меня.

— Не в этот раз, Хемингуэй, — непристойно рассмеявшись, я толчком бедер отправил ее обратно на стол. — Но когда-нибудь.

Я скользнул в нее двумя пальцами, вращая ими внутри нее, пока не вошел в устойчивый ритм движений, наслаждаясь ощущением ее тела и чертовски желая, чтобы мне не приходилось ничего доказывать.

— Ты мне нравишься, ты мне нравишься... О Боже, ты мне чертовски нравишься, — выкрикивала она, ее тело встречало каждый толчок моих яростных пальцев.

— Это моя девочка.

Нравилось ей это или нет, но она была моей.

Я опустился на колени, мои пальцы выскользнули из нее. Я приблизил рот к ее сочащемуся теплу.

— Подожди, что... — ее шок затих у нее во рту, когда мой язык встретился с ее клитором.

Она была слаще, чем я ожидал, для кого-то настолько чертовски горького. Я ожидал привкуса соли в ее возбуждении, но то, что я получил, было сладким сиропом, который бросил вызов моей силе воли. Я прижался к ней языком, пощелкивая по ее клитору, пока стоны не сорвались с ее губ, когда я подтолкнул ее к краю.

— Скажи мне, что ты сожалеешь о том, что была такой задницей, — потребовал я у ее пульсирующей киски, мой напряженный язык дразнил ее вход.

— Мне очень жаль, — пробормотала она.

Она была так возбуждена, предвкушая свой надвигающийся оргазм, что я поверил, что она готова сделать или сказать практически все, что угодно.

Мой язык двигался взад-вперед, касаясь бугорка, пока я не почувствовал, как задрожали ее бедра. Ее соки стекали по моему рту, стекая к подбородку.

Ракель думала, что она кончила бы, но она ошиблась.

Она явилась сюда в поисках Пенелопы, чтобы загладить свою вину. Но то, что она собиралась получить, было намного хуже.

Я бы оставил ее болтаться на этой болезненной пропасти, на грани оргазма, который не наступил бы — по крайней мере, не от моих рук.

Может быть, в следующий раз, когда она дважды подумала бы, прежде чем уйти с кем-то другим, может быть, она наконец смогла бы отказаться от истории, которую придумала в своей голове и приняла как правду. Может быть, она наконец отказалась бы от утешения собственной ложью.

Потянувшись за ее джинсами, я поднялся на ноги, мои уши уловили возмущенный звук разочарования, который она издала.

— Какого хрена, Шон? — Ракель резко зашипела.

Она поднялась как раз в тот момент, когда я бросил ее джинсы на стол. На ее румяном лице появилось уязвленное выражение, волосы прилипли ко лбу от пота, а взгляд метался между ее брюками и мной, как будто она все это время собирала воедино мою уловку.

Ее сухой смех заполнил кабинет.

— Ты сукин сын.

— Больно, не так ли? — спросил я, поглаживая подбородок, не в силах сдержать вкрадчивую улыбку. — Наблюдать, как то, чего ты хочешь, ускользает от тебя.

Борись за себя, Ракель. Борись за меня. Борись за то, что, я знал, могло бы стать нами.

Ее ноздри раздулись, когда она поместила последний кусочек головоломки на свое законное место: мой расчет, моя тщательная махинация, направленная на то, чтобы сделать ее уязвимой, укрепить ее только для того, чтобы снова разрушить. Мне не нужна была эта версия Ракель, ее брехня, ее неуместный гнев. Я ненавидел ее сопротивление собственной уязвимости, врожденную слабость, которую она изо всех сил пыталась скрыть. Я хотел, чтобы она говорила правду, а не ложь. Я хотел, чтобы она посмотрела в это зеркало на себя и признала все то, что делало ее Ракель.

Трещины, покрывавшие ее поверхность, не делали ее для меня менее красивой.

Но для того, чтобы восстановить ее, мне сначала нужно было бы уничтожить ее, убить демонов, которые сделали ее неподвижной. Даже если бы для этого потребовались все инструменты из моего арсенала.

Я подозревал, что боль от женского эквивалента синих шаров поселилась внутри нее. Было ли у нее болезненное тугое взбивание, поселившееся в ее плоти? Испытывала ли она боль от прилива крови к клитору, которая заставляла ее хотеть выбраться из своей покалывающей кожи?

Она сорвала со стола джинсы, просунула одну ногу в штанину, затем другую и стянула их через бедра, пристально глядя на меня, застегивая ширинку и застегивая пуговицу.

— О, мне больно, — прорычала она, устремляясь в прихожую, как будто не могла убежать от меня достаточно быстро, ее тело практически вибрировало от гнева, пока она засовывала ноги обратно в туфли. — Но знаешь что? Я знаю парней, которые, в отличие от тебя, доводят начатое до конца.

Красная пелена застлала мне глаза, и я чуть не бросился за ней, когда входная дверь распахнулась и с грохотом закрылась.

Хемингуэю всегда нужно было оставить за собой последнее слово, не так ли? Проблема для нее была в том, что она больше не была единственным автором этой книги. Я тоже писал в ней. И в нашей истории...

Она бы влюбилась в меня.

Даже если сначала ей нужно было меня возненавидеть.

Этот гребаный придурок.

Я почти вырулила с подъездной дорожки, шины завизжали, когда я выехала на тихую пригородную улицу, мое кровяное давление зашкаливало.

Он играл со мной, выставил меня дурой. И что было хуже? Я позволила ему. Мне следовало уйти, как только я поняла, что Пенелопы там нет, но я была в таком... отчаянии, когда увидела его, что поставила себя в такое положение. Шон действовал мне на нервы лучшими и худшими из возможных способов. Он выводил меня из себя, но в то же время мог заставить меня почувствовать себя жизнерадостной.

Мое дыхание стало быстрым и яростным, когда я мчалась к автостраде, чуть ли не проносясь мимо каждого знака "Стоп". Я была благодарна, что в Итоне не было копов, которым нужно было что-то доказывать, потому что я была не в том чертовом настроении. Честно говоря, я, скорее всего, предложила бы секс не только для того, чтобы выбросить этого гребаного мудака из головы, но и для того, чтобы избавиться от дурацкого штрафа за превышение скорости.

Громкая мысль, пронесшаяся в моей голове, когда я разогналась до 80 миль в час по автостраде, заключалась в том, что он мне не нравился, я ненавидела его. Я ненавидела его высокомерие, его грубое обаяние, ненавидела то, как мое сердце билось немного быстрее всякий раз, когда он был рядом, как каждое его прикосновение ощущалось как переливающийся поток удовольствия, который я никогда не хотела прекращать.

Пошел он нахуй. Он мог сгнить. Я надеялась, что его чертов член отвалился бы. Я надеялась, что каждый из его ловких пальцев самопроизвольно отломился бы. Я надеялась, что он никогда больше не улыбнулся бы. И больше всего я чертовски надеялась, что он позвонил бы мне и закончил бы то, что, блядь, начал.

Моя нога нащупала тормоз как раз в тот момент, когда "Ауди" перестроилась передо мной, и с моих губ сорвался шквал ругательств, от которых у священника случился бы нервный срыв.

Я была на взводе, мой темперамент достиг уровня, которого я не испытывала годами, но именно постоянная пульсация в моей обнаженной киске вызывала слезы на моих глазах. Не важно, как сильно я раскачивалась на водительском сиденье, ничто не могло унять это жжение. Все, о чем я могла думать, это о том, что во всем виновата гребаная Пенелопа. Я бы никогда не пошла в тот дом, чтобы загладить свою вину, если бы она просто ответила на один чертов телефонный звонок, ублажила меня односложным текстовым сообщением или, как минимум, побаловала одним из тех дурацких электронных писем, которые она так любила.

Я не получила ничего, кроме гребаного молчания по радио на чертову неделю.

Мне надоело быть терпеливой. Мое эго только что было разорвано в клочья парнем, которому нужно было что-то доказать, и членом, который мог бы превратить лесбиянку в натуралку.

Может быть.

На самом деле я не знала о последнем, но я была слишком чертовски возбуждена, чтобы мыслить здраво, поэтому я использовала все возможные варианты.

Поездка, которая обычно занимала у меня почти час в хороший день, заняла у меня сорок пять минут и четыре сигареты, прежде чем я прибыла в Бикон-Хилл и припарковалась перед рядным домом Пенелопы в федеральном стиле, переоборудованным под серию квартир. Я вырвала ремень безопасности из кобуры, вылезла из машины и захлопнула за собой дверцу. Лунный свет освещал булыжник, по которому я шла, мое тело вибрировало, когда я поднималась по каменным ступеням. Я захлопнула дверь соседнего дома как раз в тот момент, когда оттуда вышла одна из ее соседок, и мое грозное выражение лица, очевидно, заставило женщину слишком нервничать, чтобы спросить, были ли у меня какие-то дела в этом здании.

Поток теплого воздуха из системы кондиционирования заставил меня вспотеть так, что волокна рубашки прилипли к спине, когда я поднималась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, мой гнев поглотил всю тяжесть моего веса, когда я преодолела последнюю ступеньку на площадке третьего этажа.

Я вошла в ее затемненную квартиру с ключом, который она дала мне много лет назад, и отчетливый запах свечей black cherry merlot, которые она так любила, поразил меня, когда я сняла куртку и повесила ее на вешалку напротив двери. Я наклонилась, чтобы развязать шнурки на ботинках, как раз в тот момент, когда зажегся свет. Я заметила пару мужских ног в носках. Я не стала утруждать себя соблюдением вежливых формальностей, когда увидела Дуги, стоящего в другом конце коридора, подбоченившись, и смотрящего на меня убийственным взглядом.

— У тебя хватает гребаной наглости просто позволить себе войти, Ракель, — прорычал он, оскалив зубы, как бешеный пес, которым, мы оба знали, он был.

Сегодня у меня не хватало терпения надрать ему задницу; ему нужно было держаться от меня подальше.

— Я, блядь, не в настроении.

Я бросила на него апатичный взгляд, выпрямляя спину и выставляя вперед подбородок. Его рот открылся, как будто он хотел что-то сказать, но я оборвала его.

— Уйди с дороги.

Я протиснулась мимо его коренастой фигуры. Роскошная квартира Пенелопы площадью в тысячу квадратных футов с десятифутовыми потолками, изящной лепниной и старинным дровяным камином принадлежала журналу о стиле жизни.

— Она не хочет тебя видеть, — крикнул он, следуя за мной, пока я пробиралась через девственно чистую кухню-камбуз, оборудованную приборами Wolf из нержавеющей стали, белыми шкафчиками на фоне серых мраморных полов, безупречно чистыми кварцевыми столешницами кремового цвета.

Я проигнорировала язвительность его замечания, расценив его как попытку сорвать мою миссию. Эта сучка собиралась услышать меня громко и отчетливо, а потом я собиралась пойти домой мастурбировать, пока не вырубилась бы нахуй.

— Ей не нужно, чтобы ты думал за нее, поверь мне, — прорычала я.

— Ты думаешь, это то, что здесь происходит? — крикнул он мне в ответ, следуя за мной по тускло освещенному коридору, который вел к главной спальне Пенелопы и двум другим просторным спальням.

Одна из дополнительных комнат использовалась как офис, заставленный декоративными предметами, которые она использовала для постановки. Другая комната была превращена в чересчур роскошную гардеробную, в которой хранились одежда и обувь с этикетками, о которых я даже никогда не слышала.

— Ты настоящая гребаная задница, Ракель, — заявил Дуги.

Мои шаги стихли, когда моя рука нащупала дверную ручку спальни Пенелопы, жеманная улыбка тронула мои губы, когда я взглянула на него через изгиб плеча.

— Это лучшее, что у тебя есть, Дуглас?

Его пальцы сжались, большой палец вытянулся, чтобы потереть костяшки пальцев, как будто примериваясь к идее надрать мне задницу, вызвав у меня лукавое хихиканье, которое заставило его хмуро посмотреть в мою сторону.

— Есть много гребаных вещей, которые я хочу тебе сказать, но не буду.

— О? — спросила я, отпуская ручку, чтобы посмотреть на него. Моя рука уперлась в бедро. — Побалуй меня.

Я наблюдала, как равномерно поднималась и опускалась его грудь, его мысли были громкими, как товарный поезд, из ушей практически валил пар.

— Ты поглощена собой. Все зависит от тебя, тебе наплевать на Пенелопу или кого-либо еще.

Мой смех прозвучал как покровительственное хихиканье, которое взвинтило мои собственные нервы.

— Верно, это говорит парень, который обращался с ней как с куском задницы первые три месяца. Расскажи. Мне. Больше, — саркастически вставила я.

Он прыгнул в мою сторону, не останавливаясь, пока не оказался достаточно близко, чтобы я могла разглядеть гранитную линию его челюсти, пульсирующую вену на лбу и почувствовать слабые следы пива в его дыхании.

— Ее условия, не мои, — его глаза горели, когда он говорил. — Она никогда не была для меня куском задницы. Никогда.

При этих словах мой позвоночник напрягся, а рот приоткрылся.

Ноздри Дуги раздулись, кулаки крепко уперлись в мощные бедра. Моя голова откинулась назад от его признания, виньетки из бара лениво прокручивались в моей голове, пока кусочки головоломки сами собой вставали на свои места.

Пенелопа хотела повеселиться с ним, но не ожидала... О Боже.

Ребенок и парень.

Горячность сошла с его лица, когда реальность отразилась на моем собственном, мои черты разгладились, когда он осознал серьезность того, что сказал.

Как и на прошлой неделе, правда смотрела мне прямо в лицо, если бы я только захотела взглянуть.

Он был… Дуги был... Черт. Я даже не могла вымолвить ни слова из своего мозга, идея крутилась вокруг, как раскованный шарик для игры в пинбол, который я не могла контролировать.

Писатель во мне требовал, чтобы я задала вопрос, который болезненно выползал из задней части моего горла когтями, которые царапали по мере приближения к моему языку.

— Ты... — слова застряли у меня в горле. Я сделала неровный вдох и сумела закончить предложение. — Ты влюблен в нее?

— Да.

Он не колебался. Ничто в его лице не дрогнуло и не выказало ни капли опасения. Моя челюсть отвисла, пока я обдумывала его заявление. Я думала — нет, я так искренне верила, что Дуги был виноват в разладе между мной и Пенелопой... Что он и его семя сыграли центральную роль в моем падении, что виной всему было его присутствие — прямо до этого момента. Точно так же, как то, что он был влюблен в мою лучшую подругу, было правдой, так же верно и то, что в центре нашей размолвки была я, а не он.

Я, во всей моей бесконечной, титулованной, эгоистичной мудрости.

Дуги просто обеспечивал Пенелопе ту жизнь, о которой она всегда пыталась рассказать мне, какой хотела.

Мы стояли там, глядя друг на друга, как два удрученных идиота, переступая с ноги на ногу в доме, который стоил больше, чем любой из нас мог бы заработать за пять лет, а теперь принадлежал женщине, которая с радостью отказалась бы от всего этого, если бы это означало, что мы двое смогли бы найти способ поладить.

Я даже не знала, с чего, черт возьми, начать. Я первой отвела взгляд и посмотрела на свои черные носки в поисках какого-нибудь занятия, отметив, что волокна вокруг моего большого пальца истончились.

— Смотри.

Мое внимание привлекла одышка в его голосе. Лицо Дуги было раздраженным, он запустил пальцы в свои растрепанные темные волосы.

— Вопреки тому, что, по твоему убеждению, является правдой, я не пытаюсь встать между вами двумя.

— А ощущение такое, — пробормотала я.

Выражение его лица смягчилось, плечи опустились в знак поражения.

— Я не пытаюсь заменить тебя, Ракель. Я знаю свое место в иерархии сердца Пенелопы.

Я подняла бровь, глядя на него в ожидании.

Он перечислял их пальцами, начиная с большого.

— Этот ребенок, ты, Лабутены, а потом я, — затем его мизинец неожиданно выдвинулся вперед. — Если в Реставрационном оборудовании не будет распродажи, то я по праву понижен до пятого места.

Смех, в котором я и не подозревала, что отчаянно нуждалась, вырвался из моего живота, заполнив узкий коридор. Дуги застенчиво улыбнулся мне, и в морщинках усталости под его глазами появилось облегчение.

— Можем ли мы, пожалуйста, попытаться поладить, ради нее? Мне бы сейчас действительно не помешал союзник.

Накал моего гнева спал, когда я оценила его предложение. Нравилось мне это или нет, но Пенелопа выбрала именно его, и если я любила ее так сильно, как чувствовала, я должна была принять это.

Быстро приняв решение, я осторожно протянула руку в его направлении, нетерпеливо шевеля пальцами в знак перемирия. Его лицо смягчилось, его собственная грубая рука взяла мою и слегка сжала. Я думала, что это скрепило сделку, но затем он удивил меня, дернув вперед, и мой разум даже не успел отреагировать, прежде чем он заключил меня в импровизированные объятия. Его руки обхватили меня, и мне потребовались все силы, чтобы сдержать неожиданный всхлип, который подступил к горлу.

До этого момента я не осознавала, как отчаянно нуждалась в объятиях.

Мы стояли там, больше не чувствуя неловкости из-за массивных бицепсов Дуги, обвивающих меня, и моих рук, обхвативших его за талию. Он был крепким, как ствол дерева, от него исходило тепло, которое заставляло меня чувствовать себя в безопасности, как будто я была на попечении старшего брата, которого у меня никогда не было. Я позволила себе расслабиться в его объятиях, сосредоточившись на первых вдохах кислорода в мои легкие, которые не ощущались принудительными.

Мы продолжали стоять молча, держась друг за друга, пока он не произнес самое неожиданное заявление.

— Знаешь, ты нравишься Шону, — пробормотал он мне в волосы.

Мое тело напряглось в его объятиях, когда его слова осели на меня, как первый снегопад в сезоне, мягкие хлопья, целующие замерзшую поверхность, которая снова манила зиму. В этом чувстве была поразительная красота, которая заставила меня нервничать, тоска, о которой я на мгновение забыла, снова закипела у меня под пупком.

Я проглотила комок в горле, выдавливая приглушенный ответ из его груди.

— Я знаю.

К черту логику, мне тоже нравился этот самодовольный засранец.

— Дай ему шанс, Ракель, — тихо взмолился он. — Он не причинит тебе вреда.

Дуги легко говорить; они были друзьями. Кэш пообещал мне то же самое давным-давно.

— Он мог бы, — сказала я вслух.

Несмотря на то, чем все закончилось между мной и Шоном в тот день, какая-то маленькая часть меня осознала точку зрения, которую он пытался донести, теперь, когда я успокоилась и могла рассуждать логически. Это просто не меняло всепоглощающего трепета, который я испытывала каждый раз, когда оказывалась в его присутствии. Шон и Кэш даже не находились в одной стратосфере, но тени моего прошлого витали в тех областях моей жизни, которых никогда не коснулось бы солнце.

— Он не сделает этого, — повторил Дуги, его руки напряглись, словно пытаясь выбить из меня гору сомнений.

Я высвободилась из его объятий, подняв глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ты этого не знаешь.

Шон был реальной угрозой безопасности стен, которые я возвела вокруг себя. Он хотел, чтобы я отбросила щит, который столько лет держала при себе, чтобы защитить себя. Если я впустила бы его, если я позволила бы себе упасть… Я не верила, что смогла бы выжить, когда все это неизбежно снова обрушилось бы мне на лицо — потому что так и будет.

Я была не той женщиной, которая получила бы сказочный финал; я была той, кто получил бы войну.

— Ты права, я не могу знать этого наверняка, — согласился он со вздохом, — но я его знаю. Это должно что-то значить.

Его решимость была непоколебимой, когда он рассматривал меня поверх своего искривленного носа, а обнадеживающий блеск в его лесных зеленых глазах призывал меня доверять ему.

Дуги убрал непослушную прядь волос с моего поля зрения, по-братски заправив ее мне под подбородок.

— А теперь иди помирись с нашей девушкой, пока я закажу пиццу.

— Никаких грибов, — бросила я через плечо, наблюдая, как он исчез в коридоре.

Я задержала дыхание, уставившись на ручку двери в спальню Пенелопы.

Пришло время зарыть топор войны.

Плотные шторы были плотно задернуты. Они служили своей цели, потому что в спальне Пенелопы было темно, если не считать гнетущего голубоватого света, исходившего от телевизора на ее комоде. Она полулежала в постели, позади нее была гора подушек, ее золотистые волосы выглядели нехарактерно сальными и были собраны высоко на макушке. Она встретилась со мной взглядом, выражение ее лица было бесстрастным, пока она сдерживала свое удивление, губы сжаты в тонкую линию. Она отвела взгляд, устремив его на экран телевизора, когда зрители шоу, которое она смотрела, разразились смехом.

Я пошла внутрь и закрыла за собой дверь. Лицо Пенелопы стало угрюмым, когда я повернулась к ней лицом, ее мешки под глазами были достаточно глубокими, чтобы соперничать с моими собственными, пока ее проницательные голубые глаза оценивали меня.

Я засунула руки в задние карманы, взглянув на телевизор. Похоже, она смотрела повтор " Как я встретил твою маму". Это было одно из ее любимых шоу после "Друзей". Никто так не ценил ситкомы, как Пенелопа. Друзья были желанным фоновым шумом для нее в колледже, когда она училась, были ее привычкой, когда у нее было плохое настроение или просто когда ей хотелось посмеяться. Всему, что она знала о моде, она научилась у Рэйчел Грин, а именно Дженнифер Энистон, и во многом они были похожи в том смысле, что обе происходили из состоятельных семей и стремились к чему-то более простому. Что-то свое.

Пенелопа пыталась пыталась заставить меня посмотреть этот фильм, уверяя, что он был похож на тон ее любимых Друзей... Но я не понимала призыва. Так было до прошлой недели, когда я отчаянно желала участвовать во всем, что напоминало мне о ней.

— Я смотрела эту серию несколько дней назад, — неуверенно сказала я, как раз в тот момент, когда персонажи Теда и Стеллы начали спорить по поводу приглашения Робин, героини Коби Смолдерса, на их спонтанную свадьбу.

Она издала едкое ворчание.

— Ты ненавидишь это шоу, — напомнила мне Пенелопа, не встречаясь со мной взглядом.

— Я не ненавижу его, — я подняла руку, чтобы почесать щеку. — Думаю, я просто не давала этому шанса.

— Как ты не поступаешь с большинством вещей, — горячо возразила она.

Я не упустила из виду двусмысленный характер ее замечания и его отношение почти ко всем аспектам моей жизни.

— Тебе не нравится давать шанс чему-то, чего ты не понимаешь сразу, — продолжила она.

— Это не совсем так.

Я заставила себя сдержать раздражение от ее реплик, похожих на удары рапиры. Она выгнула бровь, глядя на меня, как бы говоря: «Разве нет?» и я обнаружила, что лишена дара речи.

Ладно, значит, в этом была доля правды.

У нее было полное право злиться на меня, но это не означало, что ей нужно было усложнять ситуацию больше, чем необходимо, не так ли? Моя уверенность поколебалась, когда мои руки высвободились из безопасных карманов, руки раскачивались взад-вперед, пока я пробиралась к кровати, опасаясь, что она могла отпустить меня до того, как я достигла бы своей цели. Я перенесла свой вес на край огромного матраса, узнав покрывало, которое она купила в Nordstrom — то самое, которое я ненавидела, но по которому она была без ума. Простыня была теплой под моей отдыхающей ладонью; я предположила, что Дуги лежал рядом с ней как раз перед тем, как я появилась. Пробираясь на его место, я подумала, сколько раз до него мы с Пенелопой отсиживались в этой самой спальне, ели индийскую еду навынос и смотрели ужасные фильмы ужасов категории "Б" после дерьмовой ночи, пока один из нас не вырубался и не укладывал другого спать.

Устраиваясь поудобнее на твердой подушке Дуги — единственной, которую Пенелопа не заняла, — мой нос уловил следы его средства для умывания на хлопке. Я наблюдала за ней краем глаза. Ее профиль не выдавал ее характера: губы в тонкую линию, глаза моргали каждые несколько секунд, телевизор отбрасывал резкие тени на ее землистую кожу.

— Как ты себя чувствуешь?

Пенелопа поджала губы, как будто хотела сказать что-то неприятное, но, очевидно, передумала.

— Я прекрасно, — она поправила одеяло, опустив его на бедра. — Это первый раз за неделю, когда меня двадцать пять минут не тошнило. Я с трудом удерживаюсь от соли и воды, я не мыла голову пять дней, и моя лучшая подруга обижается на меня за то, что я беременна.

На моем лице появилась гримаса.

— Я не обижаюсь на тебя, — поправила я, покачав головой.

— Разве? — она не смотрела на меня, выражая сомнение.

Мой желудок скрутило. Ощущение было такое, будто кто-то вонзил мне в живот горячее зазубренное лезвие.

— Пенелопа...

— Кто-то, о ком ты заявляешь, что заботишься, говорит тебе, что она беременна, и ты превращаешь это в свою проблему, — она хмуро посмотрела на меня, ее глаза были ледяными озерами, странно окаймленными слезами. — Ты была нужна мне.

Я прикусила зубами дрожащую нижнюю губу под изучающим взглядом Пенелопы. Чувство вины врезалось в меня, как ломающийся нож, высасывая воздух из моих легких, пока я не почувствовала, что поменяла его на свой следующий вдох.

— Ты была нужна мне, а тебя не было рядом, — повторила она срывающимся голосом, ломая мою решимость.

Слезы защипали мне глаза, и, как я ни старалась сморгнуть их, они горячими ручейками потекли по моим щекам. Мне казалось, что всю прошлую неделю я только и делала, что колебалась между плачем и злостью, но было что-то странно успокаивающее в том, чтобы плакать перед Пенелопой.

Я не хотела, чтобы она чувствовала себя изолированной. Я ненавидела то, что она считала, будто я бросила ее, что я была источником ее боли.… Я была ужасным другом.

Рыдание застряло у меня в горле. Я схватила ее руку в свою, переплетая наши пальцы, ненавидя то, какими жесткими они казались в моей хватке.

— Прости, Пен. Я не хотела причинить тебе боль.

— Я всегда поддерживала тебя, — прошептала она.

Слезы застилали мне зрение, когда я опустила подбородок, слушая, как она продолжала.

— Я никогда не заставляла тебя чувствовать себя неполноценной. Я никогда не подвергала тебя остракизму за то, что ты делала то, что, как я знала, было плохо для тебя. Я уважала твои решения и любила тебя за них.

— Я знаю, — я натянуто кивнула, шмыгая носом. — Ты ничего из этого не заслужила, — я проглотила болезненный комок в горле. — Ты долгое время пыталась сказать мне, что... это была та жизнь, которую ты хотела. Я просто… Я этого не слышала.

Дыхание Пенелопы дрогнуло, когда мое наблюдение задержалось между нами. Прошла доля секунды, ее большой палец прошелся по костяшкам моих пальцев, прежде чем она заговорила.

— Я люблю его, Ракель, — сказала она, и извинение в ее голосе заставило мою грудь сжаться от раскаяния, — но я не смогу счастливо родить этого ребенка, не зная, что ты тоже нас поддерживаешь.

Мои веки плотно сомкнулись, голова закивала вверх-вниз. Теперь я поняла.

— Я поддерживаю тебя. Мне действительно жаль, Пенелопа. Я была сукой.

Когда я открыла глаза, она развела руки в стороны, подзывая меня к себе. Я наклонилась вперед и обняла ее, как будто от этого зависело будущее нашей дружбы. Пенелопа всегда была моей страховочной сеткой, но теперь пришло время и мне стать ее страховочной сеткой. Я не знала, какое будущее уготовано нам обоим. Все, что я знала, это то, что что бы ни случилось, мы сделали бы это вместе.

Она поцеловала меня в макушку, приглаживая волосы, и в ее груди зазвучал гул, который растаял от всех тревог и стрессов этого дня.

Она собиралась стать фантастической матерью.

К тому времени, как я снова присела на корточки, что-то дьявольское расцвело в лице Пенелопы, ее рот искривился в озорной усмешке.

— Я принимаю твои извинения, — затем она постучала себя по подбородку. — Хотя, должна сказать, это, возможно, худшее извинение, которое я когда-либо получала в своей жизни.

Мой разум закружился, пока я пыталась придумать логичный ответ, пока не заметила, как она прикусила нижнюю губу, как будто пыталась скрыть улыбку от своего легкомыслия.

— Я бы хотела, чтобы ты отредактировала это извинение и попробовала снова. Желательно, на этот раз с большим чувством.

Я не знала, было ли это ее намерением заставить меня улыбнуться, но я сделала именно это.

— Извини. В государственной школе не учат этикету извинений.

— Ах ты сука, — она рассмеялась, запустив в меня маленькой подушкой. — Иногда ты действительно выводишь меня из себя, Ракель. Ты упрямая и засранка, — она снова схватила меня за руку, больно сжав ее. — Но нет никого, кого я предпочла бы назвать своей лучшей подругой, кроме тебя.

— Мне действительно очень жаль. Ты заслуживаешь от меня гораздо большего. Клянусь, это больше не повторится.

Глаза Пенелопы наполнились теплом, ее хватка на моей руке ослабла.

— Эта попытка была немного лучше. Хотя я бы посоветовала тебе усилить театральность. Я хочу спектакль, из-за которого Ди Каприо снова лишится своего Оскара.

Ее смех над собственной шуткой прозвучал для моих ушей сладкозвучно и заставил меня на краткий миг подумать, что все будет хорошо.

Я обняла ее еще раз, игнорируя тот факт, что от нее пахло совсем не так, как от ее обычного Chanel № 5.

— Я постараюсь быть более понимающей.

— Мне нужно, чтобы ты была намного более понимающим, — сказала она, заправляя мои волосы за уши. — Этому ребенку понадобится крестная, на которую можно положиться, чтобы он не терял самообладания каждый раз, когда происходит что-то страшное. И позволь мне сказать вам, дети чертовски ужасны.

Мои пальцы схватили ее за плечи, сжимая кость, пока я искал ее глазами.

— Крестная? Я?

Пенелопа одарила меня взглядом типа «Ни хрена себе, Шерлок», ее бровь дернулась к северу.

— Кого еще я бы выбрала?

Я об этом не подумала.

Я. Крестная мать.

Ребенку.

Тяжесть ответственности должна была заставить мои внутренности бурлить, как взбивающийся цемент, но то, что расцвело среди куч грязи, заставило мое сердце запеть тихую песенку, которая отзывалась в моей душе.

— Мне нужно сказать тебе еще одну вещь, и я бы предпочла, чтобы у тебя не было очередной пятой стадии срыва, потому что я больше не собираюсь успокаивать твою задницу по этому поводу.

— Господи, Пенелопа.

Ее небрежный взгляд сказал мне, что я заслужила любую колкость, которую она бросила в мою сторону, и что она ожидала, что я съела бы ее, как будто это был вкусный дерьмовый сэндвич.

— Мы с Дуги переезжаем в Итон.

Кто-нибудь, дайте мне немного подливки, потому что этот бутерброд с говядиной был чертовски сухим. В моем горле образовался комок, когда я обдумала то, что она мне только что сказала.

— Если говорить более конкретно, — небрежно продолжила она, выгибаясь в талии, чтобы поправить стопку подушек позади себя, — мы купили дом Шона.

Затемненная комната закружилась передо мной, и я не была уверена, было ли это из-за того, что мой единственный спасательный круг покидал меня, или из-за того, что она переезжала в дом, который был началом чего-то, из чего я не была уверена, что смогла бы выбраться.

— Сейчас самое подходящее время сказать — поздравляю, — подсказала Пенелопа.

Мой рот с усилием изогнулся, но из него не вырвалось ни звука.

Пенелопа раздраженно вздохнула, но ее глаза были снисходительными.

— Я все равно буду видеть тебя все время. Дом находится недалеко от Адвоката. И нам будет намного проще добираться туда и обратно до Фолл-Ривер, чтобы повидаться с его матерью оттуда. В любом случае, основная часть дизайнерской работы, которую я выполняю, находится там.

Мои руки сложены на коленях, плечи поникли. Я моргнула, глядя на нее, задаваясь вопросом, когда же она перестала быть моей мощной, любящей виски лучшей подругой и превратилась в полноценную взрослую женщину, у которой вся жизнь пошла насмарку. Каким-то образом на этом пути она продолжала расти, в то время как я стояла на месте, утопая в своем чувстве вины из-за ответственности, которая лежала на мне за кончину моей сестры.

— У тебя приступ паники? — она наклонилась вперед, глаза расширились от любопытства. — Потому что, если это так, у меня есть немного лоразепама под раковиной в ванной.

Я потрясла затекшей головой. Мне нужно было что-нибудь покрепче успокоительного. Я резко вдохнула, крепко задержав воздух в легких на несколько секунд, прежде чем выпустить.

Ей не нужно было мое разрешение или мое суждение — ей просто нужна была моя поддержка.

И мне тоже нужно было совершить прыжок веры.

— Поздравляю, Пен. Я рада за вас, ребята.

Ее плечи расправились, вздох облегчения сорвался с губ.

— Спасибо тебе.

Я перевернулась на задницу, устраиваясь поудобнее на подушках, и потянулась к пульту от телевизора, чтобы прибавить громкость.

— Пен? — неуверенно спросила я.

— Хммм?

— Поскольку мы занимаемся здоровым общением, ничего, если я еще немного потренируюсь на тебе? — мой голос сорвался на приторность.

В глазах Пенелопы сразу появилось подозрение.

— Конечно, — сказала она с сухим смешком, выглядя встревоженной.

Мое лицо расплылось в дерьмовой ухмылке.

— Мне очень жаль говорить тебе это, но от тебя пахнет абсолютным дерьмом.

Фырканье Пенелопы было непривлекательной, хотя и желанной отсрочкой, ее сердитый взгляд был злобным, когда она откинула простыни и поднялась на ноги.

— Знаешь, я думаю, Дуги хотел сказать то же самое, но не сказал, — сказала она, ковыляя в сторону ванной. — Он весь день пролежал на краю кровати. Когда он услышал, как ты поворачиваешь ключи в замке, он чуть ли не бегом бросился отсюда.

— Общение — это ключ! — я окликнула ее.

В ответ она закатила глаза через плечо.

— Я иду в душ. Не уходи.

— Твой мужчина заказал пиццу. Я никуда не уйду.

Двадцать пять минут спустя, мы сидели в кровати бедро к бедру, полупустая коробка пиццы валялась на полу, пока мы обсуждали события прошлой недели. Я позволила ей вести. Пенелопа старательно не пропускала никаких подробностей, вплоть до радостного описания своего новообретенного беспокойства, связанного с отслойкой плаценты — ситуации, до которой ей оставалось еще по крайней мере шестнадцать недель, чтобы даже подумать о возможности.

Для человека, большую часть недели прикованного к постели утренней тошнотой, у нее не было проблем с тем, чтобы пицца попала в пищевод — фактически, она съела остаток третьего куска, который я не смогла проглотить, напомнив мне, что она — буквально выращивала внутри себя другого человека. Она даже съела корж, а я никогда видела, чтобы Пенелопа ела корж для пиццы.

— Думаю, с моей стороны это все, — сказала она с удовлетворенным вздохом, откидываясь на подушки и поглаживая рукой едва наметившийся изгиб живота.

— Нет ли венерических или других неизлечимых болезней, от которых ты умираешь?

— Пока нет, — заверила она, — но подожди, скоро у меня будут отеки лодыжек.

Я не знала, что это такое, да и не хотела знать. От одного этого названия у меня скрутило живот.

— Я позову священника, — съязвила я.

— Пожалуйста, сделай это, — она притворилась, что шмыгнула носом, промокая под глазами согнутым пальцем. — Боюсь, я не переживу свой первый триместр.

— Королева драмы.

Она со смехом откинула голову назад, ее улыбка стала застенчивой.

— Кстати, о драме, — она ловко маневрировала, ее руки были сплетены вместе и скромно устроились между бедер. — Как продвигается операция Апгрейд?

Я подняла глаза к потолку, как будто ответы на мое уклонение были спрятаны среди затвердевших скоплений рыхлого материала, из которого состоял потолок из попкорна.

— Я имею в виду Шона, — подсказала она, как будто намек прошел мимо моей головы.

Я бросила на нее неодобрительный взгляд.

— Я знаю, кого ты имеешь в виду.

Я позволила разговору перейти на опасную территорию, на которой я ввела ее в курс дела о моем фиаско с содержимым мобильным телефоном, текстовых сообщениях с Шоном (в это время она потребовала, чтобы я отдала ей свой телефон, потому что «твое повествование отстой») и моем не слишком звездном телефонном разговоре с матерью перед нашей ссорой.

— Так вот почему в ту ночь твои трусики были в такой куче.

Я побледнела от ее слов, вспомнив, что в этот самый момент мои порванные трусики лежали на столе в ее новом доме.

Ворча, я не отрывала глаз от телевизора, радуясь, что в спальне темно и что румянец, заливающий мои щеки, нелегко распознать.

— Что-нибудь еще произошло с тех пор? — она допытывалась, в вопросе сквозило подозрение, пока она оценивала мою реакцию.

Мое сердце заколотилось как бешеное. Краем глаза я чувствовала, как она изучала мое лицо, ее вопросительно изогнутая бровь поднималась по мере того, как я молчала.

Я подумывала не говорить ей, но я не верила, что Шон не рассказал бы Дуги, который неизбежно рассказал бы Пенелопе, и тогда я заподозрила, что в конечном итоге мне снова пришлось бы пресмыкаться, и я вроде как устала от необходимости это делать.

— Определи слово "случилось'.

Мое тело напряглось от реальной угрозы раскрыть, что я сделала... или кто-то сделал со мной.

— Ракель.

Ресницы Пенелопы без туши моргнули, глядя на меня, точно так же, как когда она собиралась бросить атомную бомбу мне на колени.

— Ты сидишь рядом со мной в моей постели, и каждый раз, когда ты обнимаешь меня этим вечером, я чувствую запах одеколона, который слишком дорогой для Кэша, слишком древесный для Дуги, но очень похож на запах Шона.

Боже, даже звук его имени заставлял мое тело излучать пьянящий жар, который поглощал мои чувства. Я приказала себе сохранять невозмутимое выражение лица, но я чувствовала, как проклятый разрыв разрывал мою решимость на две враждующие сущности, диссонанс оглушительно гудел в моей голове.

Мой выдох был коротким, я понимала, что это сейчас или никогда.

— Я хочу начать с того, что я была в доме, прежде чем прийти сюда, — мое лицо исказилось при этих словах. — В твоём новом доме, — поправила я, слова казались странными, когда я их произносила.

— Все в порядке?

— Я пошла туда с намерением извиниться перед тобой.

У меня перехватило дыхание, когда я начала рассказ заново. Непрошеные мысли снова вызвали напряжение внутри меня, опьяняющую боль, сопровождающуюся тем же всепоглощающим чувством, которое испытываешь, когда у тебя заусеница, которая продолжала цепляться за все подряд, что в конце концов заставляла просто оторвать ее.

— И...? — допытывалась она, глаза жадно искали информацию, верхняя губа подергивалась от иссякающего терпения.

— Тебя, очевидно, там не было, но... — слова застряли у меня в горле, когда мои размышления перенесли меня на несколько часов назад, в прошлое.

Когда я услышала, как он прочистил горло, и мои глаза встретились с его глазами, я почувствовала, как вся тревога, которую я испытывала до этого момента, растаяла. Мой гнев утихал, беспокойство в моей душе рассеивалось по мере того, как дольше он смотрел на меня своим завораживающим взглядом, который видел все то, что мне в себе не нравилось. Трещины в моей броне, те части меня, которым лучше было бы сломаться.

Он сбил меня с толку. Только что я ненавидела то, какой уязвимой и неуверенной он заставил меня чувствовать себя. Затем все, чего я хотела, — это чтобы он увидел меня, всю меня целиком — и помог мне снова склеить эти части вместе.

Когда он оторвал свой пристальный взгляд от моего, единственное, на чем я могла сосредоточиться, это вернуть его внимание. Я жаждала тепла его подшучивания... кривых улыбок... мальчишеского обаяния. Он был равнодушен и холоден, подтверждая, что зол на меня за то, что произошло неделей ранее. Я могла видеть это осуждение на его лице каждый раз, когда его неохотный взгляд останавливался на мне, дискомфорт, напрягающий его челюсть всякий раз, когда его неохотный взгляд встречался с моим.

Я предположила, что он сделал свои собственные выводы о том, что произошло, когда я ушла с Кэшем в ту ночь, — все они были ошибочными. Но он никогда не спрашивал меня об этом.

Вместо этого он просто наказал меня за это.

— Ладно, милая, я знаю, что ты писательница, — подсказала Пенелопа, помахав рукой у меня перед лицом, — но тебе вроде как нужно стать оратором прямо сейчас и использовать свои слова здесь.

Я моргнула, заметив, что ее терпение иссякло. Правильно. Слова. Полные предложения. У меня не было возможности приукрасить этот случай, поэтому я прибегла к самой грубой аналогии, которая пришла мне в голову, доблестно пытаясь не умереть от унижения в роскошной квартире Пенелопы.

— Он ел меня, — сказала я, небрежно кивнув.

В этот момент тишина поглотила меня целиком. Голубые глаза Пенелопы моргнули один, два, три раза.

— Извини, — она нервно хихикнула, делая жест, как будто снимала с уха кусок воска. — Должно быть, я тебя неправильно расслышала.

— Ты услышала, — я сглотнула, мое горло отчаянно пыталось избавиться от комка, который обосновался по всей длине.

Пенелопа редко бывала ошарашена, но это был один из таких случаев. У нее отвисла челюсть, выражение лица было шокированным.

— Ну, черт, — заявила она, выпрямляясь, сложив руки домиком перед ртом, чтобы не выдать того, что, как я знала, было бурлящим возбуждением. — Как это было? Ты видела звезды?

Я оценила, что она не потрудилась спросить, как именно я оказалась обнаженной ниже пояса на столе, за которым она ела ланч больше раз, чем могла сосчитать... И я не стала бы добровольно делиться этой информацией. Она хотела получить хорошую часть; остальное было всего лишь второстепенными деталями.

Честно говоря, я действительно видела звезды — горячие, сверкающие точки света — во всяком случае, ненадолго. У этого был потенциал быть катастрофически хорошим, как извержение вулкана, которое завладело моими чувствами. На минуту мне показалось, что я не смогла бы вспомнить свое второе имя. Мое зрение было на пределе, комната темнела, как будто кто-то опустил вуаль на мои глаза, чем больше он работал надо мной. Я была сговорчивой и была готова соглашаться с любой его прихотью при условии, что он не остановился бы. Мое тело содрогнулось в муках нарастающего удовольствия, из-за которого я забыла, как дышать. В течение этих нескольких минут я чувствовала себя живой.

— Ракель, — рявкнула Пенелопа, хлопнув в ладоши. — Слова. Используй их.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, от созерцания у меня закружилась голова.

— Это могло бы стать потрясающим, если бы...

— Если...? — настаивала она.

Я выдохнула.

— Если бы он не превратил это в своего рода наказание.

— О, извращенец, — она усмехнулась, и эта непристойная улыбка дрогнула при виде выражения моего лица. — Но тебя это не беспокоило?

— Нет, — пробормотала я, качая головой. — Я не нуждаюсь в том, чтобы он меня наказывал за дерьмо, которое его не касается.

И тут я засунула ногу за пазуху, и, конечно, она этого не пропустила.

— Например, что? — глаза Пенелопы сузились, и у меня создалось отчетливое впечатление, что она знала: то, что вот-вот сорвалось бы с моих губ, серьезно вывело бы ее из себя.

Я обошла стороной одну маленькую деталь, рассказывая о том, что произошло, потому что знала, что ей это не понравилось бы. Я почти решила отыграться из-за того, как хорошо прошел вечер, но мы вышли на новую траекторию, где мы говорили правду… никакой лжи.

— По глупости я попросила Кэша меня забрать меня в ночь фиаско в баре, и это было чертовски глупо, — я заколебалась, остановившись, чтобы найти опору, прежде чем смогла высказать остальное. — И он привел с собой Терри и Дома.

Лицо Пенелопы было напряженным, но не настолько, как рука, которую она положила мне на плечо, кончики ее пальцев впились в изгиб моей кожи, как когти сокола.

— Я не собираюсь говорить, что в тысячный раз говорила тебе о Кэше или его банде головорезов, но...

— Да, я знаю. Я понимаю, — сказала я со вздохом, высвобождаясь из ее жесткой хватки, пульсация появилась там, где она сжимала меня, когда кровь снова хлынула на поверхность.

— Ты же знаешь, есть только один способ все исправить, — сказала она, снова расслабляясь на подушках, наклонив голову и став похожей на сову. — Ты позволяешь Шону трахнуть себя, а потом начинаешь все с чистого листа.

Меня возмутила легкость и незатейливость ее мудрого совета. Мое сердце бешено колотилось в груди при одной мысли о том, что эту ситуацию можно исправить, сбросив нижнее белье и соединив гениталии.

— Нет, ни в коем случае.

— Надо было подумать об этом, прежде чем снимать трусики.

— Он сорвал их! — я поправила.

На ее самодовольных губах появилась многозначительная улыбка, в то время как мои щеки вспыхнули, жар пополз вверх по шее и пробрался сквозь каждую прядь волос на моей гребаной голове.

Я понизила голос, внезапно осознав присутствие Дуги в квартире, услышав его шаги в коридоре через закрытую дверь спальни, а затем скрип закрывающейся двери ванной.

— Я не буду спать с ним. Все стало бы слишком сложно.

— Для кого?

— Всех нас. Дуги, возможно, был честен со мной, когда сказал, что Шон не причинит мне вреда, но это не меняло того факта, что со всем этим был связан огромный риск.… Не тогда, когда вы с Дуги сейчас...

— О, нет, ты не понимаешь, — она предостерегающе погрозила мне пальцем. — Ты не можешь использовать нас с Дуги в качестве прикрытия от своей возможности обрести счастье, Ракель Мари.

То, что она назвала меня по второму имени, и серьезный оттенок ее предостережения заставили меня, задыхаясь, расхохотаться.

— Ты практикуешься в своем голосе злой мамочки? — я выгнула бровь, глядя на нее, наблюдая, как она практически прихорашивалась под моим наблюдением.

— Я говорила как крутая девчонка, да?

Я выдавила слабую полуулыбку. Конечно, она говорила так круто, как только могла быть крута девка из Коннектикута. Она была больше женой из Степфорда, чем матерью из Южного Бостона, звавшей своих детей, когда зажглись уличные фонари, но это было начало. У меня не хватило духу сбить ее с толку.

— Тебе нужно немного больше твердости, когда ты опускаешь второе имя. Ты хочешь внушить страх, — предположила я, задумчиво постукивая себя по подбородку.

— Я поработаю над этим, — согласилась она со смешком, наклонив голову в мою сторону, и на ее лице появилось озорное выражение. — И ты будешь работать над тем, чтобы тебя трахнули, верно?

— Пенелопа, — взмолилась я, становясь все более лаконичной, чем дольше это продолжалось. — Просто забудь это.

— Ты почувствуешь себя лучше, когда преодолеешь свое уязвленное эго, — заверила она. — Давай, подумай об этом, — она провела рукой по воздуху перед своим лицом, как будто это была кисть на холсте. — Свидания за чашкой кофе, долгие прогулки по Общественному саду, ужин в Фане-холле, Рождество у родственников мужа, предложение на пляже...

— Ты сказала — трахаться, а не "встречаться", — перебила я, моя кожа вспыхнула, когда картины, которые она нарисовала, атаковали мой разум. Я возмутилась бабочкам, которые закружились внутри меня. — Или помолвке.

Она равнодушно помахала мне пальцами.

— Семантика. Порядок предпочтений — твой выбор.

— Ничего из вышеперечисленного.

— Ах, ах. Этого не было ни в одном из вариантов меню.

— Мне не нравится твое меню.

— Черт возьми, — заявила она, уклончиво пожимая плечами, — Твои овощи полезны для тебя, тебе нужен здоровый баланс белка на тарелке, а секс — достаточно вкусный десерт для любого, кто хочет сжечь несколько сотен калорий.

— К кому-то явно вернулся аппетит, — я покачала головой.

Я хотела притвориться, что Шон лишь незначительно повлиял на меня, на то, какой всепоглощающей властью он обладал над моим телом в те несколько украденных мгновений времени, или на то, как он поглощал каждую мою мысль.

— Пен?

— Хммм?

Мои слюнные железы, казалось, отправились в отпуск, и во рту у меня пересохло, когда я выдавила признание.

— Он мне действительно нравится, — я сосредоточила взгляд на телевизоре, наблюдая за рекламой местного магазина подержанных автомобилей. — Но я в ужасе от мысли снова сблизиться с кем-либо.

Рука Пенелопы нашла мою, ее кожа была мягкой, как бархат, под моей ладонью.

— Я знаю, что это так, но... — мои веки опустились, знакомое жжение поселилось в них, слезы, которые, как я говорила себе, я никогда не пролила бы, угрожали пролиться. —... не все, кого ты встречаешь в жизни, причинят тебе боль или бросят тебя, Ракель.

Мне было трудно смириться с тем, что она говорила, когда мне казалось, что я провела лучшую половину своей жизни, чувствуя себя изолированной, несмотря на то, что была окружена людьми. Смерть моего отца была точкой опоры всего, что произошло, запустив события подобно эффекту домино.

Холли Джейн умерла вскоре после этого.

Я потеряла Кэша.

Почему с Шоном должно быть по-другому?

— Жизнь во многом похожа на машину, Келл, — продолжила Пенелопа. — Некоторые из нас предпочитают водить машину и контролировать ситуацию, другие предпочитают жить на пассажирском сиденье, где мы тратим свои дни, задаваясь вопросом, почему мы так и не добрались до места назначения.

Я села, глядя на нее с тоской в глазах. Эта женщина больше не была просто моим лучшим другом. Когда-нибудь в не столь отдаленном будущем она стала бы матерью. Когда-нибудь она будет давать советы своему ребенку, залечивая его или ее разбитое сердце.

— Садись за руль своей жизни, Ракель. Возможно, ты удивишься, увидев, куда приведет тебя твое путешествие.

Ее чувства повисли между нами, когда я откинулась на подушки, чувствуя легкое головокружение от тяжести того, что она мне сказала. Неужели я все это время сидела на пассажирском сиденье? Я была так уверена, что управляла этой метафорической машиной, не подпуская людей, что мне даже в голову не приходило, что, возможно, машина все это время была на автопилоте. Пока я сидела молча, рука Пенелопы снова потянулась к моей.

— Завтра будет десять лет. Ты пережила целое десятилетие, хотя думала, что не переживешь.

Ее слова послужили символическим вступлением, от которого у меня перехватило дыхание. Слезы, которые жгли мне заднюю часть век, снова навернулись на глаза, и на этот раз я позволила им пролиться.

Пенелопа колебалась, ее хватка на моей руке усилилась.

— Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что попытаешься начать жить, а не смотреть в зеркало заднего вида. Там тебя не ждет ничего хорошего.

Хотела я того или нет, моя голова двигалась в уверенном кивке, слезы текли ручьем, когда она обняла меня и прижала к себе, как будто могла заглушить мою боль. Ее ладонь лежала на моей спине, двигаясь успокаивающими кругами, пока рыдания свободно вырывались из моего горла. Я никогда раньше этого не осознавала, но я хотела жить. Может быть, я всегда хотела жить, но чувствовала, что никогда не смогла бы избавиться от того, кем я должна была быть. Я всегда чувствовала, что обязана Холли Джейн служить моему пожизненному раскаянию, лишая себя элементарных человеческих потребностей. Я ела ради пропитания, а не из желания. Я пила, чтобы подавить свою боль. Я набрасывалась на тех, кто обычно этого не заслуживал. И я морила себя голодом, лишая возможности испытать что-то, что могло изменить мою жизнь, какой я ее знала, навсегда.

Я отстранилась, шмыгая носом, когда блестящие глаза Пенелопы оценили мои, ее теплые руки обхватили мои щеки.

— Я хочу, чтобы ты жила, — пробормотала она, обозначив важную отправную точку в следующей главе моей жизни. — Живи, Ракель. Это то, чего она хотела бы для тебя.

В любое другое время я бы сказала ей, что она ошибалась. Однако на этот раз я не просто поверила словам Пенелопы.

Я хотела жить по ним.

По правде говоря, я знал, что это граничило с наглостью, даже для меня. После того, как вчера она справедливо сбежала из дома, я, пошатываясь, вернулся к столу в растерянности, раскачивая самый большой в мире стояк. Мой член мог бы проникнуть сквозь сталь, не говоря уже о массивных пресс-папье, которыми были мои яйца. Мне не было стыдно признаться, что я расстегнул штаны ровно настолько, чтобы вытащить свой член и погладить его, представив, как она извивалась у моего рта, и услышав ее стоны удовольствия, которые теперь навсегда запечатлелись в моей памяти.

Я потерял свой груз еще до того, как она официально покинула подъездную дорожку — настолько горячей она была.

К вашему сведению, я бы избавил Дуги и Пенелопу от необходимости сообщать им об этом — им не нужно было знать, что я окрестил их дом раньше, чем они это сделали. И все же я не был доволен тем, как сложились отношения между мной и Ракель. Мне нужно было кое-что сказать и преподать ей урок, но даже я знал, когда нужно убрать ногу с педали газа.

Особенно сегодня. На сегодняшнем уроке предполагался другой подход, и в идеале мне нужно было держать свои руки при себе. Хотя в моих устах мог бы прозвучать совсем другой вопрос.

Я припарковал джип на почти пустой стоянке Адвоката, мои глаза нашли приборную панель, где показания 4:55 вечера гордо светились на фоне потемневшего неба, когда день подходил к концу. Песня Metallica — Seek and Destroyдоносилась из звуковой системы автомобиля, ровное биение моего сердца попадало в такт меланхоличной басовой партии песни.

Подняв взгляд к зеркалу заднего вида, я встретил знакомый темный взгляд. Сегодня утром я побаловал себя и быстро подровнял бороду, убрав неровные и заросшие линии. Я выглядел презентабельно в стиле "произведи-хорошее-впечатление-на-маму-и-папу", но почему-то подозревал, что мои усилия будут полностью потрачены на нее впустую. Учитывая, на чем мы остановились, все должно было закончиться только одним образом: она была бы чертовски зла, увидев меня.

Заглушив зажигание, я распахнул дверцу машины, мои ноги с легкостью ступили на тротуар. Офис компании "Адвокат" располагался в престижном двухэтажном здании из красного кирпича, построенном в соответствии с традициями, которое находилось в самом центре города. Воздух поздней осени стал горьковатым, когда я направился к отреставрированной черной двери девятнадцатого века. Дверь скрипнула, когда я толкнул ее, и в нос мне сразу же ударил тяжелый запах типографских чернил и старой бумаги.

Приемная представляла собой всего лишь небольшую гостиную с четырьмя темно-синими мягкими креслами фирмы Bergère и круглым кофейным столиком, заваленным свежими выпусками газеты. За огромным круглым столом администратора сидела женщина мышиного вида с вьющимися льняными кудрями, таращившись на меня круглыми глазами.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — ее голос звучал как птичий щебет, ее улыбка была немного застенчивой, но достаточно теплой, когда ее глаза прошлись по моему телу.

Я уловил небольшой, хотя и нервный изгиб ее шеи, вспышку признательности, затопившую ее слишком широко расставленные карие глаза, чем дольше она осматривала меня своим блуждающим взглядом.

Мои глаза опустились, чтобы прочитать отделанную медью табличку с именем на ее столе.

Шерил Джонс

Это имя подходило ей как кожаная перчатка.

Она выпрямилась на стуле, крепко сжав пухлыми пальцами ручку.

— Ракель Фланниган здесь? — спросил я.

Глаза Шерил практически расширились, когда она услышала имя Ракель, слетевшее с моих губ.

— У вас назначена встреча? — ее глаза слегка сузились, и было бы трудно не заметить намек на недоверие как в вопросе, так и на ее лице.

На мгновение я подумал, что, возможно, я был не первым мужчиной, который пришел сюда в поисках Ракель, но не хотел никаких неприятностей, я просто хотел все исправить.

Пришло время включить обаяние. Я наклонился вперед, поставив локти на край стола.

— Мисс Джонс, — сказал я, и мои губы растянулись в кривой улыбке, той самой, которая в юности помогла мне избежать наказания, продлила мне кредит и, в первую очередь, укрепила меня в мыслях Ракель. — Я знаю, это совершенно неортодоксально, но моя внешность немного удивляет.

От этого ее выщипанные брови приподнялись, тонкие губы задвигались из стороны в сторону, как будто она обдумывала эту идею, как будто впервые попробовала брюссельскую капусту и не могла решить, нравилась ли она ей.

— Ракель не... — она прикусила губу, бросив взгляд через стол на затруднительное положение, в котором, по-видимому, оказалась. — Она не любит, когда у нее гости.

Чувство вины, в котором я начинал хорошо разбираться, сжимало мое сердце, как потускневшую наковальню, которая проигрывала войну неуправляемому, неспокойному морю. Она заслуживала лучшего, и внезапно я почувствовал себя глупо из-за того, что не принес ей цветов или еще чего-нибудь в этом роде.

Хотя, зная ее, я бы сказал, что она ударила бы меня букетом по голове, убедившись, что из-за шипов потекла бы кровь, а лепестки были разбросаны повсюду. Наверное, лучше было не давать ей ничего, что она могла бы превратить в оружие.

Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы даже знать, что ей нравилось, кроме того, что ей сосали клитор, но ведь это не поместилось бы в позолоченную подарочную коробку, не так ли?

Прежде чем я успел хотя бы начать успокаивать, меня перехватила тень боковым зрением.

— И кто же у нас здесь?

Мой позвоночник напрягся при звуке женского голоса, который заставил меня развернуться на каблуках, и мое лицо непроизвольно скривилось.

Должно быть, именно эта заноза в заднице и спровоцировала Ракель позвонить по телефону несколько недель назад.

Высокая рыжеволосая женщина лет тридцати с небольшим жадно оценивала меня, ее проницательные глаза шакала скользили по мне, как будто она собиралась запечатлеть меня в памяти, и позвольте мне сказать вам, что это было не то место, где я хотел быть.

— Я знаю тебя, — сказала она, и у меня внутри все сжалось от уверенности в ее голосе.

Прежде чем я успел спросить, откуда она знала, кто я такой, она подошла к кофейному столику и взяла газету недельной давности.

— Вы Шон Таварес, — она протянула газету в моем направлении.

Конечно же, на первой полосе было мое мрачное, как дерьмо, лицо. Да, так все и началось.

Мои руки сами собой скользнули в карманы пальто, подбородок опустился, я не сводил с нее глаз, пока пытался наилучшим образом интерпретировать "Мне похуй" Ракель и чертовски надеялся, что это так же эффективно.

— Да, — подтвердил я.

Глаза ее выглядели восхищенными, и именно тогда я остро осознал, что единственная причина, по которой этот взгляд так хорошо работал на Ракель, заключался в том, что она носила его как чертов аксессуар.

Рыжую, казалось, совершенно не смутило мое безразличие. Вместо этого она разглядывала меня так, словно ее собирались наградить Пулитцеровской премией, ее дерьмовая ухмылка в стиле Мэри Джейн — томный румянец на лице, лишенном каких-либо интересных аспектов.

Положив газету обратно на стол, она шагнула ко мне.

— Я Карен Чалмерс, — представилась она, протягивая руку.

Я вздрогнул при ее приближении, тошнотворный цветочный аромат ее духов впитался в волоски моего носа. Я едва мог сдержать отвращение при виде ее протянутой руки, желая, чтобы был способ избежать контакта кожа к коже с этой женщиной. Я сделал неглубокий вдох, собираясь с духом. Если я хотел получить шанс проникнуть в святая святых Адвоката, я должен был вести себя прилично — и почему-то я подозревал, что единственный способ проникнуть на вражескую территорию — это воспользоваться указом этой женщины.

Рука Карен Чалмерс была липкой и влажной от недавно нанесенного увлажняющего крема, когда она обхватила мою. Я надеялся, что мозоли на моей ладони вывели бы ее из себя, но эта баба просто держалась, как будто я занимался с ней сексом без седла и она хотела, чтобы я сбросил свой груз внутри нее, чтобы она могла связать меня на восемнадцать лет. Она показалась мне именно таким типажом. Я высвободил руку при первой же возможности, наблюдая, как она опустила руку, как будто ничего не случилось. Мои пальцы дернулись от желания вытереть ладонь о джинсы снаружи, просто чтобы смыть с себя это жирное дерьмо и ее ДНК.

— Чем я могу быть вам полезной, мистер Таварес?

Кто-то должен был дать ей понять, что ее неподвижный безумный взгляд и изогнутая бровь не кричали о сексуальности, а кричали о психиатрической больнице.

Прежде чем я успел заговорить, вмешалась Шерил, внезапно показавшись очень уверенной.

— Он здесь из-за Ракель.

Шакальи глаза Карен вспыхнули так, словно адское пламя охватило само здание, в котором мы стояли.

— Это правда? — отрезала она, расправив плечи и вздернув нос к небу. — И какова цель вашего визита?

— Я не уверена, что это вообще твое дело, — южный акцент Ракель ударил, как раскаленное лезвие по глыбе льда.

Я оторвал взгляд от Карен, чтобы посмотреть на нее. Я был прав; ее гнев проявился в виде легкого подергивания челюсти. Остальная часть ее лица была бесстрастной, в глазах цвета корицы горел непримиримый блеск, которые в отвратительном галогенном освещении офиса казались темными озерцами.

Я выдохнул, окидывая ее пристальным взглядом. Джинсы с высокой талией облегали изгиб ее бедер, а черная рубашка с длинными рукавами и круглым вырезом, обнажавшим ключицы, была заправлена в талию, что делало ее похожей на беспризорницу и опасной для секса. Ее волосы были собраны сзади в низко посаженный неаккуратный пучок на затылке, несколько выбившихся прядей обрамляли лицо в форме сердечка.

Я взглянул на ее джинсы, на одно глупое мгновение подумав, как трудно будет ее из них вытащить. Черт возьми, я бы справился, если бы стянул бы их ей до колен. Жар охватил меня, мое сердцебиение почти ускорилось до опасного уровня, пока я не поднял на нее глаза, и она уничтожила то, что осталось от моего эго, одним взглядом.

О да, она была чертовски зла, увидев меня.

— У вас назначена частная аудиенция с одним из ваших источников? — пискнула Карен, нарушая тишину.

Выражение лица Ракель было спокойным, на ее лбу не появилось ни единой морщинки при этом вопросе. Вместо этого она скучающе вздохнула, в ее глазах цвета корицы горело безразличие, которое заставило меня почувствовать, что они исполняли эту песню и танец бесчисленное количество раз до этого.

— Ты путаешь понятия, Карен. Если только один из нас не собирается написать разоблачительную статью о происхождении винтов и гаек, — ее губы изогнулись в подобии улыбки, — он больше ничем не сможет помочь Адвокату в качестве источника.

Скрипучий голос Карен поднялся на октаву, становясь пронзительным.

— Итак, вы признаете, что характер ваших отношений нарушает наше внутреннее руководство по этике?

— Карен.

Тревожные звоночки прозвучали в том, как Ракель произнесла ее имя, в двух слогах прозвучало предостережение. От пристального взгляда Ракель у меня по рукам побежали мурашки. Когда ее голос понизился до шепота, у меня по коже поползли мурашки от предчувствия опасности.

— Ты действительно хочешь поговорить со мной о внутренней этике?

При этих словах Карен чуть ли не стукнула своим заостренным каблуком о землю, как капризный ребенок, угроза истерики нависла над ней, на лице надвигалась буря. Она явно была встревожена завуалированной угрозой Ракель, которая для меня мало что значила, но Шерил, которая стояла на ногах, наблюдая за их перепалкой, зажала рот пухлой рукой.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Ракель, — защищаясь, сказала Карен, — но мой долг сообщить об этом Эрлу.

Именно тогда я понял, что Ракель загнала ее в угол.

— Дерзай. Тебе не о чем ему сообщать. Шон — мой друг. Это не нарушает никаких правил.

Она что, только что занесла меня во френдзону? Стоя ко мне спиной, я бросил на Ракель оскорбленный взгляд, но ее взгляд попал в цель, как шрапнель, и мое мрачное выражение исчезло так же легко, как встряхивание офорта за эскизом.

Может быть, подумал я, я должен быть счастлив, что она назвала меня другом. Это, по крайней мере, означало, что мы к чему-то пришли, и, возможно, мне удалось бы сохранить голову — ту, что у меня в штанах, — в конце концов, еще на один день.

Карен направилась к дверному проему, где стояла Ракель, и как только она двинулась, чтобы пройти мимо нее, я увидел, как Ракель наклонилась к Карен и пробормотала что-то слишком тихое, чтобы достичь моих ушей. Глаза Карен расширились, в них пылало настоящее столпотворение.

— Ты бы не стала, — прошипела она, и изо рта у нее потекла слюна.

— Испытай. Меня, — подчеркнула Ракель, выглядя вполне способной сделать то, чем, черт возьми, она только что угрожала.

Карен некоторое время стояла перед ней, они вдвоем заполнили порог, сверля друг друга глазами, как огонь боролся со льдом. Между ними было, должно быть, двадцать лет, столкновение молодости и старшинства, противопоставленных друг другу в соревновании. Карен выпрямилась, повыше закинув сумочку на плечо. Она вытянула шею, пытаясь казаться царственной, но в итоге стала больше похожа на деревенскую дурочку в платье с цветочным принтом и коричневом тренче.

— Я полагаю, произошло небольшое недоразумение, мистер Таварес, — снизошла до ответа она, ее улыбка была глубокой и болезненной. — Дамы, хорошего вечера.

И вот так она ушла, а хлопнувшая за ней входная дверь сказала нам, что она на самом деле чувствовала.

Взгляд Шерил перебегал с меня на Ракель, как будто она не знала, что делать с собой дальше.

— Я думаю, я, э-э... — она замолчала, к ней вернулся этот надоедливый писк, глаза расширились, как обеденные тарелки.

— Хорошего вечера, Шерил. Я выключу свет, когда буду уходить.

Ракель отпустила ее взмахом руки. Она повернулась на каблуках, бросив на меня взгляд через плечо, молча требуя, чтобы я следовал за ней.

И я послушался, как потерявшийся щенок, отчаянно желающий сделать что угодно, лишь бы остаться в присутствии этой женщины. Офис Адвокат был маленьким, кабинки жались друг к другу, как зубы в переполненной челюсти. Слева находился зал заседаний с матовыми окнами, и после двух поворотов мы вошли в кабинку, которая, если бы не ее пальто, висевшее в углу, и сумочка, висевшая на спинке стула, я бы предположил, что она пуста.

— Это здесь ты работаешь? — глупый вопрос, но мне нужно было нарушить тишину.

— Да.

Я поискал глазами фотографии, но их не было. Ни подарков от бывших парней, ни распечаток мотивирующих цитат, которые помогли бы ей пережить послеобеденное затишье. Обоями ее компьютера по умолчанию была Mac OS X. Слева от экрана находился черный подстаканник в проволочной рамке, вмещавший ровно одну ручку и один маркер. Я надеялся, что, проникнув в ее пространство, я, по крайней мере, придал бы ей еще один уровень сложности, но ее стол был таким же заторможенным, как и она сама.

— Не захотелось сделать это место персональным? — спросил я со смехом, который застрял у меня в горле, ее голова слегка склонилась влево, пристальный взгляд скользил по мне, как будто она чего-то не могла понять.

— Почему ты здесь, Шон?

Мог ли я поцеловать ее? Это было разрешено? Я чувствовал, что поцелуй был бы лучшим ответом, чем все, что я мог бы сформулировать, и, честно говоря, это могло бы вызвать лучшую реакцию. Мой язык погладил нижнюю губу в качестве гипотетической подготовки, и хотя ее лицо остановило меня, именно расширение ее зрачков сказало мне, что это маленькое действо привлекло ее внимание.

— Потому что я хотел тебя увидеть.

Она фыркнула в ответ.

— Ну, это я поняла, — сказала она, скрестив руки на груди. — Почему?

Я выдохнул, все еще раздумывая, стоило ли ее поцеловать. Затянувшееся молчание между нами было заглушено гулом системы кондиционирования здания.

— Ты мне нравишься, Ракель.

Так оно и было. Никакой херни. Никаких игр. Никакого фильтра. Не ходить вокруг да около и не позволять своему языку говорить за меня.

— Ты мне очень нравишься, — я засунул руки в карманы пальто в ожидании.

Ее глаза метнулись к моим, задумчивый взгляд скользнул по ее чертам. Только тогда я заметил, что при отвратительном галогенном освещении она выглядела обессиленной, как будто накануне безуспешно пыталась как следует выспаться.

— Шон, — начала она, переминаясь с ноги на ногу и глядя мне в глаза.

Я знал, что она стояла на каком-то обрыве, который вселял в нее страх, как будто, если она подошла бы слишком близко к краю, утес раскололся бы. Я ждал, затаив дыхание, наблюдая, как она задрала нос к потолку, в нерешительности прикусив нижнюю губу.

Затем она опустила лицо, ее глаза встретились с моими. Я почти не хотел, чтобы она заканчивала это предложение. Если это каким-то образом привело бы к тому, что она меня уволила бы, я не хотел этого слышать.

— Ракель, — я остановился, увидев ее удивленный взгляд.

Уголки ее рта тронула улыбка.

— По-моему, ты уже второй раз произносишь мое имя.

— Ты бы предпочла Хемингуэя? — пошутил я, наблюдая, как ее скрещенные руки опускаются к животу.

— Просто сейчас Ракель звучит так серьезно, — призналась она, пожимая плечами.

— Подходяще, учитывая обстоятельства, — ответил я, подходя к ней ближе.

Ее руки опустились по бокам, глаза следили за мной, пока я сокращал расстояние между нами. Я нервно поднес руку к ее щеке, которая идеально вписалась в мою ладонь. Ее кожа казалась теплой под моим холодным прикосновением, и ее веки опустились, скрывая от меня ее мысли.

Мне была ненавистна мысль о том, что все эти годы она была по большей части одна, и рядом с ней была только Пенелопа. Мне не нужно было встречаться с ее матерью, чтобы понять, что она нехороший человек, у меня было достаточно дедуктивных рассуждений, чтобы посмотреть на ее фотографии и прочитать комментарии, которые она дала СМИ о своей семье, чтобы понять, что эта женщина действовала исключительно ради себя.

Мой большой палец двигался взад-вперед по изгибу скулы Ракель, мои глаза впитывали каждую мягкую черту ее лица, которая должна была казаться резкой при таком освещении. Ее ресницы были длинными и темными, покрытыми тушью. Ее кожа казалась бархатной под моей грубой ладонью, пухлые губы были расслабленно надуты. Это был первый раз, когда ее густые брови не были плотно сдвинуты в моем присутствии. Она была расслаблена.

— Этого не должно было случиться, — пробормотала она, ее грудь поднималась и опускалась.

Я сглотнул, обдумывая серьезность ее заявления против моего признания.

— Это хорошо или плохо?

— Я еще не решила.

Мой смешок прозвучал приглушенно в груди.

Она вслепую нащупала обе складки моего расстегнутого жакета, сжав пальцами две половинки, ее равновесие пошатнулось, как будто она пыталась удержаться в вертикальном положении.

— Дуги сказал, что я должна дать тебе шанс.

Я был благодарен, что ее глаза были закрыты, иначе она увидела бы недоумение, которое, я знал, отразилось на моем лице. Я не разговаривал с этим ублюдком два дня — что не было чем-то необычным с тех пор, как он встретил Пенелопу, — но что-то явно изменилось за сорок восемь часов. Два дня назад он ненавидел Хемингуэя.

Теперь она стояла здесь и говорила мне, что он попросил ее дать мне шанс. Я почти не хотел в это верить.

— И ты сделаешь это? — я настаивал, наклоняясь вперед, пока мой рот не оказался в нескольких дюймах от ее.

На стоянке оставалось всего три машины, две из которых, как я предположил, принадлежали Шерил и Карен, а другая, как я знал, принадлежала Ракель.

Можно было с уверенностью предположить, что мы были одни, но меня эгоистично не волновало, что это тоже было не так.

Она заслуживала, чтобы ей поклонялись и целовали всю оставшуюся жизнь, и если это было проблемой — швырни в меня этой чертовой книгой.

Рука Ракель осторожно поднялась и легла мне на грудь, кончики пальцев погрузились в мои грудные мышцы. Одного этого прикосновения было достаточно, чтобы мое сердце забилось в ровном стуке, который эхом отдавался у меня в ушах.

— Это зависит от того, — прошептала она, меняя рост и приподнимаясь на цыпочки, чтобы коснуться моего носа.

— Отчего? Все, что потребуется, — это движение на дюйм, и ее губы оказались бы на моих.

Я почти хотел выдавить из нее ответ, прежде чем она успела бы его произнести, но мое любопытство взяло верх.

Ее веки дрогнули, открывая ее прекрасные неземные золотисто-карие глаза с искорками озорства, мерцающими в них. Затем, произнеся это почти шепотом, она поразила меня ответом, который остался бы со мной на всю жизнь.

— Независимо от того, собираешься ты лишать меня настоящих оргазмов в будущем или нет, потому что это дерьмо было не круто.

Я разразился смехом, отступая от нее, схватившись за колени, когда глубокий вой расколол мои бока. Я этого не предвидел.

Но я тоже не заметил, как она подошла.

— И еще, — продолжила она, прислоняясь задницей к краю встроенного рабочего места, перекидывая лодыжки друг на друга и скрестив руки на груди. — Если у тебя войдет в привычку срывать с меня нижнее белье, тебе тоже нужно начать заменять его.

— Ты угадала, Хемингуэй.

Моя улыбка стала самодовольной, когда я выпрямился, придвигаясь к ней, чтобы тоже перенести свой вес на рабочее место. Я просто надеялся, что это помогло бы нам.

— Ты согласен на оба условия? — настаивала она с застенчивым видом.

— Я соглашаюсь заменить твое порванное нижнее белье, — сказал я со смешком, подражая ее позе. — Но я не даю никаких обещаний по поводу твоего лишения. Твои оргазмы зависят от твоего поведения.

Ее лицо исказилось от унижения, на щеках вспыхнул румянец.

— Хочешь убраться отсюда?

Я встал, засунув руки в карманы, наблюдая за ней, в то время как мысли о вине, без сомнения, атаковали ее разум. Ее взгляд наткнулся на маленький календарь на ее столе, и это сомнение нарушило ясность ее глаз, прежде чем она остановилась на времени. Я скрестила руки на груди, склонив голову влево. Нерешительность побудила меня заговорить:

— Тебе обязательно быть где-нибудь ровно в полночь, Золушка?

— Что? — она повернула голову в мою сторону, прикусив нижнюю губу.

— Ты посмотрела на календарь, а потом на время, и я подумал, может быть, ты нервничаешь из-за того, что карета снаружи превратилась в тыкву, — я опустил взгляд на ее "Док Мартенс". — Я думаю, что твоих хрустальных туфелек тебе хватит до 12:01.

Она разжала губы, сложив руки перед собой.

— Я всегда считала себя скорее Красавицей, — поправила она, и улыбка погасила пламя беспокойства, которое еще сохранялось на ее лице.

Конечно, она была Красавицей; книги и ее чудовище.

— Ты можешь быть кем захочешь, Хемингуэй, — я ухмыльнулся, бросая ей пальто, которое она с легкостью поймала.

Она скользнула в него, уставившись на мою руку, которую я протянул. На долю секунды мне показалось, что она колебалась между принятием этого и отказом. Нежелание или какое-то маленькое чудо придало ей смелости принять мою протянутую руку.

Ее ладонь в моей была теплой, и мне потребовались все силы, чтобы не выпятить грудь из-за чего-то столь безобидного, как переплетение наших пальцев ножницами, когда мы выходили из дверей Адвоката.

Потому что с Ракель даже самые незначительные моменты казались желанием, которое могло загадать только мое сердце.

Я не собиралась принимать его приглашение. В то утро, когда Пенелопа позвонила, чтобы справиться о моем желании побыть одной, я была честна с Пенелопой по поводу моего желания побыть одной, но один взгляд на него, стоящего в вестибюле Адвоката, и мое душевное равновесие пошатнулось, и моим единственным распутным желанием в этот день, который всегда был таким болезненно мрачным, было быть рядом с ним. Мысль, прозвучавшая в моей голове, была такой же громкой, как рев пролетающего над головой реактивного самолета, что я подумала отказаться из необходимости еще немного потянуть время, пока не привела бы в порядок свое свободное пространство и эту необычную соматическую реакцию в его присутствии.

Но сердце хотело того, чего хотело... И прямо сейчас мой скорбящий дух хотел быть рядом с Шоном. Когда я была с ним, я чувствовала, что он видел меня иначе, чем кто-либо другой, как будто завеса, через которую все остальные видели меня, приподнялась для него. Пенелопа знала меня, но всегда оставались темные стороны во мне, которые я держала под замком и надежно прятала в таком месте, где она никогда не смогла бы их найти. Кэш знал, что такое уродство, но он не уменьшал бремени его существования. А с Шоном я хотела показать ему все: каждый шрам, каждую отметину, каждый осколок уродства.

Игрок в покер назвал бы меня глупой, но, хотела я этого или нет, я чувствовала, что шла ва-банк.

— Ты можешь быть кем захочешь, Хемингуэй.

Улыбка Шона была лукавой, когда он говорил это, как будто он шутил, но почему-то слова были полны значения, которого я никогда раньше не испытывала от мужчины.

Я знала, что он имел в виду именно их, и именно это заставило рушащиеся стены, из которых состоял мой фасад, рухнуть у основания. Я не колебалась, когда он придержал для меня пассажирскую дверцу своего джипа, одарив кривой ухмылкой и согнувшись в глубоком поклоне, прижав одну руку к груди, а другую протянув к дверце.

— Миледи.

Я игриво шлепнула его, но он схватил меня за бедра и притянул к себе, пока его грудь не оказалась на одном уровне с моей спиной. Он взял меня за подбородок и приподнял его, пока мои губы не оказались наискосок от его губ, подвиг, который был бы невозможен, если бы он не был на восемь дюймов выше меня. Мой разум гудел от похотливой самозабвенности, которая заставила мои пальцы погрузиться в его бедра, пока он не отпустил меня, ведя к машине. Он ухмыльнулся, захлопнул пассажирскую дверцу и обогнул капот машины, потирая лоб, как будто он мог поверить в это не больше, чем я.

Это было свидание. Наше первое настоящее свидание и, возможно, только возможно, одно из многих. Хотела я признавать это или нет, но когда я была с Шоном, я забывала, кто я такая. Я не была дочерью Лиама Фланнигана или выжившей сестрой. У меня не было ни боли за всю жизнь, ни достаточного багажа, чтобы заполнить огромный особняк. Я не была тем писателем, который мечтал стать плодовитым только для того, чтобы наблюдать, как эти мечты тоже умирали.

Я была просто Ракель.

И Ракель нравился Шон.

— Куда мы едем? — поинтересовалась я, когда он завел джип.

Внутри Wrangler пахло им — кожей и корицей. Я поймала себя на том, что делала несколько глубоких вдохов, когда запах пропитал мои чувства и обуздал все затаенные опасения по поводу моего поспешного принятия решений.

— Зачем тебе? — спросил он, и что-то пьянящее и темное омыло его черты.

— Мне нужно знать, увижу ли я когда-нибудь снова это здание изнутри, или моя смерть станет историей, которая послужит стартовой площадкой для карьеры Карен.

Шон покачал головой, в его груди зазвучал смех.

— Что между вами вообще происходит? У нее был такой вид, словно она хотела тебя убить.

Я провела зубами взад-вперед по нижней губе.

— Я застукала ее трахающейся с мэром.

— Господи Иисусе, — он резко повернул голову в мою сторону. — Ты серьезно?

Я моргнула, глядя на него со скукой на лице.

— Ну и что? Куда мы направляемся?

Он покачал головой, на его лице отразилось недоумение.

— Не туда, что закончилось бы тем, что ты оказалась бы в реке.

Он переключил передачу на задний ход, приборная панель отбрасывала яркие блики на его лицо, когда он крутился на сиденье, выводя машину с свободного места парковки, как приговоренный к смерти, выигрывающий себе время.

— Хорошо, — вздохнула я, изображая облегчение. — Я не очень хороший пловец.

— Это то, о чем ты бы беспокоилась?

Он усмехнулся, переключая "Вранглер" на привод. Он повернул направо на Уорд-стрит, а затем налево на Мейн-стрит, ведя нас в направлении городской площади.

— Ты не беспокоишься о смерти, когда так много ее повидал, — спокойно сказала я.

Его ноздри раздулись, и над нами сразу же воцарилась тяжелая тишина.

Черт.

Я поджала губы, осознав свою социальную оплошность. Я всегда легкомысленно относилась к смерти; это был мой странный способ смириться с реальностью, что мои сестра и отец умерли с разницей всего в несколько лет. Мать Пенелопы считала, что это делало меня социопаткой, и, судя по тому, как Шон выглядел, словно только что увидел привидение, я начала думать, что ведьма с жемчужинами была права.

Прижимаясь спиной к холодной коже, я почувствовала, как жар моего смущения разлился по всей длине моей шеи, оседая на щеках. Мои глаза метнулись к циферблату температуры, возмущаясь тем, что обогреватель даже не был включен. От меня исходило страдание, отчаянное желание, чтобы машина, в которую я так стремилась запрыгнуть всего несколько мгновений назад, поглотила меня целиком.

Мне следовало отказаться. Винтики моего разума лихорадочно соображали, пытаясь придумать оправдание, которое было бы достаточно для нас обоих.

Шон прочистил горло, сосредоточившись на улице перед нами, когда в поле нашего зрения появился обсаженный деревьями живописный пейзаж площади.

— Кто умер?

Я чувствовала, что лучшим вопросом было бы спросить, кто не умер, потому что, черт возьми, было такое ощущение, что это всех заебало.

Я сосредоточилась на обшивке потолка джипа. Это был отличный материал для первого свидания. Это наверняка было в прологе к книге о свиданиях, которую Пенелопа держала на своей книжной полке, когда мы учились в колледже, прямо под той частью, где говорилось: «Не связывайся с первым же постоянным парнем, который проявит к тебе хоть каплю внимания».

Мне не нужно было читать полностью руководство по свиданиям, чтобы понять, что я ужасна в этом. Мы даже не добрались туда, куда собирались.

— Ракель? — спросил он, украдкой бросив на меня взгляд, от которого у меня внутри все растаяло.

Он озабоченно сдвинул брови, переводя взгляд с меня на парковочное место, на которое он сейчас заезжал.

Я облажалась по-королевски. Как только машина будет припаркована, я собиралась вернуться в Адвокат и притвориться, что всего этого не было. Это было идиотизмом. Я была эмоционально уязвима из-за важности сегодняшнего дня — это, должно быть, было причиной моей вопиющей глупости.

Это было неправильно. Я была неправа. Я была не в своей тарелке, и то, как я уже разнесла все это в пух и прах, прежде чем мы прошли всего две улицы от Адвоката, было прекрасным доказательством этого. Я знала, когда вторглась на вражескую территорию. Меня воспитывали, чтобы я знала, когда, черт возьми, нужно поднять этот белый флаг и отступить. Никто не выжил в моем кармане Саути, не зная, когда им нужно сократить свои потери и, черт возьми, сбежать.

Шон поставил рычаг переключения передач на стоянку, заглушив двигатель. Он потер щетину на подбородке, на краткий миг опустив веки, как будто собираясь с силами. Я оглянулся, чтобы посмотреть, где мы припарковались. Мы стояли перед "Четырьмя углами", невзрачной круглосуточной закусочной в городе, которая нравилась спальному сообществу, которое, казалось, всегда приходило или уходило.

Он поерзал на своем стуле, чтобы посмотреть на меня. Я чувствовала, как на моем лице появилась пустота, чем дольше тянулось молчание между нами, пока я вынашивала свой грандиозный план побега: дверь открыта, тело наружу, ноги бегут. Затем у меня сжался желудок от одной мысли: я забыла свои сигареты в машине, и разве это только не усилило мое беспокойство до энной степени? Мой безумный взгляд обшаривал остальную часть хорошо освещенной улицы в поисках "Камби".

Ладно, новый план: дверь открыта, тело наружу, ноги быстро несут меня к Камби, чтобы я могла накуриться до оцепенения.

— Эй, — позвал он.

Мое тело отреагировало прежде, чем я смогла осознать это, мой подбородок дернулся в его сторону, глаза расширились от ужаса, который казался мне слишком знакомым, чем дольше я сидела здесь.

— Я не собираюсь давить на тебя, хорошо? — пробормотал он, его рука легла на мое колено, большой палец двигался взад-вперед. — Ты не хочешь говорить об этом, мы не будем говорить об этом.

Мои глаза нашли его, тепло в этих потемневших озерах вытеснило мою тревогу. Я сделала еще один глубокий вдох, и знакомое напряжение отпустило хватку в моей груди. Его глаза искали мои, и я увидела, как беспокойство испарилось, и что-то озорное скользнуло на место.

— Вафли? — спросил он, вытаскивая ключи из замка зажигания.

Я моргнула, пытаясь понять, что он имел в виду.

— О, — сказал он, когда я не сразу ответила, выглядя пораженным. Он скрестил руки на широкой груди. — Ты любительница французских тостов?

Когда я не ответила, выражение его лица стало таким, словно ему сказали, что у меня был хвост, дополнительный палец на ноге и пенис, о котором он не знал. Его голос звучал серьезно, когда он заговорил.

— Только не говори, что предпочитаешь блинчики. Для меня это будет настоящим нарушением правил.

Я не была уверена, плакать мне или смеяться над этим нелепым расследованием. Задумчивая улыбка появилась на моем лице, стыд, покрывавший мою кожу подобно каплям дождя, испарялся по мере того, как я дольше смотрела на этого мужчину, который знал, как нажать на каждую мою кнопку, а затем так же изящно развеять все мои тревоги.

— Я никогда раньше об этом особо не задумывалась, — мой голос прозвучал кротко.

Мы редко выбирались куда-нибудь всей семьей, когда был жив мой отец, и даже в одиночку я никогда не позволяла себе ничего подобного. Продукты на завтрак, кроме яиц и бекона, всегда казались слишком сладкими и несерьезными, особенно когда ты жил так, будто едва ощущал вкус какой-либо еды. Когда еда была неудобной необходимостью, вы редко тратили время на то, чтобы перекусить так, чтобы обжора обрадовался.

И все же мне не понравилось ошарашенное выражение лица Шона. Он выглядел так, словно я отвела кулак назад и врезала ему прямо в челюсть. Его темные глаза округлились, рот приоткрылся, густые брови взметнулись к северу.

Он был мужчиной, у которого была сотня вопросов, и вместо того, чтобы засыпать меня ими, как, я знала, ему до смерти хотелось, он одарил меня еще одной из тех печально известных мальчишеских улыбок, от которых мое сердце затрепетало, а бедра сжались.

— Позавтракай со мной, Ракель.

Ракель и я втиснулись в кабинку у окна, почти в центре тихой закусочной. За исключением нескольких других посетителей, заведение было мертво, как похоронное бюро в полночь. Она сжимала белую кружку с кофе так, словно это было ее единственным спасением, ее профиль был повернут к окну, мягкие пряди волос обрамляли подбородок, губы напряжены от сосредоточенности.

— Ты знаешь, что хочешь съесть? — спросил я, глядя на нее поверх двухстраничного меню.

Она посмотрела на меня краешком глаза, едва заметно покачав головой. Хотя мы оставили машину на ровном месте, к тому времени, как мы сели, она снова стала сдержанной.

— Мне, наверное, хватит и кофе, — сказала она.

— Я пригласил тебя позавтракать, Хемингуэй, а не выпить кофе. Хочешь что-нибудь еще?

Ее щеки вспыхнули, довольная улыбка тронула уголки моих губ при ее ответе. Меня осенила идея, вдохновленная ее упрямством.

Выпрямившись на своем стуле, я прервал зрительный контакт с ней, чтобы показать большой палец нашей официантке Ронде, которая, прислонившись к барной стойке, сплетничала с пожилой женщиной. Обе были одеты в фирменную розовую униформу carhop цвета сахарной сливы и грязно-белый фартук, испещренный непонятными пятнами.

Некогда белые кеды Ронды заскрипели по клетчатому полу, когда она подбежала к нам. Выудив блокнот и ручку из кармана фартука, она прижала ручку вплотную к блокноту, готовая принять наш заказ.

— Что это будет, Шони? — прохрипела она, ее легкие кричали ей, чтобы она выбросила сигареты.

В театральных целях мои глаза еще раз пробежались по меню, Ракель склонила подбородок в мою сторону с молчаливым любопытством, что я заказал бы. Я издал довольный звук, который привлек внимание Ракель, ее взгляд стал настороженным, как будто она знала, что я собирался сказать, еще до того, как я это произнес.

"Четыре угла" были практически известны в округе благодаря своим завтракам, и если бы она не уточнила, что она хотела, я бы взял на себя принятие решения.

— Мы возьмем все, что есть в меню на завтрак, — я подчеркнул это, закрыв меню.

Голова Ронды дернулась назад, как будто она неправильно меня расслышала.

— Ты с ума сошел? — Ракель зашипела на меня от своего имени и от имени Ронды, взглянув на закрытое меню перед собой. — В этом меню запросто найдется дюжина разных блюд.

— Круто, — сказал я, уклончиво пожав плечами, потянувшись за нетронутым виниловым ламинированным меню перед ней и протягивая ее и свое Ронде. — Тогда мы побудем здесь какое-то время.

— Э-э-э, — уклончиво ответила Ронда. — Ты… хочешь все сразу?

— Давай отдадим предпочтение вафлям, французским тостам и блинам, Ронни. Яйца можно приготовить любым способом на тост. Наверное, у нас все в порядке с углеводами.

— О-о'кей, — пробормотала Ронда в ответ, заикаясь, кивнула головой и, развернувшись на подошвах кроссовок, удалилась на кухню.

— Ты не в своем уме, — прошипела Ракель.

Она не знала и половины всего.

Я послал ей непристойную ухмылку.

— В следующий раз, когда я спрошу тебя, что ты хочешь съесть, ответь мне.

— С таким отношением, не будет следующего раза, — она плюнула и сузила глаза на меня.

Я притворился оскорбленным, схватившись за середину груди, как будто она только что ударила меня ножом, прежде чем у меня вырвался смешок, который разрушил ее мимолетный ледяной фасад, румянец, который мне так нравился, появился на ее щеках. Она откинулась на банкетку, прикусив нижними зубами верхнюю губу, как будто хотела что-то сказать, но сомневалась в себе.

— Как прошел твой день? — спросил я, вертя в руках пакетики сахара, которые не стал использовать.

Она посмотрела на меня из-под длинных ресниц, и от любопытства ее золотистые радужки засияли при виде моего ледокола. Я не знал, почему решил начать именно с этого вопроса и какого ответа я ожидал в ответ. Она коротко пожала плечами, едва касаясь середины шеи.

— До или после того, как ты появился? — съязвила она, хотя я услышал в ее сарказме нотку юмора. — Все было в порядке, — на сделала паузу, как будто хотела сказать что-то еще, но передумала. — Как твой?

— Ну, — начал я, постукивая пальцами по покрытому пятнами дереву обеденного стола и устремляя на нее пристальный взгляд. — Я потратил большую часть своего дня, набираясь смелости, чтобы пойти поговорить с женщиной, которая мне нравится. На самом деле она не была заинтересована в том, чтобы уделить мне время.

— Почему это? — спросила она ровным голосом, склонив голову вправо.

— Несколько дней назад я заставил ее подтвердить, что я ей нравлюсь, но, — он провел языком по губам, — у меня есть теория, что я ей нравлюсь даже больше, чем она показывает.

— Что произвело на тебя такое впечатление? — вопрос вызвал нервозность, дрожь была очевидна.

Я сложил руки вместе, готовясь к волне тепла, исходящей от ее тела, манящей меня к ней, как противоположный конец магнита.

— Когда я целую ее, кажется, что она впервые оживает, — я наблюдал, как ее губы приоткрылись, а глаза затуманились. — И когда я прикасаюсь к ней, она двигается так, как будто к ней никогда раньше так не прикасались.

Ее веки на мгновение опустились, когда она, казалось, обдумывала свой следующий шаг.

Все еще не открывая глаз, она заговорила с новой убежденностью.

— Но это действительно значит, что ты ей нравишься? Или это значит, что ей просто нравится, как ты заставляешь чувствовать ее тело?

Я потянулся к ее руке, и от этого прикосновения ее глаза распахнулись, она проследила взглядом за движением моего большого пальца по ее тонким костяшкам.

— Разве это не одно и то же, Ракель?

Она покачала головой, снова пожимая плечами.

— Я не знаю, — призналась она, — я никогда раньше этого не делала.

Моя левая бровь приподнялась, и она вздохнула от моей реакции.

— Что не делала?

— Встречалась не с людьми моего круга, — она прикусила нижнюю губу, и у нее вырвался еще один затрудненный вздох. — В моей жизни был только один парень. И до вчерашнего дня, — она сделала паузу, чтобы посмотреть на потолочные плитки, — я была только с одним парнем... таким способом.

От ее признания моя голова откинулась назад, благоговейный трепет вызвал гул в моей голове. Как это произошло? Почему? Я провел открытой ладонью по лицу, внезапно почувствовав себя глупо из-за всех гипотетических теорий, которые я потратил время, создавая в уме, когда она ушла с теми парнями. Я проглотил комок в горле, все еще держа ее за руку.

Я не хотел повторять это, но вопрос вылетел у меня из головы прежде, чем я понял, что озвучил его.

— Итак, когда ты ушла с теми парнями...

— Да, один из них был моим бывшим парнем, — подтвердила она, бросив на меня острый взгляд. — Но мы больше не вместе таким образом.

— Но вы все еще общаетесь?

Я не был уверен, было ли это облегчением, охватившим меня от осознания того, что я ни с кем больше не соревновался, или замешательством относительно того, почему он не выбыл из игры полностью.

— Это сложно.

Одно изящное плечо поднялось и опустилось, когда ее глаза изучали мое лицо.

— Можешь попытаться упростить это для меня? — я постарался, чтобы мой голос звучал мягко.

Беспокойство заставило ее потереть лоб свободной рукой. Молчание затянулось, и я подумал, что она собиралась отказать мне в просьбе, но затем ее щеки надулись от очередного долгого выдоха, а плечи опустились на дюйм.

— Я выросла в действительно суровом районе Южного Бостона, который еще не облагородили. Кэш был моим соседом и одним из немногих людей, которые не совсем окаменели от страха перед моим отцом, — объяснила она со смехом, который звучал болезненно, призрак тоски пробежал по ней. — На удивление трудно найти надежных друзей, когда твой отец — известный преступник, склонный к нападениям. Так что, даже несмотря на то, что наши отношения не сложились, Кэш всегда был рядом в том или ином качестве, когда я в нем нуждалась.

Мне не понравилось, как прозвучало — некоторые способности, так же как и осознание того, что часть этой информации не была для меня новой, но я сохранил расслабленное выражение лица, отказываясь что-либо выдавать.

Ракель слегка наклонила голову к окну, еще раз демонстрируя мне свой профиль.

— Это было на первом курсе средней школы, когда у меня начали появляться наличные. Он на пару лет старше меня, поэтому было странно, когда он начал ждать меня перед школой. Я была так сбита с толку его внезапным интересом ко мне, но независимо от того, сколько угроз мой отец посылал в его сторону, он просто продолжал появляться, — она моргнула, как будто смотрела фильм о своей жизни, который воспроизводился в отражении окна. — Я провела годы своего становления, предпочитая утешение книгам и обществу моей младшей сестры Холли Джейн.

Мой желудок сжался, кислинка моего собственного кофе вскипела при упоминании ее сестры.

— Мы с сестрой были близки, — продолжала Ракель, — но я всегда брала на себя материнскую роль по отношению к ней. Что означало, что большую часть времени я чувствовала себя невидимкой... А с наличными я вдруг почувствовала, что меня заметили. Впервые мои потребности и желания стали важны. Я почувствовала, как меня окутывало тепло, которого я никогда раньше не испытывала, — она повернула голову, чтобы взглянуть на меня широко раскрытыми глазами. — Наличные заставили меня почувствовать, что я что-то значу.

Дрожь пробежала по ее телу, прежде чем она продолжила говорить.

— Мой отец часто бывал в Уолполе. Он изо всех сил пытался сохранить работу после того, как был вынужден завершить карьеру боксера через несколько лет после моего рождения. Слишком много ударов по голове; он был обузой, — она заметно сглотнула. — Мои родители узнали о беременности совсем молодыми. Мой отец был ирландским эмигрантом, выросшим в традиционной католической семье, поэтому правильным поступком было жениться на моей маме, которая была примерно так же заинтересована в создании семьи, как большинство людей в уплате налогов.

Моя челюсть сжалась, я ненавидел то, что каждое сказанное ею слово было пронизано чем-то острым, от чего у меня болели внутренности.

— Когда ты проводишь большую часть своей жизни, чувствуя, что ты ничего не значишь, и кто-то входит в твою жизнь и заставляет тебя чувствовать себя... достойной... — она покачала головой. —... это меняло жизнь, — она облизнула губы, поникнув на стуле. — Но за это пришлось заплатить.

Прежняя пустота вернулась в выражение ее лица.

— По мере того, как мы с Кэшем становились ближе, мы с сестрой все больше отдалялись друг от друга. Мои родители обычно спорили до рассвета по ночам, и Холли Джейн приходила и спала со мной, но когда мы с Кэшем начали встречаться, она перестала.

Она прищурилась, ее лицо напряглось, вероятно, борясь с демонами, которые, как я знал, преследовали ее.

— Я никогда не сомневалась в этом, понимаешь? — она поджала губы. — Я просто подумала, что это нормально. Она росла, а я была сосредоточена на том, чтобы подготовиться к экзаменам, что мне было легко проскользнуть в эту альтернативную вселенную, где имели значение только Кэш и я, а это означало, что я игнорировала многие знаки, которые были прямо передо мной.

— Какие, например?

Она подняла на меня глаза.

— Моя сестра была... — она помолчала, прежде чем попробовать снова. — Она связалась не с теми людьми. Люди, рядом с которыми ей было нечего делать. Я была так зла из-за того, что потратила столько лет своей жизни, не чувствуя себя важной, что меня ничего не заботило, когда я поступила в колледж. Я хотела сосредоточиться на себе, я не хотела беспокоиться о том, в какие неприятности попадет моя младшая сестра. Это было ради моих мамы и папы. Я думала, что если я отступлю, они почувствуют себя обязанными воспитывать своего ребенка.

Она посмотрела на меня глазами, затравленными тем, что, я знал, последовало бы дальше.

— У моих родителей всегда были финансовые трудности, и около десяти лет назад в момент чистого отчаяния и глупости мой отец попытался ограбить бронированный грузовик в Ревире.… его застрелили.

Она быстро провела рукой под глазом, усиленно моргая.

На моей груди выступил холодный пот, и я был рад, что она этого не видела. Одно дело — знать, что она собиралась сказать, и совершенно другое — слышать, как она это говорила. В моем сознании ожил заголовок первой статьи: «В Ревире предотвращена попытка ограбления».

Я знал, что он умер, но слышать это от нее было совершенно другим делом.

В этот момент появилась Ронда с тарелкой, и Ракель убрала руку, между нами воцарился холод. От горячей тарелки с бельгийскими вафлями, стоявшей перед нами, поднимался пар.

Я больше не был голоден.

— Единственное, о чем я продолжала думать после его смерти — это о том, как я была зла из-за того, что он оставил нас с ней, — последнее слово было подчеркнуто злобой в адрес ее матери. — Людям на самом деле все равно, когда умирает осужденный. Они не приносят вам запеканку из тунца и не выражают соболезнований. Я провела то лето в доме бабушки Кэша, прокрадываясь туда и обратно и пытаясь скрыться, пока не перееду в свое общежитие.

Она моргнула, вытаскивая себя из собственной мысленной отстраненности.

— Кэш и я были вместе некоторое время. К тому времени, как я поступила на первый курс в BU, но я не решалась переспать с ним. Я не хотела становиться еще одной его победой, пока не буду уверена в намерениях.

У меня внутри все сжалось при мысли, что он был первым мужчиной, прикоснувшимся к ней. Это было глупо и примитивно, но даже зная, что я был единственным мужчиной, с которым она была с тех пор, я ненавидел то, что она вообще была с ним в каком-либо качестве. Этот ублюдок не заслуживал ее. У него даже не хватило вежливости встретить ее у дверей бара, даже если ему запретили входить. Он послал этого социопата и его тень забрать ее, как будто она была частью собственности. Воспоминание заставило меня стиснуть зубы.

Ракель взяла вилку и приплюснутым краем отрезала уголок вафли. Она наколола вафлю, но не отправила в рот.

— Холли Джейн позвонила мне в тот день, когда я собиралась потерять девственность. Она сказала, что ей нужно поговорить, и она хотела прийти ко мне, — она отложила вилку, положив ее на тарелку. — И я, конечно, сказала ей "нет". Я потратила все утро на уборку своей комнаты в общежитии. Чистые простыни, ароматическая свеча, коробка презервативов. План был надежен на все сто.

Ее глаза прикрылись, и я проследил за медленным подъемом и опусканием ее груди, за ее тихим и неглубоким дыханием.

— Итак, мне было восемнадцать лет, я первой в своей семье поступила в колледж, собиралась потерять девственность со своим парнем постарше, и я совершенно не замечала — нет, я была неосведомлена о том факте, что в жизни моей сестры происходит кризис.

Она покачала головой, и натянутый смех, в котором не было ни капли теплоты, покинул ее.

— Примерно три часа спустя мы с Кэшем были в постели, в полусне, когда комната наполнилась ярким красным и синим светом, льющимся из окна. Потом кто-то постучал в дверь. Я не двигалась.

Она посмотрела на меня, в уголках ее глаз стояли слезы, нижняя губа дрожала.

— Я даже не могла встать. Я как будто знал, а что то, что они собирались мне сказать, изменит все.

Она зажмурила глаза, слезы, которые до этого собирались, теперь потекли по ее щекам. У меня чесались руки смахнуть их, но я остался на своем месте и вместо этого провел рукой по столу.

— Эй, — тихо сказал я.

Она шмыгнула носом, ее веки открылись, радужки стали янтарными от слез. Она взглянула на мою протянутую руку и покачала головой, как будто чувствовала себя недостойной человеческого контакта.

Она лишала себя единственной вещи, которую, как я понял, она хотела больше всего на свете.

Любовь.

— Дай мне руку, — потребовал я.

Наши взгляды встретились, но она не выдержала первой. Моя рука сжала ее руку, успокаивая хрип от ее опасливого прикосновения.

— Черт, — выдохнула она, наклоняясь вперед к столу, упираясь локтем в край и прикрывая от меня глаза другой рукой.

Я крепко сжал ее ладонь. Я знал, что будет дальше в ее рассказе, но хотел дать ей возможность собраться с мыслями.

Казалось, она боролась за следующий вдох.

— Все в порядке, — прошептал я. — Если ты не можешь закончить рассказ, тебе и не нужно.

— Я могу, — она громко выдохнула и уточнила: — Мне нужно. Если у нас с тобой есть хоть какой-то шанс наладить то, что между нами есть, ты должен понять, что я за человек. Что я сделала. Кто моя семья.

Она провела свободной рукой под глазами.

— Потому что мы плохие люди, Шон.

Моя грудь сжалась от сопротивления при ее замечании.

— Я не думаю, что это правда, Ракель.

— Тем не менее, это так, — она сжала губы, в ее глазах плескалась мука. — Сегодня, десять лет назад, они не смогли найти мою мать, чтобы сказать ей, что ее дочь разбила свою машину на Массачусетс-Пайк. Моя мать была в запое с нашим домовладельцем у О'Мэлли, так что им пришлось сказать мне, потому что я была единственным ближайшим членом семьи, которого они смогли найти.

Она провела костяшками пальцев свободной руки под глазами.

— Мне пришлось признать, что моя сестра мертва, и она умерла из-за меня.

— Нет, — возразил я, уловив вспышку смятения, промелькнувшую на ее лице, когда она встретилась со мной взглядом. — Я так сожалею о том, что с ней случилось, но ты не несешь за это ответственности.

Ракель вздрогнула.

— Как ты можешь так говорить? Ты вообще слушал, что я сказала?

— Все до последнего слова, Хемингуэй. Это не меняет того, что я вижу.

— Это моя вина, что меня не было рядом с ней, — настаивала она. — Если бы все случилось бы иначе, мне бы не пришлось узнавать о том, что она была почти на третьем месяце беременности, из отчета о вскрытии.

Меня поразила эта деталь, о которой не сообщалось. Каким-то образом она была опущена, вероятно, по соображениям конфиденциальности. Не поэтому ли Ракель чувствовала себя ответственной за то, что случилось с Холли Джейн?

Ракель выглядела такой маленькой на этом стуле, ее глаза были мрачными и отстраненными, когда встретились с моими. Стыд разбил вдребезги стеклянную оболочку ее закаленной внешности, которая изо всех сил старалась быть уязвимой и реальной. То, что она проецировала на мир, было далеко от того, кем и чем она была на самом деле внутри.

Мой голос был едва слышен за звоном убираемых тарелок с соседнего стола.

— Ты берешь на себя вину за то, чего не совершала, Ракель. Если ты не простишь себя, то будешь вечно нести вину за то, что с тобой произошло.

На ее лице промелькнуло краткое осознание, но оно исчезло еще до того, как успело полностью проявиться, как фитиль свечи, который не хотел загораться.

— Меня не было рядом, чтобы защитить ее от нее самой. Я не вмешалась, когда узнала, с кем она тусуется... — она сжала веки, не в силах закончить предложение. — Меня не было рядом, когда я узнала, какие последствия означало оставить ее на попечение моей матери. Я даже не знаю наверняка, чьего ребенка она ждала, — она стукнула себя кулаком в грудь, словно желая донести это до сознания, и выражение ее лица стало мрачным. — Это моя вина.

Ее страстная речь не потерпела бы споров с любым другим человеком, но я не был никаким другим человеком.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — я увильнул, мой рот скривился.

Ее озадаченный взгляд пробежался по мне, губы сжались от напряжения, и я ринулся вперед.

— Ты думаешь, твоя мать винит себя?

У нее вырвался смешок, за которым последовало еще одно покачивание головой.

— Для этого моей матери потребовалось бы иметь совесть.

— Так почему же это твоя ответственность?

— Ты не понимаешь, — фыркнула она, отдергивая от меня руку.

Я держался, отказываясь отпускать ее. Безумное замешательство отразилось на ее лице, она сосредоточилась на том месте, где я держал ее маленькую ручку в своей.

Она не собиралась наказывать себя при мне за то, чего не делала, за то, что не могла контролировать.

Это был еще один урок, который ей предстояло усвоить.

— Я прекрасно понимаю. Ты берешь на себя ответственность за воспитание своей младшей сестры, когда ты сама была ребенком. Ты наказываешь себя за то, что с ней случилось, хотя ты не могла этого предотвратить, если только сейчас не хочешь признаться, что подрабатывала ясновидящей и взяла в ту ночь отгул.

— Тебе не нужно быть...

— Снисходительным? Самодовольным придурком? Мудаком? Да, нужно, потому что иначе ты не будешь слушать. Ты сидишь здесь, злишься и самокритикуешь то, что было полностью вне твоего контроля. То, чего ты никогда не смогла бы предотвратить

Она побледнела при этих словах, ее голова откинулась назад, ноздри раздулись, говоря мне, что я задел струну, которая отозвалась в ней.

— Да, конечно, хорошо — давай предположим, что ты была бы больше вовлечена в наблюдение за жизнью своей сестры, возможно, ты отложила бы колледж на год... Но ты знаешь, как это выглядело бы в долгосрочной перспективе, Хемингуэй? Вы, ребята, чертовски возненавидели бы друг друга, потому что вложили столько энергии в попытки спасти ее от нее самой.

Я увидел изменение в ее равновесии, почувствовал, что мои заявления заставили задуматься над тем, где всегда цвело чувство вины. Нестабильность, которая присутствовала ранее, ускользнула в пустоту ночи, рассеиваясь темными вихрями вокруг нее, пока не осталось ничего. В ее настроении появился румянец спокойствия, ее глаза вернулись к своему медовому цвету, по мере того как она переваривала то, что я сказал. Ее язычок высунулся, чтобы очертить нижнюю губу, когда она готовила свой следующий вопрос.

— Ты знаешь это по собственному опыту? — пробормотала она, глядя на меня покрасневшими глазами из-под длинных ресниц.

Я больше никогда не хотел видеть ее плачущей. Я знал, что эта просьба нереалистична, в лучшем случае это было заявление о намерениях, но что-то подсказывало мне, что большую часть своей жизни она провела в слезах, и в лучшем случае… Я никогда не хотел быть причиной того, что она пролила бы еще одну слезу.

— Я уже говорил тебе, — мой большой палец провел по тонким линиям на ее поднятой ладони. — У меня три сестры, — я искоса улыбнулся ей, вздернув подбородок. — Тебе лучше начать есть эту вафлю. Ронда выглядит так, словно она на порядок выше от нервного срыва.

Это не было частью плана. Я пришла сюда с намерением вести себя как можно более нормально, но потом я подслушала, как посетитель за столиком разговаривал с кем-то по телефону о своих планах на День Благодарения с набитым ртом, и я просто... я изо всех сил старалась держать себя в руках. Я чувствовала, как с каждой прошедшей минутой мое тело наполнялось сдержанной нерешительностью. Я надеялась, что, выпив кофе, вечер закончился бы раньше.

Однако Шон не отпускать все это.

Я упивалась своим желанием быть к нему как можно ближе физически, бедро к бедру, плоть к плоти. И все же одновременно меня охватил страх, который побуждал подчиниться его приказам и держаться от него как можно дальше, насколько позволяли наши почтовые индексы.

Я подумала, что мне сошло бы с рук, если я прижалась бы к банкетке, пока ему не надоели бы мои выходки и молчаливая рутина.

Он прочитал меня как книгу, и я удивила саму себя, захотев поговорить об этом. О Кеше. Об отце. О Холли Джейн. О ее беременности.

Я следила за выражением его лица, пока рассказывала ему свою историю за вафлей, к которой некоторое время не притрагивалась. Я затаила дыхание, ожидая момента, когда что-то, наконец, осознало бы в нем, что я не стоила таких усилий. Что продолжать это со мной было бы грандиозной ошибкой. Что риск был слишком велик и выгоды было недостаточно.

Но он просто держал меня за руку, как будто у него и в мыслях не было отпускать меня, и от этого мне стало немного легче разрушать свои стены. Один за другим мои внутренние каменщики убирали еще один слой, превращая его в крошащуюся кучу у моих ног, открывая ему все больше меня, так что я чувствовала себя достаточно уязвимой, чтобы захотеть сложить руки на груди и защитить свое обнаженное сердце.

Потому что рядом с Шоном все становилось проще, и если бы я позволила себе...

Я могла упасть.

— Слишком много сиропа, — усмехнулся Шон, вторгаясь в мои размышления.

Его взгляд был прикован к дозатору в моей руке и к сиропу, который свободно стекал с наклоненного конца.

— В отношении продуктов для завтрака нет никаких правил.

— Ты теперь эксперт? — он фыркнул, качая головой. — У тебя будут болеть зубы.

— Хорошо, — прощебетала я, ставя дозатор на стол и берясь за вилку. — На этот раз я заставлю своего дантиста работать за его зарплату.

Мы перешли к постоянному разговору после того, как вскоре после того, как положили вафли, появилась Ронда с блинчиками и французскими тостами, жилка у нее на лбу напряглась, как будто она ждала наиболее подходящего момента, чтобы снова появиться за нашим столом. Я почувствовала, как тень сомнения нависла надо мной, беспокойство покусывало меня за пятки из-за того, что я сказала слишком много, вызвалась преждевременно и предоставила ему информацию, выходящую за рамки первого свидания.

О, кого, черт возьми, я обманывала? Его язык был на глубине трех дюймов в моем влагалище меньше сорока восьми часов назад. Вероятно, мы прошли точку невозврата. Правила, касающиеся первого свидания, на нас не распространялись.

Мы никогда не вписывались в общепринятые рамки норм.

Тем не менее, это был уже второй раз, когда я набрасывалась на него в общественном месте. По крайней мере, на этот раз я была трезвой; первый раз это произошло только что по просьбе Сэмюэля Адамса и Джека Дэниэлса.

— Итак, — начала я, отрезая краешек французского тоста, решив, что это действительно лучший из трех вариантов, которые сейчас были на столе... Не то чтобы я когда-нибудь призналась ему в этом. — Теперь, когда ты узнал историю моей жизни, давай послушаем твою.

Выражение лица Шона стало серьезным, когда он принялся водить вилкой над французским тостом, который я намазала.

— Это была не история твоей жизни, Хемингуэй. Это было всего лишь несколько глав.

Выражение моего лица смягчилось, его глаза впились в мои, как будто переписывая синапсы и схемы ответов в моем мозгу. Я не чувствовала себя подавленной его сосредоточенностью. Возможно, во всяком случае, я хотела раскрыть ему те части себя, которые никому раньше не показывала.

Это чувство должно было выбить меня из колеи, но чем дольше я сидела там, ожидая, когда эта пропасть расколола бы устойчивую почву, на которой я стояла, тем очевиднее становилось, что земля не прогорала, превратившись в трещины.

Что я смогла бы оставаться в вертикальном положении и невредимой.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он, переставляя тарелки на столе, объединяя их, когда мог, как раз в тот момент, когда Ронда вернулась, чтобы поставить на сковороду гору домашней картошки фри, жареных перцев и лука и яйцо-пашот.

Она поставила его рядом с миской гранолы, йогуртом и свежими фруктами, которые принесла несколько минут назад, и, уходя, забрала с собой чистые тарелки.

— Все.

— Смелое заявление, Хемингуэй, — его смех смягчил уголки моего глупого сердца от той остаточной тревоги, которая все еще оставалась там. — Ты дала мне версию своей главы из заметок и хочешь узнать историю моей жизни?

— Я обозреватель, — сказала я, бросив на него небрежный взгляд. — Это в моей натуре.

— Держу пари, ты используешь эту фразу в отношении всех парней, — он фыркнул.

— Нет, только с теми, которые мне нравятся.

— Значит, ты признаешь это, — его губы растянулись в кривой усмешке, в глазах зажегся чувственный огонек. — Я тебе нравлюсь.

То покалывание, которое я испытала ранее в его джипе, вернулось, поселившись у меня между ног, мое естество напряглось.

— Я ссылаюсь на определение, — прохрипела я, даже не убеждая себя, что верила в собственную чушь.

Вчера я уже призналась, что он мне нравился под медленным, дразнящим натиском его пальцев и рта — я не собиралась доставлять ему удовольствие услышать это снова.

— Я мог бы заставить тебя заговорить, — взгляд Шона упал на то место, где я загибала уголки салфетки, словно в нервном тике. — И дать тебе еще какое-нибудь занятие для твоих рук.

Почему он должен был быть таким привлекательным? Почему каждый его взгляд казался таким чувственным? Я скомкала салфетку и положила ее рядом со своей тарелкой. Мое горло с трудом проглотило комок, застрявший в трахее. Я резко тряхнула головой, избавляясь от непристойных мыслей, которыми он наполнил мою голову.

— Ты уклоняешься, — указала я, прищурившись.

— Это работает?

— Ни в коем случае.

Мне не понравилась уверенность, которую он излучал, когда его руки были скрещены на груди, а в раскосых глазах светился интерес, который привел в действие все системы сигнализации в моем мозгу, сообщив мне, что я приближалась к полномасштабной ядерной войне.

— Значит, если бы я прямо сейчас последовал за тобой в дамскую комнату и запустил руки тебе в трусики, ты бы не была мокрой из-за меня?

Слишком поздно. Атомная станция, которая была моим сердцем, была в полном упадке, как и моя пульсирующая киска, до такой степени, что у меня возникло искушение сбегать в дамскую комнату просто ради острых ощущений от всего этого.

— Прекрати! — мой голос дрожал, дыхание сбилось. — Отвечай на мой вопрос.

— Ты бы предпочла это? — серьезно спросил он, высунув язык, чтобы провести по нижней губе, его взгляд был темным и непреклонным, когда он оценивал меня.

Кивни головой, Ракель.

К моему удивлению, я изобразила нечто, что, должно быть, было подобием кивка, едва осознавая, что мое тело осело в кабинке.

Будь он проклят.

Он сокрушенно вздохнул.

— Моя семья эмигрировала сюда, когда мне было восемь. Я второй ребенок из четырех, но единственный сын.

— Четыре? — я была невозмутима.

Я знала, что он почти полдюжины раз упоминал, что у него есть три сестры, но какая-то часть меня думала, что это была обычная шутка, а не реальность. Моя мать покончила бы с собой.

— Твои родители были заняты.

Он откусил кусочек бекона.

— Моя большая жирная португальская семья.

— Почему они решили приехать в Штаты?

Шон отправил в рот кусочек бекона, переложив его на тарелку с мюсли и йогуртом, которую разбирал.

— Я думаю, они надеялись, что жизнь здесь будет проще, и в некотором смысле так и было, — сказал он, прокладывая дорожку в середине миски с йогуртом, обнажая четкую белую линию. — Но все также было тяжело, и то, что я тогда ни капельки не говорил по-английски, не помогло.

Я могла представить себе кое-что из того, что он описал. Моя семья боролась, и, если не считать сильного ирландского акцента отца, трудности моей семьи никогда не были связаны с языковым барьером. Я не могла себе представить, каково это было бы для человека, который не говорил по-английски.

— А чем занимаются твои сестры?

— Я должен быть честен, — сказал он со вздохом. — Я предпочел бы, чтобы все было наоборот.

— Конечно, ты бы там хотел. Никому не нравится чувствовать себя в центре внимания, но, — я махнула вилкой в его сторону, — сейчас это интервью провожу я.

Шон откинул голову назад, еще один смешок вырвался из его груди.

— Так вот что это такое?

— А ты разве не знал? Я заканчиваю свою работу.

— Твою работу, — повторил он, лаконично наклонив голову. — Я просто думал, что у меня свидание с красивой девушкой.

Это взволновало меня. Жар ударил мне в затылок, поднимаясь к щекам. Я не знала, что делать с таким вниманием, которое не ослабевало. Я ожидала, что к этому моменту интерес со стороны любого из нас хоть немного ослаб бы, но он полностью обволок меня. Я хотела знать о нем все, узнать, что двигало им, выгравировать каждую деталь на гладком камне.

— Почему у меня такое впечатление, что ты мало этого слышала? — спросил он, потянувшись за кружкой и приподняв ее, чтобы отпить кофе.

— Что?

— Что ты прекрасна.

Я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Я действительно чувствовала себя красивой под его пристальным взглядом, от которого замирало мое сердце, сидя напротив него в этой незабываемой закусочной, в которую я ни разу не заходила за все годы работы в Итоне.

— Думаю, на самом деле я никогда этого не слышала, — сказала я, слегка пожав плечами. — Кэш, возможно, говорил это здесь и там, но подозреваю, что это было сделано для того, чтобы избежать неприятностей.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но я протянула руку, заставляя его замолчать.

— Ты уклоняешься. Ты получил больше, чем главу в моей жизни, и теперь я хочу кое-что от тебя.

Шон нахмурился так быстро, что я подумала, может быть, мне показалось, пока его внимание не сосредоточилось на моих губах.

— Я бы предпочел уклониться другими способами.

Я приподняла бровь в его сторону.

— Следовало подумать об этом, прежде чем заказывать все меню на завтрак.

— Думаешь, уже слишком поздно отменять?

— Я почти уверена, что кто-то выбежал за яйцами, чтобы выполнить этот заказ, так что да.

— Черт возьми, — проворчал он. — Хорошо, хорошо. Я готов, ваша честь.

Я закатила глаза. Он не был под судом, и я была откровенна с ним — так чего же он избегал? Для человека, который был так увлечен разговорами о чувствах и раздвигал все границы, он замкнулся в себе крепче пояса целомудрия теперь, когда оказался на той стороне, где задавали вопросы.

— О чем ты избегаешь мне говорить?

— Ни о чем, — он был настойчив.

Мои глаза сузились, когда я посмотрела на него.

— Я тоже представлял немного иначе все, когда мы встретились в первый раз, напомню тебе.

Он не ошибался, но я предполагала, что он будет немного более открытым теперь, когда… Я была с ним чрезмерно откровенна. Буквально накануне я не думала, что мои ноги могли раздвинуться еще больше, а не так давно у меня был тяжелый случай словесного поноса.

— Продолжай, — уговаривал он. — Задавай свои вопросы.

— Я встречалась с Триной, но как зовут других твоих сестер?

— Мария и Оливия.

— Чем они все занимаются? — спросила я.

— Моя старшая сестра Мария — юрист.

От меня не ускользнуло, как угрюмо он произнес ее имя, и я удивилась почему.

— Ливи хочет стать следующей Эммой Уотсон, а Трина живет в моей гостевой спальне и помогает мне со случайными заработками.

— Я и не подозревала, что Трина жила с тобой.

Это заставило меня вспомнить все те случаи, когда я фантазировала о том, как мы с Холли Джейн будем жить вместе сами по себе. Я почувствовала, как у меня защемило сердце.

Шон выглядел смущенным, перекладывая домашнюю картошку фри по одной из тарелок.

— Да, — его брови сурово сошлись на угрюмом лице.

— Да, — повторила я. — Я думаю, это здорово, что вы, ребята, живете вместе.

Он фыркнул.

— Что?

— Ничего, — он покачал головой. — Следующий вопрос.

Мне не понравилась мрачная маска неодобрения, которую он нацепил. Ему действительно было неловко от всего этого?

Потянувшись за кружкой, я обдумала свой следующий вопрос, прежде чем задать его.

— Почему ты на самом деле унаследовал бизнес своего отца?

Челюсть Шона задергалась из стороны в сторону. Время зашло в тупик, секунды растянулись до целой минуты, прежде чем он коротко произнес:

— Пас.

— Ты не можешь увернуться от ответа! — воскликнула я, не в силах сдержать свое недоверие. — Ты что, издеваешься?

Его сердитый взгляд был неумолим.

— Я не хочу отвечать. Я пас.

— Отвечай на вопрос, или я ухожу отсюда.

Это был мелочный шаг с моей стороны, но этим вечером я была не чем иным, как недвусмысленно открытой книгой, и, черт возьми, он собирался сделать то же самое. С самого начала он был причиной, по которой мы оба оказались здесь. Я не играла с ним в эту игру, в которой он стал выборочно пренебрегать мной — только не после того, как я только что поделилась с ним своими демонами.

— Ты издеваешься надо мной? — эхом отозвался он, его потемневшие глаза вызывали меня.

Не говоря ни слова, я схватила куртку, лежавшую рядом со мной, и соскользнула с банкетки.

— Ракель, — позвал он, когда я направилась к двери.

Я услышала, как он разразился потоком проклятий, когда в дверь позвонили, и холодный воздух ударил в меня, мои соски напряглись под чашечками лифчика, пока я влезала в свою кожаную куртку.

Дверной звонок возвестил о его приближении. Его тяжелые шаги раздавались позади меня, он приближался все ближе и ближе, пока его рука не схватила меня за локоть, разворачивая лицом к себе. Все его шесть футов и два дюйма хмуро смотрели на меня, как будто он не мог поверить, что у меня хватило наглости встать и уйти.

— Ты что, только что ушла от меня?

Я перевела взгляд на дерево напротив нас, затем снова на закусочную, прежде чем мой взгляд снова упал на его лицо и челюсть, которая тикала от раздражения.

— Да, похоже на то, — едко сказала я.

— Почему? — выражение его лица говорило о том, что он взволнован, но глаза кричали об отказе.

Это смягчило мою холодность всего на один-два градуса.

Мой позвоночник вытянулся, и я ответила:

— Потому что это несправедливо, что я откровенна, а ты утаиваешь от меня информацию, потому что она явно причиняет тебе дискомфорт. Ты думаешь, мне было легко?

Веки его глаз дрогнули, переваривая то, что я бросила в него. Его взгляд сосредоточился на мне, губы сжались, как будто он пытался задушить то, что назревало у него внутри.

— Мне нужно время.

— Что значит "тебе нужно время?

Насколько я поняла, его время истекло, когда он пришел на мое рабочее место в поисках меня. Ему следовало подумать об этом до того, как он толкнул меня в баре. До того, как он преследовал меня в тот день, когда я его встретила. До того, как он меня поцеловал.

Я расправила плечи, пристально глядя на него.

— Я только что сказала тебе, что сегодня годовщина смерти моей сестры, а мой отец был застрелен. Не говори мне о том, что тебе нужно время.

Выражение его лица стало страдальческим, хватка на сгибе моего локтя ослабла. Он промолчал. Я не была уверена, был ли более глубокий смысл в потере его прикосновения, но в данный момент это не имело для меня значения.

Мое тело перестало дрожать от холодного порыва ветра, который откинул волосы с моего лица.

— Ты был неумолим с тех пор, как я встретила тебя. Ты едва дал мне время что-нибудь обдумать, прежде чем вернулся за добавкой.

— Черт, — ощетинился он, потирая лицо, его рука задержалась, чтобы почесать щетину на подбородке. — Я знал, что действую слишком решительно.

— Дело не в этом, Шон, — я вздохнула, обхватив себя руками. — Я просто прошу тебя ответить взаимностью. Это компромисс.

С каждой проходящей секундой тишины я думала о том, что это действительно могло быть наше последнее свидание.

Я не предполагала, что мы оказались бы именно здесь — не то чтобы у меня когда-либо были какие-либо признаки того, что мы вообще когда-нибудь оказались бы в этой точке.

Мой первоначальный план состоял в том, чтобы избегать его любой ценой, но он появлялся при любой возможности, какую только мог найти. И я хотела, чтобы он был там, без всякой причины, я хотела его внимания. Я купалась в тепле его присутствия, я была очарована его смехом, его запахом, его прикосновениями.

Он мне нравился.

Он мне действительно нравился.

Я бы первая признала, что вначале была сдержанной, но я только что преодолела монументальные эмоциональные препятствия, которые казались почти непреодолимыми, это было равносильно тому, чтобы выложить ему все, что осталось от моей истерзанной души.

Но не похоже было, что он смог бы сделать то же самое, а я уже не могла компрометировать себя ради людей, которые не могли ответить взаимностью, несмотря на то, что он перевернул все, что я когда-либо знала, с ног на голову.

Шон посмотрел на чернильное небо над нами, клубы горячего воздуха вылетали изо рта короткими плотными облачками, которые испарялись в атмосфере.

— Можем мы хотя бы вернуться? — раздраженно спросил он, покачиваясь на каблуках своих ботинок и засунув руки в карманы. — Мои яйца превратятся в кубики льда, если мы останемся здесь.

Я сжала губы, чтобы подавить смех, который подступил к горлу, и проглотила его обратно. Я не верила, что он снова не отказался бы, если я бы уступила ему хоть на дюйм, и что-то подсказывало мне, что он воспринял бы этот смех как согласие, но я имела в виду каждое сказанное мной слово.

— Ты расскажешь мне о своем отце, если я это сделаю?

— Я расскажу тебе все, что ты, блядь, захочешь знать, только тащи свою задницу обратно.

Я обдумывала приказ на минуту дольше, чем ему хотелось бы. Присутствие Шона заполнило мое пространство, когда он шагнул ко мне, положив руки на кирпичную стену по обе стороны от моей головы. Наши лица были всего в дюйме друг от друга, кончик его носа похолодел, когда он коснулся моего собственного.

— Ты можешь вернуться туда по своей собственной воле, или я могу перекинуть тебя через плечо, — сказал он. — Выбор за тобой, но в любом случае, вечер еще не закончен, и ты не уйдешь, пока не поможешь мне съесть по крайней мере двадцать процентов того, что сейчас на нашем столе.

Я подумывала испытать его терпение просто ради любопытства — науки, если хотите. Но я чувствовала, как глаза Ронды прожигали дыру в оконном стекле, как она с приоткрытым ртом наблюдала за разворачивающейся сценой.

В помещении.

Я знал, что вопрос Ракель не заслуживал такой реакции с моей стороны, но был в шоке от того, что несколько дней назад моя сестра приставала ко мне по поводу моего выбора за последние десять лет, и мне было не совсем интересно возвращаться к этой теме.

Ракель буквально размахивала своим постоянным присутствием в моей жизни, как морковкой перед моим носом, и каким бы упрямым я ни был, я знал, когда, черт возьми, нужно уйти, чтобы не получить по заднице.

Это была единственная причина, по которой она сидела напротив меня, глядя на меня поверх накрашенных ресниц и выглядя совершенно невозмутимой. Ронда долила нам кофе, и я выиграл себе больше времени, осушив чашку, обжигая при этом язык.

Чертовски аппетитно.

Ракель вздохнула, взглянув на настенные часы над кассовым аппаратом.

— В идеале я хотела бы вернуться в Бостон до полуночи.

— Спасибо за ободряющую речь, Хемингуэй.

Я уставился на нее, а она просто, блядь, моргнула, как будто я зря тратил ее время. Я вернулся по своим следам, задаваясь вопросом, как я оказался в таком затруднительном положении, когда теперь я обязан этой женщине историей своей жизни. Это была даже не плохая история жизни. Моя жизнь, вероятно, выглядела как поездка в Диснейленд по сравнению с ее жизнью. Мои родители были счастливы в браке два десятилетия. Они любили друг друга вплоть до того дня, когда умер мой отец. У меня были три сестры, которые были блестящими и талантливыми сами по себе — и жизнь дышала через каждую из них.

Мне не пришлось переживать ни одну из смертей моей сестры, и я эгоистично молил Бога, чтобы этого никогда не произошло. В отличие от Ракель, я не был бойцом.

Но я в какой-то степени сдался, когда умер мой отец. Я уступил невысказанному ожиданию и сделал то, что считал правильным.

Мне было просто тяжело признать, что Мария справилась, и я не только перестал жить, но и провел последние десять лет, полностью сосредоточившись на выживании.

— Я хотел... — это слово уже застряло у меня в горле.

Как будто крошечные песчинки заполнили мою гортань, делая почти невозможным говорить. Она наклонила голову, нахмурив брови над своими неземными глазами, которые горели как ад, прокладывая мне путь, как проводнику в темном лесу. Они были единственным светом в моей жизни на данный момент, и это было единственное, что помогло мне произнести эти слова.

— Стать шеф-поваром, — заключил я. Я провел языком по небу. — Это всегда было моим планом. Я любил готовить больше, чем что-либо другое. Еда поднимает людям настроение. Она излечивает любую болезнь, любую душевную боль. Еда сближает людей.

Мое сердце пустилось вскачь, пульс застучал в горле, когда я сосредоточился на замедлении дыхания. Это не было поводом для гипервентиляции, но, черт возьми, об этом было чертовски трудно говорить.

— Мои родители в целом поддерживали мои амбиции, и как только у них появились финансовые возможности, они сделали все возможное, чтобы воплотить в жизнь все наши надежды и мечты.

Я почувствовал, что съежился на своем месте, ненавидя то, каким жалким я, должно быть, выглядел. Бедный маленький Шон Таварес. Его родители делали все возможное, чтобы исполнить все его желания и прихоти.

По лицу Ракель ничего нельзя было прочесть, ее глаза были такими бесстрастными, что меня прошиб холодный пот от страха, что она осуждала меня.

Она оставалась спокойной, та краткость речи, о которой Пенелопа предупреждала меня несколько недель назад, наконец-то проявилась. Я сделал глубокий вдох через нос, отфильтровывая кислород через приоткрытые губы, чтобы замедлить бешено колотящееся сердце, прежде чем продолжил.

— Мой отец не хотел, чтобы я был таким, как он. Не хотел, чтобы я брал в свои руки бизнес, хотя в этом не было ничего плохого, просто это никогда не входило в его планы. Он мечтал о большем для нас.

Ракель смотрела на меня с пристальным вниманием. Она наклонилась вперед, поставив локоть на стол и подперев подбородок ладонью.

— Когда Мария поступила в Гарвард, это был самый счастливый день в его жизни. Я впервые увидел, как мой отец плачет. Он был немногословен, но в тот день он улюлюкал достаточно громко, чтобы его услышал весь город.

Я погряз в собственном дискомфорте, приближаясь к надвигающейся кульминации истории.

— Но на заднем плане происходило многое, о чем я не подозревал.

Ее глаза искали мои, как будто таким образом она могла выудить из меня скрытый ответ. Когда я не продолжил, она предложила мне:

— Например?

Я почесал подбородок, пытаясь собраться с мыслями.

— Дела с бизнесом шли не так хорошо, как мы думали, — сказал я, с трудом сглотнув. — Мы были к северу от полумиллиона долларов долга. Контракты, которые, как мы думали, заключал мой отец, не выполнялись, но он просто продолжал вести себя так, как будто все было в порядке. Он взял еще одну закладную на дом, чтобы оплатить обучение Марии в Гарварде, без ведома моей мамы. Я предполагаю, он думал, что это всего лишь вспышка, что все наладится и он сможет все вернуть.

Слова застряли у меня в горле, и мне потребовались все мои силы, чтобы выдавить их.

— Но потом он заболел.

Лицо Ракель посерело, суровость исчезла с углов ее лица, когда она выпрямилась на своем месте, исправляя позу.

— Он никогда не был честен с нами о том, что происходит. Я предполагаю, он думал, что ему станет лучше, понимаешь?

Смех, который покинул меня, был пустым, то чувство пустоты, которое наполняло меня снова и снова в течение многих лет, захлестывало.

— Он умер, и мы не имели ни малейшего представления о нашем финансовом положении, пока не пошли покупать ему гроб, а на счете ничего не было.

— Шон.

— Пожалуйста, не говори, что тебе жаль, — взмолился я хриплым голосом. — Ты последняя, кто должен мне сочувствовать. Тебе пришлось пережить гораздо худшее.

— Это субъективно, — спокойно сказала она, разрывая края салфетки, которую вытащила из диспенсера. — Нельзя сравнивать яблоки с апельсинами.

— Твой отец и твоя беременная сестра-подросток умерли. Вся твоя жизнь была полна разочарований и душевной боли. Моя жизнь была прекрасной, пока мне не исполнилось двадцать. Когда у тебя вообще была прекрасная жизнь?

Я не стеснялся говорить ей это прямо до того момента, как слова слетели с моих губ. Затаив дыхание, я наблюдал, как они приземлились в месте, которое, как я мог сказать, ранило ее, судя по потрясенному выражению ее лица.

Блядь, блядь, блядь.

Раскаяние сжало мои внутренности, когда Ракель на краткий миг повернула голову, ее дыхание вырывалось через приоткрытые губы, мимолетное опускание век едва не вырвало мое сердце из груди. Затем ее глаза снова открылись, и она снова обратила свое внимание в мою сторону.

— Тебе позволено скорбеть и печалиться о том, чего ты был лишен, независимо от обстоятельств, Шон, — она прочистила горло, прикусив верхнюю губу только для того, чтобы освободить ее. — Это не соревнование.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю, что это не так, — сказала она, грустно кивнув головой, — но я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен скрывать от меня эти вещи. Это правда, что до этого момента моя жизнь не была обычной, но, — она сделала паузу, — я бы хотела попробовать быть обычной с тобой, а это значит говорить обо всех неприятных моментах, которые заставляют нас чувствовать себя немного неловко.

Я ударился спиной о банкетку, мои глаза расширились, когда рука, подпиравшая ее подбородок, скользнула по столу, обходя гору недоеденной еды.

Правильно ли я ее расслышал? Мой взгляд переместился с ее глаз, искренность в которых ошеломляла, на кончики ее пальцев, которые касались моих. Десять минут назад она сбежала из этой закусочной, как будто я не стоил ни минуты ее времени.

Теперь она давала мне шанс, о котором я всегда ее просил.

Я проглотил комок в горле, проводя языком по губам в поисках влаги.

— Что это значит?

— Я не знаю. Я никогда раньше этого не делала, помнишь? — сказала она.

Что произошло между ней и Кэшем, что заставило ее опасаться встречаться годы спустя? Что он сделал, чтобы заставить ее почувствовать себя такой особенной тогда, что она была готова отдать ему так много себя? Она не показалась мне наивной, и все же каким-то образом она оказалась привязанной к нему, как будто он был раковым заболеванием, высасывающим из нее саму жизнь.

— Что делает среднестатистическая пара, когда они узнают друг друга получше?

— Значит, мы теперь пара?

Мне понравилось, как это прозвучало. Ее щеки стали цвета помидора, плечи поднялись к ушам, как будто она пыталась уйти в себя.

— Извини, это устаревший термин, не так ли?

Она была чертовски очаровательна прямо сейчас, когда заметно поерзала на своем стуле.

— Не-а, — сказал я, проводя большим пальцем по костяшкам ее пальцев, пока у меня внутри все переворачивалось. — Мне это нравится.

— Могу я спросить тебя еще кое о чем? — спросила она, опустив глаза на стол.

— Стреляй.

Худшее уже было позади; все остальное было хуже по сравнению с необходимостью заново пережить непреднамеренный обман моего отца. Она могла спрашивать меня о чем угодно.

— А ты... — она сделала паузу, явно не желая заканчивать предложение. — Ты когда-нибудь все же был поваром?

Думать об утрате этой мечты было адски больно. Должно быть, она уловила перемену в моем настроении, поскольку воспоминания каскадом нахлынули на меня. Я до сих пор помнил ощущение тяжести поварского ножа в своей руке, неистовую энергию, которая пробуждалась во мне, когда я был на кухне и творил. Я чувствовал волокна поварской куртки, прилипшие к моему телу, теплый пот, выступивший у меня на лбу, когда я работал в тандеме со своими одноклассниками, которые все боролись за ту же мечту, что и я.

Мечта, которой я никогда не увидел бы, осуществилась.

Моя челюсть закачалась из стороны в сторону.

— Нет.

Рот Ракель открылся, затем закрылся, как будто она собиралась что-то сказать, но потом передумала. Я был рад. Я не хотел этого слышать. Не сегодня. Мы были сыты по горло тяжелыми разговорами для одного дня. Сейчас мне хотелось чего-нибудь полегче. Я хотел, чтобы она была у меня на коленях, чтобы ее рот был на моем, а мои пальцы — в ее волосах. Я хотел, чтобы ее стоны звучали у меня в ушах, а мое имя было у нее на языке. Мне хотелось прижать ее к себе, почувствовать стук ее сердца, когда оно билось синхронно с моим.

Я мог бы потеряться в этой женщине. Я терял себя в этой женщине.

— Хочешь убраться отсюда?

— Пока нет.

Она ковырнула блинчик, отправляя кусочек в рот. Она опустила веки, удовлетворенно поджав губы, и издала стон, от которого мои яйца напряглись.

— Думаю, блинчики будут моими любимыми.

Я покачал головой, когда она поддразнила меня за то, что, как я предупреждал ее, что нарушал условия сделки.

Блинчики могли бы быть ее любимыми, потому что, к счастью для нас обоих, Ракель была моей.

Будь прокляты нарушители сделок.

Мне казалось, что мы побывали везде и в нигде одновременно. Выйдя из закусочной, мы забрались обратно в Wrangler и проехали несколько кругов вокруг Итона, проезжая по извилистым дорогам, которые вели в сонные кварталы, затем в небольшую промышленную часть города и обратно через исторический даунтаун-стрип.

— Какая твоя любимая песня? — спросил меня Шон, украдкой взглянув в мою сторону, пока вез нас к следующему пункту назначения.

Дорога перед нами была темной и извилистой, когда он следовал ее изгибам, луна освещала наш путь. Я растянулась на пассажирском сиденье, размышляя, пока мой разум прокручивал дискографию, которая жила в моей голове. Мы приступили к игре из двадцати одного вопроса, хотя к настоящему моменту уже далеко продвинулись на территорию из пятидесяти с лишним.

— Новые или старые?

— Не имеет значения.

— Ну, это сложно, — сказала я со смехом.

— Ладно, — он побарабанил пальцами по рулю. — Какую песню ты можешь слушать снова и снова, и тебя от нее не тошнит?

Я обдумывала этот вопрос еще минуту, прежде чем, наконец, остановилась на песне.

— 'You are the Moon' группы The Hush Sound.

— Никогда о таком не слышал. Что тебе в ней нравится?

Грустная улыбка тронула мои губы.

— Когда мы с Холли были детьми, в моменты беспокойства я обычно советовала ей поискать луну. На долю секунды мы терялись под ее чарами. Твои проблемы внезапно кажутся незначительными по сравнению с чем-то таким большим. Ее существование затмевает все остальное.

— Сказано как истинный писатель.

Он быстро улыбнулся мне.

Я проглотила комок в горле, мое сердце забилось быстрее. Мне казалось, что он раздевал меня взглядом и раскрывал мои сокровенные мысли. Мне удалось слегка пожать плечами ради того, чтобы что-то сделать, оставаясь при этом пугающе неразборчивой под его пристальным взглядом.

— Тогда я должен ее послушать.

Словно почувствовав перемену в моем настроении, Шон потянулся к моей руке через консоль и нежно сжал ее.

— Где ты побывала? — спросил он затем, машина замедлила ход, когда он повернул налево, на улицу, куда я никогда раньше не заходила.

— Нигде. Я никогда не покидал Массачусетс.

— Никогда? — его бровь приподнялась на дюйм.

— Я имею в виду, я однажды видела границу Нью-Гэмпшира. Это считается? — я фыркнула.

Он бросил на меня притворно жалостливый взгляд, прежде чем разразиться смехом.

— Какая твоя любимая песня? — спросила я, меняя направление разговора и возобновляя игру.

— Полегче, — сказал Шон, расплываясь в радостной улыбке, которая удивила меня. — Поплачь, сестренка.

Я заинтересованно наморщила нос.

— Это песня из The Lost Boys, верно?

— Лучший фильм в истории, — провозгласил он с решительным кивком головы, и с его губ сорвался еще один смешок, который выпустил стрелы из лука Купидона прямо в мое сердце.

Я не была уверена, ненавидела я или презирала то, как мои внутренности переворачивались, словно внутренности калейдоскопа, каждый раз, когда его смех наполнял джип или он смотрел на меня так, как сейчас. Как будто время зашло в тупик, и ничто другое не имело значения в те моменты, кроме него и меня. На этот раз его взгляд, устремленный на меня, был преднамеренным, как будто все, о чем я думала, было сказано вслух. Я прочистила горло, прерывая зрительный контакт, чтобы снова выглянуть в окно, чтобы, наконец, понять, куда мы направлялись.

Здесь нельзя было найти никакой формы для печенья. Величественные дома века предстали перед моим боковым зрением, когда мы въехали в ту часть Итона, в которой я никогда раньше не была, но о которой знала. Дома с хорошим остеклением здесь были построены из богатого красного кирпича с шиферными остроконечными крышами и верандами, выступающими из каркаса дома.

— Ты привез меня в парк Наследия?

Он был в нескольких кварталах к северу от нового дома Пенелопы и Дуги. Люди здесь были сшиты из того же шелка тутового цвета, что и Каллиморы: состоятельные осы со шкафом, полным рубашек поло, и с гарнитурой, которая делала все то извращенное дерьмо, которое не нравилось их супругам.

Включая мэра Мерфи.

— Да. Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Шон.

Он остановил Wrangler на кольцевой подъездной дорожке к затемненному дому, который выделялся, как больной палец, среди нетронутой коллекции впечатляющих в остальном домов. Полуразрушенное здание первого периода англо-американского колониализма не только выглядело совершенно неуместно среди роскоши — оно было просто чертовски уродливым. И я не говорила о гадком утенке, превратившемся в принцессу-лебедь, я говорила о том, что у тебя ни единого шанса, если ты не нанесешь сокрушительный удар по этой штуке и не начнешь все сначала.

— Где мы? — спросила я с беспокойством, когда джип остановился на кольцевой подъездной дорожке.

— Подойди и узнай.

Шон одарил меня зубастой улыбкой, от которой в любое другое время у меня бы растаяли трусики. Прямо сейчас, перед тем, что находилось на одном уровне с улицей Вязов, 1428, я не была уверена, что моя смерть не будет неминуемой.

— Ты хочешь, чтобы я вошла туда?

Я колебалась, с трудом сглотнув. Я наклонилась вперед на своем сиденье, ремень безопасности протестующе заскрипел, пока я вглядывалась в зловещий, затемненный дом.

Он не мог говорить серьезно.

— Ты боишься? — он усмехнулся.

Я резко повернула голову в его сторону, мое лицо исказилось от недоумения. Напугана? Разве он не видел Кошмара на улице Вязов? Такие люди, как мы, умирали в таких домах, как эти. Этот дурацкий детский стишок зазвучал у меня в голове, как литания, от которой у меня встали дыбом волосы и разум насторожился.

Шон протянул руку и взял меня за подбородок, грубые подушечки его пальцев вызвали у меня мурашки по коже и успокоили нервы, убив пародируемую песню в моем мозгу.

Этот пьянящий жар снова обрушился на меня. Я выпустила дыхание, которое задерживала, тепло моего возбуждения разлилось по коже и заставило все мое тело гудеть так, что я жаждала, чтобы он прикоснулся ко мне. Словно прочитав мои мысли, он расстегнул ремень безопасности и склонился над центральной консолью, его большой палец нащупал кнопку выброса на моем ремне.

— Хемингуэй, Хемингуэй, Хемингуэй, — его голос стал напряженным, он потянулся вперед, чтобы усадить меня к себе на колени.

В этот момент была двойственность. Мой страх перед домом и перед ним. Они оба казались мне внушительными фигурами, которые привлекали все мое внимание огромностью своего присутствия. И там, где они оба поглощали мои мысли, они были несомненной причиной ровного биения моего сердца, которое билось так, как никогда раньше. Страх перед тем, что могло быть потеряно, в сочетании с первым ощущением реальной жизни был подобен лакомству, которое было одновременно пикантным и сладким.

Я прикусила губу, когда его руки легли на мои бедра, пальцы сомкнулись на петлях моего ремня, чтобы притянуть меня ближе, и мое тело с готовностью подчинилось. Его темные глаза были плутоватыми, когда они оценивали меня, его кривая улыбка сменилась чем-то хитрым.

— Я слышу биение твоего сердца, — пробормотал он, ослабляя хватку на петле моего ремня, чтобы положить ладонь на учащенное биение моего сердца. — Чего ты боишься?

Умирать и упускать еще больше таких моментов, как этот.

Мои брови поползли вверх, когда это невысказанное осознание овладело мной, заполняя поры и пустые щели моего разума. До этого момента я провела десять лет, не заботясь о том, когда пришло бы мое время и пришло ли вообще, напиваясь до бесчувствия, не беспокоясь о последствиях, куря до тех пор, пока клубы дыма не заполнили мою квартиру или салон моей машины. Потакать тому, что было плохо для меня. Лишать себя того, что было хорошо.

Прямо до него.

Он перевернул весь мой мир с ног на голову, уничтожил все, что я когда-либо знала, и в то же время напомнил мне, что даже после смерти мир продолжал вращаться.

Я хотела увидеть, что приготовила для меня жизнь. Я хотела увидеть, что будет дальше. Я хотела почувствовать это.

С ним.

Я наблюдала, как игривое выражение исчезло с его лица, выражение его лица стало мрачным, когда он выпрямился на своем сиденье.

— Эй, чт...

Я прервала его, наклонившись к его губам, погружая свое вновь обретенное осознание в интенсивность этого поцелуя. Теперь дом не был таким страшным. Бремя моих забот спало с моих плеч, когда его тело расслабилось под моим поцелуем. Пальцы Шона запутались в моих волосах, сжимая основание шеи, чтобы удержать меня неподвижно, его зубы задели мою нижнюю губу, требуя доступа, который я с готовностью ему предоставила. Его язык кружил вокруг моего, ощущая сладкие нотки кленового сиропа и кофе, которые вызвали у меня стон.

Он прервал наш поцелуй, его дыхание стало тяжелым и быстрым.

— Ты издаешь самые сексуальные звуки.

Шон откинулся на спинку сиденья, его полуприкрытые глаза скользили по мне, как будто он не мог поверить так же, как и я, что я здесь, с ним, у него на коленях, припаркованная перед домом, который выглядел так, будто ему самое место на съемочной площадке фильма ужасов.

Мои бедра двигались у него на коленях, мое естество терлось о него самым дразнящим образом, что вызвало у него стон одобрения. Я двигалась по нему томными восьмеричными движениями, от трения о мой клитор каждый волосок на моем теле встал дыбом. Я чувствовала биение своего сердца в кончиках пальцев, когда они погрузились в изгиб его крепких плеч, мое тело поворачивалось на нем, когда нарастающее удовольствие вызвало пульсацию в киске, из-за которой было трудно думать.

Я хотела его, и меня не волновали последствия.

Я встретилась с ним взглядом, утопая в обжигающем жаре его пьяного взгляда, наблюдая, как кончик его языка скользнул по маленькой засохшей трещинке на губе, его массивные руки оставили мои волосы и опустились на мои покачивающиеся бедра, удерживая меня неподвижно.

— Ты собираешься трахнуть меня или как? — спросила я с ухмылкой.

Краска исчезла с его лица на долю секунды. Без предупреждения водительское сиденье отъехало назад настолько, насколько это было возможно. Он перекатил нас, пока моя спина не оказалась прижатой к сиденью, его вес придавил меня. Колено Шона раздвинуло мои бедра, когда его тело прижалось ко мне.

Давление его эрекции на мое лоно заставляло меня извиваться под ним, отчаянно желая большего. Я никогда не была таким нуждающейся, такой голодной.

— Это «да»? — прохрипела я.

— Нет, — выдавил он, прижимаясь ко мне. — Я не стану.

Неприятие и разочарование прошлись по моей коже, отстранение отразилось на моем лице. Со мной было легко. Я была здесь, чтобы забрать его, и все же он не стал этого делать.

— Почему нет? — спросила я.

Он встретился со мной взглядом, выражение его лица представляло собой захватывающее сочетание муки и эротизма.

— Потому что ты заслуживаешь лучшего, чем трахаться в туалете бара, на столе или в моей машине.

— Это не то, что говорит твой член, — усмехнулась я, обхватывая ногами его талию, соединяя наши пахи.

— Конечно, нет.

Его дыхание было прерывистым, как будто он на мгновение обдумывал предложение. Сквозь стиснутые зубы он добавил:

— Но я выбираю думать правильной головой. Позволь мне поступить с тобой правильно, Ракель.

У меня внутри все сжалось, когда его слова пронеслись надо мной. Я не знала, что это значило.

— Перестань слишком много думать об этом и доверься мне, — прошептал он, его губы нависли над моими. — Ты должна доверять мне.

Я выдохнула, задерживаемое дыхание, и подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Я могла бы, но ты не трахаешь меня.

Мои щеки горели, жар доходил до кончиков ушей, когда я увяла под его взглядом и моим собственным смущением.

— Поэтому, хотя я доверяю тебе, я не могу не думать, что ты не хочешь меня.

— Я буду трахать тебя, — он схватил меня за руку, его большой палец нащупал пульс на моей ладони и сжал его. — И я действительно хочу тебя.

Он прижал к себе другую мою руку, и, повинуясь инстинкту, я обхватила утолщенный контур его эрекции. Он проворчал проклятие, которое вырвалось у него из горла, его глаза горели, челюсть была твердой.

— Я хочу тебя настолько сильно, что готов наплевать на все, лишь бы все было правильно, так, как ты заслуживаешь, — сказал он. — Ты понимаешь?

Я никогда не была женщиной, с которой все было правильно с самого начала, так что эта концепция была для меня столь же чуждой, сколь и новой. Хотела я того или нет, но мне удалось кивнуть, что показалось слабым. Его улыбка была мимолетной, причудливой, которая исчезла, когда он снова прижался своими губами к моим. Я приняла поцелуй, разразившись смехом, когда он оторвался от моего рта и покрыл поцелуями остальную часть моего лица, пока я не захихикала, задыхаясь.

Я, захихикала.

— Ладно, ладно. Прекрати, — запротестовала я.

— Нет, пока ты не скажешь, что понимаешь.

Он прикусил мою кожу.

— Я понимаю! — воскликнула я.

Я взвизгнула, давясь от смеха, отчаянно поворачивая голову, в то время как он оставлял дорожку из поцелуев на моем подбородке, его жесткая борода щекотала мою кожу, заставляя мое тело пылать.

— Не уверен, что ты понимаешь.

Было невозможно смириться с тем, что это был тот же самый человек, который несколько недель назад вел себя так, словно даже не хотел попадаться мне на глаза, пока я допытывалась у него ответов на вопросы, которые он обходил стороной, маскируясь под загадку. Только когда он прижал меня к себе в ответ, я почувствовала, что ослабила хватку за то, что всегда было мне близко и дорого: контроль.

Шон заставил меня захотеть ослабить хватку, которую я всегда крепко сжимала в кулаках. Я использовала это как щит, выставляла напоказ. Контроль — это все, что у меня осталось после всего, что произошло.

Я не могла контролировать людей, как и то, что происходило.

Но я могла контролировать себя, и это всегда было похоже на небольшую передышку в некотором роде.

Теперь этот контроль казался мне обузой, которой я больше не хотела. Я задыхалась от сдержанности; поводья, которые я когда-то лелеяла и почитала, стали подобны кандалам на моих запястьях и шее, которые угрожали лишить меня жизни, о которой я даже не подозревала, что хотела до этой самой ночи.

Шон заставил меня снова чувствовать. После многих лет, когда я ничего не чувствовала, я почувствовала все.

И впервые я захотела бороться за это. За эту свободу. За жизнь. За эту возможность, за шанс на... ну, я не хотела этого говорить. Это было предположение. Он мог быть ужасен в постели, и тогда, возможно, именно это и оттолкнуло бы нас.

— Ты готова войти? — спросил он, касаясь губами кончика моего подбородка, темные глаза смотрели на меня с игривым развратом, от которого все мое тело затрепетало, а сердцебиение участилось.

Кого, черт возьми, я обманывала? Не было ни единого шанса, что он не знал, что делал со своим членом. Он заставил меня задыхаться одним щекочущим взглядом. Взгляд, от которого остановилось мое сердце, замедлилось дыхание, который наклонил мою землю вокруг своей оси. Даже если бы это было так… пока он продолжал смотреть на меня так, словно я была лучшим, что он когда-либо видел, к черту все остальное.

Я положила руки по обе стороны от его щек, притягивая его к своим губам.

— Если я умру там...

— Никто не умирает, хватит разговоров о мертвецах, — он усмехнулся, звук завибрировал в его груди, когда он легонько поцеловал меня в кончик носа, что заставило мое тело вздрогнуть, как будто оно пробуждалось от глубокого сна, мои конечности напряглись.

— Кроме того, — сказал он после того, как вышел и открыл передо мной пассажирскую дверцу, — дом принадлежит мне.

Самодовольная уверенность отразилась на его угловатом лице, когда он протянул мне руку в знак предложения.

Холодный ноябрьский воздух окутал меня через открытую дверцу машины. Ему принадлежала эта штука?

— Ты заплатил за это деньги? — спросила я с гримасой. — Возможно, ты захочешь потребовать возврата денег.

— Вытаскивай свою задницу из машины, Хемингуэй.

Он рассмеялся, его завораживающий взгляд пронзил меня до глубины души, и я почти соблазнила его вернуться в джип. Я могла придумать сотню других вещей, которые я бы предпочла делать, чем разгуливать по этому устрашающе выглядящему дому, и он был номером один. К моему несчастью, он не сдвинулся с места, просто продолжал стоять в ожидании.

Ладно, я не собиралась выкручиваться из этой ситуации.

Мой взгляд переместился с мрачного дома обратно на распятие, висевшее на зеркале заднего вида. Я протянула руку и расстегнула его.

— Что ты делаешь? — от изумления его губы растянулись в кривой ухмылке.

— Просто для пущей убедительности, — пробормотала я, дважды наматывая бусины на кулак.

Я не была богобоязненной женщиной, и нога моя не ступала в церковь с тех пор, как умерла Холли Джейн. Но папа верил во все это дерьмо, так что это должно было что-то значить. А распятие для Фредди Крюгера было как чеснок для вампира... верно?

— Знаешь, Иисус не собирается тебя спасать.

Я закатила на него глаза.

— Заткнись, Слим, — сказала я, принимая его руку и позволяя ему вытащить меня из джипа.

Он держал мою руку в своей, его пальцы обвились вокруг моих, а бедром проверил, закрыта ли дверь. Затем он повел меня к двери, погружаясь в устойчивый поток сознания. Он указал на то, что хотел бы улучшить во внешнем виде. Новые окна, отреставрировать дверь, пристроить крыльцо, совершенно новую грядку в саду.

Зловоние в доме представляло собой резкую комбинацию затхлого мускусного воздуха и... ну, мертвечины. Тем не менее, мне понравилось оживление на его лице, искрящееся размышление, загоревшееся в его глазах, когда он использовал фонарик, который достал из машины, как лазерную указку.

— Что бы ты здесь сделал? — спросила я, когда мы остановились в помещении, которое, как я могла только предположить, когда-то было кухней.

Дверцы шкафов свисали с петель, никакой бытовой техники не было, линолеум под ногами истерся. Пылинки танцевали в лунном свете, который лился через окна ослепительными белыми лучами, служившими нам единственным источником освещения, если не считать фонарика Шона.

— Под этим определенно есть лиственное дерево, — сказал он, пиная свободный край линолеума. — Мы поднимем это, а потом посмотрим, что можно спасти. Я позволил Пенелопе разработать планы для кухни, — признался он с нервным смешком. — Я ненавижу находиться здесь.

— Почему? Ты любишь готовить.

— Вот именно, — сказал он, пожимая плечами, на его лице отразилось сожаление. — Каждая кухня, в которую я вхожу — еще одно напоминание о том, чего я никогда не достигну.

При этих словах выражение моего лица исказилось.

— Но большинство людей каждый день готовят на кухне.

— Да, это довольно дерьмовое положение, в котором я оказался.

После его признания он выглядел смущенным.

— Наверное, я немного мазохист.

— Или просто человек, — сказала я, пожимая плечами.

Я могла понять его позицию. Этот разговор заставил мои мысли обратиться к письменному столу в моей квартире, тому самому, который похоронил мою тайну.

— Однажды я написала книгу, — сказала я.

Он повернулся, серьезно глядя на меня.

— О, да?

Я кивнула, поджав губы, обдумывая последствия своего признания.

— Что ты с ней сделала?

— Коллекционировала письма с отказами, как Пенелопа коллекционирует дизайнерские сумки.

Его лицо вытянулось, и я могла сказать, что это было не то, что он хотел услышать.

— Я уверен, что эти ублюдки когда-нибудь пожалеют об этом.

Я сомневалась в этом, но это была хорошая мысль.

Шон дернул меня вперед, я врезалась в его твердую грудь, мои руки обвились вокруг его талии. Инстинктивно я вдохнула его запах, наслаждаясь жжением, когда он поселился в моих носовых пазухах, снимая напряжение с моих занятых мыслей, которые лезли куда не следовало.

Мне не нравилось думать о своих неудачах.

— Пойдем, я покажу тебе остальную часть дома.

— Я же говорил, что с тобой там ничего не случится. — спросил Шон тридцать минут спустя, когда мы забирались обратно в джип.

— Ты снял с меня паука шириной с рожок мороженого, — напомнила я ему, прогоняя мысль о пауке, который ползал по моей штанине, пока не задел кончики моих пальцев, заставив меня вскрикнуть.

Если не считать инцидента с арахнидами, остальная часть тура прошла без происшествий.

— Ты не говорила мне, что боишься пауков.

— Ты не сказал мне, что мы едем сюда. И я не испугалась. Просто удивилась.

— Верно, за исключением того, что никто не размахивает так руками, когда на них сидит паук, если только не боится, — ухмылка тронула уголок его рта.

Это была моя любимая улыбка, с которой он пытался бороться, которая так и не материализовалась. Я знала, что эти почти улыбки были только для меня.

Его рука протянулась и легла мне на колено, другая свободно лежала на руле джипа, пока мы молча ехали обратно к Адвокату. Сегодня был такой странный день. Я не знала, чего ожидать или что чувствовать после десяти лет разлуки с сестрой, но мой разум продолжал считать, что, возможно, присутствие Шона в моем царстве реальности было божественным вмешательством Холли... даром с того света. Знаком того, что для меня было нормально испытать то, чего не испытала она.

И что она тоже не против, если я продолжила бы жить своей жизнью.

Я расслабилась на сиденье, мои глаза прикрылись, когда спокойствие, которого я не могла припомнить, что когда-либо испытывала раньше, охватило меня. Я не была уверена, как собиралась добираться обратно в Бостон, и подумывала вздремнуть в машине, прежде чем предпринять эту попытку. Эта ночь уменьшила почти до последней капли напряжение, которое поселилось в позвонках моей спины, сковало мои плечи и заставило мою грудь сдавиться. Часть меня не хотела, чтобы она заканчивалась.

Я никогда не забыла бы свою сестру; я буду любить ее вечно и скучать по ней — но мне также не казалось, что ее смерть должна быть эпицентром моей личности.

— Черт, — пробормотал Шон, когда машина остановилась.

Я не была уверена, как долго пролежала с закрытыми глазами и не задремала ли я случайно.

Я пошевелилась на своем сиденье, но его рука крепче сжала мое колено, заставляя меня замолчать. Мне не понравилось невысказанное послание в напряженности его хватки. Мои глаза распахнулись, и я почувствовала, как мое тело налилось свинцом.

Мы вернулись на парковку Итон Адвокат.

И мы были не одни.

Уважаемые читатели,

Прежде чем ты устроишь голгофу и достанешь свои вилы, чтобы преследовать меня из-за этого ужасного финала, выслушай меня...

Я никогда не предполагала, что "Зеркала" станут трилогией.

Когда я приступала к написанию этого романа, у меня было очень четкое и сжатое представление о том, как будут работать начало, середина и конец. Чего я не ожидала, так это того, что второстепенные персонажи начнут разговаривать со мной, пока я буду писать, — что их голоса станут такими же громкими, такими же настойчивыми, как у Шона и Ракель. Я не предвидела, что эта вселенная связана с другими идеями, которые зрели у меня в голове, что события в Зеркалах повлияют и на другие будущие сюжетные линии.

Как я ни старалась игнорировать их, это не получалось. В отместку за попытку заглушить их голоса Шон и Ракель тоже перестали общаться. Теперь, я знаю, это звучит немного нелепо, потому что, конечно, как вымышленные персонажи могут пытаться сорвать ваш план... но позвольте мне сказать вам, когда вы пытаетесь контролировать свое искусство, ваше искусство дает вам большой толчок. Мои персонажи реальны для меня, я чувствую их присутствие в каждом аспекте моей жизни. Они были в праве сказать мне, чтобы я засунула это себе в задницу, пока я не буду готов дать им то, что они требовали.

Итак, я сделала то, чего от меня хотели тихие голоса в моей голове — я отпустила поводья и позволила им вести меня в их путешествие. Оглядываясь назад, я уверена, что могла бы написать вам сокращенную версию "Зеркал", в которой были бы указаны начало, середина и конец, как я и предполагала, но сделать это означало бы обмануть этих персонажей и вас, читателей, лишив их того, чего вы и они заслуживаете.

Написание этого романа и последующих романов этой трилогии было тяжелым трудом любви. Я обожаю этих персонажей и этот мир больше, чем когда-либо могла себе представить, и я ничего так не хочу, как оставаться как можно более аутентичной. (Кроме того, мой редактор настоятельно отговаривал меня от попыток отправить книгу за двести шестьдесят восемь тысяч долларов в типографию, так что мы можем кивнуть ей головой в знак благодарности за это.)

Итак, что дальше? "Осколки" — вторая книга трилогии "Отражения", и я предварительно назначаю дату публикации на 31 декабря 2020 года. Последний роман "Пробуждение" я надеюсь выпустить в начале 2021 года.

Я надеюсь, что эта запись побудит вас опустить вилы и прекратить кавалькаду. А пока я приглашаю вас пообщаться со мной в социальных сетях или подписаться на мою рассылку новостей — я уверена, вы получите представление о Shattered еще до дня релиза. (Кроме того, у меня есть очаровательная собака, и она настоящая звезда моих аккаунтов — никакой ерунды.)

Большое вам спасибо, что уделили мне свое время, надеюсь, я увижу вас и в следующей книге.

Ни для кого не станет сюрпризом, что писать книгу непросто. Это жестокий и напряженный труд любви, полный жертв, резкого увеличения потребления кофеина и многих ранних недосыпаний по утрам.

Но это моя страсть. Это биение моего сердца, пульс в моей крови и песня в моей душе, которая поддерживает меня, даже когда я хотел сдаться.

Я борюсь с Шоном и Ракель гораздо дольше, чем мне хочется признавать — семь лет, если быть точным. Семь лет придумывания сюжета, развития персонажей и построения мира.

Шон и Ракель — не первые персонажи, которые всплывают в моем сознании. Однако именно они больше всего научили меня писать, доверять внутреннему голосу и никогда — я имею в виду, никогда — не пытаться указывать своим персонажам, что делать. У них есть зубы, и они не боятся ими пользоваться.

Хотя это первая книга трилогии, пожалуйста, знайте, что каждая книга несет на своих страницах частичку меня, и все это стало возможным благодаря этим людям, которые заслуживают признания.

Прежде всего, вам, читатель, спасибо за то, что дали шанс другой независимой авторше, пытающейся оставить свой след в мире. Спасибо, что уделили мне свое время, место на вашей книжной полке и недвижимость в вашей читалке. Я не отношусь к этой чести легкомысленно.

МАР, я не знаю, как тебя отблагодарить за то, что ты позволила мне не спать до самого утра, чтобы я мог поделиться с тобой идеями, многие из которых так и не были реализованы. Ваше уважение к моему времени, моей потребности творить и понимание того, что в моей голове за день проходит больше разговоров с вымышленными персонажами, чем с вами, — это уровень непоколебимой поддержки, на который я никогда не думал, что способен. Спасибо тебе за то, что продолжаешь рассказывать и помогаешь мне осознать, что это должна была быть трилогия! (ЛОЛ, там я это признал. У вас есть письменное доказательство — вы довольны?!)

Мой брат Джей Пи, восхищения которого я совершенно не заслуживаю. Спасибо тебе за то, что была моей первой чирлидершей, за то, что верила в меня, когда другие бы этого не сделали. Я тот, кто я есть сегодня, благодаря тебе.

ABC — Паозинья, минха амига, вашим творческим способностям и таланту нет равных. Ваша готовность идти дальше, запечатлеть каждую деталь и нюанс и применить их в творческом потенциале этого проекта ошеломила и взволновала меня. Ваш дар видеть общую картину и придавать цвет вещам наполняет меня такой радостью.

КВЧ — где бы я был без тебя, Хэм? Ты прочитал много моих ранних работ — большинство из которых были оскорбительно плохими, — но ты никогда не жаловался и поощрял меня продолжать. Спасибо тебе за то, что придал мне уверенности выделяться среди толпы в годы моего становления, за то, что подталкивал меня всегда быть лучшей версией себя.

LCR — Я могу с уверенностью сказать, что вы являетесь лидером фан-клуба A.L. Woods. Спасибо тебе за то, что научил меня истинному смыслу того, что такое быть Накамой, за твою бесконечную поддержку и за понимание, когда мне нужен хороший полицейский и плохой полицейский.

Мой редактор, ГОЛУБЧИК, без тебя эта книга так и осталась бы одной многословной путаницей, изобилующей канадской орфографией и злоупотреблениями запятыми. Спасибо вам за ваш проницательный взгляд и руководство, помогающее мне понять суть того, что я пытаюсь донести.

КН.Н., которая позволила мне почерпнуть идеи из ее мозга, когда я был на ранних стадиях переписывания этой книги, и позаимствовать ее фамилию для названия юридической фирмы Марии.

SD — без вашей помощи я бы до сих пор размышлял над одной строчкой в рекламном ролике моей книги. Спасибо вам за то, что целый год сопереживали мне в Snapchat.

KJN — за то, что поправил меня, когда я назвал себя — начинающим писателем. Ты увидел то, чего я тогда не мог.

Друзьям, семье и знакомым, по которым я, возможно, скучал — знайте, что ваши слова, ваши подбадривания и ваша поддержка так много значили для меня на протяжении многих лет.

Начинающим авторам, писателям, которые хотят попасть в издательство — сделайте это. Нет лучшего момента, чем этот, чтобы осуществить свои мечты и воплотить их в реальность. Я верю в тебя!

А.Л. Вудс — автор романов о американских горках, любитель кофеина и коллекционер атрибутики Сейлор Мун.

Она живет в 40 минутах езды к западу от Торонто, провинция Онтарио, со своим партнером Майклом и их миниатюрной таксой Майей весом 8 фунтов, которую они с любовью называют своей "собачницей".

Вудс можно найти запертой в своем кабинете за написанием следующего романа с миской вкусностей на расстоянии вытянутой руки. Когда она не пишет, она, скорее всего, распевает рекламную песню, эмоционально вкладывается в вымышленного плохого парня с сильным подбородком и беглым сарказмом или изобретает новые способы прокрастинации.

Она считает, что буррито должны быть в отдельной группе блюд, любит осень, winged liner и слушать металкор на оскорбительном уровне.

Чтобы получить фотографические свидетельства ее проделок или милые фотографии Майи, следите за ней в социальных сетях.

Веб-сайт: amandawrites.ca

Обязательно подпишитесь на ее новостную рассылку на ее веб-сайте, чтобы не пропустить эксклюзивный контент!